Мы топали по лесной тропинке. Сперва вышли к Угре. Потом — вдоль нашего берега, то — отдаляясь от реки, то — приближаясь к ней. Через луг, где дед Перун с моей подачи публично зарезал свою жёнку. Через лес, где моих конников Любава подгоняла. Где-то слева, за лесом, за шумом поднявшейся Угры, в темноте, в дожде осталась Рябиновка. Вот же, думал: «добежал до норки, спрятался». Ага. «Блажен кто верует — тепло ему на свете». А мне — холодно. И очень мокро. С носа капает. И от дождя — тоже. Шапка эта войлочная…. Хоть выжимай. Или — не выжимай — никакой разницы.

Ну ладно — как бегать под дождём, по грязи, в темноте, за двенадцать вёрст, туда и обратно, в сапогах и ватничке, за водкой… я знаю. В прошлой жизни приходилось. А дальше? Ну, добежим мы… Вот такие мокрые и холодные… И чего? «Здрасьте, я ваша тётя. Приехала из Мухосранска. Буду у вас жить». Будешь. Но — недолго.

– Ивашко, какие есть соображения по достижению желаемого результата миссии?

– Чего?! Ты, эта, рот закрой. На бегу не болтают — дыханье собьётся.

Ну, вот. «А поговорить?». А попыхтеть? Пыхтят все. С начала, как вышли за ворота, я оказался впереди. А как же, господин — «впереди на белом коне». Ну я и задал темп. Мне на дело идти — нормально бегом бежать. Я и прежде-то любил ходить. Пешком, далеко, быстро. А уж генная модификация… просто на душу легла, как своё, родное. Ха! А Чарджи-то не ходок. То есть он, конечно, ходок. Но не в том смысле. А вот пешедралом… Привык там у себя, понимаешь, только «конедралом»… Пыхтит. И ругается. Никогда не думал, что грузинский язык настолько богат в этой части. Или это уже аланский пошёл? А говорят — самый богатый по части эмоциональных, они же — матерные, выражений — наш, русский. Врут, однако. Нет, не врут: инал перешёл на «язык родных осин». Устал, видно. Как бы тащить принца не пришлось. Обидится.

Когда проскочили траверз Рябиновки, вперёд пустили Хохряковича. Места-то ему знакомы.

– Давай, парень, выводи к своему дому.

Думал, он совсем скисший. Не, отплевался, просморкался. И побежал. Резво, однако. Тут уже и Ивашко начал… по-грузински говорить. И не только в адрес нашего проводника. Какой дурак убедил «горниста» одеть мини-юбку? Я понимаю, что она кожаная и на ней перья железные нашиты. Деталь боевого доспеха, защищает нижнюю часть тела. В части разных интимных подробностей этого тела. Возможно, парню и нужна дополнительная защита в этой части. В этой компании. Но когда он рушится в дорожную лужу «перьями звеня»… Передвижная колокольня.

– Вынуть и обтереть.

– Так всё же мокрое!

– Тогда — обмыть.

А он только глазами хлопает и глину по лицу размазывает. Ирокез раскрашенный. Говорить не может — только зубами стучит. Это уже не «Танец с саблями» — это уже чечётка пошла.

– Ты боишься?

Перестал стучать. Сцепил и молчит. Только головой трясёт отрицательно. Эх, ребятки, в баньку бы вас, да веничком. Да по стопочке, да па паре горячих девушек, чтобы с каждого боку… Ходу, милые, ходу. А то на свету нас… как баранов…

– Волной никого не смыло? Звяга, нам на верхней Угре цунами не надо. Ты вылезать из лужи будешь или как?

«На волнах качаясь спит В грязной луже рыба-кит».

И фонтанчики пускает.

– Не тащите его за ноги. И за руки — не надо. Я же говорил! Теперь обоих вынимать. Вот, видите какой я умный — не зря заставил всех побриться. Если бы у вас под носом ещё и по куску грязи на бороде висело — значительнее тяжелее тащить было бы. Звяга, бери пример с Чимахая. Вот, сразу видно — человек в лесу вырос. Не скользит, не падает…

Зря я это, рановато пример для подражания выбрал.

– Помогите-ка ему подняться. И топоры проверьте — все ли на месте. Ну что, мужи мои славные? Все на ногах стоят? Может, кто домой хочет? Правильно, отсюда до Паучьей веси ближе. Там и обсохнем. Дров нарубим, воды натаскаем, баньку истопим. Ну и разбойничков так, по ходу дела… в капусту. И — в тепло, на полок. Да не стучи ты так зубами. Всех ворогов распугаешь. Ты им лучше в юбочке своей покажись. Они как заинтересуются, как кинуться все дружно — посмотреть, по-заглядывать. А ты их сверху, чем-нибудь тяжёленьким… И — по мозгам, и — по мозгам… Ну что, орлы мои мокрые, сопли выбили? Тогда — побежали.

