Владелец кинотеатра

Быстров Андрей

Странные вещи происходят с недавних пор с музыкантом-джазменом Борисом Багрянцевым и его любимой девушкой Ольгой Ракитиной. То все наличные в доме в царские деньги превращаются, то вместо портретов Луи Армстронга и Дюка Эллингтона на стене олеографии конца 19-го века оказываются. А тут еще какой-то тип в черном со значком серебряного сфинкса и странной фамилией Монк к Борису пристает и требует книгу продать за десять миллионов баксов. Тот бы и рад, да что за книга, понятия не имеет…

 

Пролог

Серебряный сфинкс

Борис остался на сцене один; это был его сольный номер. Пожалуй, едва ли стоило называть сценой маленькую эстраду ресторана «Эллингтон»… И все же обычно ее называли так, ведь «Эллингтон» был скорее джаз-клубом, куда люди приходят послушать хорошую музыку, чем собственно рестораном.

Другие музыканты-участники «Эллингтон-комбо» удалились в небольшую комнату за эстрадой. Борис сидел за роялем, внешне как будто расслабившись, на самом деле настраиваясь на мир Джорджа Гершвина, в который ему предстояло погрузиться.

Огни постепенно гасли. Вскоре лишь один луч прожектора выхватывал сверху из полумрака клавиатуру и сосредоточенное лицо пианиста. В зале стояла тишина. Никто не звякал бокалами и тарелками, никто не разговаривал, даже вполголоса. Публика «Эллингтона» была своя, джазовая. Выступать перед такой аудиторией — настоящее удовольствие. Борис подумал об этом отстраненно, как думают о вещах очевидных, не нуждающихся в подтверждениях. Да, ему нравилось работать в «Эллингтоне». Пусть он не достиг звездных высот в джазе, не сравнялся с грандами — ну и что? Здесь он нашел свою публику, нашел друзей-единомышленников. Разве этого мало?

Он опустил руки на клавиши. Прозрачно-хрустальные звуки упали в притихший зал. Борис играл свою любимую балладу Гершвина, хотя мог выбрать и другое произведение — конкретной сольной программы ему никто не навязывал. Просто ему показалось, что Гершвин прозвучит у него особенно хорошо в этот вечер.

Он ошибся — это стало ясно ему не сразу, но довольно скоро. Как всегда, он играл с профессиональной отточенностью, но как-то чересчур сухо, подобно запрограммированному автомату. Чуда музыки не рождалось, это было не то исполнение, какое могло исторгнуть из очарованного зала тихое «ах». Борис не мог понять причины, он не понимал, почему такое с ним происходит. Он занервничал и допустил несколько интонационных промахов в своей игре. Промахи эти были не настолько очевидными, чтобы их заметил неискушенный слушатель, но в «Эллингтон» редко заходили неискушенные. И вот уже в одном углу зала кто-то шептался, в другом наливали вино… Борис провалил соло, это стало несомненным как для него, так и для аудитории. И поправить тут ничего было нельзя.

Тем не менее, он взял себя в руки и не скомкал финал. К завершению номера ему почти удалось вновь завладеть вниманием зала… Почти. В этом «почти» и заключалась проблема… Но оно явилось лишь следствием, отражением чего-то, находившегося вне пианиста. Чего? Он не мог ответить на этот вопрос.

Когда он наконец дотянул злосчастную балладу до конца, в жидких аплодисментах ему послышалось сострадание. Обыкновенно, он играл соло два или три произведения подряд, но сейчас об этом и речи не могло идти. Он встал из-за рояля, бледный в луче прожектора, сдержанно поклонился. И поклон этот, как ему показалось, вышел у него несколько надменным, эдакое прощание непонятого мастера с жестоким залом. Эта невольная (или даже только кажущаяся) надменность совсем уж смутила Бориса. Самым лучшим для него было бы повернуться и уйти со сцены, но он почему-то продолжал стоять, глядя в зал. Никакого смысла в этом не было, ведь из-за слепящего прожекторного света он видел только темноту…

И все же он не уходил. Он чувствовал что-то, и это мешало ему уйти. Нечто совершенно неопределенное… Какой-то взгляд из глубины? Да, может быть.

То, что сделал Борис потом, он не смог бы объяснить и самому себе. Вместо того, чтобы присоединиться к музыкантам в их комнате, он сделал шаг вперед, перешагнул низенькую рампу и очутился в зале, как раз в тот момент, когда там зажегся свет. Впрочем, «зажегся свет» — это сильно сказано, однако интимное освещение столиков «Эллингтона» постепенно восстанавливалось.

Борис огляделся по сторонам… И не увидел ничего, что могло заставить его спуститься в зал. Хорошо одетые мужчины и женщины, пришедшие послушать джаз, постоянная публика «Эллингтона»… Никто особенно не разглядывал Бориса. То, что после выступления он направился в зал, а не за сцену, возможно, и смотрелось необычно, но не настолько, чтобы уделять этому факту пристальное внимание.

Но все-таки… Все-таки взгляд был.

Примерно в центре зала, не далеко и не близко от эстрады, в одиночестве за столиком сидел человек, с ног до головы одетый в черное. Такая же черная, старомодная шляпа с высокой тульей лежала на стуле возле него. Борис подумал, что этому человеку, должно быть, лет около сорока или немного больше. Внешность не слишком примечательная — короткие темные волосы, высокий лоб с залысинами, бесцветно-серые глаза, прямой нос, заостренный подбородок. Лицо как лицо, мимо такого человека пройдешь на улице и не заметишь. Разве вот одежда, словно он в трауре. И галстук, и рубашка — все черное. Конечно, для некоторых это просто стиль, но тут ощущение траура, а не стиля. Но люди в трауре не ходят в джазовые клубы…

И он смотрел на Бориса. Смотрел еще и сейчас, и теперь Борис готов был поклясться, что именно неотрывный взгляд этого человека смутил его, помешал играть.

Человек в черном слегка изменил позу, и что-то сверкнуло на лацкане его пиджака красноватым отблеском света лампы, стоявшей на его столе. Отблеск тут же погас, и тогда Борису стал виден значок-барельеф, как будто целиком отлитый из серебра. Там была голова сфинкса с закрытыми глазами, с застывшей на губах загадочной улыбкой, в похожем на корону венце из листьев странного растения. С того места, где стоял Борис, детали были плохо различимы, но ему показалось, что поверхность треугольных листьев была не сплошной, а просеченной множеством ромбовидных отверстий, как бы решетчатой.

Венец-корону сфинкса оплетало еще и нечто вроде перевитой спирали. В целом же этот значок… Он как-то здесь не смотрелся, выглядел вызывающе-чужеродным, как из другого, давно ушедшего в небытие и забытого мира… Либо и вовсе никогда не существовавшего.

Борис оторвал взгляд от значка, который гипнотизировал его, и заставил себя посмотреть в глаза человека в черном. К удивлению пианиста, тот кивнул ему… Растерявшись, Борис машинально кивнул в ответ. Он чувствовал себя довольно глупо. Что теперь делать — подойти к незнакомцу, заговорить? Но о чем? Этот кивок мог ровным счетом ничего не значить. Просто вежливо кивнул человек из зала музыканту, который только что играл и с которым он случайно встретился взглядом… Но тогда бы хоть улыбнулся! А в серых внимательных глазах незнакомца не промелькнуло ни тени улыбки. Ни малейшей тени.

Пока Борис раздумывал и колебался, незнакомец в черном сам разрешил ситуацию. Он встал, взял шляпу со стула, направился к выходу и исчез за дверью.

Борис постоял еще некоторое время, точно не то надеялся, не то опасался, что незнакомец вернется. Потом он покачал головой, провел рукой по волосам и ушел в комнату за сценой.

Музыканты встретили его сочувственным молчанием, лишь контрабасист Дима Волгин задал полуриторический вопрос.

— Что с тобой сегодня, Багрянцев?

Борис вымученно улыбнулся.

— Я действительно так плохо играл?

— Не то слово. Тебя будто подменили… Ты, часом, не заболел?

Ухватившись за неожиданную спасительную идею, Борис быстро закивал и приложил руку ко лбу.

— Похоже, температура поднимается…

Певица Рита Царева, которая иногда выступала вместе с «Эллингтон-комбо», шагнула к Борису и положила ладонь на его лоб.

— Да точно! — воскликнула она. — Ты весь горишь.

Меньше всего Борис ожидал, что у него и в самом деле поднялась температура… Ну что же, это по меньшей мере избавляет от необходимости объясняться. Что бы он мог сказать?!

— Поезжай-ка домой, — озабоченно посоветовал Волгин. — Мы уж тут как-нибудь сегодня без тебя…

— Да как же без меня, — пробормотал Борис.

— Я сыграю, — предложила Рита. — Все равно ничего сложного, для твоего уровня, на сегодня не остается, а у меня еще только одна простая песенка, да и без той можно обойтись…

С благодарностью Борис посмотрел на девушку, потом на остальных музыкантов.

— Да? Ну, спасибо… Поеду, пожалуй. Я позвоню…

— И слишком не гони, — предостерег Волгин на прощание.

— Когда это я гнал, — усмехнулся Борис. — Только на моей консервной банке играть в Шумахера…

На улице, отпирая дверцу своей старенькой машины (Жигулей-шестерки), Борис не смог не оглядеться тревожно. Ожидал ли он увидеть незнакомца в черном или нет, но он его не увидел, и это принесло облегчение. Борис вовсе не был заинтересован или заинтригован этим незнакомцем. Он искренне надеялся, что произошедшее сегодня в «Эллингтоне» — лишь незначащий эпизод, и человека в черном он больше никогда не встретит. Да и произошло ли что-нибудь? Только взгляд… А куда еще смотреть человеку из зала, у которого нет спутницы, если не на музыканта?

Но это был не просто взгляд… Ведь и другие смотрели… И этот его значок со сфинксом…

Захлопнув дверцу, Багрянцев дал газ. Вопреки обещанию «не гнать», он все же развил довольно приличную и даже небезопасную на городских улицах скорость. Наверное, подумал он, я должен был подойти и заговорить… Какая разница, о чем… Спросил бы, понравилась ли музыка…

Аура ночного города пламенела неоном. Густые, переменчивые потоки света реклам и витрин заливали празднично-нарядные улицы. Это была пора беспечных развлечений, и Борис почти физически ощущал течение разлитых над тротуарами огневых потоков. Сплошные дразнящие зеркала. Как среди них думать о чем-то ином?

Затормозив у очередного светофора, Борис рассеянно проводил взглядом стайку девушек, будто сотканных из неона. Подойти к тому человеку, заговорить с ним… И тогда он мог бы узнать… Что ? И надо ли знать? Путь к ответу, возможно, существовал, простой и ясный. Не от всех дверей есть ключи, но не держал ли Борис в руках ключ от этой двери? А если и так… Разве, даже имея ключи, не разумнее избегать некоторых дверей?

Красный свет сменился зеленым, и машина вновь нырнула в брызги цветных фонтанов неспящего города. Улица-драгоценность, улица-женщина, улица-неоновый призрак лукаво подсмеивалась над Борисом Багрянцевым, соблазняла всеми прелестями и чудесами своих обманов.

А он размышлял о ключах и дверях, и ответом ему была улыбка серебряного сфинкса.

 

Часть первая

Меч в ножнах

 

1.

Кавалькада неслась прямо на Бориса. Огромные черные кони казались отлитыми из сгущенной тьмы каким-то адским скульптором. Всадники в островерхих, скрывающих лица капюшонах сидели очень прямо, держа полыхающие факелы. Пламя рассыпало оранжевые искры, поджигая ночь, но при этом нависающие над узкой улицей дома-утесы будто становились еще темнее, еще выше. Грохот копыт нарастал, разрывая слух.

И они неслись прямо на него.

Он отступил к стене, панически огляделся, ища какую-нибудь дверь или переулок, где можно было бы спрятаться. Ничего; сплошные стены из грубо отесанных каменных блоков, окна-бойницы без стекол на уровне человеческого роста. Чудовищные кони неминуемо растопчут его, и они все ближе!

Пятясь вдоль стены, он почувствовал пустоту за спиной и вжался в неглубокую нишу как раз вовремя. Кавалькада промчалась мимо, обдав Бориса запахом конского пота и чадом факелов. И был другой запах, запах страха, неопределимый, трудноуловимый, но явственный. Обычно, услышав какой-либо запах, даже самый слабый, человек уже не может забыть его, хотя того и не осознает. Но этого запаха Борисне помнил совершенно — и все же был уверен, что знает его, слышал его. Где и когда? Он чувствовал, что ответ на этот вопрос очень важен, необыкновенно важен, но ответить он не мог.

Покинув нишу, он побрел в ту сторону, откуда примчалась кавалькада. Несмотря на глубокую ночь, навстречу часто попадались люди, некоторых из них он мог рассмотреть в колеблющемся неверном свете луны, то и дело пропадающей за легкими облачками. Все они без исключения шли медленно, низко склонив головы, точно искали что-то на мостовой. Откуда-то тянуло гарью и гнилыми яблоками. Сначала едва слышно, а потом громче до него донеслись звуки разудалой музыки, исполняемой на чем-то вроде шарманки. Улица расширялась, и вскоре он вышел на обширную площадь, посреди которой пылал большой костер.

Возле костра двое музыкантов давали представление. Один играл на инструменте в виде ящика с обитыми поблескивающей жестью углами, другой приплясывал в такт и время от времени выдавал короткие визгливые куплеты. Разобрать, о чем в них шла речь, мешала дикция исполнителя, но судя по тому, что оба артиста покатывались от хохота после каждого куплета, это было смешно. Вокруг музыкантов собрались люди, человек сто или больше, и что-то с этими зрителями было не так.

Что-то не так с ними было.

Борис подошел ближе, стараясь понять, что же в этой мирной сценке неправильно. Понял он только тогда, когда увидел лица людей, собравшихся послушать уличных музыкантов. Эти лица были пусты и темны. И дело здесь не в том, что слушателям не нравилось выступление или они не одобряли содержание куплетов. Любая эмоциональная реакция, пусть негативная — это все же реакция. А лица людей вокруг костра не выражали никаких эмоций, полная пустота, абсолютная отрешенность, транс. Они были настолько пустыми, словно от самого рождения эти люди не имели никаких контактов с окружающим миром, живя глубоко в себе. Кто они, зачем они пришли на площадь, почему они такие одинаковые? И на эти вопросы не было ответа, только холодная дрожь вдоль позвоночника.

Это как-то связано с черными всадниками. И они, и эти люди — все здесь замкнуто в одну бесконечную цепь, выкованную Страхом. Но где «здесь», что это за город в ночи под тревожной луной? Снова вопрос без ответа. Борис лишь знал (откуда-то знал), что сейчас тысяча семьсот двадцатый год. Или… Нет. Он пытался найти объяснение этому невесть откуда взявшемуся знанию. Почему бы не быть году, скажем, тысяча трехсотому? Но неощутимый челнок скользил вдоль длинного ряда цифр, выписанных в его сознании причудливой вязью, и неизменно застревал у цифры 1720.

Покинув группу странных зрителей, Борис направился к громадному дому на краю площади. Там светилось только одно, широкое и высокое окно на первом этаже, и оранжево-красноватый свет в этом окне шел из глубины. Там горит, наверное, всего одна свеча, у дальней стены комнаты, подумал Борис. Но свет этот был не слишком похож на тот, какой дает пламя свечи… Неровные, мечущиеся отблески. Может быть, угасающий камин или печь с открытой заслонкой?

Приблизившись к дому, Борисвдруг остановился, содрогнувшись. На высоком потолке в комнате изгибались безмолвные тени, как будто что-то злое вознамерилось испугать лежащего в колыбели ребенка парадом ужасающих призраков. Внешне это было похоже на забаву, театр теней, когда сложенные особым образом перед источником света пальцы рисуют на стене или потолке черные силуэты. Но тут это не выглядело забавой. Гигантские тени, сгустки мрака, надвигались из колец зловещих паутин, вытягивали отвратительные клешни. Порождения ночного кошмара, готовые высасывать жизнь.

Слово «кошмар», мелькнувшее подобно темной молнии, дало Борису ключ. Я просто сплю, подумал он. Но это не принесло ему облегчения, освобождения, как обыкновенно бывает, когда в самом страшном сне приходит осознание того, что это сон. Тогда становится ясно: окружающая безысходность нереальна, и достаточно усилием воли открыть глаза, чтобы избавиться от нее. Для Бориса же ничто не изменилось… Да, теперь он знал, что спит и видит сон, но он знал также и то, что не в его воле проснуться. А раз так, не все ли равно? Разве в конечном счете для каждого человека реально не только то, что отражается в его сознании?

Он ощутил чье-то присутствие за спиной, так отчетливо, что с трудом заставил себя оглянуться.

Это были псы. Полукругом они собирались перед освещенным окном, задирали острые морды к небу. Они молчали; постепенно их становилось все больше и больше, словно все псы города стягивались на жуткое представление в театре теней. А когда они начали выть — один за другим, тоскливо и монотонно, как по покойнику — он бросился в бегство.

Но во сне ни от чего нельзя убежать. Ноги вязнут, словно в густом желе, немыслимо тяжело делать шаг за шагом. А если удается будто бы вырваться… Тогда лучше бы и не удавалось, потому что… То, страшное, от чего убегал, всегда ждет впереди, и всегда еще хуже, налитое новым злом.

Он помнил этот закон кошмаров, и он понимал, что псы — не самое худшее для него в эту ночь. Там, за площадью, в лабиринте улочек, куда он стремился убежать, есть что-то еще, самое плохое. И встречу с ним нельзя ни отменить, ни отсрочить. Нельзя свернуть в сторону, потому что везде одно и то же. Нельзя остановиться, потому что тогда оно придет к тебе.

С безнадежного бега в вязком желе он перешел на шаг. Он не запыхался (разве можно запыхаться во сне?) и шагал по темной улице, пока дома не расступились, и улица не оборвалась внезапно на другой площади.

Все здесь заливал пылающий серебряный лунный свет. В этом свете Борис четко видел хрупкую фигурку девушки в центре пустой площади, закутанную в полупрозрачные одеяния. Это была именно молодая девушка — знание некоторых вещей дается во сне изначально, само собой. Лицо ее скрывал такой же островерхий капюшон, как у черных всадников. Борис чувствовал, знал — это оно, то самое, и хуже этого ничего быть не может… Но он шел к девушке, как привороженный.

Когда всего несколько шагов разделяло их, девушка откинула капюшон. Длинные темные волосы рассыпались по плечам… Лица не было. Ничего не было — бездна, пустота.

— Иди за мной, — сказал из этой пустоты хрипловатый, ядовито-обольстительный голос. — Ты не нужен там. Здесь, глубоко внизу, о тебе позаботятся. Здесь… Глубоко, глубоко внизу.

 

2.

Мелкий дождь зарядил с самого утра. Как ни странно (а может быть, и закономерно), такая погода принесла Борису некое умиротворение. В середине дня он позвонил Волгину, сообщил, что с ним все в порядке и сегодня он приедет в «Эллингтон».

Вечером он играл неплохо. Это не было взлетом вдохновения и концертом, запоминающимся на годы, но он показал свой хороший уровень. Возможно, потому еще, что это выступление было последним перед запланированным двухнедельным перерывом, и Борису не хотелось смазывать концовку для «Эллингтон-комбо».

Когда он возвращался домой, дождь уже перестал, и мокрый асфальт отражал неоновое буйство, как темное зеркало. Закуривая у светофора, Борис обнаружил, что в пачке остается всего несколько сигарет. Чтобы пополнить запас, он свернул к ночному киоску и вышел из машины.

Возле киоска никого не было… Пустынным был и весь квартал, от перекрестка до перекрестка. Лишь по противоположному тротуару, вдоль ярко освещенных витрин закрытого супермаркета, медленно шла девушка в джинсах и легкой белой курточке. У Бориса не было особых причин ее разглядывать, но все же почему-то он присмотрелся к ней пристальнее.

Ее каштановые волосы (рассмотреть оттенок мешали цветные отблески витринных огней) едва достигали плеч. Глаза, как будто синие или голубые (о, эти отблески!), широко расставленные, изучали безлюдную улицу с каким-то, как показалось Борису, рассеянным удивлением. Чуть вздернутый нос, полноватые губы, трогательный округлый подбородок — весь облик ее вдруг заставил приоткрыться давно запертую дверь в памяти Бориса Багрянцева. И не в памяти даже… Это было связано с эмоциями, это было что-то из детства.

— Ну, вы будете что-нибудь покупать? — спросила киоскерша, так как Борис замер у открытого окошка с деньгами в руке.

— Что? Ах, да… Две пачки «Мальборо», пожалуйста.

Расплатившись за сигареты, Борис вновь сел в свою «шестерку». Вместо того, чтобы развернуться, он бессознательно направил машину вслед за девушкой. Нет, у него не было желания окликать ее, знакомиться с ней. Более того, он боялся, что это все может испортить… Что испортить и почему — он не знал. Наверное, это вот ощущение или воспоминание… Далекое детство. Ему лет десять, он на берегу реки, взбирается на гору. Ему трудно, тропинка осыпается под ногами, но он и не думает повернуть назад. А с вершины горы — ошеломляющий вид, река, сверкающая под ослепительным солнцем. Свобода, юность всего мира… Нет пределов, и достижимо все.

Задумавшись, Борис не сразу заметил, что девушка шагнула к обочине и неуверенно подняла руку. А когда заметил, так же не сразу решил, остановиться или нет. Нога сама нажала на тормоз. Девушка подошла к машине, склонилась к открытому окну. Глаза у нее были ярко-синие, как то небо над рекой, а волосы — темно-золотистого оттенка…

— Подвезете? — ее голос прозвучал, как индийские колокольчики в среднем регистре.

— Куда вам? — буркнул Борис не слишком приветливо. Он злился на себя за то, что остановился, еще не приняв решения.

— К торговому центру «Триумф».

Это было по пути. Даже и в таком случае ничто не мешало Борису отказать, но он произнес.

— Садитесь.

Она села на переднее сиденье, рядом с ним. Продолжая злиться на себя и на нее, Борис тронул машину. От яркого детского воспоминания не осталось ничего. Разговаривать Борису не хотелось. Он включил радио, настроенное на волну ностальгической FM-станции, передававшей старую рок-музыку. Запел Элтон Джон.

— And Roy Rogers is riding tonight…

— Returning to our silver screens, — тихонько подхватила девушка, немного опережая певца.

С изумлением Борис взглянул на нее.

— Вы знаете эту песню?

— Знаю, — она кивнула. — Почему это вас так удивило? В этом есть что-то необыкновенное?

— Нет… То есть да!

— Что же?

— А то, — сказал Борис, — что мне тридцать два года, я музыкант, и мне приходилось общаться со многими девушками. Так вот, за все мои годы я не встречал ни одной, включая моих коллег, которая вот так с ходу подпела бы старой песне Элтона Джона…

— Да? А это хорошо или плохо?

— Что? То, что не встречал ни одной, или то, что вы подпели?

— Второе.

— Ну, я не знаю, — Багрянцев снова начинал злиться. — Какие вы там песни любите, это ваше дело.

— Да? А мне показалось, это вам не безразлично.

— Вам показалось.

После этих слов он умолк и сосредоточился на управлении машиной, хотя простая дорожная обстановка никакого сосредоточения не требовала. Первой заговорила девушка, указывая на пачку сигарет, лежавшую перед ветровым стеклом.

— Можно, я закурю?

— Пожалуйста…

Она распечатала пачку, вынула сигарету и щелкнула зажигалкой. Облачко дыма взвилось к потолку и тут же развеялось.

— Спасибо, Борис.

Он едва не вздрогнул от неожиданности.

— Вы меня знаете?

— Я бывала в «Эллингтоне», — пояснила она.

— А, вот как… Ну что же, тогда и вам не мешало бы представиться. Иначе выходит как-то невежливо.

— Меня зовут Оля… Оля Ракитина.

— Очень приятно, — пробурчал Борис.

— И все?

— Что «все»?

— Почему вы ни о чем не спрашиваете?

— А о чем я должен спрашивать?

— Да обо всем… Кто я такая, чем занимаюсь, как оказалась ночью в одиночестве там, где вы меня встретили, откуда и куда добираюсь?

— Оля, — произнес Багрянцев с подчеркнутой невозмутимостью, — на все мои вопросы я знаю ответы.

— Что же вы знаете?

— Вы — попутчица, пассажирка. Добираетесь из окрестностей джаз-клуба «Эллингтон» в окрестности торгового центра «Триумф». Этой информации мне достаточно.

Она помолчала с полминуты.

— Какой вы колючий…

Борис пожал плечами.

— Какой уж есть.

— Ваш опыт общения с женщинами сделал вас таким?

Резко свернув к тротуару, Борис остановил машину.

— Вот что, Оля Ракитина. Если вы будете сидеть тихо, я довезу вас, куда вы просили. А если намерены устраивать мне допрос — до свидания, и добирайтесь сами…

— Я буду сидеть тихо, — покорно сказала она после небольшой паузы.

 

3.

Она не сдержала обещания. Уже через несколько минут она снова обратилась к Борису, да еще с таким заявлением, после которого рисковала быть немедленно высаженной.

— Борис, а ведь это неправда, что я вам не нравлюсь и не интересую. Нравлюсь, интересую… Но вам что-то мешает.

Вопреки первому порыву, Борис не стал останавливаться. В самом деле, подумал он, почему я на нее набросился? Что такое со мной? Ведь случись это раньше… А когда — раньше? До появления незнакомца с серебряным значком? До черных всадников?

— Вы правы, — неохотно сказал он. — Мешает. И если бы я знал, что…

— Я очень одинока, — сказала она. — Вы тоже.

— Откуда вы знаете насчет меня? Собирали сведения?

— Нет. Да я и не знаю. Я… Чувствую.

— Вы психолог?

— Нет.

Снова непродолжительное молчание.

— И что из того? — проговорил наконец Борис. — Один плюс один — будет один…

— Что?

— Есть такая старенькая песенка. Один плюс один все равно один…

— Не всегда.

— Приехали, — сказал Борис, притормаживая.

— Куда приехали? — Оля испуганно посмотрела в темноту за окном. — Вы все-таки меня высаживаете?

— Да нет, просто приехали… О, простите! Это мой дом, а «Триумф» в паре кварталов дальше… Я тут с вами отвлекся… Сейчас я вас довезу. Извините.

— Не надо, — сказала она.

— Почему не надо? Вы передумали?

— Нечего мне там делать.

— Зачем же вы ехали в такую даль?

— Спасалась от одиночества. Возле «Триумфа» живет мой… Как бы его назвать… Бывший любовник.

— Бывший?

— Да, бывший. Потому что я встретила вас.

— Мы знакомы каких-то двадцать минут…

— Это больше, чем вечность, вы не согласны?

— Гм… Теоретически, я согласен…

Она засмеялась. Впервые он услышал, как она смеется.

— Тогда практически пригласите меня к себе.

— На чашку кофе?

— Терпеть не могу кофе!

— Пива хотите?

— Хочу.

— А у меня его нет.

— А… Все равно спасибо, что предложили.

— Но тут за углом есть киоск. Доедем?

— Доедем!

Он нажал на педаль. Ему показалось, что двигатель отозвался легко и радостно.

Возле киоска (они вышли из машины вместе) отирался нищий старик. Пока Борис покупал пиво, он привязался к Оле с какой-то жалостливой историей. Борис повернулся к нему с намерением дать несколько монет, но с удивлением увидел, что девушка протягивает нищему крупную купюру.

— Оля, — сказал он, когда они усаживались в машину. — Ты чересчур щедра, ты так разоришься в два счета. Их столько, что…

— Я знаю, — тихо ответила она. — Только сердце кровью обливается всякий раз… Не могу это видеть. Понимаешь, у них совсем другие проблемы…

Борис кивнул, поворачивая ключ зажигания.

 

4.

В прихожей горел свет. Борис никогда не выключал его, если уходил и рассчитывал вернуться затемно. На безмолвный вопрос Оли он ответил так.

— Ненавижу возвращаться в темноту. Когда свет горит, хоть иллюзия создается, что тебя ждут…

Он сразу направился в кухню, разгружать сумку с пивом, к которому были приобретены и соленые орешки, и сухарики. Оля осматривалась в маленькой гостиной. Обстановка здесь была самой обыкновенной, по модному лет сорок назад стандарту — тахта, журнальный столик с двумя креслами. На стене над пианино висел портрет красивой темноволосой женщины, вставленный в нехитрую деревянную раму.

— Кто это? — спросила Оля, когда появился Борис с подносом, где стояли чешские кружки, откупоренные бутылки и блюдца с орешками и сухариками.

— Мама, — Багрянцев поставил поднос на журнальный столик. — Ее давно нет…

— Прости.

— Ну, что ты… Вообще-то я не очень люблю эту комнату. Она хороша только тем, что сюда влезает пианино. Загляни-ка лучше вот сюда. Это, выражаясь высокопарно, кабинет, он же спальня. Тут я, собственно, и обитаю.

Оля вошла во вторую комнату, поменьше гостиной. Здесь на столе стоял компьютер, на стеллажах — музыкальная аппаратура в окружении сотен кассет и компакт-дисков. На плакатах Оля узнала Элтона Джона и Кэта Стивенса. По поводу еще одного плаката с портретом чернокожего саксофониста Борис пояснил, что это Гровер Вашингтон.

— Твой кумир?

— Не думаю, что у меня есть кумиры. Я просто люблю его музыку. Вот, послушай… Сейчас, это в компьютере…

Он включил компьютер, и расплавленное золото саксофонных рулад пролилось в комнату, сделав ее будто светлее, рассыпав солнечные зайчики там и тут.

— Здорово, — сказала Оля. — А компьютерные игрушки у тебя есть?

— Целое море, — заверил Борис.

— Сразимся во что-нибудь?

— Сейчас? Чтобы пиво выдыхалось, пока мы сражаемся?

— Можно совмещать… Да нет, пошли обратно пить пиво. Успеем еще…

Они вернулись в гостиную и уселись в кресла у журнального столика. Борис наполнил кружки, засверкавшие янтарем.

— За что мы выпьем? — спросил он. — За песню по радио?

— За бесцельность бытия.

— Потому что она привела тебя туда… На ночную улицу?

— И поэтому тоже… И за все, что бесплатно.

Чуть соприкоснувшись краями кружек, они выпили до дна.

— А теперь, — Оля поставила пустую кружку на поднос, — где у тебя ванная? Хочу смыть пыль минувшего.

Пока она плескалась в ванной, Борис медленно переодевался в домашнее, слушая Гровера Вашингтона. Оля вышла в его халате, с мокрыми волосами. Капельки воды поблескивали на ее лице, на приоткрытых губах. Борис молча подошел к ней, обнял. Она порывисто прижалась к нему.

— Не уходи, — прошептала она.

— Ну, конечно, — он улыбнулся. — Сейчас все брошу, повернусь и уйду…

— Совсем не уходи. Никогда.

— Нет, — серьезно сказал он.

Ее дыхание пахло молоком… Как дыхание ребенка. Борис поцеловал ее, осторожно… Она ответила так неистово, словно боялась вот сейчас, в эту секунду, навсегда потерять его, и отчаянно пыталась удержать. Халат соскользнул с ее плеч. Борис целовал ее всю, с головы до ног… Он плакал? Или это капельки воды с ее волос на его лице? И снова с небывалой ясностью вспыхнуло это ощущение, гора и река… Синее-синее небо, там, далеко-далеко…

Волна нежности захлестывала Бориса, звенящая волна, кругами летящая из единого центра — там, где билось ее сердце, чуть вздрагивала ритмично кожа под левой грудью. Они больше ни о чем не говорили, ни слова… Еще часа четыре, а может, пять. Их любовь была робкой, сопротивляющейся, умоляющей, мучительной, всепрощающей, дерзкой и смелой. Она сметала преграды, она взрывалась ослепляюще-бесшумно на вершинах. Утомление, стон и нежность, и новый взрыв — она вбирала в себя все и все раздавала щедро, неразборчивая в своих дарах. Перечеркивалось время, исчезали целые миры, и ничто не имело значения.

Потом они лежали в объятиях, вновь без единого слова, потому что и слова не имели значения сейчас. Оля тихонько засмеялась.

— Что? — шепнул Борис.

— Ничего. Просто мне хорошо.

Поменялись зеленые цифры на дисплее электронных часов на книжной полке. Борис бросил на них мимолетный взгляд. Это были просто цифры — ни с чем не связанные, никакого смысла не исполненные, не предупреждающие ни о чем. Просто зеленые цифры на дисплее.

 

5.

Закутавшись в халат, Оля сидела на постели, курила вторую сигарету подряд. Борис поставил возле компьютера принесенное из холодильника пиво.

— Что? — спросила с улыбкой Оля. — Пришла пора во что-нибудь сразиться?

— Почему бы и нет? Во что ты любишь играть?

— Да все равно… Во что-нибудь… Бильярд, например…

— Бильярдов у меня сколько угодно, каких только нет… Вот, есть очень интересная бильярдная игра — «двадцать четыре цента».

— В такую я не играла. Трудная?

— Правила очень простые, но вся прелесть в стратегии. Каждому шару присваивается определенное количество очков, или центов по игре. Надо набрать двадцать четыре, но полно тонкостей, по ходу обьясню… Попробуем?

— Давай!

Борис включил игру. На экране промелькнули веселые мультипликационные заставки.

— Ой, — спохватился Борис, — я орешки забыл принести.

— Сиди, я сама…

Оля скрылась в гостиной, а Борис уже готовился набрать на клавиатуре запрошенные компьютером имена игроков… Его рука повисла в воздухе над клавишами.

Экран потемнел. Тьма продолжала сгущаться, наливаясь зловещим пурпуром. Это был вихрь, воронка пурпурной мглы. И этот вихрь кружился в комнате, втягивал Бориса, лишая его способности видеть, слышать, сопротивляться. Ничего. Только багровая тьма.

Потом он увидел …

Он был в лесу, вековом лесу, каких на всей планете, наверное, давным-давно не осталось. Огромные деревья вздымались под небеса, они стояли не так часто, чтобы между ними не был виден далекий холм, а за ним — башни замка. Веяло горьким дымком костра, и до слуха Бориса доносился глуховатый топот лошадиных копыт по устланной опавшими листьями лесной дороге. Кто-то вот-вот должен был появиться из-за поворота, скрытого клубами багровой мглы. Борису стало страшно. Нет, он боялся не того, кто появится, а неотвратимых, ужасных перемен, какие принесет с собой всадник.

— Вот и орешки, — прозвенел голос Оли из немыслимого далека, из иного мира.

Этот голос зацепил, позвал… Он указал дорогу, по которой Борис вернулся обратно, в свою комнату. То, страшное, отпустило его. Он знал, что никакое волевое усилие не помогло бы ему вернуться. Его просто отпустили, позволили уйти. Надолго ли?

— Что это с твоим компьютером? — Оля кивнула на темно-пурпурный экран.

— Ты… Видишь это? — пробормотал Борис.

— Что, экран? Вижу, конечно… А с тобой что такое? Ты весь бледный, как…

— Сбой программы, — прохрипел Борис невнятно.

— И тебя это так расстроило? С компьютерами и не то бывает. Перезагрузись, и все дела.

— Да… Да.

Борис вдавил кнопку перезагрузки на корпусе системного блока. При этом он весь внутренне сжался, точно ожидая немедленного взрыва… Но ничего из ряда вон выходящего не случилось, загрузка прошла как по нотам.

— Вот видишь, все в порядке, — сказала Оля. — Включай теперь игру.

— Нет, подожди…

— Что такое?

— Ну… Если игра один раз рухнула, может снова… Испортит еще что-нибудь основательно. Давай-ка лучше переустановим ее с диска. Достань, пожалуйста, диск вон из того шкафчика. Он в синей коробке, на ней написано «Бильярды».

С опаской взявшись за мышь, Борис подвинул курсор. Оля открыла шкафчик.

— Ох! — воскликнула она. — Что это за штуковина?

Борис обернулся к ней. Оля держала в руках старинную шкатулку. Это была изумительной работы вещица, красного дерева, декорированная редкостными самоцветами, украшенная прихотливой резьбой. По углам крышки сверкали мрачным рубиновым огнем драгоценные камни замысловатой огранки. Изысканная красота этой шкатулки потрясала с первого взгляда… Но и отталкивала. Орнамент был слишком переусложненным, резьба чересчур утонченной. Казалось, создавший шкатулку мастер либо не знал меры (что маловероятно при таком уровне работы!), либо в его намерения входило отравить эту красоту ядом сладчайшей причудливости. Шкатулка была красивой, но она не была прекрасной. Чтобы соответствовать этому понятию, ей недоставало гармоничной сопряженности линий, истинного благородства… А впрочем, нельзя было сказать, что ей чего-то недоставало. Напротив, всего было слишком много в ней. Она была как опиумный фимиам.

— Откуда у тебя это? — спросила Оля.

— Ах, это… — Борис помрачнел. — Семейная реликвия, по наследству досталась. Она тебе нравится?

— Не сказала бы… Она какая-то… Дориан Грей вспоминается. Эти камни на крышке — настоящие рубины?

— Да, настоящие, если специалисты не врут.

— Тогда она должна стоить целое состояние.

— Она и без рубинов стоит целое состояние. Это же музейная вещь… По крайней мере, мне предлагали за нее целое состояние, и неоднократно. Каждый раз сумма росла. Ее даже украсть пытались. Если бы я ее продал, жил бы безбедно до конца дней.

— Но ты не продал… Только из-за семейной памяти?

— Как тебе сказать… Открой ее.

Оля подняла крышку. Шкатулка была пуста, но на внутренней стороне крышки, на золотой пластине виднелась гравированная надпись в четыре строки, затейливой вязью, с ерами и ятями. Оля не сразу разобрала текст.

«Свет истины в полуденном огне

От глаз людских второй бедой сокрыт.

Он запылает над мечом в окне,

Его шершавый камень отразит».

Девушка перевела взгляд на Бориса.

— Что это значит?

— Понятия не имею, — он пожал плечами.

— Странное четверостишие… Особенно последняя строчка. Как может отразить что-то шершавый камень? Это же не зеркало.

— Там сказано — отразит свет истины. Это может быть в переносном смысле, поэтически. Но я повторяю, Оля, понятия не имею, что это все значит, и значит ли что-нибудь.

— Должно значить, — Оля поставила шкатулку на стол и села. — А что говорит по этому поводу ваша семейная традиция?

— Ничего. Да и нет у нас такой традиции.

— Подожди, тогда я не понимаю…

Со вздохом Борис выключил компьютер и пересел поближе к Оле.

— Видишь ли… На самом деле, я почти ничего не знаю о своей семье.

— Да?

— Отца я вообще не знал, он умер до моего рождения. Мама почему-то не любила о нем говорить, да и о себе мало рассказывала. Она… Погибла, когда мне было двенадцать лет. Это случилось на моих глазах.

Обняв Бориса, Оля положила голову на его плечо.

— Тебе тяжело вспоминать… Не надо.

— Нет, я должен рассказать. Мы ехали в автобусе, она сидела впереди у окна, я рядом с ней. Откуда-то вывернула огромная машина, грузовик. Эта машина… Столкнулась с нашим автобусом, ударила именно туда, где сидела мама. Меня отбросило в проход… Нет, я не пострадал, ни царапины. Но мама… Когда я встал, она лежала, раскинув руки, вся в крови… И знаешь…

— Не надо продолжать…

— Осколки стекла, — сказал Борис, точно не услышав ее. — Осколки толстого стекла, разбитого окна автобуса. Четыре длинных кривых осколка, как ятаганы, или… Гвозди.

— Гвозди?

— Да. Они вонзились ей в запястья и в лодыжки. Понимаешь, она лежала там, правая рука сломана, и в запястье торчал этот окровавленный осколок… Левая рука была вытянута… С таким же осколком в запястье… И ноги. Мама была в коротком летнем платьице, в босоножках.. Я хорошо видел… Ее лодыжки тоже пронзали длинные осколки! Эта картина запечатлелась в моей памяти навсегда, как фотография… Лишь позднее, много позже… Я понял, на что это походило. На распятие. Безумная, кошмарная пародия на распятие, вот что это было!

Задыхаясь, Борис умолк. Оля тоже ничего не говорила. Борис взял две сигареты, зажег обе, протянул одну девушке. После двух-трех глубоких затяжек он продолжил.

— В том автобусе никто не был даже легко ранен. Никто, ни один человек! Водитель грузовика также не пострадал, как я узнал потом. Только она… Она погибла, она была распята ! Конечно, не эти осколки убили ее. Причину смерти выяснили — она ударилась головой и умерла почти мгновенно. И там… Было еще кое-что. Я не могу объяснить, но это… С годами это стало казаться мне самым страшным.

Оля стиснула руку Бориса.

— Ее лоб, — хрипло сказал он. — Еще один осколок начертил на ее лбу как будто знак. Вроде треугольника… Треугольного… Листа.

— Листа? Какого листа?

— Я сказал «листа»? — Борис поморщился, как от сильной головной боли. — Странно. До сих пор я никогда не думал об этом, как о листе. Увидел, наверное, где-то растение с такими треугольными листьями… И теперь выскочило…

Нервно, чуть не промахнувшись, Оля загасила сигарету в пепельнице.

— Мне и представить трудно, что тебе пришлось пережить…

— Ты была права, не надо было рассказывать… Но я закончу, немного уже осталось. Меня взяла к себе бабушка. Кроме нее, у меня никого не было. Боюсь, я не слишком любил ее. Она была… Строгой, суровой женщиной. Не один раз я пытался заводить с ней разговоры об истории нашей семьи. Она или отмалчивалась, или отвечала коротко и крайне неохотно. Но она показывала мне эту шкатулку и подчеркивала, что это семейная реликвия и она достанется мне… Бабушка пропала, когда мне исполнился двадцать один год.

— Пропала?..

— На следующее утро после дня моего рождения. Она сказала, что ей нужно сходить на почту, не то получить, не то отправить какое-то письмо… Я не слишком прислушивался к ее словам. Она ушла, и больше я никогда не видел ее. Насколько мне известно, никто ее больше не видел.

Оля зажгла новую сигарету.

— Я искал документы, — проговорил Борис, — или что-нибудь, что может пролить свет… В квартире… Я не нашел ничего. Только в этой шкатулке… Там была записка.

— Какая записка?

— Даже не знаю, можно ли назвать это запиской. Клочок бумаги, и на нем одно-единственное слово, латинскими буквами.

— Какое слово?

— «Ниманд».

— Что это значит?

— По-немецки «никто».

Резко поднявшись, Оля подошла к окну, распахнула форточку.

— А раньше, — спросила она, оборачиваясь, — когда бабушка показывала тебе шкатулку, там было что-нибудь?

— Нет, ничего. В последний раз — всего за несколько дней до ее исчезновения. А слово «ниманд» было написано бабушкиным почерком. Его трудно спутать, он… Очень приметный, особенный. Значит, она написала на бумажке слово «ниманд», положила эту записку в шкатулку, а потом вышла из дома, чтобы не вернуться…

— И о смысле надписи на крышке она тебе ничего не говорила?

— Нет.

— Но ведь ты спрашивал?

— Конечно. Она не хотела об этом говорить. Или не знала, или… Словом, не говорила.

Оля снова подошла к Борису, склонилась к нему, посмотрела в глаза.

— Но тебе… Очень хотелось бы узнать, правда? Не только о надписи… Обо всем?

Борис ответил не сразу.

— Не знаю, — медленно проговорил он наконец. — Не знаю.

 

6.

Он проснулся поздним утром, с ощущением ледяной опустошенности. Несколько минут он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь сообразить, почему он чувствует себя таким потерянным. Может быть, потому, что Оля не придет ни сегодня, ни завтра? Она предупредила, что ей нужно уладить кое-какие личные дела… Возможно. Но не только поэтому.

Накинув халат, Борис поплелся в кухню. Он поставил чайник на плиту и направился в ванную…

Зазвонил телефон.

Этот самый обыкновенный, вовсе не редкостный звук заставил Бориса похолодеть, застыв на месте. Почему? Он не знал. Ему мог позвонить кто угодно — Оля, друзья, музыканты из «Эллингтона», да мало ли кто… Но он смотрел на телефон, как на затаившееся до поры враждебное существо, которое притворялось, а вот теперь начинает становиться собой, подлинным.

Второй звонок прозвучал особенно громко в сгустившейся вдруг тишине.

Борис подошел и взял трубку.

— Слушаю.

— Я хотел бы поговорить с Борисом Багрянцевым, — послышался в ответ мягкий, интеллигентный, совершенно незнакомый голос.

— Слушаю, — повторил Борис.

— Доброе утро. Меня зовут Монк, Альберт Игнатьевич Монк.

— Мне это ни о чем…

— Да, да. Вы меня не знаете, но я знаю вас. Впрочем, мы встречались… В «Эллингтоне».

— Серебряный сфинкс? — вырвалось у Бориса.

— Гм… Да. Я хочу поговорить с вами…

— Так говорите.

— Не по телефону. Мое дело, гм… Чрезвычайно деликатного свойства. Как вы смотрите на то, чтобы нам встретиться и побеседовать?

Борис заколебался. Отказаться… А смысл? Так или иначе этот Монк, или кто он там есть, разыщет его. Зачем же откладывать, тянуть мучительную неизвестность?

— Когда и где?

— Если можно, сегодня. Скажем, часа через два, это вам будет удобно?

— Да, вполне.

— Вот и отлично… Приезжайте в кафе «Палома».

— Никогда не слышал о таком. Где это?

— Запишите адрес…

Записывая, Борис прикинул — далеко, на самой окраине города. Почему там?

Словно отвечая на этот невысказанный вопрос, Монк пояснил.

— Уединенное место, днем там почти никого не бывает. Побеседуем без помех. Так я вас жду?

— Я приеду.

— До свидания, Борис.

— До свидания, — запоздало сказал Борис коротким гудкам в трубке.

 

7.

Кафе «Палома» представляло собой новую, довольно безликую постройку. Когда Борис вошел в зал, он увидел там одного-единственного посетителя, которого не мог не узнать. Монк был одет точно так же, как и тогда в «Эллингтоне» (на лацкане поблескивал серебряный сфинкс), и так же лежала на стуле его старомодная шляпа. И как прежде, окутывала этого человека аура нездешнести, инопространственности, иновременности. Почему? Да, Монк довольно странно одевался, но среди знакомых Бориса попадались и куда более экстравагантные персонажи. Нет… Что-то другое.

Борис подошел к столику, сервированному на двоих, сел, повинуясь приглашающему жесту Монка.

— Итак, — сказал он.

Ответом ему был изучающий взгляд, от которого Борису стало не по себе… Но Монк неожиданно обезоруживающе улыбнулся.

— Я рад вас видеть, — просто произнес он.

— Отлично. Будем считать, и я тоже рад… Хотя я в этом не совсем уверен.

— Ваши сомнения понятны… Но уверяю вас, они недолговечны. Я намерен сделать вам предложение, и если вы его примете, не пожалеете… Хотите вина?

— Это и есть ваше предложение?

— Так налить вам?

— Нет, спасибо. Предпочитаю иметь ясную голову… Беседуя с вами.

— Что ж, разумно… А я выпью немного, если не возражаете.

Альберт Игнатьевич (раз уж он назвал себя так) налил в свой бокал сухого вина из стоявшей на столе бутылки, пригубил и сказал.

— Так вот, Борис. Не буду ходить вокруг да около. Я хочу…

— Подождите, — перебил Борис. — Эта корона вашего сфинкса…

— Корона?

— Или венок, неважно… Эти треугольные листья… Что это за растение?

— Лиджонг, — ответил Альберт Игнатьевич таким тоном, как будто его спросили, который час. — Это растение называется лиджонг. А почему вы…

— Да нет, ничего. Так, совпадение… Чепуха. Это ведь редкое растение?

— О, да. Очень редкое. Оно произрастает… М-м, далеко отсюда. Не знаю, как оно именуется на ботанической латыни, если вообще как-то именуется. Нам оно известно как лиджонг.

— Кому «нам»?

— Серебряному Братству, — невозмутимо сказал Монк. — Этот значок — символ Братства.

— О, понятно… Значит, вы принадлежите к Серебряному Братству…

— Да.

— Какой-нибудь тайный орден? И вы так запросто говорите об этом мне?

Монк пожал плечами.

— А почему бы и нет? Допустим, вы передадите кому-то содержание нашего разговора, слово в слово. Допускаю даже, что в вашем кармане лежит включенный диктофон, хотя вряд ли… Ну и что? Решительно не вижу, каким образом это могло бы повредить Братству или мне лично… А вам — не все ли равно, кого я представляю? Важно, что я вам предложу…

— И символ вашего Братства, — проговорил Борис, — улыбающийся сфинкс… Не помню, где сказано: «Когда человек узнает, что движет звездами, сфинкс засмеется, и жизнь на Земле иссякнет». Вы знаете, что движет звездами?

— Едва ли, — сказал Монк серьезно. — Сфинкс — не главное. Обратите внимание на эту витую спираль. Это и китайский иероглиф, означающий перемены. Это и двойная спираль ДНК, основы и начала жизни… А жизнь сама есть непрерывное изменение, разве нет? Это и спираль галактики, за которой — вся вечная и бесконечная Вселенная. Соединяя все три смысла, что мы получаем? Вечное в изменчивом, безграничное в конечном…

— Не заговаривайте мне зубы, — обронил Борис грубовато. — Главное — сфинкс. Улыбка сфинкса.

— Оставим это, — температура тона Альберта Игнатьевича понизилась на несколько градусов. — Вам угодно выслушать мое предложение?

— Излагайте.

— Я хочу купить нечто, принадлежащее вам… Точнее, вашей семье. Я уполномочен предложить цену, которая…

— Ах, вот оно что! Ну, такие предложения я получаю десятками.

— Правда?

— Вы, конечно, хотите купить шкатулку?

— Какую шкатулку? — искренне удивился Монк.

— Нет? Что же тогда?

— Право, не знаю, о какой шкатулке вы говорите… Нет, меня не интересуют шкатулки. Речь идет о книге.

Теперь пришла пора Бориса удивляться.

— О книге? О какой книге?

— Вы отлично понимаете, о какой… Я уполномочен предложить вам миллион долларов.

Борис от души рассмеялся.

— Альберт Игнатьевич, за такие деньги я охотно продал бы всю мою небольшую библиотеку… Только боюсь, она не потянет и на крохотную долю!

— Два миллиона.

— О, вы настроены радикально… Хорошо, тогда я отвечу вам. Не знаю, что за книга имеется в виду… Наверное, какой-нибудь сверхраритет. Но я знаю точно, что у меня нет и никогда не было книги, которая могла бы стоить два миллиона долларов. Ничего похожего.

Монк взял длинную паузу.

— Послушайте, Борис… Думаю, я могу понять вас, вернее, мог бы, если бы… Вы рассуждаете так. Два миллиона долларов — большая сумма, но это всего лишь деньги. Книга же… Да, но поймите, вы никогда не сможете…

— Поймите и вы, — сказал Борис очень терпеливо. — У меня нет такой книги.

— Полагаю, — пробормотал Монк, — повышать цену дальше не имеет смысла. Вы откажетесь от любых денег. Вы не привыкли. Для вас что два миллиона, что пять, что десять, это всего лишь ряды цифр. А ведь ваша жизнь могла бы измениться. Измениться так, что…

— Почему вы мне не верите?

— Да потому, что вы лжете!

Борис поднялся из-за стола.

— Я ухожу.

— Подождите, — в голосе Монка впервые появились нотки неуверенности. — Сядьте…

Неохотно Борис присел на край стула.

— Хорошо, допустим, — сказал Альберт Игнатьевич. — Допустим, книги нет у вас…

— Не нужно ничего допускать. Ее нет.

— Но она может у вас оказаться…

— Не вижу, каким образом.

— Возьмите мой телефон. Позвоните мне, — Монк положил на стол визитную карточку. — Мое предложение остается в силе.

— Два миллиона? Или десять?

— Пусть будет десять, какая в сущности разница…

С недоверчивым изумлением Борис посмотрел на человека, для которого разница в восемь миллионов долларов ничего не значила. Кто он — чокнутый коллекционер? Или представитель такого коллекционера? Да нет, это абсурд. Никакой коллекционер не заплатит десять миллионов долларов за книгу. Или заплатит? Ушла же с аукциона за пятьдесят миллионов долларов картина, на которой изображено что-то вроде аляповатого букета цветов… Но кто сказал, что Монк собирается платить? Пообещать и заплатить — не одно и то же.

Борис взял визитную карточку. Там стояло только — «Альберт Игнатьевич Монк», и номер мобильного телефона. Больше ничего, но в углу карточки улыбался сфинкс. Поколебавшись, Борис все же сунул карточку в карман.

 

8.

Он снова был в том же лесу, куда его не так давно затянула кружащаяся воронка пурпурной мглы, хлынувшей с компьютерного экрана. Только теперь не было этой мглы. Борис видел все вблизи и вдали отчетливее, чем наяву; он вдыхал запах этого леса, впитывал его звуки, чистые, первозданные. В то же время он не мог осознать, где, в какой конкретно точке пространства находится он сам ; он словно был везде и нигде.

Но эта призрачная неопределенность продолжалась недолго. Из-за поворота лесной дороги

/того поворота, что прежде был скрыт пурпурной мглой/

появился всадник. Борис видел его со стороны, но одновременно он и был этим всадником, жил его ощущениями, его мыслями. Эта двойственность накладывала странный отпечаток. Борис-всадник думал на каком-то чуждом Борису-наблюдателю языке, мысленно произносил слова этого языка, и как же могло быть иначе? Борис же извне, Борис-наблюдатель, мог только отметить, что этот язык походил на немецкий. Современным немецким языком Борис худо-бедно владел. А это если и был немецкий, то такой, на каком говорили лет пятьсот назад…

Молния с треском разорвала хмурые небеса, потом еще и еще раз. Вот-вот разразится ливень, но это уже не так досадно: вековой лес позади, в просветах меж деревьями-великанами виден холм, а за ним — башни замка ландграфа Ангремского. Совсем скоро всадник будет в замке, его ждет отдых в трудном пути… В одном из его трудных путей.

Всадник был одет в простую кожаную куртку и узкие полотняные штаны, его вооружение составляли короткий меч у пояса и кинжал в ножнах. Похоже было, что о лошади он заботился значительно больше, чем о себе: ее голову прикрывал наглавник из грубой кожи, грудь и бока защищали железные бляхи. А на всаднике не было ни гобиссона, ни стального нагрудника. Он не носил даже легкого шлема, и его густые длинные волосы трепал ветер. Ниспадавшие пряди порой мешали ему видеть, но и видеть тут было почти нечего. Лес и дорога, башни вдали; вот и все.

Но если одинокий всадник уже предвкушал желанный отдых в замке ландграфа Ангремского, он с этим немного поспешил.

В лесу послышались громкие хриплые кличи, топот копыт. Не менее полутора десятков верховых на выносливых и неприхотливых аррерских лошадях окружили одинокого всадника там, где лес несколько расступался, образуя подобие поляны. Вооруженные мечами и булавами, они возникли как из-под земли… Их одежда не оставляла сомнений: это не солдаты. А кроме солдат, кто еще может передвигаться по лесу ландграфа вооруженным отрядом? Увы, ответ был очевиден.

Предводитель разбойников, огромный косматый детина, осадил свою лошадь, всматриваясь в лицо одинокого путника. Все черты этого лица, от высокого лба мыслителя до жесткого властного подбородка, говорили разбойнику о том, что перед ним не простолюдин. Но почему тогда он путешествует в одиночку и носит простую одежду? Разбойник явно не мог угадать, кто перед ним, и оттого чувствовал себя неуверенно. Видимо, чтобы преодолеть эту неуверенность, он заговорил насмешливо, подчеркивая свой варварский акцент.

— Эй! Кого это занесло в наши края, интересно бы знать, а, парни? — он оглянулся на своих головорезов, ища у них поддержки. — Тут ведь всякие попадаются. Идет себе старичок, ан глядь — епископ на прогулке…

— Зачем тебе знать, кто я? — спокойно откликнулся одинокий всадник. — Ты всегда просишь людей представиться, прежде чем ограбить их?

Разбойник ухмыльнулся.

— Не всегда, мой господин! Но грабить человека недостаточно знатного, может быть, ниже моего достоинства. Вот если передо мной граф, или там барон…

— Барон? Ну что же, пусть будет так. Барон фон Ниманд, к твоим услугам…

Предводитель шайки расхохотался, показывая обломки гнилых зубов.

— Вы еще и шутник, мой господин! Ну ладно, фон Ниманд так фон Ниманд. Будьте так любезны, барон, передайте мне тот красиво расшитый кошелек, что приторочен к седлу вашей лошади. Снаружи он мне очень нравится, а вот что там внутри?

— Кошелек действительно красив, — согласился тот, кто назвал себя бароном фон Нимандом. — И он не пуст. Но прежде чем прикоснуться к нему, не сбегать ли тебе к ручью, вымыть руки? Если тут недалеко, я охотно подожду.

— Вы и впрямь шутник, барон, — проскрипел разбойник с недобрым прищуром, в котором не осталось и следа былой задиристой насмешливости. — Но я тоже люблю шутки. А по мне не скажешь, правда? Особенно я люблю шутить над наглецами, разъезжающими по моей земле…

— Твоей земле? Я думал, это земля ландграфа Ангремского.

— Ну, так считается, — разбойник пренебрежительно отмахнулся. — Ландграфу принадлежит замок, деревни, крестьяне и все такое. Зато леса и дороги — мои! Я мог бы сейчас приказать моим молодцам убить вас, барон. Отправить к вашим предкам из рода фон Нимандов — в никуда…

— Что же тебе мешает?

— Вы оскорбили меня! И хотя я презираю все эти рыцарские штучки, буду драться с вами один на один. Я жажду сам снести голову с ваших плеч! Защищайтесь! Или ваш меч так же фальшив, как ваше имя?!

— А если поединок закончится моей победой… — начал фон Ниманд.

— Ох, как вы самонадеяны, барон!

— Тогда что удержит твоих людей от расправы со мной?

— Боюсь, ничто! Ведь тогда некому будет приказать им оставить вас в покое… Но довольно болтовни! К бою!

В холодном воздухе сверкнули обнаженные мечи, со звоном скрестились. Фон Ниманд владел оружием столь искусно, что вскоре ощутимо теснил противника, обладавшего геркулесовой силой, но значительно уступавшего в тактике боя и фехтовальных премудростях. Исход поединка был бы предрешен, если бы один из разбойников не поспешил на помощь своему предводителю. Булава со свистом рассекла воздух. Фон Ниманд отразил и этот удар, но не сумел до конца погасить инерцию тяжелого снаряда, достигшего его лба. Силы удара хватило, чтобы сбросить барона с лошади.

Теряя сознание, барон слышал крики, бряцание мечей… Прежде чем лишиться чувств, он еще успел удивиться, кто и с кем там вступил в сражение.

Борис-наблюдатель словно бы исчез в этот момент, мир в его глазах померк так же, как мир в глазах Бориса-фон Ниманда… Он вновь возвратился в двух ипостасях, оказавшись в полутемной сводчатой комнате с каменными стенами, с чадящими факелами в поставцах.

Фон Ниманд лежал на широкой деревянной лавке. Старая женщина отирала кровь с его лица чистой полотняной тряпицей, смоченной в холодной воде. Борису-наблюдателю была хорошо видна глубокая рана прямо над левой бровью, рассекшая лоб фон Ниманда зигзагом, похожим на сильно вытянутую по горизонтали латинскую букву N.

— Где я? — едва смог вымолвить фон Ниманд.

— Все в порядке, — успокаивающе сказала старая женщина. — Вы в замке ландграфа Ангремского. Вы в безопасности, все позади. Эти негодяи чуть не убили вас, но вовремя подоспели солдаты.

Фон Ниманд отвечал или спрашивал что-то, но этого Борис-наблюдатель уже не слышал. А Борис-фон Ниманд перестал существовать… Был только один Борис Багрянцев, и он медленно всплывал из глубин сна… Он просыпался.

Едва открыв глаза, Борис нашарил на тумбочке сигареты, щелкнул зажигалкой. Полулежа на подушках, он курил, еще не в состоянии полностью отделить себя от мира, где он только что побывал.

Наконец он принудил себя встать, и сразу его взгляд наткнулся на листок бумаги, белеющий на тумбочке возле пачки сигарет. Насколько Борис помнил, никаких листков он сюда не клал.

Он протянул руку и взял листок. Размашистым, уверенным почерком там было написано: «Кто-то задает вопросы, кто-то отвечает на них. Не сходить ли вам в кино?»

— Что же это, — пробурчал Борис, — все еще сплю я, что ли…

Он зажмурился на мгновение. За этот миг листок бумаги никуда не пропал. Настоящий листок, белый, гладкий на ощупь, с абсурдным, бессмысленным текстом, написанным абсолютно незнакомым почерком.

Нет, я не сплю, подумал Борис. Это все наяву, а значит, пока я спал, кто-то отпер дверь, вошел, положил сюда эту записку…

Он бросился в прихожую. Дверь была заперта. Борис открыл ее, осмотрел замочные скважины снаружи — никаких царапин. Но это еще ни о чем не говорит, тут эксперт нужен… Стоп, какой эксперт, зачем? И без эксперта ясно, что в квартире кто-то побывал.

Вернувшись в гостиную, Борис упал в кресло и перечитал записку. Да, он не ошибся, там написано именно то, что он и прочел в первый раз.

Если это шутка, то довольно странная. Прежде всего, над чем же следует смеяться? А если не шутка, и один человек присылает другому записку (неважно, каким способом), то он ведь обычно рассчитывает, что адресату будет понятен смысл сообщения?

Скомканная записка полетела в угол.

— Пива, — решительно сказал Борис и встал. — Пива!

 

9.

Одеваясь, он не нашел денег в кармане куртки. И в другом кармане тоже нет… Борис открыл ящик стола. Ага, тут есть немного, но на его обычную норму пива все равно не хватает пяти рублей. Но вот еще монетки… Теперь порядок, есть и пять монет по одному рублю. Правда, у него не останется ни копейки, но ладно, завтра или послезавтра в «Эллингтоне» он получит гонорар за последние выступления.

Ближайший киоск оказался закрытым, и Борис проехал еще полтора квартала до супермаркета. Загрузив тележку бутылками с любимым сортом пива, он подвез ее к кассе и протянул деньги, не пересчитывая. Зачем пересчитывать, когда он дома все точно подсчитал…

Кассирша воззрилась на деньги в недоумении.

— Что вы мне суете?

— А что такое? — спросил Борис. — Цены опять выросли? Простите, я не посмотрел… Вот досада…

— Какие цены? Вы что, шутки шутите?

Она раздраженно вложила деньги в руку Бориса. Тот пересчитал их.

— По-моему, все правильно…

— Правильно! Было бы правильно при батюшке-царе…

Борис вновь посмотрел на деньги, и словно какой-то переключатель щелкнул в его сознании. Только что он их пересчитывал и ничего необычного не замечал. Теперь он видел: это не те деньги, которые он взял из ящика, это… Невообразимое что-то. Купюры намного больше по размеру, других цветов, с гербами Российской Империи и портретами Государя Императора, хотя номиналы и количество совпадают. Аналогичное превращение произошло и с монетами. Пять монет по рублю — больших, сияющих новизной, с коронованными двуглавыми орлами.

В растерянности Борис обшарил все карманы. Никаких других денег там не было.

— Простите, — пробормотал он, — простите. Я и не думал шутить, это… Ошибка… Устал очень. Работал всю ночь…

— Оно и видно, — кассирша хмыкнула. — Нормальными-то деньгами будете платить?

— Не беспокойтесь… Я сейчас поставлю пиво на место и зайду позже, хорошо?

Кассирша равнодушно дернула плечом. Разгрузив тележку, Борис пулей вылетел из супермаркета, сел в машину, захлопнул дверцу. Отдышавшись, он вынул из кармана деньги. Обратного превращения не случилось.

— Так, — сказал Борис вслух. — Этот номер будет почище, чем с запиской… Но со мной, со мной самим что происходит? Почему я не заметил этого сразу? И что же мне теперь делать?

Раздумывая над последним, далеко не риторическим вопросом, он пришел к выводу, что нужно позвонить Эдику Старцеву. Этот приятель Бориса был не то чтобы коллекционером (хотя и собирал бессистемно кое-какой антиквариат), но своего рода энциклопедистом. Если дело касалось российской истории, Эдик мог поведать многое, причем зачастую в весьма неожиданных аспектах. Вот к нему и нужно обратиться.

Борис достал мобильный телефон и набрал номер Эдика. Тот был дома и пригласил Бориса заехать.

Жил Эдик недалеко. Уже через пятнадцать минут они обменивались рукопожатиями, а через двадцать Борис выложил свои деньги на письменный стол Эдика, лишь монеты оставил пока в кармане.

— Я хочу, чтобы ты взглянул на эти банкноты, — сказал он.

— Банкноты? — Эдик прищурился издали, не подходя к столу. — Это не банкноты, а бумажные деньги.

— Разве это не одно и то же?

— Не совсем. Банкноты, ассигнации, кредитные билеты, купюры, бумажные деньги — обычно употребляется как синонимы, но разница есть. Впрочем, к чему нам эти тонкости? Банкноты так банкноты, называй как хочешь. Но если быть точным, то, что ты положил на стол — бумажные деньги Российской Империи, последняя четверть девятнадцатого века.

— Посмотри внимательнее, пожалуйста.

— А что конкретно тебя интересует?

— Просто хочу, чтобы ты посмотрел внимательнее. Может быть, тебя самого что-то заинтересует в них.

Покачав головой, Эдик сел к столу. С минуту он рассматривал деньги с непонимающим видом, потом удивленно цокнул языком, открыл ящик стола и достал мощную лупу. Вооружившись ею, он принялся вновь изучать деньги, теперь гораздо придирчивее, и наконец произнес.

— Понимаю…

— Что ты понимаешь?

— Понимаю, что тебя смущает. Им больше века, а они как новенькие, будто вчера отпечатаны…

— Правильно, — сказал Борис. — Странно, правда?

— Странно… Допустим, они хранились где-то в идеальных условиях… Но все равно… Где ты их взял?

— Принес один парень. Интересовался, не купят ли их коллекционеры. Он почему-то думает, что у меня связи в этих кругах.

— Купят? — Эдик отложил лупу. — Вряд ли. Это вовсе не редкость, таких полно сохранилось, кому они нужны… Хотя, в таком состоянии… Честно… Я озадачен.

— Может, современная подделка?

— На подделку не похоже. Да и зачем в наше время кто-то стал бы их подделывать?

— Чтобы продать коллекционерам.

— Борис, прежде чем возиться с подделкой, такой человек непременно выяснил бы, что пользуется наибольшим спросом. ЭТО спросом не пользуется. И потом, он искусственно состарил бы свои изделия, чтобы их новизна не бросалась в глаза, так?

— Да, пожалуй… Но, раз так…

— Подожди, — Эдик поднял руку. — Тебе нужен не я.

— А кто?

— Я свяжусь с Мишей Аверьяновым… Он бонист…

— Кто?

— Бонист. Так называют тех, кто коллекционирует старинные бумажные деньги. На эту тему он знает все и еще немного, но главное — он работает в лаборатории одного НИИ…

— Что за лаборатория?

— Толком не знаю, но что-то физически-аналитическое. К ним даже криминалисты обращаются в трудных случаях… А твой случай, я уверен, его заведет. Если ты оставишь мне эти денежки, я передам их Мише, он их просветит на своих спектроскопах-микроскопах и все-все-все нам расскажет…

— Если так… Тогда передай ему еще и это…

Борис протянул Эдику пять монет. Тот присвистнул.

— Ого! Рубли Российской Империи, и тоже как новенькие! Ну, если твой парень еще и монеты чеканит…

— Не думаю, что он сам что-нибудь чеканит, — проговорил Борис, — но разобраться, по-моему, не мешает. Когда тебе позвонить?

— Надеюсь, это не срочно?