Наконец, мы выскочили на край леса и остановились.

– Хохрякович! Ты куда нас вывел? Весь-то вон там. Зачем круг-то делали? Ивашко, ты куда смотрел?

– Затем. Я сказал. Ты, боярич, прикинь. Тати ждут ворогов от реки. Либо снизу. Если погоня за ними по их прежним делам. Либо сверху. Если знают, что о злодействах их — Рябиновскому владетелю донос пошёл. Отсюда, от леса — не ждут. Теперь смотрите. Вон тама — Паучья весь. Не видать ничего, но — тама. За ней — река. Лодейку свою злодеи, верней всего, у реки на берег вытянули и перевернули. Внутрь тащить — тяжко, на воде оставить — боязно.

– Постой. Ты же говорил, что они бесстрашно идут.

– И чего? Страх — одно, глупость — другое. Если лодию на воде оставить — любой-всякий, голь перекатная — дунь — завалится, вязку срежет и — поминай как звали. А другой лодии нет. Ни — догнать, вернуть, ни — дальше идти. По умному — они и сторожей возле лодии должны поставить. А других сторожей — у ворот в весь. Делаем так: идём тихохонько через луг, мимо холма ихнего, низом. Прямо к лодейке. Хохрякович, я и Чарджи — впереди. Режем сторожей. После к воротам. Перелезем через тын и режем кто там есть. Хохрякович вызнает где злодеи стали, мы ворота открываем и внутрь. И — по домам. Собаки лай не подымут — дождь. Да и чужие уже в селище.

– А у нас и так половину собак побили. Ещё вирниковы. У меня такой пёс был… (Хохрякович нашёл повод погрустить. У тебя, парень, и отец с братьями были. Пока я не пришёл).

– Ивашко, а на что нам те сторожа? Чтоб внутрь влезть? Так и другой ход есть. Которым мы с Суханом уходили. Когда нас волхвы…

– А и правда! А я и забыл совсем. Ну, ты, боярич, и голова…

– Постой. А стража в спину не ударит?

– Или ударит, или сбежит. Со страху. Только прикинь — сторожей не более четверых. Если мы остальных восемь, покуда они сонные да тёплые, не прирежем — то и браться нечего. А насчёт спины — ну, поберечься надо. Лады. Пошли «боярские ворота» в Паучью весь искать.

Озноб от холода сменялся ознобом от возбуждения. Ивашко заставил каждого попрыгать, подёргал за амуницию — не звенит ли? Сыскал у «горниста» в мешке верёвку — как обычно молодёжь используется в качестве вьючных животных для переноски грузов общего назначения. Пошли. Из абсолютной темноты мокрого лиственного леса в такую же абсолютную, но более просторную, темноту луговины. Прикрытой низкими сплошными тучами, мелким шелестящим дождём, чавкающую под ногами. Не отставать. Здесь отстал — потерялся. Это не в лесу на тропинке — в сторону не свернуть. Держись за верёвку. И терпи, когда очередная струйка холодной воды находит-таки, тёплое место на твоём теле.

Лаз на общинное подворье в Паучьей веси нашли не сразу. Половину косогора пришлось в темноте ручками общупать. Мне это всё настолько надоело, что я сразу сунулся в дыру. И был выкинут за шиворот в сторону. Кулак Ивашки перед носом виден даже в абсолютной темноте. Меня задвинули в конец, к Ноготку. Тот всю дорогу шёл замыкающим, вытаскивая ползающих по грязи и подгоняя отстающих. Теперь он грустно на меня посмотрел и тяжело вздохнул. Тоже, поди, как Потан — опасается, что если я сдохну, то у него член не дорастёт. Многим ты уже тут чего должен, Ванюша. Кредит доверия — по-круче ипотеки будет.

«Эх, помирать нам — рановато. Есть у нас ещё с банком дела».

Вроде бы — народ уже влез, вроде бы — криков сверху не слыхать. Да ну их, «терпеть уже нет больше мочи». Сухан подкинул меня в лаз. Затем подпихнул Ноготка. Мы втащили его… и чуть не обделались. Я — так точно. Когда в темноте, в тишине тебе на плечо внезапно ложится мокрая тяжёлая железная рука… Ивашко. А рука — боевая рукавица. И совсем она не железная, а так, больше — кожаная. А чего это там у забора… булькает? Это Чимахай. Но не булькает, а блюёт. Пытаясь соблюсти звукомаскировку. А рядом, отвалившись вольготно на забор, сидит прямо в луже «горнист». Хлопает глазами, когда их заливает дождь. И — дышит. Глубоко, размеренно, спокойно. Рядом на земле такой… бугорок. Под кожаным плащом. Дёргается и чем-то колотится в столб забора.

– Это — чего? Как — Хохрякович?! Ребята, вы чего, под газ «табун» попали? А чего там под столбом белеет? Ну, внизу. Какая — шкура? Какой брат? Чей? Как это — «освежёванный»?!

Ивашко притянул меня на корточки к забору, накрыл с головой своей кожанкой и ввёл в курс дела. На подворье обнаружены четыре трупа. Здесь, у тыльной стороны общего дома, подвешенный за ноги мальчик лет 8 со снятой кожей. В темноте я и вблизи не разглядел. И слава богу. Кожа лежит рядом, у столба на котором он подвешен. Гениталии отрезаны, глаза выколоты. Живот вспорот и выпотрошен. Потроха лежат под телом. Похоже, младший, последний брат Хохряковича. Рядом, в двух шагах, пожилая женщина с расколотой надвое головой. Мозги от удара вылетели наружу. Лежат кучкой рядом с телом под дождём. Похоже, мать нашего проводника. В стороне, у одного из амбаров лежит ещё одна женщина. У неё перебит позвоночник. Говорить не может, на касание не реагирует, глаза не закрывает. Только мелко дрожит. Похоже — рубили топором или метнули топор в спину. Опознание не произведено — Хохрякович не дееспособен.

Вспомнилось из мемуаров одного немца-опричника о походе на Новгород Ивана Грозного с целью умиротворения: «Войдя во двор, я метнул топор в спину убегавшей боярыне и пошёл в девичью знакомиться с населением».

Единственный мужской труп лежит у стены главного здания недалеко от входа. Со спущенными штанами, с поясом и в сапогах. То есть — не ободран. Перерезано горло. Ивашко его не знает, но он многих мужиков в веси не знает в лицо. А Хохрякович… ну, об этом я сказал. Возможно, вообще не местный — туземцы ходят в лаптях, а не в сапогах.

Молодёжь, Чимахай и Николай к активным действиям временно не пригодны. Звяга… Стоит у входных ворот и, к счастью, не падает. Молчит. Поведение — не предсказуемое. Возможно, при появлении кого-нибудь снаружи типа сторожей — подаст знак. Чарджи — у входа в дом. В доме — свет, голоса. Мужские, радостные, громкие. Женских не слышно. Сколько народу, чего делают — непонятно.

И смотрит на меня. Ждёшь, что я вот так тоже на карачках харч метать буду? Хрен тебе! Не буду. Последний раз это было, когда у деда Перуна глазик с мозгами вытекал. Я ж такая сволочь, которая быстро учиться. И желудок свой учит. Как собаку: «лежать» — значит лежать.

– Вход в доме один. Ноготок с тобой — ко входу. Туда же — остальных по готовности. И затаится. Оконца здесь высоко. С земли не заглянуть. Сухан меня подымет — я гляну. Потом тоже — ко входу. По результатам рекогносцировки — примем решение. Пошли.

Зря Ноготка отпустил — залезать по мокрому, скользкому от глины из придорожной канавы, армяку, одетому на мокрую, скользкую кольчугу на плечи Сухану… Вы по шесту, случаем, не лазили? Да хоть в стрип-баре! Вот и я нет. А так бы пригодилось… С этой хренью за спиной. Которая называется «второе оружие ближнего боя». Проще — шашечка. И дрючком в зубах. Почему — не оставил? Не подумал. Привык. Вы когда куда лезете — свою задницу дома оставляете? Вот и я не сообразил.

Кстати о заднице. А не приходилось ли вам, милостивые государи, сиживать на острие копья? «Что рожном повсеместно зовётся». Так вот, как известно, на вопрос: «Сколько ангелов божьих может поместиться на острие иголки?» следует ответствовать: «Сорок тысяч. Ежели на то будет воля божья». То есть размерами ангел божий уступает вирусу. Но по воздействию — такая же зараза. А я — нет. Не уступаю. Ни вирусу, ни ангелу. Давай, Сухан, подымай свою рогатину. Со мною на конце. На наконечнике.

И не дай бог стукнуть чем о стену! Так-то они со двора ничего слышать не должны, а вот в дерево брякнуть… Шапку мокрую, войлочную, тяжёлую — на голову. И остудит, и тёмная — изнутри не так видно.

Я осторожненько, сбоку приблизился к проёму открытого волоконного окошечка. Дом довольно высокий, душники прорублены в предпоследнем венце, до них просто так с земли не дотянуться. Поэтому и не закрыли. А может — потому что внутри жарко. Печка топится в полную силу. У печки с одной стороны две женщины, сидят на полу со связанными за спиной руками. Обе — простоволосые. У одной платье разорвано сверху до пояса, видны синяки на предплечье и на лице. Вторая, вроде бы, целая. Дальше, у стены — третья. Не связанная, лицом к стене, свернулась калачиком. Вроде, целая. Ага. Подол задрался выше колен, хвост подола лежит в луже. В тёмной. Может быть — вода. Хотя капели не слышно — крыша тут, вроде, не течёт. Красного вина здесь нет. Скорее всего — лужа крови. Дальше — стол. Нормальный деревенский большой стол на козлах. Но очень ненормально сервирован. На дальнем конце — куча мисок, кувшинов. Явно — с едой и выпивкой. Сдвинуто в кучу. На ближнем — какая-то скатёрка, а на ней куча… Злато-серебро. Натурально — куча серебра с торчащими из него золотыми вещами. Браслеты, колты, перстни. Чаши, блюда и кубки. Что-то ещё. Вокруг куча народа. Все безбородые, усатые, с хвостиками на затылках. В юбках-килтах, в коже и в железе.