— Лучше бы поскорее, пока хозяин не объявился.

— А… Ну ладно, попробую поскорее. Я сам тебе позвоню, как только, так сразу, о’кей?

— О’кей…

Поговорив с Эдиком о пустяках еще с четверть часа, Борис ушел. Уже сидя в машине, он вспомнил, что забыл одолжить у Эдика на пиво. Возвращаться или звонить еще кому-то не хотелось… Видно, не судьба выпить сегодня.

Дома Борис первым делом подобрал скомканную записку, расправил и разгладил листок. Остаток дня он провел у телевизора, бездумно и бессмысленно переключая каналы. Он лег спать поздно, и уснуть ему все же удалось. Сны его были рваными, путаными, но это были просто сны, и ничего больше.

 

10.

Борис ждал Олю. Она обещала прийти в десять. Но ее не было и в одиннадцать, и в половине двенадцатого… Позвонить ей по телефону Борису мешало какое-то не осознанное им суеверие, словно этот звонок мог разрушить что-то необычайно ценное и хрупкое.

Она пришла в двенадцать. На пороге, не захлопнув двери, Борис стиснул Олю в объятьях, и беспрерывные поцелуи мешали ей говорить. Она только смеялась и целовала его в ответ, а когда наконец исхитрилась произнести первые слова, они были такими.

— Ну, подожди же… Подожди хотя бы до комнаты…

— Я не могу до комнаты, — ответил Борис очень серьезно. — Я слишком долго ждал.

Но до комнаты они все-таки добрались, и конечно, Борис не спешил расспрашивать ее там, почему она опоздала. Он так и никогда и не узнал этого, потому что так и не спросил… В первые часы после встречи им было не до вопросов и ответов, а потом… Да разве это важно было потом?

Итак, он не спросил, а она опоздала и не позвонила вовсе не из-за каких-то неотложных дел. С ней произошло то, чего никогда не случалось раньше: приступ жесточайшей головной боли свалил ее, такой, что каждое движение вызывало опрокидывающий взрыв внутри черепной коробки. Она не могла даже встать и добрести до кухни, где в аптечке хранился аспирин…

А прошло все так же внезапно, как и началось. И спустя пять минут Оля уже не могла поверить, что умирала от страшной боли, не могла вспомнить, как это было… И было ли это? Странная аберрация памяти, будто что-то заставляло ее забыть… Черный провал. И сейчас, лежа в объятиях Бориса, утомленная, разомлевшая от ласк, она и не подумала рассказать ему. О чем рассказывать? Голова разболелась, вот тоже великое дело…

А Борису — ему было о чем рассказать Оле. Но с чего начать, как связать все воедино, и есть ли связь между последними событиями? А что-то и событием трудно назвать. Барон фон Ниманд, увиденный во сне. Это всего только сон! Пусть неправдоподобно последовательный и логичный, какими никогда не бывают сны, но все же только сон. И само это имя, «Ниманд», безусловно, продиктовано подсознательным воспоминанием о найденной когда-то в шкатулке записке…

Произнесенное мысленно слово «записка» подтолкнуло Бориса, и он сказал.

— Оля, знаешь, я тут получил одну записку…

— О! Хорошо, что напомнил! Ведь и я принесла тебе письмо…

Она легко вскочила, и он залюбовался невольно ее обнаженной фигуркой… Может быть, не столь изящной, как те, какие фотографируют для журнальных обложек. Но те, на снимках, всегда представлялись Борису сделанными из резины, пустыми внутри. Оля была не такой. Она вся была для любви… Она была настоящая. Не потому ли ей так не везло с любовью в этом мире, почти целиком синтетическом?

— Вот письмо, — сказала она, доставая конверт из кармана своей брошенной на стул белой курточки. — Увидела в твоем почтовом ящике и взяла. Он, правда, был заперт, но замок там у тебя…

— Да, — кивнул Борис, — видимость, а не замок. Я сам всегда без ключа открываю.

Он посмотрел на конверт. Без обратного адреса, без почтовых штемпелей… Адрес Бориса был напечатан на принтере. Борис открыл конверт, достал и развернул сложенный вдвое лист бумаги.

«Вы еще не решили пойти в кино? Подсказываю: хорошие фильмы идут в кинотеатре Dream Theater. Улица Льва Толстого, 12».

— Что там? — Оля увидела, как изменилось его лицо.

— Продолжение моей записки, — вздохнул Борис.

Взяв первую записку со стола, он протянул ее Оле.

— «Кто-то задает вопросы, кто-то отвечает на них, — прочла она вслух. — Не сходить ли вам в кино…».

— А теперь прочти это, — он передал ей вынутый из конверта листок, текст на котором был написан тем же почерком.

— Dream Theater? — она недоуменно подняла брови. — Я и не знала, что у нас в городе есть кинотеатр с английским названием.

— Обе записки без подписи, — проговорил Борис, вновь заглядывая в конверт, словно он надеялся обнаружить там еще что-то. — Первая появилась куда драматичнее, чем вторая. Понимаешь, я спал… А когда проснулся — она была здесь.

— Здесь?

— Вот здесь. На тумбочке.

— Но ведь у тебя было заперто?

— Конечно.

— Как же она могла сюда попасть?

— Я не знаю.

— И что ты думаешь делать? Принять приглашение?

— Не знаю, — задумчиво повторил Борис. — Для начала неплохо бы выяснить, что за кинотеатр такой. Дай, пожалуйста, справочник… Там, на полке сверху.

Пролистав телефонный справочник до «Культурных и зрелищных учреждений», Борис быстро убедился, что кинотеатра под названием Dream Theater там нет. Более того, ни одному кинотеатру не соответствовал адрес «Льва Толстого, 12».

Борис подтянул к себе телефон.

— Куда ты звонишь? — спросила Оля.

— В городскую справочную службу… Алло! Девушка, будьте добры, посмотрите номер телефона кинотеатра Dream Theater… Что? Это по-английски… Да я понимаю, что мы не в Лондоне, но… Ну, тогда посмотрите кинотеатр по адресу Льва Толстого, двенадцать… Не значится? Спасибо… — он положил трубку. — Интересно… Меня приглашают в кинотеатр, которого нет.

— Подожди, — Оля взяла телефонный аппарат и пристроила на коленях. — Льва Толстого, двенадцать… Там неподалеку живет мой учитель. Попробую ему позвонить.

— Что за учитель? — ревниво спросил Борис.

— Учитель английского, — улыбнулась Оля, набирая номер. — Уж он побыстрее поймет, что такое Dream Theater, чем девушка из справочной… Виктор Геннадьевич? Здравствуйте, это Оля Ракитина.

Она держала трубку не вплотную к уху, чтобы Борис мог слышать весь разговор, включая реплики ее собеседника.

— Здравствуй, Оля, — откликнулся приятный баритон в трубке. Судя по оттенкам тембра, он принадлежал пожилому человеку. — Вот хорошо, что ты позвонила. Я и сам собирался тебе звонить. Как твои дела, почему не навещаешь нас? Мария Сергеевна тоже по тебе скучает.

— Спасибо, Виктор Геннадьевич, привет ей огромный. Непременно загляну к вам на днях. Как здоровье ваше?

— Да ничего, в порядке пока…

— Виктор Геннадьевич, у меня тут такой… Случай, не случай… В общем, один мой знакомый услышал про какой-то кинотеатр по адресу Льва Толстого, двенадцать. А в справочниках его нет. Я подумала, вы там рядом… Может, мой знакомый ошибся? И может, вы знаете, что там, в доме двенадцать? Я вот там сто раз проходила к вам, да как-то внимания не обращала…

До Бориса донесся какой-то шелест в трубке, которой он принял за вздох.

— Знаю, Оля. Льва Толстого, двенадцать. Там действительно есть старый кинотеатр. Он построен еще до революции, назывался тогда «Олимпия». Принадлежал Павлу Ольхину, прокатчику, и как бы сейчас сказали, продюсеру, королю немого кино. Вот… В семнадцатом году Ольхин успел уехать за границу, а в кинотеатре устроили комсомольский клуб или что-то такое. Что там было дальше, я не знаю, я же не занимался специально историей кинотеатра «Олимпия»… В девяностых годах там точно был склад, а в новейшее время здание пустовало. Городские власти голову ломали, что с ним делать. Продать — покупателей не находилось, дом обветшал, был в очень плохом состоянии. Реставрировать — себе дороже. Снести — так это облик исторического центра, неприятностей не оберешься.

— И что же теперь? Он так и пустует?

— Да нет, нашелся все-таки покупатель.

— Кто?

— По слухам, весьма экстравагантный богач. Он отреставрировал кинотеатр — вернее, оборудовал заново — чтобы использовать по первоначальному назначению. Так говорят. Внутри я там не был, а снаружи, по-моему, мало что изменилось. На вывеске разве — «Dream Theater»…

— Большой оригинал этот богач.

— Не такой уж оригинал. Так называлось множество кинотеатров в Америке в тридцатые годы. И вообще, «театр грез» — это штамп… А вывеска довольно блеклая, малозаметная. Если он такой рекламой думает привлекать зрителей, прибыли не скоро дождется…

— Может, его кинотеатр еще не открылся?

— Думаю, открылся. Иногда появляются афиши.

— И что за фильмы?

— Ни одного знакомого названия.

— А может быть, у него там какой-нибудь элитарный киноклуб для гурманов?

— Может быть, Оля… Я тебе рассказал все, что мне известно об этом.

— Спасибо, Виктор Геннадьевич. Я передам своему знакомому. Он как раз и есть киногурман, это ему будет интересно.

— Рад был помочь, Оля. Заходи…

— Обязательно, Виктор Геннадьевич. Спасибо еще раз… До свидания!

— Оля!

— Да?

— Подожди минутку… Как бы это сказать… Понимаешь, мне не хотелось бы повторять досужие слухи, мы разумные люди… Но… Ты ведь не совсем равнодушна к этому своему знакомому?

— Вы угадали. Не совсем.

— Тогда… Лучше посоветуй ему сходить в какой-нибудь другой кинотеатр.

— Почему?

— Нет, Оля, нет… Ничего. Просто дурацкие слухи. Но ты умная девушка. До свидания… Береги себя.

Положив трубку, Оля взглянула на Бориса.

— Ты все слышал?

— Да… Что же мы имеем? Богач с причудами восстановил старый кинотеатр и показывает там какие-то фильмы. К рекламе он, видимо, совсем не стремится. Даже в справочниках его кинотеатра нет — а чтобы не попасть в справочники, надо еще и заплатить. Ясно, что он делает это не ради прибыли. Тогда зачем?

— И он приглашает тебя в свой кинотеатр.

— Думаешь, это он приглашает? — усомнился Борис.

— А кто же?

— Тогда непонятно, к чему вся эта канитель с записками. Если он хотел пригласить меня, чего проще — да подойти ко мне хоть в «Эллингтоне», или…

— И как ты объясняешь эти записки?

— Я их никак не объясняю. Но… Возможно, кому-то другому зачем-то нужно, чтобы я посетил Dream Theater.

— Ты пойдешь?

— Теперь обязательно.

— Я пойду с тобой.

— Оля… А вдруг это опасно? Тебя ведь предупредили.

— Опасно! — она фыркнула. — Пойти в кино в центре города! Ну, знаешь, выйти на лестницу тоже опасно. Можно упасть и шею свернуть. А какие-то там слухи… Плевать. Где ты — там и я. Подписано, запечатано, доставлено… И я так любопытна!

Борис обнял ее.

— Если бы я сказал, что не рад этому, сказал бы неправду.

— Надеюсь, мы не идем прямо сейчас? Кажется, у нас еще есть чем заняться…

Нежно, нежно она поцеловала его.

 

11.

Держась за руки, они стояли перед зданием старого кинотеатра. Дом был облицован серым гранитом, солидные полуколонны и массивные двери делали его похожим скорее на банк, чем на кинотеатр. Небольшая, около метра в длину, вывеска была укреплена не над центральным входом, а над скромной дверью с табличкой «Касса». Угловатые буквы надписи «Dream Theater» почти сливались с фоном, таким же серым, как и гранит фасада. Над парадным подъездом еще можно было различить часть высеченных букв прежнего названия: «ОЛ…МП…». Под буквами виднелся барельеф, что-то наподобие герба, но настолько стертый, что нельзя было и догадаться, как он выглядел когда-то. И буквы, и барельеф едва ли могли так пострадать от времени — по-видимому, от них пытались избавиться еще в бурную революционную эпоху.

Там, где мощные полуколонны уходили в асфальт, словно продавливая тротуар своей тяжестью, выбивались из трещин ростки жесткой травы. Витрины, схваченные потускневшими бронзовыми переплетами, похоже, никто не пытался отмыть со дня постройки «Олимпии». Часть стекол внизу была разбита, некогда помпезные двери парадного давно утратили лоск.

Касса находилась слева от парадного, а справа, прилепленная к стеклу витрины лентами скотча, висела большая черно-белая афиша. Без рисунков, без фотографий, только текст крупным шрифтом.

СЕГОДНЯ

«ВСЕ ГРЕХИ МИРА»

начало сеансов…

Правый нижний угол афиши был оторван, и о времени начала сеансов оставалось лишь гадать.

Борис и Оля переглянулись.

— Ты что-нибудь слышал о таком фильме? — спросила Оля.

— «Все грехи мира»? — Борис будто взвесил это название на языке. — Кажется, нет… Хотя, постой… По-моему, был фантастический рассказ… Не помню, чей… Может, по этому рассказу?

— Может быть… Но раз уж мы пришли сюда, давай зайдем в кассу, узнаем насчет начала и купим билеты, как все порядочные зрители?

Борис кивнул.

— Вряд ли там очередь… С такой рекламой… Ни имени режиссера, ни имен актеров, ничего… Нет даже страны, где снят фильм!

Он потянул за ручку двери с табличкой «Касса». Они вошли и оказались в тесном полутемном помещении с некрашеным деревянным полом. Кроме них, здесь никого не было. Обычных для касс кинотеатров анонсов и рекламных плакатов к фильмам не было тоже, просто серые стены и полукруглое окошко в противоположной от двери стене.

Подойдя к этому окошку, Борис наклонился — оно располагалось низко для его роста. За окошком сидел блеклый субъект с пепельными волосами, в круглых очках. Он считал мелочь в пластмассовой тарелочке; оторвавшись от своего занятия, он поднял ничего не выражающие глаза.

— Когда начинается ближайший сеанс? — спросил Борис, пытаясь уловить ускользающий взгляд субъекта за толстыми пыльными стеклами очков.

— Через пятнадцать минут, — бросил тот, не посмотрев на часы.

— Сколько стоят билеты?

— По-разному… На хорошие места, в центре зала — подороже, а ближе к экрану и совсем далеко — подешевле…

— Меня не интересуют, — рассердился Борис, — ваши «подороже» и «подешевле»! Я спрашиваю, сколько конкретно мы должны заплатить за два билета? В центре зала!

Оля уже расстегнула сумочку — Борис предупредил ее, что остался без денег, не вдаваясь, правда, ни в какие подробности. Но субъект в кассе ответил весьма неожиданным образом.

— Когда народу мало, мы и вовсе ничего не берем. Фильм в подарок. Вот сегодня, к примеру, пока только вы. И вот вам два билета. Бесплатно. На лучшие места. Примите в подарок от Константина Дмитриевича.

Растерянный Борис взял билеты, повертел в руках и передал Оле.

— Лучшие места для двух зрителей… Гм… А Константин Дмитриевич — это владелец кинотеатра?

— Да. Кремин Константин Дмитриевич.

— Он… Сейчас здесь?

— Не знаю. Он довольно редко здесь бывает. Но может, и здесь… В кабинете на втором этаже.

— Судя по тому, как у вас поставлено дело, — заметил Борис, — Константин Дмитриевич вряд ли получает большие доходы от этого кинотеатра…

— А это меня не касается. Я получаю свою зарплату, я билеты продаю.

— Или раздаете.

— Или раздаю… Согласно инструкции.

— Понятно. А что сегодня за фильм?

— «Все грехи мира». Вы афишу видели?

— Я спрашиваю о содержании фильма.

— Не знаю, я его не смотрел.

— Ну, а где он снят, кем, когда?

— Не знаю. Это меня не касается. Я билеты продаю…

С безнадежным вздохом Борис отвернулся от окошка.

— Пошли, Оля.

Они покинули помещение кассы. С усилием Борис открыл тяжелую дверь парадного, пропуская Олю вперед.

В фойе, как и в кассе, было совершенно безлюдно, чего, впрочем, и следовало ожидать. Пол был выложен разноцветной керамической плиткой, несложными геометрическими узорами. Кое-где уголки плиток были выщерблены. Освещалось фойе многочисленными бронзовыми канделябрами, в них горели небольшие лампочки, имитирующие свечи… Так подумали поначалу Борис и Оля, но приглядевшись, они с изумлением поняли, что свечи самые настоящие.

У стены, справа от входа в зал, возвышалась эстрада, где стояло старенькое обшарпанное фортепьяно за полуприкрытым бархатным занавесом. Перед эстрадой были в беспорядке расставлены венские стулья, штук тридцать или сорок. Глядя на эстраду, Борис без труда представил те далекие времена, когда пестрая публика в каретах и колясках, а то и на первых в городе автомобилях съезжалась в «Олимпию»… Перед сеансом раздвигался синий бархатный занавес в серебряных звездах из фольги. За фортепьяно садился пианист, и выходила певица в белом атласном платье до пола. Дамы угощались лимонадом, купленным кавалерами в буфете (вот там, слева за колоннами), а певица исполняла что-то сентиментально-томное, какие-нибудь романсы… И пианист налегал на чувствительные пассажи, воспринимая эту музыку почти всерьез, как реквием по своей неудавшейся жизни. Он мечтал блистать, и вот играет перед сеансами в «Олимпии», аккомпанируя такой же неудачнице, как и он сам. А потом он пойдет в зрительный зал, и когда засветится в темноте луч стрекочущего проектора, превратится в тапера. Под звуки его дребезжащего фортепьяно — уже другого, перед экраном — будут падать комики, злодействовать злодеи и страдать благородные героини.

Все это очень легко было представить себе здесь.

 

12.

Седенькая старушка у входа в зал проверила билеты Бориса и Оли так придирчиво, словно подозревала подделку. Она аккуратно оторвала корешки и кивнула, разрешая пройти.

Зал выглядел так, как должен был выглядеть зал «Олимпии» во времена Павла Ольхина. Ряды лакированных деревянных кресел, аляповатая гипсовая лепка на потолке, фортепьяно для тапера, бархатный занавес — не синий, как в фойе, а темно-бордовый. Борис и Оля, разумеется, могли сесть где угодно, но под бдительным взором контролерши они предпочли занять места, указанные в билетах — двенадцатый ряд, кресла десять и одиннадцать.

Свет медленно гас. Раздвинулся занавес, обнажая небольшой квадратный экран. Вспыхнул белый луч проектора, и на экране засветилась надпись.

«ЕДИНСТВЕННАЯ КОПИЯ ЭТОЙ ЛЕНТЫ БЫЛА ОБНАРУЖЕНА В АРХИВАХ. АДМИНИСТРАЦИЯ КИНОТЕАТРА ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ ЗА НЕИСПРАВИМЫЕ ДЕФЕКТЫ ПЛЕНКИ И ЗА ТО, ЧТО РЯД ФРАГМЕНТОВ УТРАЧЕН».

— Что за архивы? — шепнула Оля.

— Смотри, — сказал Борис.

Фильм начался сразу, без титров. Он был цветным, но качество цветопередачи оставляло желать лучшего, как и звук. Во многих местах диалоги вообще невозможно было расслышать из-за сплошного шума и треска. На экране то и дело мелькали пятна, царапины. И без вступительной надписи было очевидно, что некоторых эпизодов недостает. Действие то обрывалось на полуслове, то возобновлялось откуда-то с середины фрагмента. Уследить за фабулой было нелегко, многое приходилось домысливать.

Насколько Борис мог разобраться, сюжет строился вокруг фигуры семнадцатилетнего скрипача по имени Николай (называвшего себя Николо с намеком на Паганини), гордого, честолюбивого и завистливого. Другими заметными персонажами были молодой композитор Станислав, пятнадцатилетняя девушка Марина и ее старший брат — священник, студент духовной академии. Этот последний, именуемый отцом Иоанном, чувственный аристократичный скептик, тем не менее, веровал искренне и столь же искренне увлекался демонологией.

Одна из первых относительно неплохо сохранившихся сцен представляла вечеринку в квартире Марины. Дело происходило летом, в вечерних сумерках. Среди прочих присутствовали Николо и Станислав. Композитор курил длинную тонкую сигару, дегустировал вино из фужера и красноречиво описывал впечатление от съеденного им накануне торта.

— Ты был бы велик, если бы музыку так писал, как о торте рассказываешь, — лениво заметил скрипач. — Тогда и в гости тебя приглашали бы не к таким бездарным ублюдкам, как эти, а…

— К тебе, что ли?

Эта реплика осталась без ответа.

Вошел священник, в черной, тщательно выглаженной рясе, с ухоженной бородкой, в очках в тонкой золотой оправе, с атташе-кейсом в руках.

— Содом и Гоморра! — возгласил он, оглядев собравшихся.

— Присоединяйся, — сказала Марина, — мы тебя искушать будем.

Священник исчез в соседней комнате и появился вновь, переодетый в джинсы и черную водолазку. Знакомясь с теми, кого он еще не знал в компании, он представился скрипачу.

— Отец Иоанн.

— Чей отец?

— Духовный, — отрезал священник.

— Почему без рясы?

— Во Христа крестимся, да не во Христа рядимся…

— Николо, — назвал себя скрипач, сверкнув демонической улыбкой.

Отец Иоанн протянул ему руку, держа ее, как для поцелуя, но скрипач небрежно пожал ее.

Далее шел сумбурный всеобщий разговор, из которого выделилось чье-то отчетливое:

— Бога нет!

Наступила тишина, замешательство.

— А кто же есть? — тихо спросил отец Иоанн.

— Сатана, — ответил тот же голос.

После этого в фильме был явно пропущен эпизод, и следующая сцена уже изображала гостей Марины сидящими вокруг телевизора с подключенным видеоплеером. Они смотрели порнографическую кассету, причем в полумраке Станислав пытался чуть ли не раздеть Марину. Она не слишком сопротивлялась, но в свою очередь по возможности активно приставала к Николо, ускользая от Станислава.

Кассета кончилась. Кто-то включил свет, отец Иоанн выключил и зажег свечи.

Еще пропуск. Теперь Николо пренебрежительно говорил о каком-то скрипаче, судя по всему, признанном мастере, чье имя милосердно съела склейка.

— Его привлекают трудности, как самоцель… Опасность его возбуждает. Ну да, самые сложные места, двойные ноты, октавы флажолетами, он играет быстро и точно, как снайпер, но и только. А в начале, когда кульминация далеко впереди, опасность еще не скоро, он позволяет себе фальшиво разогреваться… Страдает интонация на струне соль… Скрипку!

Кто-то из-за спины Николо вложил в его руку скрипку и смычок.

— Вот, послушайте. Сейчас я его скопирую.

Он сыграл короткий отрывок из какого-то классического произведения.

— А вот как нужно играть правильно.

— Правильно? — повторил вопросительно отец Иоанн.

— Я хотел сказать — гениально, — поправился Николо и заиграл снова.

Та же музыка зазвучала совершенно иначе. Она не стала более красивой… Или менее. Ни одна нота не изменилась, но в музыке появились глубина, цель, смысл…

— Примерно вот так, — сказал Николо, опуская скрипку.

— А вы неплохо играете, — произнес отец Иоанн.

— Спасибо, — Николо с иронией поклонился.

— Сыграйте еще что-нибудь.

— А как насчет кагору, падре?

— Лучше сыграйте, синьор.

— Что ж, хорошо… Вот эта вещь Паганини. С его времен ее ни разу никто не исполнял, я имею в виду — не исполнял так, как нужно. Многие пытались, но… Я подготовил ее для Гамбурга, там был конкурс, призовой фонд сумасшедший… Но когда я узнал, что большую часть съедят налоги и чиновничьи конторы, я отказался ехать. Кстати, гран-при на том конкурсе не присудили никому.

— Вот как? — удивился священник. — Разве вы играете только ради денег?

— Музыка тогда хороша, когда за нее хорошо платят.

— Но вы не купите за деньги мастерство.

— О, я знаю, что гений — это еще не совершенство… За это я бы душу продал, да вот кому? Ваш-то ведь не купит по бедности…

— Ну, была бы душа, — обронил сидевший в сторонке композитор.

— Сыграйте, — снова попросил отец Иоанн.

Началась музыка. Борис был далек от изысканных тонкостей скрипичного искусства, но он был музыкантом, и это исполнение захватило его полностью. Сказать, что музыка давно не вызывала у него такого благоговейного, темного, запретного восторга, значило не сказать ничего. Он никогда не испытывал подобных чувств, слушая музыку. Он отделялся от своего тела, он летел, внизу оставались старый кинотеатр, город, планета Земля…

Он вернулся лишь с последним звуком скрипки. Кто же, подумал он, записывал фонограмму для этого фильма? Кто бы он ни был, это большой мастер. Великий мастер.

На экране отец Иоанн предложил благословение. Все кинулись к нему, лишь Николо горделиво отказался.

Камера переместилась в соседнюю комнату, где Станислав укладывал Марину в постель. Сцена была долгой, болезненной, подчеркнуто натуралистичной, и даже либерал Борис вздохнул с облегчением, когда она оборвалась.

Дальше состояние пленки резко ухудшилось. Короткие отрезки без начала и конца мельтешили, теснили друг друга, суматоха царапин порой сплошь завоевывала экран, чередуясь с полными затемнениями, сопровождавшимися пропажей звука. Из истории скрипача удалось понять только то, что он стал знаменитым и богатым. Вдобавок разнесся слух, что его музыка целительна, она лечит болезни. И вот на очередной его концерт собрались далеко не меломаны… Запредельно дорогие билеты раскупило в основном продажное чиновничество, жаждущее избавиться от своих язв и стенокардий.

Часть самого концерта приходилась на уцелевший фрагмент. В антракте прибыл Сатана. Хотя режиссер и обошелся без таких банальностей, как рожки и хвост, не оставалось сомнений в том, кто приехал в дипломатическом лимузине. На крыле машины трепетал черный флажок с золотой пентаграммой. Высокий гость, в черном костюме под развевающимся огненным плащом, стремительно прошел в правительственную ложу. Там он сидел, слушая музыку с закрытыми глазами… А в зале сидел отец Иоанн, попавший сюда по присланному Николо пригласительному билету. Он видел подлинные лица тех, кто вокруг, лица вампиров. Он видел и гостя в правительственной ложе. На фоне тихой музыки звучал его горестный внутренний монолог.

«Как возлюбить их всех, как молиться за них? Но ведь и я смотрел порнофильмы в пьяной компании, и это мне нравилось… Сатана не плох и не хорош… Бог — абсолютен. Возлюбить и Сатану, ненавидя деяния его…»

И снова — мелькание склеек, провалы затемнений, особенно досадных потому, что именно в этой части фильма происходило что-то очень важное. Мир изменился… Как, почему? Изменил ли его Николо своей музыкой? Или кто-то еще, что-то иное? Ответить на эти вопросы было нельзя, ответы оставались там, в утраченных эпизодах. Ясно было, однако, что изменился и композитор, Станислав. В одном из довольно длинных непрерывных фрагментов он проснулся у себя дома, в постели с Мариной, целомудренно поцеловал ее в лоб… Стал говорить что-то невразумительное о том, что он ее не хочет, что он постиг свою истину, и она выше секса… И что самое важное для него сейчас — сесть за рояль и написать единственную, настоящую, гениальную вещь для Николо, написать музыкой так, как пишет красками художник, этот исходящий из окна свет…

Голый, он сел за клавиши, начал сочинять, тут же записывая в тетрадь ноты. И с первыми же аккордами он начал растворяться, пропадать… Борису подумалось, что режиссер фильма не менее велик, чем скрипач, записавший звуковую дорожку. Без единого слова, лишь изобразительным рядом и обрывками музыки, ему удалось точно передать то, что происходило со Станиславом. То, как он боролся и сопротивлялся, пытаясь остаться на Земле, принуждая себя вспоминать быт, вспоминать секс… И то, как он сливался со своей музыкой, становился ей… И то, как ему было жалко себя и радостно от своего лучшего творения…

Станислав исчез. Осталась исписанная нотная тетрадь. Она долго держалась на экране.

Новая мешанина склеек завершилась сценой в роскошном доме Николо. Скрипач обнимал Марину, раздевал ее, предлагал ей деньги, большие деньги. Она отказывалась; она бросила на стол ключи. По брелоку было видно, что это ключи от квартиры Станислава (камера фиксировалась на них и раньше), но что Марина сказала при этом, не удалось разобрать из-за шумов.

С этого момента и до конца фильма лента сохранилась хорошо.

— О, великолепно, — презрительно ответил Николо на утонувшую в шумах реплику. — Что ж, убирайся. Я обойдусь без тебя. За свои деньги я могу получить равное удовольствие… Но другое. Не секс, нет! Это слишком дешево для меня. Другое. Я куплю в ювелирном магазине самую дорогую вещь… И выброшу ее в реку на глазах у всех. Я подарю всем по дорогому кольцу с бриллиантами, и я заставлю всех извиваться. Я… Я куплю храм и никого туда не пущу !

— Ты сошел с ума.

— Очень может быть. А что такое разум?

Марина ушла. Николо в следующих кадрах оказался на улице, но не возле ювелирного магазина, а возле замызганного винного, где кучковались пьяницы, выпрашивая рубли в надежде набрать на бутылку. Он купил несколько ящиков водки, приказал вынести их за порог и подозвал ближайшего пьянчугу. Тот подошел. Николо царственным жестом указал на ящик.

— Бери, сколько хочешь… Это бесплатно!

Пьяница посмотрел на ящик с полнейшим равнодушием.

— Да не, мужик, не надо мне…

— Ты что?! Чего боишься?! Это настоящая водка, только что купил, спроси продавцов!

— Да я вижу, что не игрушечная… Только не надо мне. Спрошу Толяна, может, ему… Толян! Тут мужик водку бесплатно раздает…

— Да? Ну и шут с ним…

Злобно пнув ящик, Николо выругался и зашагал прочь.

После монтажного стыка (не склейки из-за испорченной ленты, а режиссерского монтажного стыка) Николо появился в дверях на выходе из ювелирного магазина, с трудом удерживая горку драгоценностей в сложенных ладонях… Он пытался раздавать людям кольца, перстни, броши; никто ничего не брал. Иногда кольца со звоном падали на тротуар. Прохожие поднимали их, клали снова на горку, вежливо предлагали помочь донести. Разъяренный Николо догнал какого-то молодого человека, рванул за плечо (все его золото рассыпалось под ногами) и что было сил ударил кулаком в лицо. Тот упал, из рассеченной губы текла кровь… Потом поднялся, повернулся и побрел своей дорогой.

— О, нет, — застонал Николо, закрывая лицо руками. — Вы не можете… Вы не знаете… Но я… Да, я знаю, что нужно делать! Такси!

Он сел в притормозившую возле него машину, назвал адрес.

— Это рядом, — недовольно сказал водитель. — Пешком дойти не могли?

Николо швырнул ему сто долларов.

— Быстрее! Я не могу ждать.

Машина катапультировалась с места. Николо вышел у высотного дома, ворвался в подъезд, ударил по кнопке лифта, и не дожидаясь его, взлетел по лестнице на третий этаж. Он достал ключи Станислава, отпер дверь квартиры, сразу бросился к роялю, схватил нотную тетрадь, перелистал.

— Да, — шептал он, — да…

Открыв балкон, он вынес пюпитр, установил на нем ноты. Распахнул дверцу шкафа, выхватил скрипку, выбежал на балкон и заиграл.

Что эта была за музыка… Борис не смог бы ее описать. Никто не смог бы. Она была еще прекраснее, чем та, из первой части, еще соблазнительнее, еще безумнее. Тени сатанинских искушений метались в ней. Была ли это та вещь, которую написал Станислав? Да, потому что Николо играл по его нотам. И нет, потому что играл ее он, гений. Но кто на самом деле, не по фильму, написал ее? Кто исполнил?

Под балконом собирались люди, много людей. Когда они заполонили площадь и все прилегающие улицы, Николо оборвал музыку. Стон страдания пронесся по толпе. Снисходительно Николо бросил им немного музыки… И снова погрузил их в ужасную тишину. На лице его появилось выражение, какое могло вызвать только чувство полноты жизни …

— Совокупляйтесь! — закричал он. — Убивайте! Вот вам истина, и она невыразимо прекрасна!

И он играл… Магические звуки неслись над площадью, в одну минуту ставшей кровавой ареной.

А в церкви тоже собралось много людей. Но все расступились, когда из подкатившего прямо к дверям, ослепительно белого лимузина вышел Сатана, весь одетый в белое. Приблизившись к отцу Иоанну, он склонил голову.

— Я пришел, чтобы исповедаться, — сказал он. — Я совершил все грехи мира. Подумай о любом — и это мой грех.

— Тебе не в чем каяться, — ответил отец Иоанн. — Ты слышишь музыку? Все твои грехи теперь на том, кто играет на скрипке.

Сатана поднял взгляд. Его усмешка застыла на экране.

КОНЕЦ ФИЛЬМА

 

13.

В зале зажегся свет. Старушка-контролерша отдернула занавеску и открыла дверь, ведущую на улицу. Борису и Оле не оставалось ничего другого, как встать и направиться к выходу.

— Молодые люди! — прозвучал за их спинами низкий голос.

Они обернулись.

За рядами кресел стоял человек в сером костюме, чей возраст было трудно определить по внешности — от сорока пяти до шестидесяти. Длинные, чуть вьющиеся волосы с проседью ниспадали на плечи, наискось прикрывали высокий лоб. Светлые глаза смотрели спокойно и внимательно. Слегка выдающийся вперед подбородок с ямочкой делал этого человека похожим на актера Керка Дугласа. А над левой бровью змеился шрам, и в его изломе можно было углядеть при некоторой фантазии распластанную латинскую букву N…

— Барон фон Ниманд! — воскликнул Борис.