Шотландцы?! У меня на Верхней Угре?! Хотя после «казуаров России» меня трудно чем-то удивить. Слов почти не слышно, так — музыка языка. Ядрёна матрёна! Вот только с кельтскими мне ещё разбираться! Хотя… скорее похоже на голядский… Они, явно, празднуют. Один — тостует. Как-то длинно и замысловато. Показывая рукой с кружкой на эту кучу на столе. Нет, не кружкой — кубком. Кубок — не олимпийский — ростом маловат. А вот шириной… Так, тост откладывается. Балабонят, препираются. Вытащили из кучи здоровенную чашу. Высокая, широкая, на тонкой ножке. А называется она… Потир она называется. Это из церковной утвари. Её — «потирают». Чтоб блестела. А потом в ней — «претворяют». Вино — «в истинную кровь Христову». Наверное, где-то бывает и «неистинная». Китайская, наверное. Копия, конечно. Это я про посудину.

Хорошо, что Иисус накормил апостолов своим мясом, не уточняя деталей. Типа: откуда взять и как приготавливать. Потому что «съесть сырую печень врага» — занятие в древности регламентное. Победил — ешь. Вместе с камнями. У вас мочекаменная болезнь была? Теперь будет.

А самый первый экземпляр этой посудины называется «Чаша святого Грааля». Её — ищут. Странствующие от безбрачия, безденежья и безделия рыцари. «Янки» очень красочно описал поиски этой чашки: «Все наши ребята время от времени отправлялись к святому Граалю. Это путешествие занимало несколько лет. Уехав, они долго блуждали, плутая самым добросовестным образом, так как никто толком не знал, где находится этот святой Грааль. Мне думается, они в глубине души и не надеялись найти его и, если бы наткнулись случайно, не знали бы, что с ним делать».

Эти… «шотландцы» знали. «Посуда не терпит пустоты». Они слили бражку из кружек в потир и пустили его по кругу. Каждый, приняв эту полуведёрную ёмкость в левую руку, правой стукал себя в грудь, произносил нечто очень воодушевлённое, хлебал, и передавал дальше. Какой-то вариант групповухи. Типа: «дёрнуть и пообещать».

Очередной «присягун» вскочил с лавки и что-то заорал на своей «гадячей мове». А мне стала видна пара ног под столом. Интересно, эта пара — в штанах, а не голые, как у этих… «юбочников». И штаны не крестьянские — цветные. Тёмно-зелёные. Я уже говорил, что на «Святой Руси» по цвету штанов можно судить об их содержимом. В сословно-социальном смысле. Может, приказчика какого, мимо проходившего, затащили? Ага. И затрахали насмерть. Даже не разув и не сняв с бедняги штанов.

Кстати о штанах и их содержимом — я замёрз. Полные сапоги холодной воды. Подглядывание — занятие увлекательное, но пора сваливать. Стоило мне шевельнутся, как… как я свалился. Ё…! Но не упал. Какая полезная в хозяйстве штука — живой мертвец! Всё на лету ловит. Даже меня. Был бы женщиной — обязательно бы завёл себе зомби. У него на руках так уютно. И — значительно суше. Кстати о женщинах — а не обучить ли мне своего «мертвяка ходячего» кое-каким «прыжкам в сексуальном измерении»? Пожалуй, есть шанс составить достойную конкуренцию «Габону». Кажется, в «Стальных пещерах» упоминается использовании роботов с позитронным мозгом в качестве фалозаменителей. А вот о дрессированных зомби в этом плане информации нет.

Сухан, придерживая меня одной рукой — другая была занята рогатиной, отнёс меня в амбар. Здесь уже собралась вся моя команда. Из темноты дверного проём доносились звуки ударов, ругательства Ивашки и визгливое, неразборчивое юношеское рычание.

– Ивашка, чего там?

– А, сопля взбесивши. Лезет на злодеев. «Всех порежу, порву». Еле поймали.

– А остальные?

– Всех собрал. Ты, боярич, углядел чего?

– А то. Полна попа огурцов. В смысле: стол — злата-серебра.

Интересно, как уровень боевого опыта сказывается на реакции о куче драгметаллов. Ивашко только переспросил:

– На весь стол куча?

Уловил, по детальности моего ответа, что я, если и привираю, то не взахлёб, и успокоился. Чарджи только обернулся от косяка дверного проёма, откуда он за дверями общинного дома смотрит, хмыкнул и вернулся к наблюдению. Хохрякович плачет и страшные мести обещает. «Горнист» его по головушке гладит, утешает. Эти заняты эмоциями, и движение капитала их не интересует. А вот средняя часть моего войска — проснулась. Звяга брюхом на меня лезет, всё интересуется — сколько, чего, как блестит, да сколько это в коровах будет… Пока Ивашко ему каблуком по ноге не приложил. У моего военспеца свои вопросы. И свои ответы.

– Шотландцы? Не, про такой народ не слыхивал. А что в юбках — так это Литваки. И усы такие вислые — их манера. Без бород? Вроде дальние — пруссами зовутся. Сами-то себя они по-разному называют. Эти, похоже, по хвостику — самбы. Их разных по Руси немало толчётся. В Новгороде да в Полоцке — целые улицы. Князья Полоцкие из всяких Литваков себе дружины собирают. Бьются славно. И торг ведут честно, без обмана. Но — поганые. В Христа не веруют.

– А здесь-то откуда?

– Оттуда. Снизу. С Оки, наверное. Как они туда попали — не знаю. Вот порежем их — узнаем. Боярич! Мы же на дороге живём! Да где ж ещё разбойничкам разбойничать-то? Ну не у лягушек же на болоте хабар забирать!

– Понял. И чего делать будем?

– А ничего.

– Как?! Они мою мамку убили, они братика мово…

Хрясь. Хохрякович от удара улетает в темноту, в глубь амбара и там глухо воет.

– Ещё раз мявкнешь поперёд старших — зубы в глотку забью. Аж в заду выскочат. Там и жевать будешь.

Ивашко укрепляет дисциплину личного состава вверенного ему ограниченного контингента. По логике, после выбивания зубов должно последовать промывание мозгов. Точно.

– Делать ничего не будем. Будем ждать. Они пьют. Как упьются — пойдём и сонных тихонько порежем. Ясно?

Гениально! Подло, но гениально. Соответственно, риски потерь существенно уменьшаются. Только… я же эксперт по сложным системам, перебор вариантов, включая самые гадские, для меня условие выживания.

– Как думаешь, Ивашко, они, когда спать лягут, двери запрут?

– Ну.

– И сторожа поставят?

– Да хрен их знает! Ну, положим.

– Ну и как мы туда войдём тихохонько? А ведь у них там и мечи у стены, и топоры, и щиты сложены. Сам же говорил — обученные они. А воин оружия и во сне не отпускает. Мы чуть шумнём — они уже оружные вскочат.

Ивашко раздражённо посопел. Но что-то типа «яйца курицу учат» не последовало. Зато непрерывный всхлип Хохряковича прекратился. Ну, конечно, сейчас будет явление Ваньки-чудотворца. С бесплатной раздачей просроченной рыбы.

– А сейчас у них на поясах только ножи. И доспехов сильных нет. Двое-трое только в безрукавках кожаных с блямбами нашитыми.

– Да хрен с теми блямбами! Двери, вишь, одна! Мы войдём — они и с полу мечи да топоры похватают!

– Ивашко! Ну что ты такой нервный. Может тебе сильно по нужде надо? А я мешаю? Не надо? А им надо будет. Сильно и скоро. У них на столе и бражка, и пиво. Вот они доклянуться, допьют тазик свой. Может, ещё добавят. И пойдут отлить. Без доспехов и клинков.

– Все не пойдут. Или — положим не всех.

– Если, к примеру, семерых тут положить… и двери не дать закрыть…

– Ага! И глаза пылью запорошить…

– Жалко. Темно, дождь, лука нет (Это звучит грусть Чарджи от косяка)

– И я ж про то! А близко не подойти, быстро не добежать. А этих-то… да они наших дурней и ножами порежут. (Профессиональная оценка боеспособности ополчения совпадает с моей. Почти)

– Ну, это посмотрим! Кто тут всех дурнее. (Чимахай обиделся, реакция естественная, но вслух — не надо бы)

– Ты как, проблевался уже? Губки утёр?

– Хватит. Ещё подеритесь. Давайте думать — как злодеев извести.

Военный совет — это не способ принятия наилучшего решения. Это место выслушивания разных точек зрения по поводу уже принятого решения. Решения уже известного, или ещё неизвестного присутствующим. Но уже принятого главнокомандующим. Как говаривал Василий Иванович Чапаев:

– А теперь всё забыть. Слушать сюда.

Возражения и сомнения Ивашки мною внимательно и уважительно выслушивались. Но не воспринимались. Как профессионал в части принятия решений, я просто знаю: любой вариант действия или бездействия — плох. Доказать это не составляет труда, особенно в ситуации отсутствия полной информации. Будущее всегда болото. Какой бы шаг ты не делал — всегда есть шанс «мыркнуть за маковку».

«И никто не узнает Где могилка твоя».