— Простите… Это вы меня так назвали? — с удивлением отозвался человек со шрамом.

— Я… Да… Нет, — смущенно пробормотал Борис, сожалевший о том, что не сдержал возгласа. Вы очень похожи на человека, которого я…

— На барона фон Ниманда, — кивнул тот. — Лестно, но увы, я не барон. Фамилия моя Кремин, зовут меня Константин Дмитриевич. Я владелец этого кинотеатра.

— Борис Багрянцев… Это Оля Ракитина. Но вам, наверное, наши имена известны.

— Откуда же? — снова удивился Кремин, как показалось Борису, не слишком искренне.

— Разве не вы пригласили меня в Dream Theater? Не вы прислали мне записку и письмо?

— Нет. Борис, — Кремин отрицательно покачал головой. — Я вас не приглашал и ничего не присылал вам… Но что за беда? Вы здесь, и я приглашаю вас сейчас. Не угодно ли вам подняться в мой кабинет? Мы могли бы выпить хорошего коньяка и побеседовать.

— А вы, — вмешалась Оля, — всех ваших зрителей приглашаете для беседы?

— Не всех, — более чем лаконично ответил владелец кинотеатра и добавил только. — Прошу!

Вслед за Креминым Борис и Оля вышли в фойе. Константин Дмитриевич открыл неприметную дверь в углу. За ней в коридор на втором этаже вела винтовая лестница в каменном колодце, больше напоминавшая о средневековье, чем о временах постройки «Олимпии». Освещался колодец свечами в укрепленных на стенах подсвечниках.

— Электричество, конечно, обошлось бы дешевле, и не так хлопотно, — сказал Кремин, перехватив взгляд Бориса, — но я, знаете, могу позволить себе кое-какие капризы…

Кабинет размещался в конце коридора. Справа и слева были еще двери; Борис попытался угадать, что находится за ними. Бухгалтерия, рекламный отдел? Непохоже, чтобы тому и другому хватало работы в Dream Theater.

Обстановка просторного кабинета не отличалась ни роскошью, ни аскетизмом. Тут было все, что можно встретить в любом кабинете чиновника средней руки, и почти ничего сверх этого. «Почти» — потому что у дальней стены стояли два изящных шестиугольных столика. На первом высилась сложная конструкция, поблескивающая вертящимися призами, линзами и зеркалами, причудливо дробящими свет, исходивший от сияющего янтарного кристалла в центре. На втором столике, над покоящейся на треножнике бронзовой чашей, покачивался в воздухе без всякой видимой опоры хрустальный шар сантиметров пятнадцати в диаметре. Голубые искорки сверкали в толще хрусталя. Кремин не мог не понимать, какое любопытство пробуждают в его гостях эти столики, но пояснений не дал.

— Устраивайтесь поудобнее, — проговорил он, извлекая из тумбы письменного стола бутылку «Камю» и три пузатых бокала.

Борис и Оля расположились в уютных креслах возле другого стола, низкого и широкого, в той части кабинета, которая образовывала подобие маленького рекреационного холла. Кремин присоединился к ним, разлил коньяк.

— Как вам понравился фильм? — в его голосе не слышалось особого интереса, это прозвучало просто как вежливый вопрос.

— Странный фильм, — сказал Борис. — Где вы его раздобыли?

— Я нашел его в архивах.

— В каких архивах?

— В архивах одного недавно умершего известного режиссера… Мне бы не хотелось называть имен. Видите ли, кино — это мое увлечение, но не в совсем обычном смысле. Мне нравится искать и находить фильмы, которые по каким-то причинам не попали на экраны кинотеатров… Иногда удается разыскать настоящие жемчужины.

— Значит, — Борис покатал бокал в ладонях, согревая его, вдохнул дразнящий аромат напитка, — «Все грехи мира» снял этот известный режиссер?

— Нет, не он. Возможно, один из его учеников… Мне не удалось установить, кто именно. Состояние пленки, как вы видели… Титры не сохранились. Никаких записей, относящихся к этому фильму, я также не обнаружил. Я не знаю, почему этот фильм был похоронен в архиве… Могу только догадываться. Кстати, ведь оригинальное название фильма тоже не сохранилось. Это я дал название.

— Понятно, — сказала Оля. — Но непонятно другое. Этот фильм не мог быть снят очень давно. Реалии, приметы быта… Ему не больше десяти лет.

— И что же?

— Как могла пленка за небольшой срок прийти в такое состояние?

— А… Ну, это просто. В архиве случился пожар. Пострадали многие ленты… В том числе и эта.

— А если, — Борис пригубил коньяк, — фильм снят относительно недавно, то большинство людей, имевших к нему отношение, живы и здоровы. Актеры, операторы, художники, декораторы, осветители — сотни людей! И потом, снять фильм — это же не вот взял камеру, и иди снимай. Сценарий, финансирование, студия, павильоны, натура… Не могло же нигде не остаться никаких следов! Фильм не иголка в стоге сена. Одна музыка чего стоит! Я музыкант, и я могу судить. Таких мастеров, как тот, кто озвучивал фильм, в мире наперечет. Это один из крупнейших музыкантов, уверяю вас. Конечно, никто из ныне живущих не мог слышать, как играл Паганини, но… У меня создавалось впечатление, что я слушаю его самого!

— А почему бы и нет? — произнес Кремин с отсутствующей полуулыбкой.

— Что? — едва не поперхнувшись, Борис отставил бокал. — Вы хотите сказать, что на скрипке играл Паганини ?

— Борис, такой разговор нас никуда не приведет. Кто снимал, кто играл… Это уводит от главного, от самого фильма. Что вы думаете о нем?

— Если бы я увидел его полностью, наверное, сказал бы, что это гениальный фильм. Даже и того, что сохранилось, вполне достаточно, чтобы…

— Нет, вы меня не поняли. Я спрашиваю не об эстетической оценке, а о той истории, что там рассказана.

— А, вы об этом… Но ведь это аллегорическая история, верно?

— Аллегорическая? — повторил Кремин задумчиво. — Да, может быть…

— Не документальная же… С таким персонажем, как Сатана…

— А кто вам сказал, что в фильме выведен Сатана? Разве он там назван хоть однажды?

— Нет, но я думаю, это и так понятно…

— Хорошо, предположим, так оно и есть. Сатана, Мефистофель, Вельзевул, Люцифер… Это всего лишь имена. Но что стоит за ними?

— Я… Не понимаю вас, — с запинкой сказал Борис.

— Подразумевается некое существо, способное вмешиваться в ход событий реального мира при помощи магических сил, — тоном лектора промолвил Константин Дмитриевич. — Но что такое вмешательство? Вы тоже вмешиваетесь. Сообщая другому человеку речевую информацию, вы приводите в действие механизмы событий. Ваши слова влекут за собой последствия, желательные или нежелательные. Порой очень серьезные последствия! Слова, звук. Волновые колебания среды, промодулированные определенным образом. Теперь представьте себе магическое заклинание. Те же звуковые волны. Но почему не допустить, что они промодулированы так, чтобы непосредственно входить в резонанс с частотами тонких структур, управляющих пространством и временем? Это другой вид вмешательства, но принципиальной разницы тут нет.

— Зачем вы рассказываете нам все это? — тихо спросила Оля.

— Хочу, чтобы вы поняли: немыслимое иногда может стать реальным. Признание этого факта… Осознание этого факта… Способно помочь. Да, оно может помочь сохранить способность рассуждать здраво… И поступать сообразно ситуации тогда…

— Когда? — спросил Борис.

— Когда это требуется, — ответил Кремин и посмотрел на часы. — О, прошу меня простить… У меня сегодня еще две важных встречи.

Он встал; поднялись и его гости.

— Можно, — проговорил Борис, — один вопрос напоследок?

— Пожалуйста… Отвечу, если сумею.

— Что такое Серебряное Братство?

Глаза Кремина сузились.

— Где вы слышали о Братстве?

— Неважно. Слышал.

— Не доверяйте никому из Серебряного Братства, — отчеканил владелец кинотеатра. — И очень вас прошу, хорошенько подумайте над тем, о чем мы тут беседовали…

 

14.

Они сидели в машине Бориса и курили, ни слова не произнося. Молчание нарушила Оля.

— Почему ты назвал его бароном…

— Фон Нимандом? Потому что он и есть барон фон Ниманд.

— Да?..

— Да. Оля, бывает, конечно, что два человека очень похожи друг на друга. Бывают двойники, близнецы, наконец… Но вот чтобы у двух людей, похожих как две капли воды, были еще и одинаковые шрамы — такого не бывает… Я видел, как он получил этот шрам.

— Где видел?

— Во сне.

Оля коротко, принужденно рассмеялась.

— Во сне?

— Да, перед тем, как появилась первая записка. Я видел сон, такой… Яркий, реалистичный! Действие происходило… Как будто в средние века, в общем когда-то очень давно… На этого человека, фон Ниманда или Кремина, напали разбойники, в лесу…

— Подожди, Борис. А ты уверен, что никогда не видел Кремина раньше? Не во сне, а наяву?

— Уверен.

— Ты мог видеть его мельком. Не запомнить осознанно, не обратить внимания… Но подсознание, оно ничего не забывает… Вот он и всплыл во сне. А «Ниманд» — ведь это слово было на записке в шкатулке? «Никто». Фон Ниманд, получается, что-то наподобие «барона ниоткуда»? Такого имени не может быть. Сам никто и звать никак… Капитан Немо!

— Я не знаю, — вздохнул Борис. — Что-то такое и мне приходило в голову. Но мне кажется, не все тут так просто. И разве в том дело, как его зовут? Какая разница… Но тут все одно к одному…

— Что одно к одному?

— Все. Сон, эти записки, Серебряное Братство, деньги…

— Борис!

Он схватился за голову.

— Ох, прости… Ты же ничего не знаешь… Я должен был рассказать тебе раньше.

— Расскажи сейчас.

— Да… Да, расскажу, конечно. Только вот…

— Что?

— Этот фильм, «Все грехи мира». Я не верю, что он нашел его в каком-то архиве. Тут что-то не так.

— Многое не так, — Оля кивнула.

— Во-первых, — продолжал Борис, закуривая новую сигарету, — почему, найдя этот фильм, он не сделал попытки хоть что-то о нем узнать? Если он этим увлекается… Во-вторых… Я не кинокритик, но и мне ясно, что фильм этот — выдающийся. Почему же он не вышел на экраны, почему он никому не известен?

— Ну, тут могут быть десятки причин, — сказала Оля. — Ведь снял какой-то режиссер «Мастера и Маргариту», а фильм не вышел из-за трений с продюсером… Или пожар в архиве случился еще до того, как фильм успели выпустить… Мало ли, почему… И потом, возможно, о нем и писали. Только под другим, настоящим названием. Ты много читаешь изданий о кино?

— Совсем не читаю.

— Вот видишь…

— Но Кремин же сказал… Ладно, оставим это. А намек на Паганини?

— Шутка…

— Не показался мне шутником господин Кремин! Да и пожар этот… Якобы повредивший пленку… Может быть, те эпизоды, которые не следовало нам показывать? А его речи о магии?

— К чему ты клонишь?

— Да сам толком не знаю. Только сдается мне, господин Кремин имеет к этому фильму более тесное отношение, чем хочет признаться…

— Думаешь, все-таки он прислал записки?

— Может, и не он. Но он ждал нас… И фильм — это для нас. Что-то он хотел сказать этим фильмом… О чем-то предупредить или…

— А почему тогда не сказать прямо?

— Есть вещи, о которых бесполезно говорить прямо. Ведь и в фильме ничего прямо не сказано. Его можно по-разному толковать. И вот, он показал его нам, чтобы…

— Борис, — перебила Оля, — ты все время говоришь «мы», «нам»… Но записки были адресованы одному тебе.

— Если бы Кремин хотел, чтобы фильм увидел только я… И поговорить со мной одним… Он нашел бы способ, правда?

— Это лишний довод в пользу того, что записки прислал не он.

— Наверное… Но сколько можно тут стоять? Мы ни до чего не договоримся. Давай поедем ко мне. Я все тебе расскажу, и тогда…

— Лучше отвезти меня домой… Я неважно себя чувствую. Расскажешь по дороге.

— Что с тобой? — встревожился Борис.

— Ничего страшного… Голова разболелась, это пройдет… Лягу сегодня пораньше.

— У меня есть таблетки, в аптечке.

— Да нет, пустяки. Поехали.

Борис включил зажигание.

 

15.

Телефон звонил настойчиво, до тех пор, пока Борис не вытянул руку из-под одеяла и не снял трубку.

— Алло…

— Борис? Это Эдик Старцев.

Сна как ни бывало. Борис рывком сел.

— Ты узнал что-нибудь?

— Узнал… Михаил рассказывает занятнейшие вещи.

— Какие вещи?

— Понимаешь, деньги твои как бы настоящие…

— Что значит «как бы»?

— Слушай. Фактура бумаги, способ ее изготовления, способ нанесения водяных знаков, химический состав красок и все остальное в точности идентично тому, что применялось в девятнадцатом веке.

— Выходит, деньги настоящие?

— Выходит, да не выходит. У них там есть какая-то машинка для датировки… В общем, она позволяет установить, когда что сделано. Так вот, бумага была изготовлена самое большее два года назад…

— Значит, все же подделка?

— Подделка, но какая! Представляешь, сколько трудов! Провести скрупулезный анализ, прямо-таки ювелирный… Плюс исторические разыскания, ведь бумага, краски — все не только по составу соответствует, но изготовлено на таком же оборудовании, какое было тогда… Все воссоздать в современных условиях! Адова работа! Вот, спрашивается, зачем…

— Действительно, зачем… А монеты?

— То же самое. Полная идентичность, но металл переплавлялся недавно.

— Ну и дела…

— Есть тут у Миши одно предположение, зачем это было нужно. А что, если он практиковался, фальшивомонетчик твой? Коли он сумел так старые деньги воссоздать, современные ему раз плюнуть…

— Ерунда какая-то.

— Кто он такой, этот парень?

— Да так… В сущности, случайный знакомый. Я даже адреса его не знаю. Телефон не отвечает… Может быть, он уехал…

— Или сидит, — хохотнул Эдик.

— Или сидит, — согласился Борис. — Только я не думаю, чтобы он сам этими подделками занимался. Вроде не похоже… Хотя я и не знаю его совсем… Впрочем, наверное, подделка дореволюционных денег — не преступление?

— Честно говоря, я не юрист…

— А если и преступление… Не мое это дело, фальшивомонетчиков ловить. Меня заинтересовали эти деньги, ты узнал, спасибо…

— Ну, ну. С тебя пиво. Ты за ними когда заедешь?

— За деньгами?

— А за чем же еще?

— Пусть пока полежат у тебя, мне тут немножко некогда… Вот хозяин объявится… Там видно будет.

— И что ты скажешь хозяину?

— Скажу, коллекционеры не заинтересовались. Пусть сам разбирается, охота была в это влезать… Спасибо еще раз, Эдик.

— Да за что? Я ничего не сделал, а Миша…

— Да, вот Миша. Он не…

— Да нет, ему влезать еще меньше охоты. Его хлебом не корми, дай в чем-нибудь таком покопаться, а остальное… И сам он фальшивки не собирает, даже идеальные… Ну, пока, звони.

— Пока.

Едва Борис положил трубку, телефон зазвонил снова. Борис подумал, что Эдик забыл что-то сказать, но это была Оля.

— Борис, ты можешь сейчас приехать за мной? Мне плохо, со мной что-то происходит…

— Я выезжаю.

— Подожди! Я не дома…

— Где ты?

— В сквере, на площади Чехова.

— Понял. Сейчас я буду.

На площадь Чехова Борис примчался уже через полчаса. Он выскочил из машины, бегом ворвался в сквер. Олю он увидел сразу. Она сидела на скамейке невдалеке от входа, низко отпустив голову. Возле нее стояла полупустая бутылка минеральной воды. Борис кинулся к девушке, сел рядом, обнял ее за плечи.

— Я здесь… Что с тобой?

Она медленно повернула голову, посмотрела на Бориса, словно не узнавая его.

— А, это ты… — ее голос прозвучал тускло и безразлично.

— Ты позвала меня…

— Разве? Я не помню… А, все равно…

— Оля! Что случилось, как ты здесь оказалась? Может быть, тебе нужно в больницу?

Внезапно в ее взгляде мелькнул веселый огонек.

— В какую больницу? Нет, все нормально… Теперь я вспоминаю… Да, мне стало плохо… Неожиданно закружилась голова, я чуть не упала… Купила бутылку минералки, позвонила тебе по мобильному… Нет, правда, все хорошо! Я вот попила водички, и все прошло. Я рада, что ты здесь. Поехали к тебе?

— Может, все-таки сперва…

— Никаких «сперва»! Я в норме.

Она встала, задела бутылку. Качнувшись в неустойчивом равновесии, бутылка повалилась набок. Борис молча смотрел, как льется тонкая струйка воды.

— Поехали! — поторопила его Оля.

— Да… Пошли в машину.

В пути Оля была оживлена, включила радио, перескакивала со станции на станцию, болтала что-то о музыке, шутила. Тревога не отпускала Бориса. Было в поведении Оли нечто, совсем ей не свойственное — преувеличенное, искусственное.

— Ты не против, если мы заедем в «Эллингтон»? — спросил Борис. — Я так и не выбрал время получить свой гонорар.

— Точно! — обрадовалась она. — И купим пива хорошего.

— Пива? А надо ли тебе сейчас пить пиво?

— Что значит «сейчас»? Говорю же, я чувствую себя отлично! Лучше, чем всегда!

— Ну, смотри… Тебе виднее…

— Вот именно, — отрезала она.

В «Эллингтоне» Борис пробыл недолго. Но по дороге домой он обнаружил, что кончается бензин, пришлось завернуть еще и на заправку, а там была очередь… Эти задержки нервировали и раздражали Олю, что также было на нее непохоже.

Борис остановился около киоска, где они покупали пиво в ночь их знакомства. Как и тогда, нищий старик подошел к ним. Возможно он узнал щедрую девушку; во всяком случае, он заискивающе улыбнулся ей. Борис открыл было рот, чтобы предостеречь ее от необдуманной благотворительности, да так с открытым ртом и замер.

Грубо и зло Оля оттолкнула старика, так резко, что он чуть не упал.

— Пошел вон, — процедила она с презрением. — Развелось попрошаек… Почему бы тебе не поработать, дворником хотя бы? Пьянь…

Она перевела холодный взгляд на Бориса.

— И что ты на меня уставился? Разве не сам меня учил? Покупай пиво быстрее! Я устала и замерзла.

Действуя как автомат, Борис сложил бутылки в сумку и двинулся к машине.

— Эй, молодой человек! — окликнула его продавщица. — Сдачу забыли…

— Отдайте ему, — он кивнул на старика.

Когда они поднялись в квартиру и выпили по кружке, Оля снова показалась Борису прежней, его Олей. Ее голос, ее мягкие, немного грустные интонации… Он уже готов был поверить, что случай со стариком — лишь запоздалая, болезненная, практически бессознательная реакция на то, что произошло с ней сегодня. Она попросила его сыграть что-нибудь. Он сел за пианино, заиграл «Чай для двоих», потом перешел на «Караван», но бросил на середине. Оля стояла за его спиной; он поднялся, повернулся к ней, обнял и попытался поцеловать. Она уклонилась.

— Я не могу целоваться под надзором, — заявила она.

— Под каким надзором? — не понял Борис.

— А вот под каким! — Оля указала на висевший над пианино портрет матери Бориса. — Смотрит! И вообще, какого черта здесь портреты других женщин?

Прежде чем ошеломленный Борис успел остановить ее, она сорвала портрет, развернула к стене и поставила на крышку пианино.

— Вот так, — она обвила шею Бориса руками. — Теперь нас только двое… Целуй меня.

Борис осторожно разомкнул ее руки.

— Знаешь… По-моему, тебе лучше уйти.

— Ах, вот как?! Ну ладно, счастливо оставаться. Смотри не пожалей… Эллингтон!

Она ушла, громко хлопнув дверью. С болью и печалью Борис смотрел ей вслед.

 

16.

Оля плакала. Она плакала от бессилия, от своей полной неспособности разобраться в происходящем. Вслед за приступами головной боли что-то непонятное и страшное обрушилось на нее. Сознание словно раскололось надвое, и кто-то чужой и враждебный пытался захватить управление — иногда вкрадчиво, иногда жестко и агрессивно. Самое худшее заключалось в том, что она не могла разделить свои состояния, не могла понять, где же она сама, что принадлежит ей, а что навязано. Да и есть ли чужой? Ведь это всего лишь… Когда-то, любопытства ради, она читала популярные книжки по психиатрии. Сейчас она разыскала их вновь, перелистала. Людей преследуют голоса… Отдаются команды, и человек уже не принадлежит себе. Шизофрения.

Но с Олей было не так. Никаких приказов никто не отдавал… Но как будто мерзкий паук пробегал в глубине ее мозга, касаясь лапами нервных окончаний. Разумный, злобный паук, вор памяти, знающий, чего он хочет, и умеющий манипулировать сознанием человека, точно послушным ему компьютером.

И это была бы, безусловно, шизофрения, если бы Оля в самом деле верила в существование такого паука. Но она знала, что чудовища нет … А есть вот это омерзительное ощущение прикосновения острожных и безжалостных лап изнутри. Этот быстрый шелестящий бег, мягкое тук-тук-тук-тук-тук, возвращение, проверка соединений, переналадка, снова проверка. Компьютер в порядке.

Но ничего не было в порядке… И дальше будет только хуже. Потому что паука нет. Если бы он был, от него можно было бы избавиться, его можно было бы изгнать или убить. Но его нет… Есть Оля Ракитина, она одна. Никаких мыслей, никаких чувств, кроме ее собственных. Можно бороться с врагом, но нельзя бороться с собой. Нельзя бороться даже с чуждым в себе, если не знаешь, что в тебе подлинно.

К несчастью, когда позвонил Борис, верх взял паук.

— Оля…

— Что тебе нужно?

— Оля, давай поговорим, давай попробуем…

— Ты уже попробовал!

— Ты не была такой. В ночь, когда мы познакомились…

— Мне было скучно. Ну и что?

Пауза.

— Так ты просто развлекалась?

— Отстань от меня! Как ты мне надоел…

— Оля… Когда я рассказывал тебе обо всем, что…

— Расскажи об этом психиатру. Все, я кладу трубку.

— Подожди!

— Не хочу я с тобой разговаривать… Я не одна, понятно? И не звони мне больше.

Она бросила трубку… И горько разрыдалась. Она не понимала, почему говорила с Борисом так. Что это, ее истинная сущность? Она действительно просто развлекалась, обманывая себя? Что ж, так бывало раньше, много раз бывало — случайные встречи ради развлечения. Она не святая. Да, так было… Но тогда не было самообмана. Почему же на сей раз ей понадобилось убеждать себя, что с Борисом все иначе?

Нет, она не убеждала себя. С ним все иначе … И нужно немедленно ехать к нему.

Она встала с кресла… Волна непереносимой головной боли швырнула ее обратно. Барьер… Не переступить. Она виновна. Она должна быть наказана.

Боль постепенно отступала, как морской отлив. Медленно возвращалась способность связно размышлять. Но она не размышляла; сняла телефонную трубку, набрала номер.

— Виктор Геннадьевич? Это Оля Ракитина.

— Здравствуй, — с теплотой в голосе отозвался старый учитель.

— Виктор Геннадьевич, могу я сейчас приехать к вам?

— Конечно! Пенсионерам свободного времени не занимать. Буду очень рад тебя видеть… Жаль вот, Мария Сергеевна на даче… Ну, ничего, посидим вдвоем, попьем чайку…

Денег у Оли оставалось немного, но она все же вызвала такси. Ничто не могло бы заставить ее сесть в автобус, там люди… А ей хотелось спрятаться от людей, подальше спрятаться. Так, чтобы никто посторонний не мог смотреть на нее — насколько это возможно.

Учитель встретил ее в домашнем халате, в тапочках. Глядя на его лицо, мало изменившееся со школьных лет, отвечая на его улыбку, Оля почувствовала себя спокойнее и увереннее.

По их давнему обыкновению, они сидели на кухне. Виктор Геннадьевич заварил свой фирменный чай, достал знаменитое варенье, которым по праву гордилась Мария Сергеевна. Оля расспрашивала учителя о жизни, о здоровье, обо всем понемногу. Но Виктор Геннадьевич видел, что она пришла не просто в гости, что-то гнетет ее… Что-то, к чему она никак не решается приступить. Он должен ей помочь.

— Оля, — сказал он, отложив старомодную ложечку с витым черенком. — Что-то у тебя не складывается, что-то не так… Давай-ка, рассказывай.

Она вздохнула так тяжко, что у него сжалось сердце.

— Виктор Геннадьевич, мы были в кинотеатре, в Dream Theater… Я и мой друг, Борис.

Он кивнул, не сводя с нее глаз.

— И что же интересного вы там увидели?

— Мы смотрели фильм, потом беседовали с владельцем кинотеатра.

— О, вот как…

— Все это… Очень странно. Виктор Геннадьевич, вы говорили о каких-то слухах, связанных с Dream Theater.

— Слухи — это слухи.

— Расскажите мне. Пожалуйста.

Старый учитель грустно улыбнулся.

— Зачем повторять выдумки бабушек на лавочках? Тебе это ничем не поможет, только запутает еще больше.

— Вы предупредили меня по телефону. Если бы вы относились к этим выдумкам, как к… Выдумкам, вы бы не сделали этого.

— Но ты не послушалась.

— Я не послушалась, и теперь я хочу знать.

Прежде чем ответить, Виктор Геннадьевич неторопливо — слишком неторопливо! — снова разливал чай, выкладывал на блюдца варенье.

— Ну что же, хорошо. Но имей в виду, это не мой личный опыт, не мои наблюдения. Это… Слухи.

— Это я уже поняла.

— Так вот, говорят — говорят! — что кое-кто из людей, посетивших Dream Theater, не вернулся домой. И вообще никуда не вернулся. Эти люди исчезли, Оля. По случайности, один из тех, о ком ходят такие слухи, был моим соседом… И он действительно пропал. Но я не знаю, был ли он в Dream Theater в день своего исчезновения или когда-нибудь еще. В каждом крупном городе ежегодно пропадают без вести тысячи людей. Иногда их находят, но чаще — нет…

— Но ведь если есть такие слухи… Хотя бы даже просто слухи… Власти должны были заинтересоваться Креминым?

— Кем?

— Это фамилия владельца кинотеатра.

— Насколько я знаю, интересовались… И ничего не нашли, ни малейшей зацепки.

— А что еще говорят?

— Разве этого мало?

— Нет, не мало. Но мне кажется, вы рассказали мне не все.

Виктор Геннадьевич сделал глоток горячего ароматного напитка из фарфоровой чашки.

— Еще, — протянул он в задумчивости. — Еще говорят, что ночью над кинотеатром видели странный свет… Мертвенно-зеленое свечение, как ореол над зданием. И слышали ритмичный гул, будто работала огромная машина где-то глубоко под землей.

— И как вы это объясняете?

Учитель развел руками.

— Возможно, городское мифотворчество. Людям нужны легенды… И для такого мифотворчества Dream Theater подходит как нельзя лучше. Эта таинственность, которой владелец окружает себя и свой кинотеатр… Как тут не рождаться слухам!

— Вы сказали «возможно». Значит, вы допускаете и другое…

— Оля, я прожил много лет… Если за эти годы я что-нибудь понял, так то, что мало есть на свете вещей, которые не могли бы произойти. Очень мало.

— Я думаю, когда власти занимались кинотеатром, там все было тщательно осмотрено?

— Я тоже так думаю.

— И не нашли никаких подземных машин?

— Из машин в кинотеатре можно найти разве что проектор.

Оля допила чай и встала.

— Виктор Геннадьевич… Спасибо за ваш рассказ, но…

— Я ведь говорил, что тебе это ничем не поможет. Но… Ты была в кинотеатре, ты встречалась с его владельцем… Какое впечатление он на тебя произвел?

— Приятный, обходительный человек. Угощал нас коньяком…

— О чем вы с ним беседовали?

— В основном о фильме, который мы перед этим посмотрели. Он сказал, что занимается поисками фильмов, не вышедших на экраны. Такое у него увлечение. Потом он еще говорил что-то о магии, но это я не очень хорошо запомнила, да и не все поняла. Что-то о тонких структурах, управляющих пространством и временем…

— Магия? — Виктор Геннадьевич нахмурился. — Магия как управление? Он говорил с вами об этом?

Удивленная, Оля снова села к столу.

— Виктор Геннадьевич, вы же всегда были атеистом, всегда высмеивали всякую мистику! А сейчас…

— При чем тут атеизм, — отмахнулся учитель. — Я атеистом был и остаюсь, но это совсем другой вопрос. Магия же, как элемент реального мира, инструмент воздействия и управления… Это старая идея. Впервые она была высказана, если не ошибаюсь, в тринадцатом веке, Альбертусом Фастийским в его труде «О мирах вышних и предлежащих». Впоследствии ее варьировали многие мыслители, но широкого распространения она так и не получила. Знаешь, мне кажется, инквизиция сжигала ведьм не столько из-за их мнимой связи с Сатаной, сколько потому, что святые отцы смутно осознавали — магия превосходно обходится как без Сатаны, так и без Бога… Конечно, им не хватало ни знаний, ни мужества, чтобы вскрыть эту парадигму и глубоко проникнуть в собственные мотивы.

— Вы верите в магию? — спросила Оля с нескрываемым изумлением.

— Верить или не верить можно в Бога. А в магии, понимаемой так, как ее понимал Альбертус и его последователи, нет ничего чудесного или сверхъестественного. Как столкнуть тяжелый камень с горы? Можно раскачать его палкой, рычагом… А можно произвести магический обряд. Составляющие элементы такого обряда, реальные и материальные, войдут во взаимодействие с такими же реальными и материальными силами физического мира — гравитационными, например. Потому что будут на это настроены. Разница между первым и вторым только в том, что первое известно всем, второе же — предмет тайных знаний немногих…

— Что-то похожее говорил и Кремин.

— Он объяснил, почему обращается к этой теме?

— Нет. Это как-то всплыло в разговоре о фильме… Хотя, постойте… В конце разговора он сказал, что это знание может помочь сохранить способность к здравому суждению…

— В определенных обстоятельствах, да?

— Да, он почти так и сказал. Виктор Геннадьевич, может быть, вы…

— Нет, Оля. Нет… Увы, добавить мне нечего. Только одно…

— Что?

— Будь осторожна, девочка моя. Будь очень, очень осторожна.

 

17.

Ночью над городом пронеслась гроза, и хотя к утру тучи начинали рассеиваться, заметно похолодало. Стоя перед открытым шкафом, Борис раздумывал, как одеться в такую погоду. Он выбрал узкие брюки с темными галунами вдоль наружного шва; к ним хорошо подойдут светлые башмаки из коричневой кожи. Застегнув сорочку на груди тремя перламутровыми запонками, он повязал поверх воротника туго накрахмаленный галстук с двумя небольшими, соединенными цепочкой булавками. Жилет он выбрал черный; от бокового кармана к петлице тянулась часовая цепочка с брелоками. Затем Борис надел сюртук, положил в карман платок из тонкого батиста. Головной убор? Цилиндр — не ко времени суток, котелок не по сезону… Пожалуй, мягкая широкополая фетровая шляпа.

В прихожей возле двери были прислонены к стене очень изящная трость с ручкой в форме кольца и зонт из серого альпага. Учитывая погоду, Борис взял зонт. Мимоходом подумав о том, заложена ли уже пролетка, он протянул руку, чтобы погасить газовый рожок…

Его рука наткнулась на электрический выключатель. И снова, как тогда в супермаркете, что-то щелкнуло в его сознании, какие-то блоки памяти встали на место. Борис воззрился на свое отражение в зеркале, как на призрак. Сюртук? Жилет с часовой цепочкой?!

Он бросился в кабинет. На стенах, как и раньше, висели три плаката прежних размеров, но другие. Ни Элтона Джона, ни Кэта Стивенса, ни Гровера Вашингтона. Это были олеографии с картин (как следовало из подписей) художника Беркоса: «Первоначальный вид местности, где основан С.-Петербург», «С.-Петербург в год смерти Петра Великого» и «Современный С.-Петербург». Все подписи были выполнены в орфографических нормах девятнадцатого века, что было естественно, ибо в углу каждой олеографии стояли крошечные цифры, год печати: 1895. Олеографии выглядели совершенно новыми … Как те деньги.

Швырнув на диван шляпу, Борис бессильно рухнул на стул. Он вспоминал разговор о деньгах с Эдиком Старцевым. Подделка, имитация? Чепуха. Это невозможно, а если возможно, требует кропотливых трудов, приобретения обширных познаний в разных областях… Бумажные деньги, монеты — не одно и то же. Нет, это не подделка. Деньги настоящие… И Борис не сомневался, что аналогичный результат дала бы аналитическая экспертиза этих олеографий.

Он не думал о том, как попали к нему в квартиру олеографии и одежда, которую он какое-то время этим утром считал свой, каждодневной. Он не и думал о причинах странных сдвигов в его сознании. Думать об этом не имело смысла. Самое очевидное из предположений — безумие, галлюцинаторный комплекс. И может быть, давний… Тогда какие-то (если не большинство) из событий последнего времени могли и вовсе не происходить в действительности. Но такое предположение не слишком занимало Бориса — возможно, потому, что не слишком его пугало. Сумасшествие — это всего лишь болезнь. Правда может оказаться намного страшнее…

Переодевшись в джинсы и куртку, Борис аккуратно разместил в шкафу предметы одежды из иного столетия (разумеется, все они были новыми, как же иначе?), поставил туда же трость и зонт. Потом он выдвинул ящик стола, нашел там визитную карточку Монка, набрал телефонный номер. Знакомый голос откликнулся сразу.

— Да, слушаю.

— Альберт Игнатьевич? Говорит Борис Багрянцев.

— Рад слышать. Вы надумали продать книгу?

— Я уже объяснял вам, что книги у меня нет.

— Тогда чего же вы хотите?

— В беседе со мной вы сказали: «Я хочу купить нечто, принадлежащее вашей семье».

— Да, ну и что же?

— Разве вам не известно, что у меня нет семьи?

— Я имел в виду не только теперешнее положение, но и прошлое.

— Но теперь… У меня нет семьи, нет никаких родственников. Теперь — нет?

Монк молчал с полминуты.

— Это не совсем так, Борис.

— Да?

— Да. У вас есть родственник, очень дальний… Право, не берусь установить степень родства… Александр Николаевич Верстовский. Ему около девяноста лет…

— Вы были у него?

— Конечно.

— Где он живет?

— Хотите его навестить?

— Да, хочу.

— Вы ничего не узнаете… Как и я ничего не узнал.

— Надеюсь, вы не намерены препятствовать?

— Помилуйте! Зачем? Записывайте адрес…

Борис потянулся за карандашом, записал продиктованный адрес в телефонную книжку.

 

18.

Этот дом выглядел очень старым… Вероятно, он был построен едва ли не раньше зданий в той части города, что теперь именовалась историческим центром. Борису представилось, что когда-то этот дом стоял на отшибе, вдали от другого человеческого жилья. И лишь много позже до него дотянулись городские кварталы, заключили его в кольцо… Возможно, все было и не так, но дом разительно отличался от окружавших его строений. Двухэтажный, длинный и низкий, сложенный из некогда красного, а ныне темно-бурого осыпающегося кирпича, он дышал гибельным запустением, если еще чем-то дышал.

Взойдя по четырем ступеням замшелого крыльца, Борис поискал кнопку звонка, но не нашел ее. Над дверью висела медная ручка на проволоке. Потянув за нее, Борис услышал приглушенное позвякивание где-то в доме. Неужели кто-нибудь отзовется? Никто не может жить здесь. Монк ошибся, он перепутал адрес. Этот дом мертв, давным—давно мертв…

Но Монк не ошибся. За дверью послышались шаркающие шаги, она отворилась, и перед Борисом предстал дряхлый, согбенный старик.

— Здравствуйте, — сказал Борис. — Вы Верстовский, Александр Николаевич?

— Да, это я, — против ожидания, голос старика звучал достаточно твердо. — А вы — Борис Багрянцев. Я ждал вас…

— Ждали?

— Рано или поздно, вы должны были прийти. У меня не часто бывают гости, особенно молодые люди. Нетрудно было догадаться, кто вы такой. Проходите, что же мы через порог…

Борис шагнул в полутемный коридор. Старик провел его по скрипучей лестнице на второй этаж, пригласил жестом в небольшую комнату. Здесь почти не было мебели — железная кровать, простой стол, несколько стульев, какие-то ветхие шкафчики. Из одного такого шкафчика Верстовский достал графин с красноватой жидкостью и две рюмки.

— Не откажите, — он поставил графин на край стола. — Моя домашняя настойка. Собственное изобретение! Мне девяносто два года, а я принимаю понемножечку каждый день, как лекарство… И чувствую себя неплохо для моих лет.

Борис вежливо кивнул, старик наполнил рюмки. Совсем недурно, подумал Борис, отведав терпкого напитка. Лесные летние ароматы смешивались с едва различимой пряной горечью. У Бориса слегка закружилась голова.

— Вижу, вам понравилось, — глаза Верстовского странно блеснули. — Не ограничивайте себя, это безвредно.

— Я за рулем…

— Сильно не опьянеете, да и то быстро выветрится… Итак, что же привело вас ко мне? Желание познакомиться с родственником?

— И это тоже.

— Дальним родственником. Весьма и весьма дальним! Я приходился Татьяне Сергеевне, вашей бабке с материнской стороны… Ну, не будем вычислять, кем. Это утомительное занятие… И ведь не этот вопрос вас больше всего интересует? Спрашивайте…

Отставив пустую рюмку, Борис вдруг задумался. Спрашивать — о чем? В самом деле, зачем он сюда приехал? Он окинул взглядом стены, оклеенные бледно-голубыми обоями, запыленные окна, часы-ходики, лампу под матерчатым оранжевым абажуром. Внезапное чувство беспомощности захватило его. Он сказал то, чего говорить вовсе не собирался.

— Александр Николаевич, я не так уж много знаю о моей семье…

— И хотели бы, — подхватил Верстовский, — узнать больше? К сожалению, я мало чем смогу вам помочь. Историю вашей семьи я не изучал, да и отношения мои с вашей бабкой всегда были… Гм… Не лучшими. Мы годами не виделись.

— Она исчезла, — проговорил Борис. — Об этом вам известно?

— Да. Когда ее искали, обращались и ко мне… Боюсь, они были не слишком настойчивы в поисках. Когда пропадает обыкновенный пожилой человек, это… Скажем так, не сенсация. Прокурор города не берет такие дела под личный контроль.

— Она оставила мне фамильную шкатулку… То есть, нельзя сказать «оставила»… Ведь никто не знает, умерла ли она…

— Я видел шкатулку, много лет назад.

— Вы видели, что там написано?

— «Свет истины в полуденном огне»… И так далее. Не представляю, что бы это могло означать.

— И еще какая-то книга… Которой у меня нет. Мне предлагали за нее огромные деньги.

— Альберт Игнатьевич Монк предлагал?

— Да, он.

— Он был здесь… Выспрашивал и меня насчет книги. Когда убедился, что я ничего о ней и не слышал, высказал предположение, что книга может быть спрятана где-то в моем доме…

— А почему он так подумал?

— Я не знаю, почему он так подумал… Наверное, потому, что это старый дом. И если кто-то из вашей семьи хотел спрятать книгу… Мог пробраться сюда в мое отсутствие… А впрочем, не знаю. Может быть, у Монка были другие соображения. Он просил разрешения обыскать дом. Я пустил его в подвалы…

— Здесь есть подвалы? — заинтересовался Борис.

— Бывшие винные погреба. Сейчас там пусто, все заброшено…

— А книга? Монк не сказал конкретно, что это за книга? Не назвал ее?.

— Нет, — лаконично ответил Верстовский.

— Не позволите ли вы и мне осмотреть подвалы?

— Пожалуйста, — произнес Александр Николаевич, пожимая плечами. — Если вам угодно терять время в пустых подвалах… Сейчас я найду свечу, электричества там нет…

Он встал, открыл один из шкафчиков, потом другой, третий. Свечи нашлись только в четвертом. Верстовский укрепил свечу в старинном бронзовом подсвечнике.

— Идемте, — коротко сказал он.

Они спустились на первый этаж, Верстовский отпер навесной замок на деревянной двери. Когда он открыл эту дверь, из-за нее пахнуло столетней сыростью. Верстовский достал из кармана спички, передал подсвечник Борису и зажег свечу.

— Прошу, — он махнул рукой в темноту. — Я подожду вас наверху.

— Разве вы со мной не пойдете?

— Нет уж, увольте!

Борису послышалась нотка страха в голосе старика.

— Почему? — спросил он.

— Потому что… Юноша, вам это может показаться смешным, но я очень давно живу в этом доме… Там что-то есть… В подвалах.

— Что там может быть? Вы сказали, что подвалы пусты…

— Да, они пусты, — Верстовский присел на невысокий выступ кирпичной стены. — Но, скажу я вам… Это все из-за вашей семьи, будь она неладна! Даже отдаленно принадлежать к ней — дело невеселое! Вы прокляты, прокляты все!

Ошарашенный этим неожиданным выпадом, Борис встрепенулся и невольно отступил на полшага — дальше была стена. Отблеск пламени свечи плясал в прозрачных глазах старика, делая их желтыми, как глаза ягуара.

— Все эти смерти, — бормотал Верстовский, — все эти исчезновения… Да, я знаю кое-что! Побольше вашего, как-нибудь… Никто из вашей семьи не умер мирно и покойно. Их сожрали чудовища, а теперь чудовища здесь, в моих подвалах! Они придут и за мной! Однажды они выберутся оттуда, и тогда…

Старик внезапно замолчал, вперив безумный взгляд в стену выше плеча Бориса. Он тяжело дышал, проводил рукой по жидким волосам. Постепенно его лицо приобрело более осмысленное выражение, и он смущенно произнес.

— Простите. Я тут черт-де чего наговорил… На меня иногда, знаете, находит… Если вы доживете до девяноста двух, поймете… Занимайтесь спокойно вашими исследованиями. Я наверху.

Он растворился в полутьме коридора, и еще долго скрипели ступеньки лестницы под его медленными шагами. Потом хлопнула дверь.

«Занимайтесь спокойно вашими исследованиями»! Борис заглянул в дверной проем, ведущий к подвалам. Колеблющееся пламя свечи осветило крутые ступени, каменный свод. Войти туда… И что помешает сумасшедшему старику вернуться, закрыть дверь, сколоченную из толстенных досок, навесить замок? Тут кричи не кричи, никто не услышит. И никому не придет в голову искать Бориса здесь. Разве что… Монку? Альберт Игнатьевич — единственный, кто знает, куда направился Борис.

Но не мысли о Монке придали Борису решимости. В конце концов, станет ли Монк его разыскивать, по крайней мере прежде, чем… Нет, это было презрение к собственной трусости. Он ясно осознал, что боится не сумасшедшего старика наверху. «Вам это может показаться смешным… Там что-то есть… В подвалах…» Нет, это не казалось Борису смешным. Ему было страшно, и он презирал себя за это.

Держа свечу так, чтобы пламя не слепило глаза, он шагнул за порог. Затхлый, сырой дух подвалов ощущался тем сильнее, чем ниже спускался Борис. Примешивался еще какой-то запах с гнилостным оттенком… Тут, наверное, обитают крысы.

Подвалы располагались анфиладой, один за другим. В первом под каменным куполом потолка громоздились бочки — металлические обручи проржавели, некоторые из них лопнули. Проходя мимо, Борис задел одну из бочек, и она рассыпалась на его глазах. В другом подвале он увидел множество полок, уставленных пустыми бутылками. Борис взял одну из бутылок, взвесил в руке. Она была отлита из тяжелого зеленого стекла, на вогнутом дне виднелись рельефные цифры «1863». Если на этих бутылках и были когда-то этикетки, они давно обратились в прах. Или в те времена до этикеток еще не додумались?

Борис поставил бутылку на место и двинулся дальше. Безнадежно все это… Что он рассчитывал здесь обнаружить — тайник с книгой? Ключ к истории его семьи? Разгадку произошедших с ним событий? Это всего лишь пустые подвалы.

Миновав последний подвал, где не было ни бочек, ни бутылок, а только полусгнившие обломки каких-то ящиков, Борис уперся в закрытую деревянную дверцу высотой не более полутора метров. Он потянул за ржавую ручку. Не открывается… Тогда он толкнул дверь от себя, и к его изумлению, она легко отворилась, даже не скрипнув. Наклонившись, Борис вошел.

Он очутился в длинном помещении, наподобие коридора. Насколько длинном, он не мог видеть, потому что свет его свечи был слишком слаб. Уже в нескольких метрах все тонуло в чернильном мраке.

В нерешительности Борис остановился. Идти дальше… А зачем? И без того понятно, что искать здесь нечего. Тайник? Так не простукивать же все стены. На такие изыскания ушли бы месяцы… Да и нет тут никаких тайников. А если все же есть и книга действительно хранилась там, давно погибла от сырости. Хотя… Ведь тот, кто спрятал книгу, должен был подумать об этом и как-то защитить ее?

Во тьме впереди послышался тихий звук. Настолько тихий, что Борис не поручился бы за его реальность… Скребущий, жалобный звук, равно похожий на скрип оседающего дерева и…

На голос живого существа.

Крысы?

— Эй! — крикнул Борис… Нет, попытался крикнуть, потому что получилось у него невнятное сипение.

Звук повторился… Да, теперь это было несомненно. Что-то приближалось из мрака. Борис поднял свечу выше.

Два красных огонька засветились в темноте, примерно на высоте человеческого роста. Они слегка покачивались… Они надвигались. Вскоре видны были уже вытянутые веретенообразные зрачки горящих глаз этого неведомого порождения тьмы.

«Там что-то есть… В подвалах…»

Борис попятился, наткнулся на стену. Не в силах повернуться спиной к этим завораживающим огням, он ухитрился боком протиснуться в дверцу, захлопнул ее…

ШАГИ! Оно совсем рядом, за дверью.

Нет, сказал себе Борис. Это иллюзия… Галлюцинация. Ничем, кроме галлюцинации, это нельзя объяснить.

Прямо за дверью раздался протяжный тоскливый вой, потом долгий звук, будто острые когти процарапывали дерево. Борис повернулся и опрометью кинулся бежать. Свеча его погасла, и по лестнице он взбирался уже в кромешной темноте. На одной из верхних ступеней его нога сорвалась, и он упал, сильно ударившись головой о камень. Бронзовый подсвечник со звоном покатился вниз. Борис не потерял сознания, радужные круги завертелись перед ним. И где-то далеко-далеко… Там, откуда они летели… Там была едва различимая фигурка… Девушка в темных полупрозрачных одеяниях.

Без лица.

Он услышал хрипловатый шепот, доносящийся не то из подвала, не то оттуда, где стояла девушка.

— Ты не нужен там… Здесь, глубоко внизу, о тебе позаботятся…

Отчаянным рывком Борис преодолел последние ступени. Лихорадочным усилием затворив толстую дверь, он накинул на петлю металлическую полосу и вбросил дужку замка. Пошатываясь, точно пьяный, он побрел не наверх, где ждал его старик, а к выходу. Зачем подниматься? Ему нечего сказать старику.

Наружная дверь была не заперта. Борис вышел на крыльцо, сощурившись от ударивших из просвета среди туч солнечных лучей. Он постоял немного, вдыхая чистый и прохладный после грозы воздух.

Потом он направился к машине.

 

19.

В ожидании лифта Оля нервничала. Когда (спустя вечность!) раскрылись перед ней приглашающе автоматические двери, она едва не повернулась, чтобы уйти из этого дома и больше не возвращаться сюда. Однако, ей все-таки удалось себя пересилить… Она шагнула в кабину и надавила на кнопку десятого этажа — сильно, словно от этого лифт мог подняться быстрее.

Возле двери квартиры она снова замешкалась, но тут ей уже проще было взять себя в руки (Рубикон перейден!) и позвонить.

Открыла красивая темноволосая женщина лет сорока, в вечернем платье и туфлях на высоком каблуке. Судя по одежде и тщательно наложенному макияжу, она собиралась уходить.

— Ракитина? — женщина отступила в прихожую. — Вот кого я меньше всего чаяла увидеть…

— Анастасия Владимировна, — пролепетала Оля едва слышно, — мне нужна ваша помощь.

— Профессиональная? — усмехнулась хозяйка квартиры.

— Да.

— Это меня еще больше удивляет. У меня очень мало времени… Но входи, поговорим. Любопытно…

Следом за ней Оля прошла в просторную гостиную, села в предложенное хозяйкой кресло. Анастасия Владимировна уселась напротив нее, закурила, разглядывая гостью в упор. Оля молчала; хозяйка заговорила сама.

— Передо мной Ольга Ракитина… Та самая Ольга Ракитина, которая публично оскорбила меня. Назвала шарлатанкой и… Как еще? Ах да, пиявкой, паразитирующей на суевериях и человеческих несчастьях. Конечно, тебя до некоторой степени извиняет то, что ты лыка не вязала. В уголовном кодексе, правда, опьянение считается обстоятельством отягчающим. Но ладно, мы не в суде… И вот теперь эта Ольга Ракитина приходит ко мне за помощью. К небезызвестной шарлатанке Анастасии Раевской. Любопытно!

— Мне… Лучше уйти, — сказала Оля, поднимаясь.

— Сидеть! — прикрикнула Раевская. — Мы едва ли друзья, вернее — ты мой недруг, потому что я тебе не сделала ничего плохого. И раз ты пришла сюда, значит, тебе очень нужно… Последняя инстанция, правильно?

— Правильно…

— Я попробую тебе помочь.

— У меня нет денег…

— С этим как-нибудь разберемся…

— И у вас нет времени сейчас. Может быть, я приду в другой раз?

— Пустяки, я собиралась на презентацию. Пусть сегодня презентуют без меня.

— Не так-то просто объяснить, в чем моя проблема, Анастасия Владимировна…

— Не надо ничего объяснять. Я должна увидеть … А если я ничего не увижу сама, объяснения не помогут.

Раевская встала, погасила сигарету, поставила стул в центре комнаты.

— Пересядь сюда.

Оля повиновалась. Анастасия Владимировна вышла на минуту и вернулась с маленьким стаканчиком, на дне которого плескалась зеленая жидкость.

— Выпей это.

Оля сделала осторожный глоток. Комната поплыла перед ее глазами, но лишь на мгновение. Вслед за этим очертания предметов обрели небывалую четкость, словно Оля смотрела сквозь какие-то фантастические контактные линзы, позволяющие проникнуть в самую сущность вещей.

Задернув шторы, Анастасия Владимировна поставила перед Олей зеркало. Еще два зеркала она разместила за спиной Оли так, чтобы все три взаимно отражались. Затем она зажгла свечи — шесть, по две у каждого зеркала. Над каждой свечой она укрепила изогнутый зажим с коричневатой лучиной, вроде ароматических палочек, что продаются в магазинах с индийскими сувенирами. Комната заполнилась разноцветными клубами экзотических фимиамов. Они перемешивались, поднимаясь к потолку, но странным образом каждая струйка дыма сохраняла свой первоначальный цвет.

Раевская стояла за спинкой стула, держа ладони в нескольких сантиметрах от висков Оли. В зеркале Оля видела ее лицо с полуприкрытыми глазами, бледное, сосредоточенное. Раевская что-то шептала, так тихо, что нельзя было разобрать ни слова. Паук, притаившийся в глубинах сознания Оли, зашевелился, встревожился,

/тук-тук-тук-тук-тук /

побежал проверять свои соединения. Компьютер по-прежнему работал.

— Я буду задавать вопросы, — сказала Раевская, — отвечай только «да» или «нет». Тебе кажется, будто кто-то управляет тобой?

— Да.

— Твои добрые намерения оборачиваются злом?

— Да.

— Не по твоей воле?

— Да.

— И в то же время ты не уверена, что это не ты, не твоя воля?

— Да.

— Все так, — резко уронила Раевская, опуская руки. — Ты не одна, девочка. В тебе враг, чужой. Он уничтожит тебя, полностью. Останется только он.

Едва не свалившись со стула, Оля обернулась.

— Что же делать?

— Сиди, сиди, — Раевская придержала Олю за плечи, разворачивая ее к зеркалу, которое совсем уже заволакивал разноцветный дым. — Средство есть, но оно… Очень болезненно. Готова ли ты?

— Готова ли я?! Да ведь иначе я погибну!

— Тогда… ВСТАТЬ!!!

Руки Раевской метнулись к вискам Оли. Подчиняясь жесткому приказу, Оля попыталась подняться со стула. Ноги не слушались ее. С третьей или четвертой попытки она встала, шатаясь… Зеркало заколыхалось перед ней. К ее вискам от ладоней Раевской заструились голубые иглы света… В зеркале…

Паук в сильнейшей тревоге носился по своим рвущимся сетям. Его компьютер продолжал работать, но искрило то тут, то там, и он не мог восстановить управление. Раевская продолжала нашептывать, обливая голову Оли голубым светом. Этот свет не исчезал, он накапливался, струился вниз на плечи, на грудь, на руки, и вскоре все тело Оли было окутано голубым сиянием.

— ПРОЧЬ!!! — крикнула вдруг Раевская так, что качнулись все шесть язычков пламени.

Голубые иглы сменились ярко-алыми. В этот миг такая острая боль пронзила голову Оли, что все испытанные ей до сих пор страдания представились бы пустяком, если бы она могла их вспомнить. Но она не могла. Боль заполняла все.

— Держись! — кричала Раевская. — Стой, ты не должна сесть, не должна! Не закрывай глаза! В зеркало! СМОТРИ В ЗЕРКАЛО!!!

И в зеркале…

В колышащемся зеркале…

Оля увидела ПАУКА.

Он был там, огромный и отвратительный, он лежал на спине, содрогаясь в агонии, его покрытые слизью, суставчатые лапы вытягивались и поджимались. Мохнатое брюхо пульсировало, словно паук судорожно дышал. Боль… Оле казалось, что вырезали и вынули кусок из ее мозга, а в зияющую рану заливают кипяток. Брюхо паука лопнуло, забрызгав зеркало изнутри омерзительной зеленоватой жижей. Боль сконцентрировалась в одной точке справа… Оля закричала, падая. Комната, зеркало — все померкло в ее глазах.

Она очнулась на диване. Раевская сидела на стуле возле нее, прижимая к ее правому виску ватный тампон, смоченный какой-то прохладной жидкостью. Голова еще болела, но это было скорее дальнее напоминание из гулкой пустоты. Свечи не горели, окна были открыты. В комнате рассеивался цветной дым.

— Вот и все, девочка, — произнесла Анастасия Владимировна с усталой улыбкой, — вот и все…

Она протянула Оле стаканчик. Оля приподнялась на подушках, послушно выпила горьковатое снадобье. Ощущение пустоты внутри не проходило… Не враждебная пустота, а пустота освобождения. И скоро она заполнится…

— Что… Это было? — пробормотала Оля.

— Я не знаю, — просто ответила Раевская.

— Вы… Не знаете?

— Нет. Откуда же мне знать? Я не ученый, не исследователь этих явлений. Мой дар — интуиция… Или инстинкт… Что-то такое. Конечно, я училась… Я знаю, как это сделать, но я не всегда знаю, что я делаю.

— Анастасия Владимировна…

— Да?

— Простите меня.

Раевская погладила Олю по растрепавшимся волосам.

— Ну, что ты… Все хорошо.

— Он не вернется?

— Нет.

— А с деньгами… Я обязательно что-нибудь придумаю. Я продам свои…

— Нет, нет, — Раевская покачал головой. — Платить ничего не нужно.

— Почему?

— Ты уже заплатила.

 

20.

Телефон в квартире Бориса не отвечал, его мобильный тоже. Оля поехала к нему. Теперь она могла без страха сесть в автобус.

Поднявшись по лестнице, она долго звонила в квартиру. Она продолжала удерживать кнопку звонка даже и тогда, когда стало совершенно ясно, что дома Бориса нет. Отчаявшись, она зачем-то дернула ручку двери…

Дверь плавно отворилась. Оля нахмурилась. Квартира не заперта?!

— Борис! — позвала Оля из прихожей.

Молчание. Закрыв за собой дверь, Оля заглянула в кухню и в ванную, прошла по комнатам. Нигде никого.

В кабинете, присев к столу, она подвинула к себе телефон и набрала мобильный номер Бориса. В ответ раздалось верещание с полки. Оля посмотрела туда и увидела коробочку мобильного телефона. Она медленно положила трубку.

Что-то здесь, в кабинете, было не так… Внезапно она сообразила: плакаты! Вместо музыкантов — какие-то виды Санкт-Петербурга… Оля вспомнила рассказ Бориса о превращении денег. Не произошло ли и здесь то же самое?

Она снова сняла трубку и позвонила в справочную.

— Посмотрите номер ресторана «Эллингтон», пожалуйста… Минуточку, записываю… Спасибо.

Сразу же она позвонила в ресторан.

— Алло, здравствуйте… Это говорит Оля Ракитина… Да, вы меня не знаете… Я знакомая Бориса Багрянцева, ищу его… Не появлялся? Сами ищете? Да, насчет репетиции… Хорошо, передам, когда увижу. Спасибо… Извините.

Отодвинув телефонный аппарат на прежнее место, она встала и принялась изучать олеографии. Если верить датам, они были отпечатаны в 1895 году. Но как могли они так хорошо сохраниться с тех времен? Если только… Если действительно не повторилась история с деньгами. Тех денег она не видела, но Борис говорил, что они выглядели новыми.

Переходя от одной олеографии к другой, она очутилась перед шкафом, открыла его и замерла, не веря глазам. Сюртук… Сорочка с крахмальным воротником, застегивающаяся запонками на груди… Жилет с часовой цепочкой и брелоками… Оля взвесила цепочку в ладони. Похоже на золото… Откуда у Бориса эта одежда, зачем она ему? Вряд ли он играет в любительском театре… К тому же для цепочки сценического костюма совсем не обязательно использовать настоящее золото. А это что за смешные шляпы? Цилиндр, котелок — так они называются? А вот в углу серый зонт и трость с ручкой-кольцом из слоновой кости. Очень красивая, изящная трость.

Оля вынула трость из шкафа; ее было удобно и приятно держать в руках. Легко, одними кончиками пальцев Оля погладила полированное дерево трости, ощущая его скрытое тепло. Это тепло проникало в нее, растекалось истомой по всему телу… Комната расплывалась, пропадала. Оля была уже не здесь. Перед ее внутренним взором вставали деревья-великаны векового леса, башни замка за холмом. Всадники на лесной дороге, сверкание обнаженных мечей… Короткая, яростная схватка; но слишком далеко, чтобы хорошо разглядеть сражающихся всадников.

Это видение промелькнуло за секунды, а следом за тем Оля оказалась на городской улице, запруженной каретами, экипажами всех мастей, извозчичьими пролетками, вагонами конки. Было очень шумно; по тротуарам шли люди в одеждах, похожих на те, что она обнаружила в шкафу Бориса. Оля шла с ними, читала вывески, уличную рекламу, все в дореформенной орфографии. «Склады чаев китайских, цейлонских и японских купца И. Е. Дубинина»… «Какао Ван-Гоутен, быстро и хорошо»… «Минеральная горькая вода источника Франц-Иосиф»… «Секрет красоты — глицеро-вазелиновое мыло молодости»… «Американские швейные машины Нью-Гом»…

Один плакат за стеклом витрины особенно ее привлек, она остановилась и подошла поближе, чтобы прочитать текст полностью.

«Торговый дом Ф. Иохим и Ко., самые большие склады фотографических принадлежностей. Специальное отделение волшебных фонарей и картин к ним. Депо настоящих усовершенствованных фонографов Эдисона и американских графофонов, последние от 25 рублей. Громадный выбор напетых и оркестровых валиков, исключительно собственного заряжения».

Оле стало весело. Ей вдруг очень захотелось купить «американский графофон» (именно так, не граммофон!) с «напетыми и оркестровыми валиками». Она не чувствовала себя чужой в этом городе.

Пестрая толпа увлекала ее дальше, вдоль улицы, идущей под уклон. И по мере того, как этот уклон становился круче, толпа редела, все меньше оставалось людей и экипажей. Темнело. Блестящие витрины сменялись закопченными стенами мрачных каменных домов. Наконец, Оля осталась одна, без следа прежней беззаботной веселости. Тревога владела ей. Слишком быстро сгущалась тьма над городом… И это был уже другой город, в иной глуби времен, гораздо глубже. Это был город страха.

И там, впереди во тьме, Оля смутно угадывала чье-то присутствие. Некто безликий был там… Связанный с ней таинственной, неразрывной нитью. Страх… Вой стаи псов, охваченной ужасом перед наступлением тьмы.

Наваждение схлынуло в единый миг. Оля снова стояла в кабинете Бориса, держа в руках легкую удобную трость. Осторожно, точно боясь вызвать некий катаклизм слишком резким движением, она поставила трость в шкаф и прикрыла дверцу.

Нет, это не маскарад и не театральный реквизит. Происходит что-то очень серьезное…Смертельно серьезное.

И то, что стоит за этим, не указывает путей.

Оля вышла из кабинета и осмотрелась в гостиной. Здесь как будто ничего не изменилось, и в прихожей тоже…

Но это было не так. На косяке у двери она увидела семь латинских букв, процарапанных наискось в белой краске. Семь букв, которые заставили ее похолодеть.

N I E M A N D.

 

Часть вторая

Рукоять меча

 

1.

Во время верховых прогулок граф Александр Ланге часто сворачивал к избушке своего лесничего. Чаще, чем это ему требовалось, чтобы узнать, что происходит в его обширных лесных владениях, или обсудить охотничьи перспективы. И не так уж подолгу беседовал он с лесничим. Причина его посещений была в другом.

Этим ясным утром граф Ланге, двадцатишестилетний красавец и элегантнейший денди, недавний выпускник Санкт-Петербургского Императорского университета, вновь подъехал к лесной избушке. Спешившись и укрепив поводья на коновязи, он открыл незапертую (и никогда не запиравшуюся) дверь.

— Иван Савельевич! — с порога окликнул он лесничего.

— Я здесь, ваше сиятельство! — донеслось в ответ из-за дома, из маленького хозяйственного дворика. — Сию минуту…

Гораздо скорее, нежели через минуту, лесничий предстал перед молодым графом.

— Ко мне приезжают друзья, — сказал Александр Ланге, — думаем поохотиться…

— Опять студенты, ваше сиятельство? Ох уж, мне эти студенты…

— А чем вам не нравятся студенты? — притворно удивился Ланге.

— Да уж вы знаете, чем… Шебутная публика. Охотнички! Стрелять-то не умеют, одни подранки в лесу. Им бы только поглощать напитки с заводов любезного господина Смирнова… А смутьянов среди них сколько! Зою с толку сбивают…

— Вот кстати, о Зое, — Ланге попытался сделать вид, что вспомнил о дочери лесничего попутно, в ходе разговора. — Хотел бы ее повидать… Где она?

Иван Савельевич лукаво улыбнулся.

— На ручье, в охотничьем домике…

— А, ну что ж… Пожалуй, прогуляюсь туда пешком. Таким утром пройтись по лесной тропинке — сплошное удовольствие. А вообще, Иван Савельевич, отстали вы тут от благ европейской цивилизации. Пора устанавливать между вашими резиденциями прямую связь.

— Какую же связь, ваше сиятельство? Неужто телеграф проведете?

— Телеграф! Нет, вы положительно отстали, друг мой. Телефон! Изумительное изобретение мистера Белла… Без телефона современную жизнь и представить нельзя.

— А, телефон, — протянул лесничий уважительно, но довольно равнодушно. — Это хорошо в городах… А у нас… Столбы, провода… Электричество опять же.

— Ничего, ничего, — Ланге покровительственно похлопал Ивана Савельевича по плечу. — Дайте срок! Электричество в мой дом уже проводят… Скоро вы увидите иллюминацию не хуже, чем на парижской выставке. А там и до телефона дойдет.

Не прощаясь, он повернулся и легким упругим шагом направился к тропинке, ведущей к ручью. Лесничий смотрел ему вслед с затаенной надеждой.

Граф Ланге, впрочем, не солгал — ему действительно доставляло удовольствие просто идти под сенью своего леса. Он искренне наслаждался щебетом птиц, шумом ветра в высоких кронах, запахами лесных трав и цветов на полянах… И восхитительным чувством, что все вокруг на много миль принадлежит ему. Он еще не успел вновь привыкнуть к этому чувству. В Санкт-Петербурге, в университете, вдали от своих владений, он мог думать о таких вещах лишь отвлеченно… А заговори он о чем-то подобном, его бы не поняли. Среди студентов был в большой моде радикальный демократизм. Некоторые (аристократы в том числе) даже вступали в нелегальные организации или сами их создавали. Чтобы не прослыть врагом прогресса, в радикала играл и граф Ланге… На словах, разумеется. У него не было ни малейшего желания менять существующие порядки. А теперь, когда он вернулся, мало что было для него дороже этого ощущения обладания и власти…

И еще — ему принадлежала Зоя.

 

2.

Стоя за стеной густого кустарника, Ланге осторожно раздвинул ветви. Он улыбался, наблюдая за обнаженной девушкой, купавшейся в кристальном ручье.

К ее длинным, до пояса, черным волосам не шло ни одно тривиальное сравнение вроде «воронова крыла». Они были черны, как ночь Вселенной. И в ее огромных карих глазах под черными вразлет бровями вращались, завлекая, звездные спирали галактик… Ланге знал, как могут увлечь в опасную бездну эти глаза. Вихрь стремительного падения, которое нельзя прервать, падения к вершине, к утолению жажды…

На груди Зои, тяжелой для ее хрупкой фигурки, поблескивали в солнечных лучах капельки воды. Девушка была прекрасна. Ее дикую красоту едва ли оценили бы в столичных салонах, но здесь, когда она, как дриада, плескалась в ручье и смеялась, она была сестрой леса, столь же прекрасной, как сама природа. В разрезе ее загадочных глаз, в изгибе полных чувственных губ было что-то самой природе свойственное, глубинное, изначальное. Ланге не раз тщился разгадать, к какому народу относились ее далекие предки. Может быть, к давно исчезнувшим племенам, владевшим тайнами естественного бытия… Однако Ланге никогда не расспрашивал лесничего о том, кем была его умершая жена, мать Зои. Не спрашивал он и саму девушку. Что-то словно предостерегало его от таких расспросов.

Он тихонько насвистел мотивчик из популярной оперетты. Зоя услышала, вскинула голову, ее волосы колыхнулись густой волной. Она знала эту мелодию, служившую им шутливым любовным паролем. Влюбленные всегда придумывают особый язык, в который могут входить не только слова.

Покинув свое укрытие, Ланге зашагал к берегу ручья. Зоя стояла перед ним по колено в воде, без тени смущения. Когда он подошел ближе, она наклонилась, погрузила ладони в воду и со смехом осыпала Ланге сверкающим дождем брызг.

— Поймай меня, Александр! — весело крикнула она, бросаясь бежать вдоль берега.

Он не спешил кинуться вдогонку, любуясь издали ее грацией бегущей лани. Близ бревенчатого охотничьего домика девушка остановилась и обернулась.

— Почему ты меня не ловишь? — спросила она обиженно.

— Кто это сказал! — воскликнул он, приближаясь осторожно, изображая охотника, подкрадывающегося к чуткой дичи.

Когда расстояние между ними изрядно сократилось, он прыгнул, как тигр, обнял ее, повалил на мягкую траву. Они катились по траве, хохотали, как дети… Он ощущал ее пахнущее молоком дыхание, холод ее кожи в каплях ледяной воды.

— Подожди, подожди немного… — она отвела его руку.