Калаша бы мне… да хоть бы какой паршивый шмайсерок… Или — «карманной артиллерией» от дверей и через окна… Ты, Ванюша, ещё «стингер» у господа бога попроси. Отсутствие необходимых, привычных, удобных инструментов постоянно приводило меня то в крайнее уныние, то в бешенство. Но отсутствие нормального нарезного, автоматического… В ситуации, когда мои люди туда полезут… Брёвна б эти зубами сгрыз… если бы помогло.

Мы, кто здесь раньше бывал, старательно по-вспоминали устройство дверей и внутреннюю обстановку. План получился достаточно идиотский.

Загоняем Чарджи на крышу. Когда снаружи начнётся бой, он должен спрыгнуть за спиной разбойников и вскочить в дверной проём. И удерживать его до подхода основных сил. Основные силы, прикрывшись чем-нибудь тёмным и, желательно, непромокаемым, у кого что есть, устраиваются на корточках вдоль стены с левой стороны. Штанов не спускать, маскировку соблюдать, а также блюсть тишину и боеготовность.

С левой, потому что труп со спущенными штанами лежит с правой. Мда… Крокодилы всегда возвращаются к воде по одной тропе. А злодеи, соответственно, мочатся на одну и ту же стенку. Остальные — в резерве. Я — начальник резерва. Из Сухана, Николая и молодёжи. РГК — резерв главного командования.

Ни один, даже самый идиотский план, не выдерживает столкновения с противником. Я уж не говорю о планах гениальных. Скажу больше: для смерти любого плана — противник не нужен, достаточно исполнителей. Мне, как эксперту по сложным системам и, соответственно, планированию их поведения в разных ситуациях, это обидно. Поскольку часто «гениальность» в планах — от меня. Но я — реалист и, где-то, селявист. Селявуха такая — не сработало — полезли исправлять. Если осталось кому.

Группа армий «А» немецкого вермахта выбирается с Северного Кавказа. Надо рвать железную дорогу с эшелонами. Дорога идёт по крутому склону горы. И тогда гениальное командование партизанского отряда отдаёт такой же приказ: группе подрывников заложить взрывчатку и, разместившись на склоне горы НИЖЕ точки подрыва, совершить диверсию. Рассчитывая заряд взрывчатки так, чтобы масса грунта и камня от взрыва перелетела через подрывников. Подрыв произведён успешно. Сработало. И лезть исправлять — не надо. И некому: из подрывников — в живых никого.

Чарджи надо закинуть на крышу. Ага. Вот это заведение — общинный дом — небоскрёб местного значения. Высота по венцам — где-то 2.80. Это снаружи. Изнутри будет на полметра больше. Берём Звягу… И, подержав, отставляем на минуточку в угол. После моей недавней акробатики — мне понятно, что в одиночку Звяга принца на крышу не закинет. А когда принц по мокрому да нае… ну, свалится, то шуму будет… И шуму тоже. Добавляем Сухана. Реально. Два здоровых мужика, шест для лазанья принца. Рогатина называется. Принц исполняет свой танец на шесте и затихает. Зацепившись, не скажу чем, на концах мокрых досок над дверью. Но Сухан в одиночку не ходит. Ладно, я с ними — зомбиводителем.

Ну тогда уж… И Ивашка с Ноготком и Чимахаем выдвигаются на исходные. У стенки на корточках посидеть. Николай крестит нас вдогонку. Это такой местный аналог «No pasaran». Типа: «они не пройдут, а мы — потопчемся. И врази — расточатся».

Стены домишки сложены из брёвнышек. «Брёвнышки»… стволы — в два обхвата. Других типоразмеров, видать, на местной базе не было. Соответственно — дверь здесь — проход на хороший шаг в длину. С наружной стороны — прикрыто тяжёлым мокрым кожаным пологом. Я почему знаю — «тяжёлым»? — я его потрогал. И в щёлочку заглянул. Пока принц по моим людям лез вверх. Принцы — они такие. Им бы всем повыше залезть. И там — пришипиться. Что он и сделал — буквально распластался по доскам над входом.

За этой кожаной завесой — проход и собственно дверь. Здоровенная, из такого же бревна вытесанная плаха. Полуприкрытая. Я уже объяснял как тут двери делают — понизу и поверху прибиты кожаные полоски между дверью и косяком. Чтоб не сильно падало. Когда надо подвигать — дверь приподнимают и перетаскивают. И прислоняют — либо к стене, либо к притолоке. Оставить такую дверь в полуприкрытом состоянии — бесхозяйственность и небрежность. Положение неустойчивое, может завалиться.

Но это — кто к чему привык. У меня, в родительском доме, батя часто работал дома, шум ему мешал. Поэтому в меня с детства вбито — все двери должны быть закрыты. У моей жены, например, у её родителей, наоборот — постоянно работало радио, потом — телевизор. Все двери настежь. Мы с ней долго по этому поводу ругались. Так и не договорились: коты в доме жили, а им запертые двери — как отказ в загранпаспорте без объяснения причин — громко обижает.