Он вскочил, помог ей подняться, тут же подхватил на руки и внес в охотничий домик. Там он уложил ее на застланную кровать, покрывая все ее тело нежными и страстными поцелуями. Вкус холодной чистой воды на губах не остужал его, а разжигал.

— Подожди, — снова прошептала она.

— Да чего же ждать?

— Сейчас придет Лейе…

Ланге отшатнулся. Отвращение исказило его лицо.

— Опять твой злобный гном! Как я его ненавижу! Я прикажу гнать его борзыми, если он…

— Перестань. Ты несправедлив к нему… И ко мне. Сколько у тебя слуг? Сотня, две? А почему рядом со мной не может быть хотя бы одной преданной души?

— Душа! Какая душа у этого монстра? Такая же уродливая, как и он сам!

В крайнем раздражении Ланге отвернулся к полуслепому окошку. Ссоры из-за Лейе возникали постоянно. Горбатый немой карлик играл в жизни Зои роль, не совсем понятную молодому графу. Не то карлик был ее слугой, чуть ли не рабом, не то Зоя оказывала ему покровительство… А порой Ланге казалось, что она как-то зависит от него. Он не знал в точности, откуда взялся Лейе; Зоя утверждала, что он сбежал из бродячего цирка, где подвергался всяческим унижениям, а она приютила его. Неизвестно, как он ухитрился объяснить ей это и даже просто сообщить, как его зовут — немой и вдобавок неграмотный, так что не мог и написать. Но Зоя как-то умела с ним разговаривать. Ланге не потерпел бы это маленькое чудовище в своих владениях… Но он не был уверен, что репрессии против Лейе не приведут к разрыву с Зоей.

— Александр, — Зоя подошла к нему сзади, положила руки на его плечи. — Прошу тебя, не сердись. Я послала Лейе собрать для меня кое-какие травы. Он принесет их, я тут же отправлю его с поручением к отцу, и мы будем одни…

— Ну, хорошо, — пробурчал примирительно Ланге, — хорошо…

Зоя просияла. Подарив Ланге долгий поцелуй, она принялась облачаться в охотничий костюм.

 

3.

— Извозчик!

Владимир Кордин шагнул на мостовую, сел в остановившуюся возле него извозчичью пролетку.

— Вези на Предтеченскую, к театру…

На углу стоял городовой. Он пристально всмотрелся в извозчика и седока, приготовился записывать номер. Кордину опасаться было нечего, он заплатил долг обществу за свои последние прегрешения и в настоящий момент был перед законом чист. Поэтому он лишь с ленивым любопытством подумал, какие же правила нарушил извозчик. Может быть, сблизился с идущим впереди экипажем теснее, чем на положенные три сажени? Впрочем, нарушения всегда найдутся, а записанный номер — это штраф.

Извозчик это тоже понимал. С кличем «Берегись!» он бросил полтинник под ноги городовому. Тот будто и не заметил монеты, но украдкой наступил на нее сапогом.

— Что, брат? — весело спросил Кордин. — Лучше мало сейчас, чем много потом?

— Да ну тебя, барин, — расстроенно отмахнулся извозчик. — Житья нет от этих поборов…

— Не унывай, возмещу тебе убыток… Прибавь-ка ходу!

За полквартала до театра Сельвинского Кордин расплатился с извозчиком, добавив щедрые чаевые. Он направился не к театру, а к роскошному дому, почти дворцу на противоположной стороне улицы. По-хозяйски он вошел в вестибюль.

— Елена Андреевна дома? — спросил он у появившегося лакея.

— Баронесса не принимают… Нездоровы…

— Меня она примет.

Лакей с сомнением оглядел элегантный, но немного чересчур дерзкий, на грани хорошего вкуса, костюм визитера.

— Как прикажете доложить?

— Доложи — Владимир…

— Просто Владимир?

— Да, да, — нетерпеливо подтвердил Кордин. — Вот же цербер… Ты, видно, недавно служишь?

— Две недели, сударь.

— Не «сударь», а «ваша милость»… А прежде, часом, в охранном отделении не служил?

— Изволите ли видеть, ваша милость…

— Все! — Кордин взмахнул тростью. — Быстро докладывать, одна нога здесь, другая там!

Лакей побежал наверх по устланной бордовым ковром мраморной лестнице. Кордин сбросил на руки другому слуге плащ, шляпу и трость, прошелся по вестибюлю, рассматривая подзабытые им витражи.

Ждал он недолго. Уже через минуту его сестра, золотоволосая красавица, со слезами на глазах обнимала его.

— Владимир…

Кордин поцеловал ее в губы, вложив в этот поцелуй более чем братскую нежность. И она ответила ему более пылко, чем приличествовало родной сестре… Смутившись, она покраснела, отступила.

— Ну, здравствуй, Лена — сказал Кордин, с явным удовольствием разглядывая сестру. — Ты мало изменилась за эти два года, разве что стала еще соблазнительнее…

— Два года, два месяца и четыре дня…

— Ого! — восхитился Кордин. — Не скрою, приятно, когда считают и дни… Но не будем же мы здесь разговаривать?

— Идем в библиотеку… Или в курительную?

— В курительную, — выбрал он. — И вели принести вина.

— Какого?

— Моего любимого! Ты все забыла, считая дни? «А в таверне, в бокалах не много вина, и в угасших сердцах еще меньше надежды…». Нет, нет! — он засмеялся. — Эти стихи сейчас ко мне не относятся. Мое сердце пламенеет огнем новых надежд!

Елена взглянула на брата с плохо скрытой тревогой, но ничего на это заявление не ответила. Вызвав лакея нажатием кнопки электрического звонка, она распорядилась подать в курительную вино.

Путь пролегал через картинную галерею, длинный и узкий зал, вытянувшийся вдоль фасада. Здесь внимание Кордина привлекли несколько картин, которых он не видел прежде.

— Продолжаешь пополнять свое собрание?

— Пополняла до недавнего времени. Я больше не покупаю картин.

— О! Надеюсь, не из-за денежных затруднений?

— Конечно, нет… Владимир, об этом потом. Посмотри лучше, вот неплохой пейзаж Яна Сиберехтса… Около 1660 года… Вот портреты Констанс-Мари Шарпантье, ученицы Давида. Очень милые, правда?

— Да, мило… А эта картина? Лукас Ван Уден?

— Как видишь, подписи художника нет, но я купила ее как ван Удена. Это полотно помог атрибутировать профессор Сергеев, если ты его помнишь…

— Еще бы! Этому специалисту можно доверять… Он дал письменное заключение за своей подписью?

— Да…

— Тогда все в порядке. И сколько ты заплатила за творение антверпенского ремесленника?

— Ван Уден был учеником Рубенса, как-никак!

— Помощником, а не учеником… Так сколько?

— Двенадцать тысяч.

— О темпора, о морес… — Кордин рассматривал картину вплотную, затем отошел назад, прищурился. — Не вижу оснований опровергать уважаемого профессора. Ван Уден, его рука. Примерно 1630-й год или около того. Он тогда так писал… Смелые диагонали! Посмотри, в какой динамичный поток сливаются световые блики… Фигуры в пейзаже, повозки, фургоны написаны… Да, явно им самим. Силуэты на дальних планах — тоже. А вот группы животных на первом плане скорее всего помог нарисовать более знающий анималист.

— Кто же?

— Ну, с кем сотрудничал ван Уден… Тенрис? Хендрик ван Бален? Онсалес Коквес? Нет, вряд ли… Здесь чувствуется рука художника из ближайшего окружения Рубенса. Возможно, Снейдерс или Иорданс… Да нет, ты не прогадала. К тому же спрос на старых голландцев постоянно возрастает… Ладно, идем.

Когда они устроились на удобных кожаных диванах в курительной, Елена подняла бокал, полный рубинового вина.

— За твое возвращение…

Владимир Кордин улыбнулся ей, и они выпили.

— Как… Там было? — спросила она тихо, сочувственно, и все же с оттенком болезненного любопытства.

Кордин пожал плечами.

— А как бывает в тюрьме? Невесело. Черт меня дернул подписывать тот злосчастный вексель! Но дело-то казалось верным… Просто не повезло.

— Не повезло, — вздохнула Елена. — А теперь у тебя какие намерения?

— Попросить у тебя денег.

— Владимир!

— Не торопись, выслушай… Я прошу денег не просто так, а в долг. Через месяц ты их получишь обратно, с процентами. Десять процентов тебя устроит, под честное слово?

— Но Владимир, я не…

— Ты действительно отвыкла от меня, Лена! Скажи, был ли в нашей жизни хоть один случай, хоть единственный, когда я тебя обманул? Не сдержал слово, данное тебе, как бы трудно мне ни приходилось? Было такое или нет?

— Не было, — чуть слышно вымолвила Елена.

— Не было и не будет. Потому что я люблю тебя.

— Я верю тебе, Владимир… Дело не в недоверии. Я боюсь за тебя. Ты ведь снова затеваешь какую-то аферу, да?

Поднявшись, Кордин наполнил вином оба бокала, взял свой, подошел к окну и заговорил, не оборачиваясь.

— Да, можно и так сказать. Но на сей раз мой план абсолютно безупречен! Я поумнел за эти два года, Лена. Никаких нарушений закона. Напротив, именно закон поможет мне удвоить сумму, которую ты мне одолжишь. Мне нужно сто пятьдесят тысяч.

— Сто пятьдесят!

— Через месяц ты получишь сто шестьдесят пять.

— Владимир, скоро мне могут понадобиться все мои деньги.

— У тебя их будет еще больше… — он обернулся. — А зачем это тебе понадобятся все деньги? Надеюсь, ты не затеваешь афер?

— Я… Не хочу говорить об этом… Не могу… Пока.

Кордин поставил бокал на круглый столик, сел на диван рядом с сестрой. Она прильнула к нему.

— Как я ждала тебя, — прошептала она.

Он сжал ее лицо в ладонях, повернул к себе. Его губы коснулись ее губ, руки скользнули на грудь. Она вся устремилась ему навстречу, всем своим существом. Она целовала его, отдаваясь этим поцелуям со страстью, лишавшей ее рассудка. Ее язык метался по его горячим губам, проникал в его рот, сливаясь с его языком в пароксизме лихорадочной пылкости.

Внезапно она резко оттолкнула брата.

— Что же мы делаем… Грех великий…Не замолить…

— Мы просто целуемся, — холодно сказал Кордин. — И не вздумай говорить мне, что тебе не хотелось бы большего!

Она низко опустила голову.

— Владимир, ты должен уйти…

— Вспомни тот вечер на реке, — продолжал он, словно не слыша ее, — вспомни тот закат, разлитое в облаках жидкое золото… Тихий плеск волн, костер на берегу, гудки пароходов… Сколько лет нам было тогда? Тебе тринадцать, мне пятнадцать… Ты разделась у самой воды, солнце слепило меня, я видел только твой силуэт и золотую корону, солнце в твоих волосах… Ты подошла близко-близко… Я чувствовал, как бьется твое сердце… Тогда ты впервые поцеловала меня. В ту же ночь ты отдалась этому… Студенту… Не помню, как его звали, но ты в забытьи называла его Владимиром. Он был не нужен тебе. Для тебя это был не он, это был я…

— Прошу, оставь меня…

— Я уйду. Но я хочу сказать, что нельзя поступать против своего естества. Ты говоришь о грехе, а другого греха в мире нет, кроме вот этого — поступать против естества…

Кордин встал, шагнул к двери.

— Ты приготовишь деньги?

— Да… Да. Приходи завтра… Нет, послезавтра. А сейчас оставь меня одну!

В дверях Кордин замешкался, точно собирался добавить еще что-то, но передумал и быстро вышел.

 

4.

Спустя час после ухода Кордина лакей доложил Елене о визите священника, отца Павла.

— Пусть подождет в библиотеке, — сказала она.

В библиотеку она вошла еще через четверть часа. Отец Павел листал у окна какую-то книгу. Несмотря на то, что Елена выглядела спокойной и собранной, от отца Павла не укрылся влажный блеск ее покрасневших глаз.

— Вы плакали, Елена Андреевна, — участливо произнес он, закрыл книгу, поставил на полку.

— Нет, — поспешно ответила она. — То есть… Да, но это пустое. Дамская сентиментальность. Я читала роман…

— Как сказано в евангелии от Матфея…

Пока священник произносил длинную цитату, Елена смотрела на него, не вникая в смысл слов. Она вдруг ощутила прилив неприязни к этому человеку, который столь многое для нее значил. Кто он на самом деле, этот по сути юноша, вчерашний семинарист? Искусный дипломат, блестящий знаток древних языков, ученый, неутомимый исследователь редчайших первоисточников… Макиавелли, Талейран от церкви, российский иезуит! Но в основе всего — глубочайшая, истинная, истовая вера. А значит, как бы он ни поступал, он прав.

Голос отца Павла зазвучал для нее снова, будто всплывая из безмолвной пустоты.

— … Ваше решение, — услышала она. — И даже то, что у вас остаются сомнения, может служить подтверждением вашей…

— Нет, — перебила его Елена. — дело не в моих сомнениях, а во мне самой. Я грязна, грешна, недостойна. Сатанинские искушения терзают меня.

— Все люди грешны, Елена Андреевна. Положитесь на Господа в его безграничном милосердии. Ни одна искренняя молитва не напрасна, ни один грех в покаянии не останется непрощенным.

— Спасибо вам…

— За что? — удивился отец Павел.

— За то, что вы есть, мой духовный пастырь.

— Я всего лишь скромный священнослужитель. Господь избрал меня, чтобы направить вашу жизнь, в момент, когда вам нелегко. Никакой моей личной заслуги тут нет…

— И все же, — улыбнулась Елена, — я благодарна Господу и за то, что он избрал вас, а не кого-то другого. В его неизъяснимой мудрости он вручил бразды этой миссии вам…

— Семена упали на благодатную почву. Как говорит Матфей, «ко всякому слушающему слово о Царствии и не разумеющему приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его». Но «посеянное на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен, так что иной приносит плод во сто крат…»

— Добрая земля! Смятение в моей душе…

— Истинный путь пролегает через молитву.

— Да… да, — она сделала движение, точно хотела схватить священника за руку. — Пойдемте сейчас… В часовню, будем молиться вместе…

 

5.

Прибывший в Санкт-Петербург из Лондона лорд Джон Фитцрой занимал один из самых дорогих номеров гостиницы «Рим». Обходительный англичанин, безупречный джентльмен, неплохо владевший русским, богатый и щедрый, быстро завоевал симпатии всего персонала отеля. Его посетили с визитами вежливости сначала управляющий, а затем и сам владелец гостиницы. В состоявшихся беседах английский лорд выразил восхищение столицей Российской Империи, особо отметив европейский уровень отеля «Рим». Он обещал всячески рекомендовать эту гостиницу в своем кругу по возвращении в Лондон. Он очаровывал всех, с кем ему доводилось общаться. Никто, конечно, и заподозрить не мог, что обаятельный постоялец «Рима» — вовсе не лорд, не Джон Фитцрой и даже не англичанин. Под этим именем скрывался недавно вышедший из тюрьмы авантюрист Владимир Андреевич Кордин.

Две недели спустя после приезда лорда Фитцроя в Санкт-Петербург, в субботу, около четверти двенадцатого, респектабельный джентльмен в костюме серой шерсти, с небольшим саквояжем в руке, вошел в крупнейший в столице ювелирный магазин Зака. Предупрежденный приказчиком о клиенте, по-видимому, состоятельном, навстречу ему заторопился из кабинета хозяин магазина.

— Исаак Аронович Зак, к вашим услугам…

— Рад знакомству, — ответил посетитель с резким английским акцентом, — я лорд Джон Фитцрой. Немало о вас наслышан, и самого лучшего.

— Благодарю вас, сэр. Вы хотели бы приобрести что-то конкретное?

— О, да… Подарок для моей невесты…

Расстегнув саквояж, он достал из него сложенную газету, развернул ее и показал ювелиру объявление о продаже бриллиантового колье работы Габера стоимостью в сто тридцать тысяч рублей. Под объявлением была помещена гравюра с фотографии этого колье.

— Одну минуту, сэр, — кивнул ювелир. — Столь ценные вещи хранятся у нас в сейфе… Я принесу.

Пока хозяин отсутствовал, англичанин со скучающим видом разглядывал витрины. Вскоре Исаак Аронович вернулся и торжественно раскрыл перед покупателем кожаный футляр. На черном бархате сверкнули бриллианты.

Лорд Фитцрой взял колье, поднес к глазам. Довольно долго он разглядывал украшение, потом положил его назад в футляр.

— Нет. I don’t like it… Мне не нравится. На гравюре это выглядело гораздо… Как это по-русски… Привлекательнее, yes?

Ювелир всплеснул руками.

— Габер — один из талантливейших мастеров, работающих в России! Его изделия находятся в коллекции Императорского двора!

— Может быть, может быть, — пробормотал англичанин. — Остается лишь пожалеть, что мой вкус не так изыскан, как вкус Его Величества… Вы имеете еще что-то предложить?

— Безусловно! — воскликнул Зак, вновь воодушевляясь.

С помощью приказчика он принес из сейфа кольца, серьги, броши, разложил их перед придирчивым англичанином. Тот брал в руки то одну вещицу, то другую, рассматривал их, бурчал что-то по-английски себе под нос, разочарованно откладывал. Изучив последнюю брошь, он вынул часы из жилетного кармана, откинул серебряную крышку, бросил взгляд на циферблат.

— Мистер Зак, — сказал он, захлопнув крышку часов и убирая их в карман, — ничто меня здесь не впечатляет. Пожалуй, я все-таки возьму колье Габера…

— Вы не пожалеете, сэр! — расцвел в улыбке хозяин магазина. — Ваша невеста оценит ваш выбор!

— I hope so… Надеюсь…

Англичанин подошел к конторке, достал чековую книжку, обмакнул перо в чернильницу, проставил сумму. Ювелир наблюдал за его действиями с зарождающимся беспокойством. Когда лорд Фитцрой протянул чек, хозяин магазина нахмурился.

— Простите, сэр… Не уверен, могу ли принять ваш чек к оплате…

— Почему? — англичанин выглядел безмерно удивленным. — Это чек Русского Коммерческого банка, и он так же хорош, как наличные…

— Видите ли, сэр… Сейчас… — он посмотрел на свои часы, — уже полдень… А в субботу в полдень все банки закрываются… И ваш чек останется неоплаченным до понедельника.

— Ну и что же? — недоумевал англичанин.

— Еще раз простите, сэр… Я далек от того, чтобы проявлять недоверие, но… Не могли бы вы как-то удостоверить вашу личность и кредитоспособность?

— Личность! — высокомерно фыркнул британский лорд. — Личность лорда Джона Фитцроя! Извольте… Мой паспорт…

— Боюсь, этого недостаточно, сэр…

— Недостаточно?! Ха! Представляю, что ответит мне наш премьер-министр, когда я расскажу ему об этом в Лондоне… Хорошо, позвоните в отель «Рим». Там меня знают.

После недолгих колебаний ювелир снял трубку телефонного аппарата, крутанул ручку и попросил соединить его с гостиницей «Рим». Его соединили, и он услышал, что лорд Фитцрой из Лондона живет в гостинице две недели, и его состоятельность не вызывает ни малейших сомнений.

— Этого достаточно? — язвительно спросил англичанин.

— Да, сэр… Снова приношу вам мои извинения и надеюсь, что вы будете частым гостем в моем магазине.

Лорд Фитцрой сухо кивнул, взял колье и вышел на улицу, оставив ювелиру чек на сто тридцать тысяч рублей.

 

6.

Через стекло витрины Исаак Аронович Зак хорошо видел англичанина. Тот быстро зашагал прочь от магазина, но вдруг остановился как вкопанный, точно размышляя, решиться или нет на какой-то поступок. Потом он нервно огляделся, зачем-то расстегнул и застегнул саквояж, перешел улицу и исчез в дверях ювелирного магазина Цандера, главного конкурента Зака.

— Что ему там нужно, — с подозрением пробормотал Зак, — вот странный англичанин… Уж не ходит ли он по ювелирным магазинам, везде расплачиваясь своими чеками… А если…

Ювелир всмотрелся в лежавший перед ним чек. Печать показалась ему не вполне четкой, расплывчатой… И подпись выглядела так, будто ее обводили дважды… Неужели подделка?!

Тем временем лорд Джон Фитцрой обращался к ювелиру Цандеру.

— Это украшение, — говорил он, раскрывая футляр, — я только что купил в магазине напротив… Сначала оно мне не понравилось… Но потом я все же купил его… А вот теперь передумал. Я хочу его продать. Но мне неловко снова возвращаться в тот магазин… Английский лорд не может так поступить, и я даже готов к денежной потере. Я заплатил сто тридцать тысяч, возьмите за сто двадцать.

Пока Цандер пристально разглядывал колье, Исаак Аронович Зак окончательно убедил себя в том, что чек фальшивый. Цандер был его конкурентом, вдобавок Зак терпеть не мог его лично. Однако если англичанин окажется аферистом, убытки понесут оба. Есть еще и цеховая солидарность… Этот Цандер — человек пренеприятнейший, но нельзя не признать, что дело он ведет честно, как и сам Зак. И потом, англичанина необходимо задержать!

Зак схватил телефонную трубку. В магазине Цандера к хозяину, занятому разговором с лордом Фитцроем, подошел приказчик.

— Лев Адольфович, вас просят к телефону.

— Не видишь, я беседую с клиентом…

— Сказали, срочно…

Цандер пожал плечами, извинился перед англичанином и прошел в кабинет, где взял лежавшую на столе трубку телефонного аппарата.

— Слушаю, Цандер.

— Лев Адольфович, это Зак. В ваш магазин вошел англичанин…

— Да, он здесь сейчас.

— Он купил у меня колье, расплатился чеком… По-моему, чек поддельный…

— Вот оно что! Он предложил мне купить это колье за сто двадцать тысяч. А я-то думаю, зачем это ему на десять тысяч себя наказывать…

— Ах, так вот он что задумал… Постарайтесь протянуть время, задержите его, а я позвоню в полицию.

Повесив трубку, Цандер возвратился в торговый зал. Еще издали он заметил, что англичанин беспокойно озирается. Ювелир начал долгий разговор издали, ссылаясь на то, что крупные приобретения в данный момент не входят в его планы. Этим он достигал двух целей: получал возможность пространно повествовать о трудностях ювелирного дела вообще и своих в частности, затягивая время, а также создавал у англичанина впечатление, что он просто пытается сбить цену. Надежда на то, что сделка так или иначе может состояться, не даст англичанину уйти.

Расчет Цандера сработал. Когда лорд Фитцрой уже явно начинал нервничать, в магазин вошли двое полицейских, вооруженных шашками на черных портупеях и револьверами на оранжевых шнурах. Командовал ими офицер в форме с серебряными погонами. Англичанин встрепенулся, Цандер сделал полицейским знак. Офицер подошел ближе.

— Это вы называете себя лордом Джоном Фитцроем? — осведомился он.

— Что значит «называю себя»? — возмутился британский джентльмен. — Я есть лорд Джон Фитцрой! Вот мой паспорт!

— Паспорт, — усмехнулся офицер. — Прошу вас следовать с нами!

— Что это значит? Я арестован? За что?!

— Вам все объяснят в участке.

— Я протестую! Я подданный британской короны! Вы ответите за это!

Не удостоив лорда Фитцроя взглядом, офицер обратился к Цандеру, указывая на колье.

— Это та самая вещь?

— Да, — кивнул ювелир.

— Она будет возвращена владельцу.

— Владелец я! — воскликнул лорд Фитцрой. — Это моя вещь, я купил ее…

— Ваша так ваша, — не стал спорить офицер. — Вот выясним, что ваша, приходите в магазин и забирайте. А пока — прошу вас следовать с нами…

Англичанин обреченно посмотрел на каменные лица полицейских. Поняв бесполезность дальнейших протестов, он только махнул рукой.

 

7.

Лорда Фитцроя привезли в полицейский участок, располагавшийся в одном помещении с пожарной частью. Когда англичанина выводили из закрытого полицейского экипажа, на каланче появились три черных шара. Это означало пожар; из каретного сарая вылетел пожарный обоз. Впереди скакал верховой, громко трубя; за ним неслась квадрига могучих лошадей, запряженная в ярко-красную линейку, где спиной к спине сидели пожарные. Вслед за линейкой неслась пароконная повозка с инвентарем и паровая машина для накачивания воды, также на пароконной подводе. Звуки трубы, звон колокола, сверкание медных блях на лошадиных сбруях и начищенных касок пожарных — все это делало выезд обоза очень внушительным зрелищем. Но Фитцрой-Кордин больше смотрел на черные шары. Ему припомнилось выражение «ночевать под шарами»… То есть — в полицейском участке.

— Прошу вас, — с вежливой иронией произнес офицер.

Участок произвел на британского джентльмена гнетущее впечатление. Спертый, прокуренный воздух, грязные полы, обшарпанная мебель… Из-за дверей камер доносились крики, ругательства, женский плач. По коридору расхаживали городовые, перебрасываясь порой отрывочными фразами: «Ну что, на Ивана будем составлять? Он в пивной изрядно буянил»… «Да ну его, пусть проспится, да и выгоним…»

— Excuse me, officer, — взволновался лорд Фитцрой, — не оставите же вы меня здесь? Я ни в чем не виноват, и я требую…

— Разберемся, — оборвал его офицер. — Если вы ни в чем не виноваты, вас выпустят… Давыдов! Этого господина — в отдельную…

Англичанина заперли в относительно опрятной камере, где имелось даже чистое постельное белье. Здесь ему предстояло провести две ночи, до понедельника.

Этого дня с нетерпением ждали и ювелиры. В понедельник утром чек лорда Джона Фитцроя был предъявлен к оплате в Русском Коммерческом банке. Он оказался самым настоящим, и деньги по нему были выплачены незамедлительно.

Лорда Фитцроя немедленно освободили. Полиция принесла извинения, но этого англичанину оказалось мало. Появившись у Зака, он настоял, чтобы при разговоре присутствовал и Цандер.

— Джентльмены, — сказал он, — дело обстоит самым серьезным образом. Мне нанесено оскорбление подозрением в мошенничестве. Две ночи меня продержали в полицейском участке. Мало того, по вашей вине я не вернулся вовремя в Лондон, из-за чего сорвана важная финансовая операция. Общую сумму причиненного мне вами ущерба я оцениваю в полмиллиона рублей. Именно эта сумма будет фигурировать на судебном процессе против вас, который я, без сомнения, выиграю. Но ваши потери этим не ограничатся. Репутация ваших предприятий будет подорвана настолько, что я очень удивлюсь, если вы сумеете избежать разорения.

— Уважаемый сэр, — проговорил Зак, бледный как полотно. — Помимо наших извинений, которые мы нижайше просим принять… Из того, что вы сразу не обратились в суд, а пришли к нам, можем ли мы заключить, что есть надежда уладить проблему по-другому?

— Мне претит мысль о любых сделках с вами, — ответил лорд Фитцрой, — но вам повезло, я тороплюсь вернуться в Англию, а судебный процесс — дело долгое… Но если мы не договоримся, разумеется, я останусь.

— Мы готовы выслушать ваши условия, — сказал Цандер.

— Они просты. Кроме ста тридцати тысяч, которые господин Зак должен мне за возвращенное ему колье, вы оба заплатите еще сто семьдесят тысяч, сейчас, наличными. Как вы их между собой поделите, меня не касается… Дополнительно господин Зак выплачивает мне пятнадцать тысяч рублей в качестве компенсации за те два дня, в течение которых он незаконно владел купленным мной колье. Таковы мои условия, и если вы, джентльмены, считаете их несправедливыми, позвольте откланяться — и встретимся в суде…

— Мы просим дать нам время для совещания, — сказал Зак.

— Не возражаю, но не более получаса.

Ювелиры вышли из кабинета, оставив лорда Фитцроя одного. Он закурил толстую сигару, раскрыл лежавший на подоконнике журнал и начал его перелистывать.

Совещание не затянулось. Когда Владимир Андреевич Кордин покинул ювелирный магазин Зака, в его саквояже лежали триста пятнадцать тысяч рублей.

 

8.

— И месяца не прошло, Лена — произнес Кордин, расстегивая саквояж.

Он принялся выкладывать на стол пачки денег в банковских бандеролях.

— Сто шестьдесят пять тысяч, как и обещано, — в его голосе проскальзывали интонации фокусника, только что извлекшего кролика из пустого цилиндра на глазах почтенной публики.

Елена смотрела на деньги нерадостно, скорее с испугом.

— Значит, у тебя все получилось…

— Конечно, получилось.

— Но ты… В безопасности? Тебя не ищут?

— Нет, — засмеялся Кордин. — Те, кто любезно вручил мне деньги, не только меня не ищут, но будут рады никогда в жизни больше меня не видеть.

— И сколько же ты… Заработал? Для себя?

— Сто пятьдесят. Пустяк по сравнению с твоими капиталами. Одна твоя коллекция картин… Кстати, я не увидел сегодня в галерее той картины, ван Удена. И Шарпантье тоже нет.

— Ах, это… Долоцкий предложил хорошую цену…

Бутылка, из которой Кордин наливал вино, вдруг замерла в его руке.

— Лена… Если я правильно помню, раньше ты собирала картины, а не делала на них коммерцию. Что происходит? И те твои слова… О том, что тебе могут понадобиться деньги… У тебя неприятности?

— Да нет, какие же неприятности, Владимир… Просто… Поговорим лучше о тебе. Что ты собираешься теперь делать?

Кордин повалился на кожаный диван, закинул руки за голову.

— Отдыхать, наслаждаться жизнью…

— Здесь, в городе?

— Может быть. Почему ты спросила?

— Я хотела бы поехать в Нимандштайн.

— Ну и поезжай. Кто помешает тебе поехать тебе в наш замок?

— В твой замок, Владимир.

— Оставь это, Лена, — Кордин поморщился. — Если я формально считаюсь владельцем Нимандштайна…

— Ты и есть владелец Нимандштайна.

— Да… Тебе не хуже моего известно, что значит это так называемое владение.

— Я только хотела спросить, не поедешь ли ты.

— Скучать там в глуши? Я ведь не поэт, чтобы сочинять вдохновенные вирши долгими вечерами и тем быть счастливым.

— Почему же скучать? Я недавно узнала, что наш сосед и твой друг, граф Ланге, вернулся в свое имение.

— Александр вернулся! — обрадовано воскликнул Кордин и тут же помрачнел. — Но я так давно его не видел… Будет ли он рад встрече со мной? И вообще…

— Что?

— Мы с ним не ровня. Боюсь, тогда он познакомился со мной и предложил свою дружбу лишь потому, что там в округе негде сыскать цивилизованного человека, кроме как в Нимандштайне. Граф Ланге…

— И барон Кордин.

— Барон, — повторил Кордин с горькой усмешкой. — Да разве можно равнять? Старинный род Ланге — и наш батюшка, мир праху его, купивший титул вместе с Нимандштайном… Вернее, купивший замок ради титула! Думаешь, Ланге принимает наше баронство всерьез?

— Думаю, ему все равно. Он не сноб.

— Да, пожалуй… И все же… Хотя мы с ним никогда не говорили об этом, трудно поверить, что ему неизвестны обстоятельства покупки замка. Прежний владелец, его подозрительное баронство… Его странные условия… Да само название его замка — Нимандштайн! Все это, вместе взятое, кого угодно отпугнет.

— Если это не отпугнуло графа Ланге тогда, — возразила Елена, — почему теперь что-то должно измениться?

— Гм… Хорошо, если ты права. Я скучал по Александру. А откуда ты узнала о его возвращении?

— От его брата… Отца Павла.

— Отца Павла! Значит, его братец-фанатик стал-таки священником…

— Не смей так говорить об отце Павле!

— Лена! — удивился Кордин. — Что-то новенькое! Уж не стала ли ты богомолкой, сестрица? Не окрутил ли тебя этот новоиспеченный отец? Он здесь… И ты с ним видишься?

— Он здесь, — неохотно ответила Елена, — но скоро уезжает в имение Ланге.

— И ты едешь в Нимандштайн, чтобы быть поближе к нему?

— Прекрати, Владимир. Когда ты берешь такой тон, разговаривать с тобой становится невыносимо.

Неторопливо и тщательно Кордин выбирал сигару из инкрустированной перламутром коробки. Он занимался этим так долго, словно от выбора сигары зависели его будущие отношения с сестрой. Лишь когда враждебное молчание осязаемо сгустилось в комнате, он сказал.

— Я еду в Нимандштайн, Лена.

 

9.

Ланге и Зоя вновь встретились в охотничьем домике, как встречались теперь почти ежедневно. Но в этот день все было не так, как всегда. Зоя отвечала невпопад, а иногда и вовсе не отвечала, глубоко о чем-то задумавшись. Ее огромные глаза, казалось, стали еще больше, и в них мгновениями вспыхивал лихорадочный блеск. Ланге заботливо и обеспокоенно выспрашивал ее, как она себя чувствует, не больна ли; она лишь качала головой, отрешенная и от возлюбленного, и от всего мира, и вновь погружалась в свои загадочные раздумья.

Наконец, Ланге не выдержал.

— Что-то случилось, я вижу, — сказал он резко, — а поделиться со мной ты не желаешь. Что ж, не смею обременять своим присутствием.

Порывистым движением она широко распахнула окно.

— Сегодня будет гроза…

— Да? И это тебя так угнетает? Летом, знаешь ли, бывают иногда грозы…

— Эта гроза идет с северным ветром, Александр. Время приходит.

— Какое время?

— Время для тебя и меня.

Ланге посмотрел на девушку, и в его взгляде обозначилась совершенно несвойственная ему неуверенность, едва ли не растерянность. Порыв ветра, налетевший из открытого окна, всколыхнул роскошные черные волосы Зои, поиграл с легкой тканью ее летнего платьица. Ланге вдруг увидел ее как-то по-новому, словно и не знал ее до сих пор. Что-то чужое и непреклонное светилось в ее глазах, но это чужое имело самое непосредственное отношение к нему, Александру Ланге.

Вдали пророкотал глухой раскат грома.

— Идем, — повелительно сказала Зоя, открывая дверь. — Лейе уже ждет нас.