У этих разбойничков, видать, тоже родители непрерывно телевизор слушали — дверь не открыта, потому что на улице холодно и сыро. Но и не закрыта.

И вот, через щёлочку в пологе, и полуприкрытую дверь я ничего с этой стороны не вижу, но слышу хорошо знакомую по множеству банкетов и посиделок интонацию:

«Поднимем бокалы! И сдвинем их разом! Да здравствует дружба! А прочих всех — тазом!».

Слов не понимаю, но дружный «звон бокалов», а точнее — стук кружок по столу и звук встающих из-за стола мужчин — ну очень волнует. Нет, я не сунулся вперёд под этот полог. Что я, совсем дурак?! Но подскочил к пологу с другой стороны и оттуда тоже аккуратно в щёлочку заглянул. А здесь виден просвет в двери. Ё-моё! Так они все из-за стола встали и сюда идут! Я-то думал — они ещё, а они уже…

Я отскочил к стенке рядом со входом, что-то мявкнул, и сполз на корточки. Мужики поняли. И вскинули, наконец, на крышу последнюю ногу торка. Такое ощущение, что он много-парно-копытный — всё время у него какая-то нога свешивалась. А сами раз — и сели рядом со мною. Сидим.

И в паре шагов Ивашко на колено упал и остальным махнул. Звяга, по свойственному ему запаздыванию, точно бы на Ивашку свалился и раздавил. Но последним шёл Чимахай — поймал дядю за шиворот и посадил у стенки. Прямо в лужу, на задницу.

И тут полог откидывается, и, в аромате тёплого воздуха, мясного запаха и хмельного выхлопа вываливаются долгожданные злодеи. Радостно гомоня, хлопая друг друга по чём ни попало, и оглашая наши тихие Угрянские пажити своей иностранной речью.

Я — не ксенофоб. Я даже где-то интернационалист и гражданин мира. Вообще-то. Но слова: «в село вошли немцы» — я понимаю однозначно — «у2» — убивать и удирать. Можно — наоборот. Но удирать — без вариантов. Несколько мгновений я судорожно пытался решиться — с чего начать. Даже не пытался считать выходящих — просто тупо смотрел на них в двух шагах и ничего, кроме панического страха… Даже не страха, а… трясёт. Растерялся. Ступор.

Они все на ту сторону от выхода к стене выстроились, а какой-то очередной, в мою сторону. Он с ними переговаривается, голову туда повернул. И прямо передо мной задирает свою юбку и, не прерывая беседы, направляет своё хозяйство в мою сторону. Кто помнит Быкова в «Аты-баты, шли солдаты»… Но у меня гранаты нет. И вообще — когда рядом с моей головой в стену бьёт горячая мощная струя, то я дёргаюсь. Выдёргиваю из-за спины своё главное боевое оружие — шашечку детского размера. А поскольку размер «детский», то не цепляю ни за стену за спиной, ни за кожанку на брюхе этого… поливальщика. А попадаю прямо по его трудовым, намозоленным в грабежах, или чем он там занимался, ручонкам. Кто помнит, у шашки первый удар на пол-маха короче, чем у нормальной сабли. Но это когда — с пояса. Когда из-за плеча — без разницы. Удар уже сверху. Вот я делаю этот свой единственный удар. И тишина. Такая мысль… даже не мысль, а ощущение: «вот это я попал, вот меня сейчас дяденьки накажут». Шаг вдоль стены в сторону от этого придурка. Который неподвижно рассматривает… то, что у него было. Потом он поднимает голову, поворачивает лицо ко мне… И я ору. Просто очень громко ору «а». Вот именно эту букву. Истошно. Никаких там ценных указаний или продуманных боевых приказов, или даже «За Российскую Федерацию и лично её главнокомандующего…». И кидаюсь в… куда ближе. В этот тяжёлый мокрый кожаный полог. Головой вперёд. Как в омут. Естественно, цепляюсь в нем, запутываюсь, чуть не падаю. И, продолжая орать, пролетаю проход, больно бьюсь о край двери и вылетаю внутрь. Выставив шашку вперёд. Не потому, что я зарезать кого-нибудь собрался, а просто убирать в ножны за спину… ну, времени не было. И сразу — за дверь спиной. Прижался. Жду. Сейчас оттуда, из-за двери, как морда какая-нибудь высунется. Страшная. Со жвалами. И с них капает. А я её шашечкой… Сверху. Надо поднять повыше… Не суётся. Там что-то происходит, но не суётся. А здесь. Ой! А здесь же… Здесь же тоже… А где же? А нет никого. Сильно бьёт по глазам стол с кучей блестящего барахла. И никто не шевелится. Никого.