Во всякий другой день и час реакция Ланге на подобные слова была бы однозначной — не говоря о том, что сами они прозвучали для него дико и нелепо. Полоумный карлик ждет графа Ланге?! Но теперь он молча последовал за девушкой. Что заставило его? Он не задал себе этого вопроса; он принадлежал себе менее, чем когда-либо.

Они углубились в лес. Зоя быстро шла впереди, выбирая одной ей известные тропы. Ланге, изучивший (как он считал) весь лес вдоль и поперек еще мальчишкой, и представления об этих тропах не имел.

Тучи стремительно заволакивали небо над кронами деревьев. Сверкали молнии, все ближе грохотал гром, но дождя пока не было, лишь первые тяжелые капли падали на прошлогоднюю листву под ногами. Ланге с трудом поспевал за девушкой; она же, казалось ему, не испытывала никаких затруднений в поисках дороги, хотя было уже темно, как поздним вечером.

Но в темноте горели огни. Они плыли в лесу, летели над молодой кленовой порослью, не приближаясь и не отдаляясь, а сопровождая Зою и Ланге. Если бы они летели впереди, можно было бы назвать их путеводными, но они чуть отставали, десятки бледно-голубых огней, не рассеивающих мглу.

Сквозь усиливающийся шум ветра пробивались другие звуки. Жалобный плач и стон, тоскующий голос какой-то птицы; иногда тяжкий грозный рык. Зоя не обращала на этот рык внимания, даже головы не поворачивала, а Ланге… Он просто шел за ней.

Хлынул дождь… Ливень, водопад с небес в поминутном блеске молний. Платье девушки моментально промокло; а так как под ним ничего не было надето, в ослепительных вспышках она выглядела обнаженной. Ланге, разумеется, тоже промок до нитки. Сначала он пытался держаться поближе к деревьям, где кроны погуще, но это мало ему помогло, от ливня не было спасения. Потоки низвергались везде одинаково, ничто не защищало от них. К тому же Ланге запоздало пришло в голову, что в высокое дерево может ударить молния. Но мысль эта была вялой, скользнула по обочине сознания и погасла. Почему-то он был уверен, что сегодня ему не угрожают стихийные силы.

Когда Зоя и Ланге вышли на поляну перед пологим холмом, гроза разъярилась так, будто хотела смести их с лица Земли. Ад бушевал в небесах, в беспрерывном грохоте.

 

10.

Этого холма Ланге не помнил. Он должен был знать его, как знал все в округе, в его владениях… Но нет, он не помнил этого холма с каменистой осыпью на склоне. Или вспышки молний во мгле, в стене дождя, изменили холм до неузнаваемости?

Зоя остановилась, высоко вскинула руки, развела в стороны и протянула к холму, ладонями вверх… И тут же две молнии низринулись с темных небес. Они ударили в ладони девушки, под углом отразились от них и рассыпались на камнях склона голубыми искрами.

Что-то сдвигалось под землей со скрежетом, как огромная каменная плита. Это и была каменная плита, укрытая в склоне холма; она медленно отползла вглубь и вбок, открывая черный зев подземного хода. Там, в глубине, метались оранжевые отблески факелов.

Обернувшись к Ланге, Зоя рукой указала ему на открывшуюся пещеру; разговаривать все равно нельзя было из-за ежесекундных яростных взрывов грома и адского шума низвергавшегося ливня. Как сомнамбула, Ланге шагнул вперед… И застыл.

Из темноты подземной пещеры к нему скользнула змея. Она изогнулась в готовности к атаке, за ее головой трепетали распростертые кожистые крылья. Это была королевская кобра. Невероятно, ибо королевские кобры в России не водятся — но Ланге, прикованного к месту страхом, эта очевидная истина утешала мало. Отражение молнии заполыхало в холодных глазах змеи.

Эта же молния позволила Ланге увидеть карлика. Тот стоял в черном проеме, облаченный в серый балахон с капюшоном.

Змея бросилась на Ланге. Его спас мгновенный выпад Лейе, перехватившего кобру неуловимым движением скрюченной руки. Клыки с капельками смертельного яда в разверстой пасти сверкнули в полудюйме от лица Ланге. Что карлик сделал с плененной извивающейся змеей, Ланге не успел заметить — Зоя увлекла его вниз по наклонному ходу. Ланге оглянулся. Карлик шел за ними, каменная плита ползла назад, закрывая пещеру и отрезая их от поверхности. Когда она полностью перекрыла вход, наступила тишина. Буйство грозы не было властно здесь.

Дорогу освещали десятки факелов, наклонно вставленных в расщепленные колоды. Путь вниз продолжался недолго. Зоя, Ланге и карлик очутились в обширном подземном зале. Летучие мыши носились над их головами. Стены зала почти сплошь покрывали, как плющ, толстые коричневые тяжи вьющегося растения с треугольными листьями. Эти листья были в беспорядке просечены многочисленными отверстиями в форме неправильных ромбов. Маленькие голубые цветки с красной сердцевиной мерцали, как небывалые драгоценные камни.

— Это растение лиджонг, — сказала Зоя, — его знало древнее племя ламаджи. Лиджонг цветет раз в девять лет, под северной грозой.

— Где мы? — спросил Ланге, озираясь.

— В сокровищнице. Лейе — хранитель.

— Но я не вижу здесь сокровищ.

— Земные сокровища — ничто по сравнению с этими цветами. Лиджонг — цветок Времени. Я дам тебе силу и власть. Ты сможешь видеть, ты сможешь управлять. Иди за мной.

Левой рукой она очертила треугольник в воздухе. Золотая огненная дорожка пробежала по гранитной стене пещеры, и гранит исчез, испарился в легкой дымке, открыв треугольный вход.

Шагнув за девушкой в эту магически возникшую дверь, Ланге оказался в другом подземелье, по размерам не уступавшем первому. Факелов здесь было еще больше, они окружали весь зал по периметру. В центре Ланге увидел просторное ложе, с большим искусством высеченное из цельной глыбы прозрачного минерала, наподобие горного хрусталя. Отблески оранжевого света горели в хрустальной толще, наполняя ее теплом, играя в ломаных гранях резных украшений. Перед ложем стояла бронзовая жаровня. В ней на раскаленных углях, в сосуде, который показался Ланге отлитым из чистого золота, клокотало и пенилось какое-то зелье. Зоя опустила руки в сосуд. Ланге ахнул; девушка, смеясь, зачерпнула полные горсти. Красная жидкость стекала с ее пальцев обратно в сосуд.

— Холодное! — воскликнула она. — Ледяное! Лейе приготовил это из цветов лиджонга. Зелье Времени… Ты должен это выпить.

Ланге с опаской приблизился.

— Зелье Времени? И если я выпью это… Смогу перемещаться во Времени?

— Перемещаться? Нет. Ты сможешь видеть, ты сможешь управлять. Но не сразу… Теперь — пей! Ничего не бойся. Ты под защитой звезды ламаджи. Вот ее знак, видишь?

Она указала на стену, где сверкала девятиконечная серебряная звезда над изголовьем ложа. Ланге сделал еще один шаг к жаровне. Ничего не бойся? Он не боялся. Он не испытывал никаких чувств, кроме охватившего его острого возбуждения.

Протянув руки, он взял золотой сосуд. Не жар, а ледяной холод обжег его ладони. Языки бледного тумана струились над красным зельем. Глоток за глотком, Ланге выпил все, до конца. Вкус был горьким, терпким, вяжущим.

— Теперь раздевайся, — приказала Зоя.

Как во сне, Ланге освободился от промокших одежд. Смутная истома владела им, но возбуждение не проходило, даже усилилось. Зоя скинула платье, оно упало к ее ногам. В руках Лейе появилось что-то похожее на маленький бубен, и карлик принялся выстукивать причудливый ритм на этом инструменте. Зоя танцевала. Она извивалась,

/как та королевская кобра?/

изгибалась грациозно в околдовывающем ритме соблазна. Она тихо пела, сначала без слов, потом в ее песню одно за другим вплелись слова на незнакомом Ланге языке. И он мог бы поклясться, что этот язык мало кому на Земле знаком! Это было что-то оттуда, со звезды ламаджи… Из иного, чужого мира.

Танец убыстрялся, следуя за гипнотическим неистовством бубна. Девушка ласкала себя в исступлении этого танца, тело ее содрогалось. Громче, жарче, быстрее… Еще быстрее…

— Лейе!!!

Бубен смолк. Девушка застонала, замерев неподвижно, дрожь волной прокатывалась по ее телу снизу вверх.

— Лейе…

Бросив свой бубен, карлик протянул ей нож с бронзовым лезвием. И тут же с потолка обрушилась прямо в руки Зои громадная летучая мышь. Одним взмахом ножа Зоя отсекла ей голову. Хлынувшая кровь окатила девушку с головы до ног, забрызгав и стоявшего совсем рядом Ланге. Отшвырнув мертвую летучую мышь, Зоя потянула его на ложе, сжимая окровавленный нож.

— Иди ко мне…

Она лежала на спине, раскинув руки, и ее лоно дышало огнем жажды. Если бы Ланге и попытался удержаться, он бы не смог… Но он и не пытался. Желание горело в нем, переполняло его как никогда еще в жизни.

Он вошел в нее… В крови мистического совокупления. И в миг наивысшего наслаждения нож в руке Зои рассек его предплечье, скользнул ниже к ее телу, рассек и ее кожу, освобождая кровь… В судорогах магической страсти перемешивалась кровь трех существ — мужчины, женщины и летучей мыши.

Нож со звоном упал на каменный пол.

— Теперь мы одно, — прошептала Зоя, — я отдала тебе все…

Она гладила его спину, она целовала его, в ее огромных глазах плясало пламя факелов.

— Ложись, — сказала она, высвобождаясь из его объятий.

Ланге лежал на спине, а она лила на его рану что-то маслянистое и прохладное из поданной карликом чаши. Боль уходила, растворялась в небытии, ее место занимали видения, неясные, призрачные. Ланге не знал, что это… Не смог бы их описать.

— Боли не будет, — донесся издалека голос Зои, — твоей раны больше нет. Ты другой отныне… Но ты еще не сумеешь распорядиться тем, что ты получил. Я научу тебя. Вставай.

Она помогла ему подняться и вывела наверх, к подножию холма. Гроза здесь бушевала по-прежнему, и ливень смывал кровь с их обнаженных тел. Приблизив губы к самому уху Ланге, Зоя крикнула.

— Вытяни руку! Ладонью вверх!

Ланге повиновался. Сорвавшаяся с туч молния ударила его в ладонь… И он отразил эту молнию, как раньше Зоя, разбил ее на осколки гаснущих искр.

— Твой первый урок! — выкрикнула Зоя, счастливо смеясь. — Теперь поймай меня!

Она бросилась бежать в сплошном дожде. Ланге устремился за ней, поражаясь необыкновенной легкости своего тела… Он словно взмыл над землей.

 

11.

Аркадий Горский раскрыл выпавшие ему карты.

— Сегодня не мой день, Александр, — посетовал он. — Если мы сейчас не прекратим, придется мне играть в долг…

— Не прибедняйся, — сказал с улыбкой Ланге, небрежно сдвигая выигранные деньги на край ломберного столика. — Впрочем, изволь, в долг я тебе готов поверить. Напишешь еще пару романов… Как старик Достоевский, ха!

Оба рассмеялись. Горский бросил карты, встал из-за стола и откупорил новую бутылку вина.

Он приехал в имение Ланге неделю назад, Аркадий Евгеньевич Горский, тридцатилетний модный писатель. Его произведениями зачитывались как прогрессивная молодежь, так и более консервативные круги читающей публики. Он умел играть подтекстами и быть интересным для всех, каждый мог найти в его книгах близкие идеи, а менее близкие легко обращались в свою противоположность. Если Горский брал историческую тему, то с первоисточниками обходился весьма вольно, если современную, конца девятнадцатого столетия, то и тут ухитрялся ловко маневрировать между популярными в обществе настроениями. У самого же Аркадия Евгеньевича не было ни принципов, ни предрассудков, ни политических взглядов… Вернее, один принцип у него все же был, но касался он неуступчивости в спорах с издателями о размерах гонораров. Ланге чрезвычайно ценил своего друга за острый ироничный ум, цинический скепсис и снисходительность к чужим порокам. Они были похожи, но не настолько, чтобы им было неинтересно вместе; еще и поэтому Горский с удовольствием принял приглашение Ланге погостить в его имении.

Наполнив два бокала, Горский протянул один из них Ланге и предложил.

— Может быть, партию на бильярде?

— О, нет… Я достаточно выиграл сегодня…

— Боитесь, ваше сиятельство? — поддел Горский.

— За тебя! Но на самом деле, Аркадий, я просто не люблю откладывать партии, а доиграть мы не успеем. Они вот-вот должны быть здесь.

— Кто должен быть здесь?

— Я же говорил тебе вчера… Везут новые голландские сорта орхидей для моей оранжереи.

— Ах, да…

— Думаю, и тебе будет интересно посмотреть?

— Конечно! Правда, я не большой любитель орхидей. Сладкий яд! Мне по душе цветы попроще.

— Ни за что не поверю. Кстати, о цветах…

— Да?

Не сделав ни глотка, Ланге поставил бокал на стол. Прежде чем задать другу вопрос, он перетасовал карты, перевернул верхнюю, взглянул на нее. Он проделал это механически, размышляя о своем, а вовсе не из каких-то суеверий… Ибо суеверным он не был.

— Аркадий, ты слышал что-нибудь о растении под названием лиджонг?

— Лиджонг? Как будто мне это ничего не напоминает… Разве что маджонг, но это не растение, это игра… Но я ведь не ботаник. Посмотри в энциклопедии.

— Смотрел, там нет…

— Зачем тебе? Откуда ты взял этот лиджонг?

— Упоминал один из моих поставщиков растений. По его словам, что-то весьма экзотическое. Хотелось бы иметь в коллекции, в оранжерее…

— Понимаю утонченные запросы вашего сиятельства. Но нет, не слышал я о лиджонге.

— А другое слово — ламаджи?

— Тоже растение?

— Нет. Какое-то племя, народ… Возможно, давно уже не существующий.

Писатель заинтересованно посмотрел на Ланге.

— А это откуда?

— Оттуда же. Тут есть связь, но не очень для меня ясная. Этот лиджонг будто бы использовался в неких магических ритуалах или обрядах племени ламаджи, или что-то в этом роде.

— Да? Тут может нарисоваться сюжет! Таинственное племя, не менее таинственное растение, магические обряды… Я постараюсь узнать об этом.

Золотым карандашиком он аккуратно записал в свой блокнот два слова — «лиджонг» и «ламаджи».

— Постарайся, — сказал Ланге.

— Но ведь, — Горский убрал блокнот в карман, — ты, наверное, еще встретишься с этим поставщиком?

— Наверное, но ему нечего добавить. Не слишком воспламеняйся насчет сюжета! Все это может оказаться далеко не столь романтичным. Загадки волнуют, разгадки обычно разочаровывают.

— Ничего, я не расстроюсь… Мне пока хватает сюжетов! Тот роман, о котором я тебе рассказывал… Я набросал тут ночью кое-что для продолжения… Оригинальный поворот.

— Поздравляю! Но ты не покинешь меня в ближайшее время… По зову муз?

— Если я тебе не надоел…

— Напротив, ты мне очень нужен, — Ланге положил ладонь на плечо друга. — Через три дня приезжает мой брат, священник. О да, конечно, он мой родной брат, и я люблю его… Но он бывает таким сухарем и педантом! Ты абсолютно необходим, как противовес.

Горский кисло улыбнулся.

— Хорошенькую роль ты мне уготовил…

— Не унывай! Приезжают еще и мои соседи, владелец замка Нимандштайн и его сестра. И вот это гораздо веселее.

— Представляю, — поморщился писатель. — Столетний хозяин этих живописных развалин, его сестрица — старая дева…

— Баронесса юна и очаровательна, барон — настоящий авантюрист…

— Ну да? — Горский заметно оживился. — Подожди, что значит авантюрист? Все мы авантюристы, однако…

— Авантюрист в прямом смысле, как в твоих романах. Он даже в тюрьме сидел…

— Захватывающе! — писатель хлопнул в ладоши. — Теперь я ни за что не уеду, хоть прогоняй… А как же барон ухитрился пуститься во все тяжкие? Полагаю, он не беден? Нимандштайн выглядит не блестяще, но все же замок — это замок. У меня вот нет замка.

— Тут какая-то странная история…

— Еще одна странная история? Ты щедр на них сегодня.

— Так рассказать или пощадить?

— Рассказывай, не томи.

Ланге уселся в кресло и снова взял свой полный бокал.

— Имей в виду, то, что ты услышишь, я бы под присягой не подтвердил… Мне кое-что известно на уровне светских сплетен, но почти ничего — от самого Владимира Кордина.

— Так зовут барона-авантюриста?

— Да.

— Он очень скрытен?

— Думаю, он избегал подобных разговоров не из скрытности. Я могу его понять… Но вернемся к Нимандштайну. Ты видел где-нибудь в России похожую архитектуру?

Налив себе еще вина, Горский пожал плечами.

— Вблизи я замок не осматривал… Но издали… Он бы естественнее смотрелся в средневековой Германии, чем здесь.

— Вот, вот. Это копия старинного немецкого замка… Или имитация — не знаю, существует ли именно такой замок в Германии. Строил его, как уверяют, немецкий архитектор…. А первого владельца никто не видел.

— Как это — никто не видел? — удивился писатель.

— Да нет, кто-то его видел, конечно… Но в Нимандштайне он не жил, а если и приезжал сюда, то редко и словно бы тайком. Потом он продал Нимандштайн вместе с баронским титулом коммерсанту Андрею Кордину, отцу Владимира и его сестры.

— Получается, твой авантюрист — не такой уж и барон?

— Во втором поколении. Но самое занятное впереди… По завещанию старого Кордина, все деньги отходили дочери. Владимир получал только Нимандштайн, но прежде чем вступить в права наследства, он должен был подписать бумагу.

— Какую бумагу?

— Согласно ей, он не имеет права продать замок, заложить его или сдать в аренду.

— Вот так бумага! — воскликнул Горский. — Но, Александр, разве может быть такое завещание? Если Владимир Кордин получил замок, что помешает ему…

— За выполнением обязательства строго следит юридическая фирма, душеприказчики старого Кордина. Все документы у них, и Владимир бессилен что-либо предпринять, если бы он и вознамерился нарушить волю отца.

— Значит, у нового барона Кордина нет ни гроша?

— Сомневаюсь, что у него нет ни гроша, но от отца ему ни гроша не досталось. Он владелец замка, но… Как бы на правах пожизненного нанимателя. И знаешь что, Аркадий… Утверждают, что такое завещание было составлено Андреем Кординым по настоянию прежнего владельца Нимандштайна. Только на этом условии Кордин купил и замок, и титул за баснословно низкую цену.

— Но содержание такого замка, как Нимандштайн, должно стоить недешево?

— Насколько мне известно, учрежден особый фонд, из которого оплачивается содержание замка, жалованье слуг и прочее. Им управляет та же юридическая фирма, и эти деньги проходят мимо Владимира. Размеры же состояния, доставшегося его сестре… Очень значительны. Не берусь оценить, но едва ли ошибусь, если скажу, что по сравнению с Еленой Кординой я выгляжу бедняком.

— Не очень-то справедливое завещание по отношению к Владимиру! Но почему?

— Тут много «почему». Если и впрямь было такое условие приобретения замка, почему старик согласился? Почему он вообще решил купить Нимандштайн? И почему завещание не было изменено впоследствии?

— Да, почему же?

— Обьяснений можно придумать десятки. Ты беллетрист… Давай, придумывай.

— Так… — Горский упал в кресло и приложил палец ко лбу, карикатурно изображая напряженную работу мысли. — Может быть, он попал в какую-то зависимость от владельца Нимандштайна? Допустимо?

— И снимает все вопросы. Кроме одного: зачем самому владельцу понадобилось такое завещание?

— Оттолкнуться не от чего…

— Да, это придется оставить. Ну, а если не было зависимости?

Горский снова принял позу размышляющего романного сыщика.

— Тогда три варианта. Первый: скуповатый старик искал возможность приобрести поместье и титул подешевле. Подвернулся Нимандштайн, и он на радостях согласился на все условия. Изменить же завещание позже помешали или какие-нибудь крючкотворские параграфы, или понятия о чести… Второй: никаких условий не было, просто старик не ладил с сыном. Третий — он рассчитывал, что сын всего добьется в жизни сам, тем более что титул введет его в общество… А вот дочь, как менее приспособленную к жизненной борьбе, решил обеспечить. Пожалуй, есть еще и четвертый вариант…

— Какой же?

— Условие было, и старик принял его, потому что посчитал пустой формальностью. Полагал, что дети сами разделят и деньги, и замок… А как на самом деле, Александр? Сестра, по-видимому, не слишком щедра к брату, коль скоро ему приходится….

— Людей толкает на поиски приключений не только бедность… Но об их взаимоотношениях я мало знаю, особенно о теперешних. Мы давно не встречались. Я учился в Санкт-Петербурге, а Владимир…

— Это поистине странная история, — сказал писатель, поигрывая своим знаменитым золотым карандашиком. — Я бы не прочь взяться за расследование. Это, пожалуй, куда как забавнее лиджонга…

— Прошу тебя, никаких расследований, Аркадий! Владимир Кордин — мой друг, во всяком случае, он был им раньше. Надеюсь, останется им и теперь, и я не хочу ворошить эту историю. Никто ведь не знает, как все это может откликнуться.

Золотой карандаш исчез в кармане Горского — это был демонстративный жест.

— Обещаю… Но с прекрасной миллионершей ты меня познакомишь?

Граф Ланге не успел ответить, потому что на пороге появился садовник.

— Орхидеи прибыли, ваше сиятельство.

— Наконец-то… — Ланге допил вино и встал. — Идем, Аркадий. По пути мне нужно еще переговорить с инженером. Установка электрического освещения затягивается, будет ли готово к приезду брата?

 

12.

В Нимандштайне электричество даже и не думали проводить. Граф Александр Ланге и барон Кордин сидели в малой гостиной при свечах, наслаждаясь превосходным бургундским из погребов графа (четыре ящика были доставлены в Нимандштайн в подарок еще в день прибытия Кордина и Елены). Горский не приехал в этот вечер. Против своего ожидания, он быстро сблизился с отцом Павлом. Личность и суждения священника-ученого притягивали его, как магнит, отчасти потому, что были полной противоположностью его собственным. Вот и сегодня священник и писатель увлеклись острейшим теологическим спором.

Елене Кординой нездоровилось. Она отправилась в свою спальню, оставив мужчин вдвоем. Среди прочего они беседовали и о санкт-петербургском предприятии Кордина. Ранее Кордин поведал о нем графу лишь в общих чертах, теперь коснулся и некоторых подробностей.

— Ну вот, — продолжал он, — после того, как сто тридцать тысяч из денег Елены я поместил в банк, у меня оставалось еще двадцать тысяч. Вполне достаточно, чтобы в течение двух недель играть роль щедрого лорда Фитцроя… Этот спектакль доставил мне немалое удовольствие! Правда, пришлось потрудиться над банковским чеком. Полночи я размывал печать и обводил подпись, стараясь, чтобы чек выглядел как можно подозрительнее! И выйдя из магазина Зака, я вел себя тоже как можно подозрительнее…

— Однако, — заметил Ланге, с тонкой улыбкой слушавший друга, — могло и не сработать. Представь, что они все же не вызвали бы полицию! Тогда бы ты проиграл.

— Ничуть, — возразил Кордин. — Ведь у меня осталось бы колье. Я бы продал его и попробовал в другом месте. Но нет, не могло не получиться — и как видишь, получилось! Я отлично знаю эту публику…

— И сто пятьдесят тысяч — неплохой куш, да? — Ланге засмеялся. — Но ты не стесняешь себя в расходах. Что ты станешь делать, когда эти деньги закончатся?

Кордин беспечно махнул рукой.

— Придумаю еще что-нибудь… Вряд ли похожее, не люблю повторяться. Это искусство, а я — художник…

— А стартовый капитал? Ведь теперь тебе не приходится рассчитывать на деньги Елены.

— Почему? — насторожился Кордин.

— Как почему? Ты ничего не знаешь?

— А что я должен знать?

— Елена тебе ничего не рассказывала?

— О чем?

Граф Ланге прикусил губу.

— Вот как, — пробормотал он. — Я думал, ты знаешь… Я узнал от брата… Но так как Елена тебе ничего не говорила, имею ли я право… Нет. Она сама все расскажет тебе, когда сочтет нужным.

— Что происходит, Александр? — спросил Кордин в недоумении. — Ты должен, ты обязан все рассказать мне… Как друг!

Ланге вздохнул.

— Что ж, ты все равно рано или поздно узнаешь… Елена собирается принять постриг.

— Принять постриг ?!

— Да, уйти в обитель… И передать все деньги церкви.

Потрясенный, Кордин сидел неподвижно, глядя в пол. Ланге спрашивал его о чем-то, но он не слышал. Он был оглушен и ослеплен внезапно обрушившимся на него ударом. Ланге провел рукой перед его глазами. Никакой реакции.

— Отнесись к этому проще, — сочувственно проговорил граф. — Ты действительно художник своего искусства… Ты выкрутишься.

Кордин продолжал молчать.

— Напрасно я тебе сказал, — с искренним сожалением промолвил Ланге. — Елена сумела бы тебя подготовить… Мне лучше уйти сейчас.

— Да, — Кордин поднял на друга невидящий взгляд. — Мне надо остаться одному… Осмыслить это. Прости. Я приеду, как только…

— Ты прости меня, — коротко сказал Ланге и вышел.

Еще несколько минут Кордин сидел в оцепенении, потом вскочил, схватил канделябр с тремя свечами и помчался в спальню сестры. Он распахнул дверь с таким грохотом, что перепуганная Елена (она не спала, а читала в постели) уронила книгу на одеяло. Тут же Кордин подхватил пухлый том, захлопнул, посмотрел на обложку.

— А, наставления преподобных святош! Я знаю, кто подсунул тебе эту дрянь…. — он швырнул книгу в угол. — Лена… Это правда?

— Что… Правда?

— Что ты собираешься стать монахиней! — заорал Кордин, припечатывая канделябр к столу. — И отдать им все свое состояние!

— Тебе Ланге рассказал?

— Какая разница, кто мне рассказал! Это правда?

Опомнившаяся уже Елена твердо встретила бешеный взгляд брата.

— А если правда, тогда что?

Кордин весь как-то обмяк, словно воздушный шар, из которого выпустили воздух. Он без сил опустился на стул возле кровати.

— Тогда… Тогда ты сумасшедшая, вот что.

— Почему? По-твоему, все те, кто посвятил жизнь Богу — сумасшедшие?

— По-моему, да.

— А по-моему, ты сокрушаешься больше о том, что тебе негде будет брать деньги для твоих афер!

— Я знаю, знаю, знаю, — повторял Кордин, раскачиваясь на стуле, — я знаю, кто сбил тебя с толку… Вот эта его афера будет поразмашистей моих… Я убью этого негодяя!

Елена презрительно усмехнулась.

— Убьешь? Ну, так убей… Бери пистолет и иди убивать, чего же ты ждешь?! Немало мучеников положили жизни за святую церковь, создай еще одного… Но имей в виду — мученическая смерть отца Павла лишь укрепит меня в моем решении. Подумай об этом в камере, прежде чем тебя поволокут на виселицу!

— Лена, — Кордин умоляюще протянул к ней руки. — Лена, не делай этого. Ты попала в сети ловкого проходимца и его своры. Пойми, им дела нет до спасения твоей души. Им нужны твои капиталы!

— Владимир, чем скорее мы прекратим этот разговор, тем лучше для нас обоих.

Закрыв лицо руками, Кордин заплакал.

— Я люблю тебя, Лена… Я не хочу терять тебя навсегда…

— Уходи, — спокойно сказала она.

Когда он медленно брел к двери, а она смотрела на его согнутую спину и опущенные плечи, сердце ее замирало от жалости. Но она не остановила, не окликнула его.

 

13.

Ланге проваливался в небытие, в изначальную пустоту.

Ему было страшно, потому что здесь он был не один. Пустота — не как область пространства, где ничего нет, а пустота агрессивная, разнимающая сознание, дробящая его на бесчисленные элементы самой себя. Пустота, подменяющая разум и память, ибо здесь еще нечего осмысливать и нечего помнить…

Но здесь был еще кто-то.

Невидимый, могущественный.

Сквозь пелену, застилавшую его глаза, Ланге неясно видел колеблющееся пламя свечи, многократно отраженное в зеркалах. Одурманенный магическими снадобьями, он падал в бесконечный тоннель, в бездну. Свеча погасла; беспросветный мрак окружил его.

Потом он увидел звезды. Они мчались ему навстречу, снизу вверх, их было много, они сливались в головокружительные огненные спирали в темноте. Стремительность его падения соперничала со стремительностью восхождения звезд.

И все они погасли, как раньше свеча.

Он был в городе… И не был в нем. Какая-то часть его, разделенного, сознавала, что он находится невообразимо далеко от этого города, представшего перед ним смутными громадами домов-исполинов в туманном мареве. Но другая часть, отрешенная, была объята тоскливым ужасом необратимости происходящего. Он не вернется назад, отсюда нет дороги. Он обречен остаться в этом чуждом городе, которого не может быть.

Туман отступал. Ланге видел странные экипажи, плоские и быстрые, похожие на глубоководных рыб с ярко горящими глазами. Перед ним

/перед его внутренним взором? Нет, это было что-то другое/

торопливо проходили кричаще одетые люди. Но при всем этом разноцветье самодвижущихся экипажей, витрин и одеяний отнюдь не карнавальная атмосфера ощущалась в городе. Здесь царил страх. И в абсолютном безмолвии (Ланге не слышал звуков, он мог только смотреть) зловещая эманация страха становилась почти физически осязаемой.

Совсем рядом бесшумно вспыхнуло огненное облако взрыва. Люди падали, истекали кровью. Кто-то поднимался, пытался отбежать подальше, падал снова. В маленькую нишу в стене дома, возле которого полыхнул взрыв, забилась кошка. Рот ее раскрывался в неслышном крике, на белой шерсти расплывалось кровавое пятно.

Боль этих людей, и этой кошки, боль, разлитая над городом, переполняла Александра Ланге. Неодолимая сила выталкивала его прочь, снова в черную пустоту…

Которая стала горящей свечой, и зеркалами, и комнатой.

Он вернулся. Боль стучала в висках.

Над ним склонилась Зоя, нежно прижимая ладони к его голове.

— Что это было? — выдохнул он.

— Будущее.

— Я не хочу. Ты обманула меня. Ты обещала силу и власть… Там нет ни силы, ни власти. Там — только страх… Освободи меня. Не дай мне пропасть в этом ужасе. Я не хочу туда снова.

— Выпей, — Зоя поднесла ему стаканчик с какой-то золотистой жидкостью. — Я знаю, это больно. Тебе нужно отдохнуть.

Он отвел ее руку, но затем все же взял стаканчик и выпил.

— А то… Черное, пустое… И звезды?

— Тоже будущее, но самое близкое. Там, за черной завесой — то, что случится с нами самими. Завтра, через месяц, через год или годы. Никто не может увидеть этого.

— Почему?

— Потому что этого еще нет.

— Я не понимаю…

— Ты поймешь.

 

14.

Он видел.

Закрыв глаза, он грезил о Будущем — но это были не грезы, не порождение магических фантазий. Он видел Будущее таким, каким оно наступит, каким оно уже наступило, если смотреть издалека, из надмирной дали всеохватывающей протяженности Времени.

Уроки Зои давались ему нелегко. Он, граф Ланге, утонченный интеллектуал, образованнейший человек, порой мог с трудом усвоить то, что пыталась открыть ему девушка, выросшая в лесу. Они говорили на слишком разных языках. Он долго не мог понять, почему близкое тонет во мраке, а доступно лишь далекое, почему нельзя увидеть свою судьбу и судьбы его современников. Чтобы понять это, ему предстояло осознать самую сущность Времени, принять сложную концепцию многовариантности и единства Будущего. Ему было бы много легче, если бы Зоя могла изложить все это языком университетского профессора. Тут Ланге оказался бы в своей стихии. Но она не могла, ее уроки шли больше от сердца, чем от ума. Она сердилась, когда он жаловался на трудность очевидных, по ее мнению, вещей. Она не умела учить, но она учила его, и он продвигался упорно, как ползущий по травинке жук. Для нее это была просто магия. Он же поначалу старался найти объяснения, приемлемые для систематического ума… Но позже он смог уловить главное — то, что чистый рационализм беспомощен здесь, истина лежит ближе к глубинным пластам интуиции. И он перестал сопротивляться.

 

15.

— Мне нечему больше тебя учить, — сказала Зоя. — Теперь ты владеешь древним знанием.

— Владею древним знанием, — мечтательно повторил он.

— Частью его.

Ланге глубоко поразили и уязвили ее слова. Разве она не говорила, что отдала ему все?

— Всего лишь частью? — ревниво спросил он. — Значит ли это, что ты владеешь целым, в отличие от меня?

— Никто не владеет целым. Целое — это весь мир. Мне дано больше, чем тебе, потому что я потомок ламаджи, а ты — нет.

Приподнявшись на подушках (он лежал на кровати в охотничьем домике), Ланге погрузил руку в шелковый поток ее густых волос.

— Почему ты не хочешь рассказать мне о ламаджи?

— Потому что одно ведет за собой другое.

Зоя мягко отстранила его руку, поднялась, присела перед очагом и начала разводить огонь.

— Я очень устала сегодня, — пожаловалась она. — И ты устал. Я сделаю бодрящий чай. Такого ты не пробовал.

— Я многого не пробовал, пока не встретился с тобой, — заметил Ланге, вставая. — Но я могу не только получать, но и дарить.

Она обернулась. Огонек радостного предвкушения засветился в ее глазах.

— Ты хочешь подарить мне что-то?

— Отвернись, — сказал он, и Зоя с готовностью подчинилась. — Теперь смотри!

На его ладони лежала раскрытая коробочка, и в ней сверкало тремя бриллиантами золотое кольцо.