В «Детях капитана Гранта» описывается интересный обычай, бытовавший в среде австралийских каторжников. Когда группа индивидуумов этого специфического социума отправляется купаться, то, сложив на берегу пожитки свои, входят они в воду реки все вместе, одновременно. Предполагая, и не безосновательно, что отдельные оставшиеся на берегу их сотоварищи, воспользуются подвернувшимся случаем, дабы изменить распределение материальных благ по карманам временно оставленных без присмотра владельцами штанов, или иной одежды, в свою пользу.

Вот и здесь. Хотя в селениях пруссов воровства нет, и, как отмечалось путешественниками, можно безбоязненно оставлять своё имущество без присмотра. Хотя и дружинники друг у друга не воруют, ибо есть старший, который и розыск проведёт, и наказание укажет. А вот, стоило честным пруссам из дружинников стать разбойниками, как они и обычаи разбойничьи немедленно переняли. И оставлять добычу свою, хабар, под присмотром лишь части из своих же, но уже злодеев и душегубов — не рискнули. Что меня и спасло.

Боя я не видел, участия, кроме того, самого первого удара по подставленному чуть не под нос интересному месту — не принимал. Стоял себе за дверью, трясся от страха и ждал чем дело кончиться, прислушиваясь к неясным звукам из-за двери. Один раз там что-то сильно заорало. Мне показалось — прямо за дверью. Потом что-то лязгнуло. И стало тихо. И там, в тишине, что-то начало булькать. Негромко.

Можно, конечно, придумать кое-какую отмазку, типа гениального плана: сидел в засаде, работал последним рубежом обороны… Но сам-то себе я врать не буду. Это был даже не страх — такое… оцепенение. Очень нервное. С огромным желанием куда-нибудь бежать, что-нибудь сделать. Просто — поорать, поколотить чего-нибудь… Все душевные силы уходили на преодоление вот этого, во всюда направленного, стремления. Если бы кто-нибудь всунулся — ударил бы. Наверное…

Потом раздался голос Ивашки.

– Эй, боярич, ты живой?

Как я ему обрадовался! Как… аж поплохело. Всё упало. И шашечка опустилась, и ноги дрожат. По двери съехал. Не держат ноги. Ф-ф-факеншит. А из-за двери уже встревожено:

– Вы там всех правильно посчитали? Может, кто-нибудь внутри остался?

– А если и остался? Чего тебе о злодеях печалиться? Им же хуже. Боярич туда и с дрючком, и с клинком вломился.

Эта торкская манера несколько гортанно тянуть слова… А у меня… слёзы текут. Увидят — стыдно будет. Но как радостно. Живым. С первого раза внятно ответить не удалось. Писк какой-то. Прокашлялся.

– Заходите. Нет тут никого.

За дверью что-то ворохнулось, Ивашка выразился эмоционально. И в дверь всунулась голова Сухана. Потом весь. Армяк на нём — вдребезги. Разорван и спереди, и сзади. Рогатины нет. Но сам так, на первый взгляд — целый. Присел на корточки, посмотрел на меня, на ворот рубахи — оба гайтана на месте. Следом Ивашко.

– Живой? Ранен? Где? Крови много вытекло?

Давай меня щупать, за руки за ноги, за плечи. Голову крутит.

– Ивашко! Я — живой. Целый. Ты обернись-то. Полный стол серебра с золотом.

– Да. Не худо.

– А говоришь — папоротник не цветёт. (Это Чарджи подошёл к столу и рассматривает. Судя по цитате, он с Марьяшей не только любится, но и разговаривает. По крайней мере — она с ним).

– Погодите. А эти-то где? Ну, разбойнички.

Ивашка поднял меня на ноги, прислонил к двери, стряхнул чего-то с рукава. Виновато, не поднимая глаз, сообщил:

– Прости, господине. Порезали мы их всех. Ты как заорал «Атака». Ну мы и… Ни одного гожего не осталось. Эх. Темно. Да ещё с этими сиволапыми… То орут да плачут, то — полон режут. Ладно, ты уж его сильно не наказывай — горе у парня.

Вот такой был мой первый бой. Первый раз я собрал и привёл людей своих биться с чужими людьми воинскими. Первый раз придумывал как ворогов победить, а своих сохранить. Ни храбрости какой, ни хитрости или выучки воинской мною явлено не было. Никакого геройства или отваги особенной. Страх был да несуразица, кровища да грязища. Многому меня тот бой научил. И ведь и раньше знал. А вот — на вкус попробовал. И что бить надо ворога не откуда ждёт, да не когда ждёт. И что неук в бою не сколько подмога, сколько — забота. И какой он — страх смертный, от коего и руки-ноги слабнут, и в голове будто перина пуховая.

С той поры не люблю я похвальбы воинской. Ратное дело — грязное. И для душ человеческих, и для тел, и для вещей разных, хоть воинских, хоть мирских. Худое дело, тошное. Но вот же беда — не прожить без него. И коли хочешь, чтобы крови было менее — труда положи более. Потов реку целую надобно пролить, чтобы кровь людей твоих лишь малым ручейком источилася

Конец двадцатой части