— О, Александр… — только и смогла вымолвить Зоя.

Очарованная и счастливая, она надела кольцо на палец.

— Тебе нравится? — улыбнулся Ланге.

— Нравится ли мне?! О, любимый мой… Как жаль, что бедной девушке нечего подарить тебе в ответ!

— Твои подарки гораздо ценнее, — произнес он, целуя ее.

— Нет, нет… Я говорила о какой-то вещице, которая осталась бы у тебя, как залог нашей помолвки…

— Помолвки?

— Да, конечно… Я знаю, что это значит, когда мужчина дарит девушке кольцо… Ты просишь меня стать твоей женой, и я… Я согласна…

Безмерно удивленный, Ланге смотрел на Зою, точно не понимая смысла ее слов. Он и в самом деле не понимал, как ей могла прийти в голову подобная нелепая мысль. Лишь постепенно он осознал, что эта мысль действительно была высказана, и не в шутку, а совершенно серьезно. Отступив на шаг, он громко расхохотался.

Растерянная девушка не сводила с него глаз.

— Почему ты смеешься?

— Почему? Ха-ха-ха-ха-ха… Потому что… Ха-ха! Послушай девочка, что с тобой? Я бы решил, что ты начиталась бульварных романов, но пристрастие к чтению — вряд ли свойственный тебе порок…

— Александр…

— Что «Александр»? Нет, как ты могла даже подумать, что граф Александр Ланге способен жениться на дочери своего лесничего? Помилуй! Аристократы не женятся на дочерях своих слуг. Люди с университетским образованием не женятся на девушках, не закончивших и церковно-приходской школы… Дитя леса! Да что бы я делал с тобой в обществе, милая?! Графиня Ланге, ха-ха-ха…

Зоя медленно опустилась на скамью возле окна. За плывущей завесой слез она видела размытую фигуру Ланге, и эта фигура вдруг представилась ей невероятно далекой и чуждой. Полубог из высшего мира милостиво снизошел до нее, а она вознамерилась с ним сравняться… И этим не сумела даже прогневить его. Только рассмешила.

Но она знала, что все было не так. Она сама никогда не осмелилась бы и намекнуть ему, он никогда не узнал бы о ее потаенной, сокровенной мечте. Но он подарил ей кольцо, мечта соприкоснулась с реальностью… И Зоя раскрылась ему навстречу. Она жестоко ошиблась.

В свою очередь Ланге уже жалел о том, что не сдержался, обо всем, что он ей говорил. То же самое можно было выразить и тактичнее. В конце концов, в чем виновата эта безгранично наивная девушка, кроме самой наивности?

Он сел рядом с ней.

— Прости меня, Зоя. Я не должен был… Это просто… От неожиданности. Пойми, я не мог предугадать, что ты так воспримешь мой подарок! Я всего лишь хотел тебя порадовать. Ну… Не плачь. Носи это колечко, и пусть все между нами остается по-прежнему. Чтобы любить друг друга, не обязательно быть мужем и женой. Очень многие люди обходятся без этого, и не потому, что кто-то ниже, а кто-то выше. Ну, успокойся. У тебя будет еще много подарков, много красивых вещей. А хочешь, поедем в Санкт-Петербург? У меня там большой дом. Ты увидишь столицу…

Зоя оттолкнула его и встала. Грозные молнии блеснули в глубине ее темных глаз.

— Граф Александр Ланге! Отвечать тебе — зачем? Для тебя ничего особенного не случилось. Но я отвечу, и это будет моим последним уроком. Я любила тебя… Теперь я знаю, кто ты есть. Я могла бы убить тебя, вышвырнуть из пространства и времени, и ты это знаешь. Но ты не отделаешься так легко. Нет, ты будешь страдать, граф Ланге. Мы не увидимся больше, но в минуты, когда будут рушиться стены дворцов твоей гордыни, ты вспомнишь бедную девушку, дитя леса, ты вспомнишь ее слезы. Прощай.

Она сорвала кольцо с пальца и бросила к ногам Ланге. Он с ужасом увидел, как вслед за кольцом метнулось с ее руки голубое пламя. Он смотрел на кольцо и не мог оторваться от сверкающего бриллиантового треугольника на полу… А когда он поднял взгляд, Зои уже не было в доме.

 

16.

Поздно вечером, в одиночестве, в своей богатейшей библиотеке, граф Александр Ланге пил коньяк. Его брат и Аркадий Горский уехали в Нимандштайн; Ланге остался, ссылаясь на плохое самочувствие.

В Нимандштайне между Кординым и его сестрой воцарился мир. Кордину понадобилось всего несколько дней, чтобы прийти в себя и успокоиться после того, как Ланге сообщил ему ошеломляющую новость о Елене. Казалось, он смирился. Более того, он как будто нашел общий язык с отцом Павлом, они стали если не приятелями, то частыми собеседниками. Графа Ланге радовало такое развитие событий, но сейчас, конечно, он думал не об этом. Он не мог думать ни о каких других событиях, кроме произошедших утром в охотничьем домике.

В дверь негромко постучали. Ланге пьяно откликнулся, и в библиотеку шагнул камердинер.

— Ваше сиятельство… Здесь лесничий, Иван Савельевич… Он просит его принять.

Граф Ланге молча воззрился на камердинера. Отец Зои здесь… Зачем? Он колебался, а камердинер истолковал его молчание по-своему и добавил.

— Я сказал ему, что вы нездоровы, ваше сиятельство, но он настаивает на встрече с вами. Говорит, что-то очень важное…

— Вот черт! Что у него может быть важного, лес горит? Ну хорошо, проси…

Иван Савельевич вошел в библиотеку робко, бочком, он не привык бывать в господском доме.

— Что случилось? — осведомился Ланге весьма нелюбезно.

— Ваше сиятельство… Тысяча извинений…

— Девятьсот девяносто девять оставьте себе, но чтобы я принял последнее, ваше дело должно быть действительно очень важным. Мне не до вас, друг мой.

— Еще раз простите, ваше сиятельство… Осмелюсь ли я спросить вас…

— Ну, ну! Смелее. Не отнимайте время.

Набравшись храбрости, Иван Савельевич выпалил.

— Вы видели сегодня мою дочь?

В ответ Ланге сделал неопределенный жест.

— Видел, не видел… Я что, должен перед вами отчитываться?

— Она пропала, ваше сиятельство.

— Как это пропала? — Ланге отставил бутылку и стакан. — Куда пропала?

Лесничий вынул из кармана серую бумажку, сложенную квадратиком.

— Оставила вот эту записку.

— Ах, она еще и писать умеет? Похвально… Дайте сюда.

Выхватив записку из пальцев Ивана Савельевича, Ланге развернул ее и вслух прочел карандашные строки, нацарапанные трогательным, крупным детским почерком.

— «Отец, не ищи меня. Найти меня нельзя. Я нигде. Прости. Зоя», — он осоловело уставился на бумагу. — Что это за бред?

— Я везде искал, ваше сиятельство. И в охотничьем домике… И в беседке у истоков ручья… И на озере… И в других ее любимых местах… Ее нигде нет.

— Гм… Вот так история… Но чего же вы от меня хотите? Я ее не прячу.

— Ваше сиятельство, я осмелился подумать… Если вы виделись, и может быть, поссорились… Она могла…

— Что могла? Ну, договаривайте! Наложить на себя руки, да? Вы обвиняете меня в том, что я довел вашу дочь до самоубийства?

— Ваше сиятельство! Я бы никогда…

Ланге остановил его движением руки.

— Помолчите, — поморщился он. — А этот ее урод… Карлик?

— Он тоже исчез.

— Вот видите… Не могли же они оба покончить с собой, обидевшись на графа Ланге!

Иван Савельевич, которому это соображение показалось убедительным, вздохнул с облегчением.

— Но где же они тогда?

— Не знаю, друг мой, не знаю…. Да, мы виделись утром, в охотничьем домике. Но никаких ссор не было… Она была весела, приветлива…

Он погрузился в глубокую задумчивость. Иван Савельевич, стоявший у стены, боялся и дышать.

А Ланге все смотрел на записку. «Найти меня нельзя, я нигде…». Это могло означать «я мертва». Но могло означать и другое… «Ты будешь страдать, граф Ланге». Что она хотела этим сказать? Имела ли она в виду — страдать от угрызений совести, вызванных ее самоубийством? Тогда сейчас, возможно, она на дне озера, с камнем на шее… А карлик? Трудно поверить, что он ничего не знает, хранитель сокровищницы Лейе. Он прячется, и он будет мстить…

Но она сказала еще — «когда будут рушиться стены дворцов твоей гордыни». Неплохая фраза для дочки лесничего! Что скрывалось за этой странной угрозой? Зоя, как и Ланге теперь, могла видеть будущее, могла вмешиваться в будущее — но отдаленное, а не ближайшее. Ланге просто не доживет до тех времен, в которых она могла бы увидеть крушение его гордыни, даже если он умрет дряхлым стариком. Или… «Мне дано больше, чем тебе». Насколько больше?

Ничего не понятно… Кроме одного: Ланге совершил роковую ошибку, быть может, самую страшную ошибку в жизни. Зоя опасна для него, живая или мертвая, и Лейе опасен. Их необходимо найти, а что дальше — будет видно…

Сокровищница! Они могут быть там, по крайней мере карлик, если девушки уже нет в живых. Ланге побывал в сокровищнице один-единственный раз, но… Это к западу от охотничьего домика, все время на запад. Только вот… Идти туда одному, ночью? А если взять с собой людей, и они обнаружат сокровищницу… Ну, и что тогда? Разве он дал обязательство охранять эту тайну или ее раскрытие чем-то угрожает ему?

Ланге залпом выпил полный бокал коньяка.

— Проклятая ведьма, — прошипел он.

— Ваше сиятельство?

Он вскинул голову. Иван Савельевич… Ланге совсем забыл о нем.

— Я не расслышал, что вы сказали, ваше сиятельство.

— Ничего… Теперь я догадываюсь… Да нет, знаю, что произошло… Матвей! — заорал он в открытую дверь.

На его зов тотчас явился камердинер.

— Поднять всех на ноги… Немедленно, всех! Зоя, дочь Ивана Савельевича, пропала. Мы отправляемся на поиски. Зажгите электрический свет вокруг дома. Протяните провода к лесу, насколько их хватит. Готовьте факелы, седлайте лошадей. Отрядите людей к озеру с баграми и сетями…

— Ваше сиятельство, озеро слишком велико и глубоко. Мы не сможем…

— Делайте, что можете! Не скрою, у меня мало надежды найти девушку живой… Ищите карлика! Уверен, это он расправился с ней! Когда найдете… Заковать его в цепи, бросить в подвал! При малейшем сопротивлении… Не церемониться!

Камердинер осклабился. Горбатый уродец не вызывал симпатий ни у кого. А попытки к сопротивлению можно широко толковать…

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Так что ж ты стоишь? Исполнять!

В считанные минуты огромный дом засиял всеми огнями, наполнился криками и топотом множества людей. Граф Ланге сам возглавил один из поисковых отрядов. С ружьями и факелами, на лучших лошадях его отряд продвигался к охотничьему домику, чтобы устремиться оттуда дальше на запад. Ивану Савельевичу Ланге поручил вести другой отряд к озеру. Остальные, разделившись на группы по три-четыре человека, рыскали в лесу.

Ланге нещадно пришпоривал свою лошадь. Один за другим его люди отставали — чья-то лошадь застряла в зарослях, чья-то провалилась в болото. Факелы помогали плохо — за пределами небольших освещенных кругов сгущалась чернильно-беспросветная тьма.

В пылу безумной скачки Ланге вдруг обнаружил, что с ним никого нет. Ни справа, ни слева, ни позади он не видел ни единого факела, не слышал и голосов. А впереди, в кромешном мраке, злобно зарычал какой-то зверь…

Лошадь вздыбилась. Ланге с трудом укротил ее, наугад выстрелил в темноту с одной руки, спешился. Размахивая факелом, он зашагал туда, где услышал рычание. Если зверь не ранен и не убит, все равно: вряд ли дикое животное осмелится броситься на человека с факелом.

Рык больше не повторялся, но Ланге не стал возвращаться к лошади. Нужно идти к сокровищнице, хоть бы и одному… И дальше, без дороги, среди кустарников и подлесков можно было пробираться только пешком.

Ветви наотмашь хлестали его по лицу. Несколько раз он спотыкался и падал, однажды чуть не уронил факел в воду крошечного, затянутого ряской озерца. Когда он поднимался в очередной раз, ему послышался тихий женский смех в темноте…

— Зоя! — крикнул он что было сил.

Лес ответил молчанием, только шелестели на ветру листья да перекликались ночные птицы. Ланге выстрелил в воздух.

Это бессмысленно, подумал он. Ему не найти сокровищницы в ночной тьме, и днем не найти, никогда. А если бы нашел, не смог бы туда проникнуть. Но если бы и смог…

— Это бессмысленно, — вслух повторил он.

Повернувшись, он побрел обратно. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что он заблудился — эта истина легко преодолела заслоны опьянения и возбуждения. Он весь исцарапался, угодив в колючие заросли и продираясь сквозь них, его лицо и руки были в крови, однажды изорвана. Факел едва светил, готовый вот-вот погаснуть. Но самое худшее, он снова слышал негромкий издевательский смех, и не мог ответить себе: реальность это или галлюцинация?

Лишь через час он случайно наткнулся на одну из поисковых групп, которая и вывела его к дому.

Люди возвращались ни с чем; вернулся в дом и лесничий.

— Что? — хрипло спросил его Ланге.

— Поиски на озере продолжаются, ваше сиятельство. Но…

— Понятно. А у холма?

— У какого холма?

— К западу от охотничьего домика. Холм с каменистой осыпью на восточном склоне.

— Ваше сиятельство, там нет такого холма. Никакого нет. В той стороне сплошной лес до самой деревни, а за ней…

— В деревню людей послали? Может быть, кто-то что-то видел, слышал…

— Я послал туда людей, ваше сиятельство. Они еще не вернулись. С вашего позволения, я продолжу поиски. Я только хотел сказать вам, как я бесконечно благодарен…

Ланге раздраженно махнул рукой.

— Идите.

— Ваше сиятельство…

— Что еще?

— Вы действительно думаете, что карлик…

— Да, я так думаю.

— Он был предан ей, как собака.

— Это он вам сказал?

— Но…

— И собака может сбеситься. Идите же!

Когда лесничий покинул дом, Ланге возвратился в библиотеку и жадно глотнул коньяка прямо из бутылки. Держа ее в руке, он свалился в кресло. Бессмысленно, повторял он, бессмысленно. Их никогда не найдут.

Еще несколько глотков частично вернули ему утраченное душевное равновесие. Не найдут, думал он, ну и что же… Почему он, граф Ланге, должен бояться какой-то полуграмотной девчонки и полоумного урода? Потому что она угрожала ему? Чепуха, она просто вспылила. Не все угрозы непременно приводятся в исполнение. Но если все-таки она или карлик… Или оба… Да пусть попробуют! У Ланге есть что им противопоставить…

С бутылкой в руке, он уснул в кресле.

После этой ночи поиски продолжались, все более вяло, еще около недели. Об исчезновении Зои сообщили в полицию. Вместе с приметами девушки было указано, что ее может сопровождать карлик. Ланге сомневался, что полиция станет заниматься этим делом всерьез, хотя за сведения о Зое он назначил награду — уж очень безнадежным оно выглядело, никаких следов.

Жизнь в имении Ланге входила в прежнюю колею.

 

17.

Владимир Андреевич Кордин стоял у окна в малой гостиной замка Нимандштайн. Была глухая ночь, в комнате горела только одна свеча, и Кордин не видел ничего, кроме своего отражения в оконном стекле. Он отвернулся от окна, достал из коробки сигару, но не закурил и швырнул сигару обратно. После этого он вновь уставился на свое отражение.

Несмотря на внешнее спокойствие, с каким он вел себя в последнее время, и показное дружелюбие к отцу Павлу, Кордин отнюдь не смирился. Он мучительно искал выход из тупика. Два дня назад он попробовал снова поговорить с сестрой, но она остановила его на таких дальних подступах к теме, что продолжать он не решился. Никто бы не смог отговорить Елену от ее намерения… Кроме одного человека — самого отца Павла. Беда была в том, что отец Павел не собирался этого делать.

С глубоким вздохом Кордин перевел взгляд на большие напольные часы, мерно стучащие с размахами тяжелого маятника, потом на огонек свечи…

Он замер, ледяные иголочки впились в его спину.

В кресле возле стола неподвижно сидела молодая темноволосая женщина. Ее огромные карие глаза пристально смотрели на Кордина. Она сидела в напряженной позе, выпрямившись, не касаясь спинки кресла. Она была очень красива, какой-то экзотической, нездешней красотой, и красота ее таила угрозу.

Кордин инстинктивно метнулся к секретеру, где в нижнем ящике лежал заряженный револьвер, предназначенный для защиты от возможных грабителей.

— Оружие вам не понадобится, — сказала ночная гостья обворожительным хрипловатым голосом. — Успокойтесь, я не причиню вам зла.

Медленно задвинув наполовину выдвинутый ящик, Кордин даже нашел в себе силы для ироничной интонации.

— Откуда вы явились, прекрасный призрак?

— Я не призрак, — невозмутимо сказала незнакомка. — Я пришла, чтобы помочь вам. Сядьте и выслушайте меня.

Повинуясь ее повелительному жесту, Кордин опустился на низкую оттоманку вблизи секретера — ему все же хотелось, чтобы револьвер оставался под рукой.

— Кто вы? — тихо спросил он.

— Совершенно неважно, кто я, — ответила она. — Важно то, что я вам нужна.

— Да? — растерянно вымолвил Кордин.

— Да. Успокойтесь же! Скоро вы все поймете. Ваше затруднение стоит в том, что ваша сестра богата, а вы — нет. Но и ей недолго остается быть богатой. Она примет постриг, все ее состояние будет передано церкви. Этот вопрос решен. Сейчас решаются только детали — какая обитель, как будет происходить ликвидация имущества и передача капиталов… Правильно?

— Да, правильно, — кивнул Кордин. — Но откуда вы все это…

— За этим стоит один человек, — прервала его незнакомка, — священник отец Павел. Это ваш враг. Его влияние на вашу сестру безгранично, и вы ничего не можете поделать. Что бы вы ни предприняли, любое ваше действие против отца Павла лишь укрепит решимость вашей сестры.

— Все это так, — сокрушенно подтвердил он. — И я не вижу, каким образом вы… Или кто-то еще мог бы мне помочь. Вы сами только что сказали…

— Выход есть. Взгляните на эту книгу.

Кордин посмотрел в ту сторону, куда указывала его странная гостья. На ломберном столике лежала толстая книга. Он подошел и взял книгу в руки, чтобы лучше разглядеть ее при тусклом свете.

Вид этой книги словно воплощал дух и достоинство минувших столетий. На кожаном переплете еще сохранились следы золотого тиснения, но прочесть название можно было только по теням рельефных букв: «Зерцало магистериума». Переплет был застегнут тремя золотыми замками. Кордин попытался отомкнуть один из них.

— Не надо, — сказала женщина.

— Почему? Нужен ключ?

— Нет, это просто застежки. Но не открывайте их. Эта книга предназначена не для вас.

— А для кого?

— Для отца Павла. Он ведь ученый, верно?

— Да.

— Тогда ему, без сомнения, будет интересно прочесть эту старинную книгу. Передайте ее отцу Павлу, но ничего не говорите о ней ни его брату, графу Ланге, ни вашей сестре. И ни в коем случае, никогда и нигде не упоминайте о том, что встречались со мной! Если вы нарушите эти условия, вы все погубите. Безвозвратно.

— Но отец Павел может и сам сказать о книге брату, или Елене, или обоим…

Тень холодной улыбки тронула губы незнакомки.

— Пусть он начнет читать при вас. А дальше — будьте спокойны. Он ничего никому не скажет.

Бросив на незнакомку тревожный взгляд, Кордин взвесил книгу в руках.

— Что эта за книга? Почему мне нельзя ее прочесть?

— Разве я сказала, что нельзя? Я просто не хотела, чтобы вы тратили время на чтение. Вам нужно очень, очень спешить.

— И что же, — недоверчиво спросил Кордин, — когда отец Павел прочтет эту книгу, он сам отговорит мою сестру от ее планов?

Незнакомка снова улыбнулась, еще холоднее.

— Отговорит или нет — этого я не знаю. Но знаю, что тогда этим планам сбыться не суждено.

Кордин положил книгу обратно на ломберный столик и подошел ближе к своей гостье.

— А откуда я знаю, что вы меня не обманываете?

Она с полнейшим безразличием передернула плечами.

— Попробуйте. Что вам терять?

— Гм… Действительно. Но как же я отдам книгу отцу Павлу? Если не упоминать о вас, как я объясню, откуда она у меня?

— Это я должна за вас придумывать? Нет уж, придумайте что-нибудь сами… Скажите, например, что нашли ее в каком-нибудь тайнике, в подвале Нимандштайна… И прежде чем прочесть и составить собственное о ней суждение, вам хочется узнать мнение ученого. Разве это не естественно?

— Пожалуй, не слишком. Но я придумаю более убедительное объяснение.

— Придумайте. Ведь это ваша профессия — убеждать людей?

Устремив на незнакомку жесткий взгляд, Кордин процедил.

— Вам слишком многое обо мне известно.

— Мне известно все, — сказала она.

— Вот как?

— Да. Но мне пора уходить. Нам с вами больше не о чем разговаривать. Вы поняли, что нужно делать. Теперь все зависит от вас. Прощайте. Не провожайте меня, я знаю дорогу.

Она встала и направилась к двери.

— Подождите, — окликнул ее Кордин.

— Что? — бросила она не останавливаясь, с полуоборота через плечо.

— Почему вы мне помогаете?

Она только усмехнулась. Массивная дверь закрылась за ней.

 

18.

Партию в бридж в доме Ланге составили Владимир Кордин, его сестра, Аркадий Горский и хозяин дома. Елена с каждым днем все дальше отходила от светских развлечений. Они становились ей безразличны, но ей не хотелось огорчать мужчин, которым не хватало четвертого партнера. В особенности ей не хотелось огорчать брата. Она была признательна и благодарна ему за то, что он, как ей казалось, понимал ее теперь. Конечно, он едва ли стал ее горячим сторонником, но сумел понять и принять ее намерение, и что не менее важно, установил добрые отношения с отцом Павлом.

Что же касается самого отца Павла, в последние три дня он почти не покидал своей комнаты, был угрюм и немногословен. Ланге отчасти удивляло такое поведение брата, но он полагал, что священник занят углубленными богословскими штудиями. Истинная причина была известна лишь Кордину — три дня назад он передал отцу Павлу «Зерцало магистериума».

Кордин и Елена играли против Ланге и Горского. За окнами стемнело, партия подходила к концу при электрическом свете; все игроки оставались почти при своих. Когда Елена сдавала карты в очередной раз, произошло событие, подобного которому никогда еще не случалось в доме графа Ланге.

Высокая двойная дверь распахнулась настежь от сильного удара снаружи. На пороге возник мальчишка лет пятнадцати, помощник садовника — до того Ланге ни разу с ним не разговаривал и даже не помнил, как его зовут. Ухватившись за косяк, он тяжело и часто дышал, глаза его дико блуждали. Все четверо игроков смотрели на него в изумлении. Больше всех был поражен Ланге. Что это значит?! Лишь нечто чрезвычайное могло заставить мальчишку бесцеремонно ворваться сюда.

— Ваше сиятельство… Ваше сиятельство…

— Что такое?!

— Там… В старом каретном сарае… Скорее!

На лице мальчика был написан такой неподдельный ужас, что четверо переглянулись, вскочили и вслед за ним бросились к выходу. На бегу мальчик неразборчиво бормотал, срываясь на крик и рыдания.

— Я на двор вышел… Смотрю, в старом каретном сарае ворота приоткрыты… И свет!.. Кто же это там, думаю… А ну как недобрый человек забрался… Дай, думаю, посмотрю… Подошел… А там… Там!!!

Ланге оказался у ворот сарая первым и широко открыл обе створки. Остальные молча стояли за его спиной.

В сарае ярко горели два каретных фонаря, пламя гудело и билось в их черных цилиндрических корпусах. Жестяные рефлекторы отбрасывали конусы света к дальней стене. К ней был наклонно прислонен крест, грубо сколоченный из шершавых досок. Нижний конец креста был врыт в земляной пол. С обратной стороны перекладины в оба конца и в центр были вколочены огромные ржавые гвозди, их острия торчали наружу дюймов на шесть.

На кресте висел отец Павел. Кровь сплошь заливала его обнаженный торс, его спину — он был распят лицом к кресту. Окровавленные гвозди пронзили его ладони, выходя с тыльной стороны. Центральный гвоздь насквозь пробил его шею. Очевидно, сонная артерия была разорвана. Голова священника была повернута набок, даже волосы окрасились кровью. Это было распятие наоборот, чудовищная карикатура на распятого Христа.

Под крестом валялся нож, также весь в крови. Крест стоял в простенке между двумя окошками с грязными, с незапамятных времен не мывшимися стеклами. На стекле правого окошка кровью была выведена короткая надпись.

БОГ ЕСТЬ ЛОЖЬ

 

19.

Елена сдавленно вскрикнула и лишилась чувств. Кордин успел подхватить ее, не дать ей упасть на землю.

— Помогите перенести ее в мой экипаж, — выдавил он, обращаясь к Горскому.

Писатель кивнул — до экипажа Кордина было много ближе, чем до дома. Вдвоем они перенесли Елену в экипаж, устроили на мягком сиденье. Кордин остался с ней, а Горский бегом возвратился к Ланге, в каретный сарай.

Елена дышала ровно, похоже было, что обморок не слишком глубок. Кордин смочил платок коньяком из фляги, которую всегда возил с собой, отер ее лоб и виски. Мысли его путались, он был недалек от паники. Что это — кошмарное убийство или не менее кошмарное самоубийство? Возможно и первое, и второе. Во втором случае священник должен был сколотить крест, вбить эти гвозди остриями наружу, а потом броситься на них… Какая страшная смерть, какая кощунственная для священнослужителя! Так или иначе, это связано с книгой, не может не быть связано с ней… Да, «после этого» не обязательно означает «вследствие этого», но… Начнется расследование. А если как-то выяснится, что отец Павел покончил с собой из-за этой книги или его убили из-за нее? Могут установить через Ланге, что прежде у отца Павла этой книги не было. Кто мог ее принести? Кто-то из тех, с кем общался здесь отец Павел. Круг подозреваемых очень ограничен. Конечно, доказать тут ничего нельзя, со стороны закона Кордину вряд ли есть чего опасаться. Но Ланге! Он вполне способен сделать правильные выводы, и формальные доказательства ему не понадобятся, вот что страшно… Кордин в опасности… Книгу необходимо изъять.

Кордин осторожно выглянул из экипажа. Скорее всего, из каретного сарая его не увидят… Надо действовать сейчас, потом будет поздно.

Крадучись, он подобрался к дому и вошел в открытую дверь. Только бы не наткнуться на кого-нибудь из слуг… Быстро и бесшумно, ступая на носках, он зашагал по коридору к двери комнаты отца Павла. К его счастью, она оказалась незапертой.

Войдя в комнату, Кордин сразу увидел книгу — она лежала на столе среди разбросанных в беспорядке бумаг. Он схватил ее и тут же ретировался, даже не взглянув на бумаги. Не нервничай он так, будь у него побольше времени, он не допустил бы этой ошибки. Но каждая секунда промедления грозила ему непредсказуемыми последствиями. Поэтому он очень спешил покинуть дом.

Озираясь, он прокрался в потемках обратно к своему экипажу, сунул книгу под сиденье и облегченно вздохнул.

Елена еще не очнулась; Кордин услышал шаги. К экипажу приближались Ланге и Горский.

— Как Елена Андреевна? — спросил писатель.

— Думаю, с ней все будет в порядке, — ответил Кордин машинально. — А что…

— Ничего не ясно, — отрывисто бросил Горский. — Сейчас мы намерены осмотреть его комнату. Если это самоубийство, он мог оставить записку.

«Он мог оставить записку, — пронеслось в мыслях Кордина, — черт возьми, как же я не подумал об этом… Но медлить нельзя было…»

— Я включу свет, — сказал Ланге. — Мальчишка присматривает там в сарае, чтобы никто ничего ни трогал, если кто-нибудь зайдет сюда. Смотри и ты.

— Хорошо, — кивнул Кордин.

— Лучше никого не подпускай к сараю. Тут такое начнется…

— Да, да…

Ланге и Горский направились к дому. Через минуту двор был залит ярким электрическим светом четырех фонарей на столбах. Елена тихонько застонала. Кордин влил немного коньяка в полуоткрытые губы сестры. Она постепенно приходила в себя. Открыв глаза, она посмотрела на брата.

— Что… Там? Как это произошло?..

— Пока мы не знаем, — коротко ответил он.

Вернулись Ланге и Горский.

— Это самоубийство, — сказал писатель.

— Самоубийство, — потрясенно прошептала Елена.

— Он действительно оставил записку. Мы нашли ее на столе среди его бумаг. Александр уверен, что это его почерк.

Кордин похолодел.

— Какая записка?

— Текст, боюсь, не слишком понятен. Вот она, — Горский прочел вслух. — «Свет истины в зеркале. Меня убила не книга, меня испепелил беспощадный свет истины. Вот книга; уходя, я мог бы бросить ее в огонь, но я не сделал этого. Мир принадлежит тем, у кого хватит мужества смотреть в ужасное зеркало магистериума. Мои глаза сожжены».

У Кордина отлегло от сердца. Какая удача, что он успел забрать книгу! Эта записка и книга, вместе они могли бы составить для Ланге сокрушительную улику против него. Но книги у них нет, а без нее записка — просто бессмыслица.

— О какой книге идет речь? — спросил он почти небрежно.

— Неизвестно, — сказал Ланге. — Поблизости там не было никакой книги. Но он привез с собой много книг. Я успел с ними только бегло ознакомиться раньше, нужно будет потом внимательно просмотреть их все…

— Поверить невозможно, — проговорил Горский, — что из-за какой бы там ни было книги… Самоубийство священника — вообще вещь немыслимая, а уж такое самоубийство… Прости, Александр, но мне тут видится некий вызов силам небесным, оскорбление даже… Владимир, вы помните тот нож, на полу в сарае? Он вскрыл себе вены этим ножом, прежде чем броситься на крест, на острия гвоздей. Вы можете себе это представить? Священник вскрывает вены ножом, пишет кровью на стекле вот такое — «Бог есть ложь» — и распинает себя лицом вниз, как анти-Христос…

— Аркадий, — предупреждающе произнес Ланге, — стоит ли говорить такие вещи в присутствии Елены Андреевны…

— Бог есть ложь, — вдруг громко сказала Елена, будто отливая эти слова из металла. — Бог есть ложь!

Оттолкнув Кордина, она выбралась из экипажа и шагнула к воротам каретного сарая.

— Нет! — крикнул он, устремляясь за ней. — Не входи туда!

Но она уже стояла внутри, совсем близко от распятого.

— Это и есть твоя вера, святой отец? Вот куда ты меня звал? — она пронзительно, звонко расхохоталась. — Что же ты не отвечаешь, учитель? Ты обманул меня! И будь ты проклят вместе со своим фальшивым богом!

Она резко повернулась, прошла мимо ошеломленных Ланге и Горского и села в экипаж.

— Мы уезжаем отсюда, Владимир, — эта ее фраза прозвучала, как приказ.

Вот и решение, подумал Кордин. Ночная гостья выполнила свое обещание.

 

20.

Елена пила в своей спальне коньяк, приводя себя в состояние полной невменяемости, а Кордин сидел за столом в кабинете. Перед ним лежала книга, замки переплета были застегнуты. Он курил уже не первую сигару, смотрел на книгу и размышлял.

Итак, данное ему обещание исполнено. Но каким страшным образом!.. А ночная гостья? Знала ли она, что все обернется именно так? И что за сила заключена в этой книге? Неужели книга убивает каждого, кто прочтет ее? Но ведь незнакомка обещала Кордину не смерть отца Павла, а лишь перемену намерений сестры! И если она знала, что отец Павел умрет, могла ли она знать, как он умрет? К тому же она сказала, что Кордину вовсе не возбраняется прочесть книгу, и что делать этого не следует только из-за того, что нужно торопиться… Из-за того ли?

Кто же эта женщина — тайный друг или тайный враг? И в том и в другом случае — каков ее дальний умысел?

На эти вопросы у него не было ответа.

Вернется ли она за книгой?

Снова ответа нет.

Как поступить с книгой сейчас?

А вот на это он отвечал. Книгу необходимо надежно спрятать до того времени, когда развитие событий само укажет ему путь. Ибо в том, что события на этом не заканчиваются, а только начинаются, он нимало не сомневался… Хотела того незнакомка или нет, но эта книга убила человека. Можно ли овладеть силой книги, обратить ее к своей пользе?

Кордин надеялся, что ему удастся выяснить это — а пока книга должна быть спрятана.

 

21.

Полицейское дознание длилось недолго. Было констатировано очевидное самоубийство в состоянии внезапного обострения постепенно развивавшейся душевной болезни. Это подтверждалось обстоятельствами трагедии, странной запиской, а также показаниями свидетелей о поведении отца Павла в последние дни. Смысл записки так и остался непроясненным — она не могла иметь отношения ни к одной из книг, находившихся в комнате священника. Записка стала лишь дополнительным свидетельством помрачения рассудка, приведшего к трагическому исходу.

Вскоре после того Аркадий Горский уехал заканчивать свой роман и вести переговоры с издателями. Он вернулся в имение Ланге в начале октября, а еще через день Ланге получил письмо.

Тем утром унылые осенние дожди уступили место теплой и солнечной погоде, прощальному привету лета. Граф Ланге пил чай на открытой веранде. Горский еще не встал, обычно он просыпался поздно.

Около одиннадцати часов появился камердинер с конвертом в руках.

— Ваше сиятельство, я нашел это письмо…

— Что значит «нашел»?

— Оно лежало на верхней ступеньке парадного крыльца. Придавленное камнем, чтобы ветер не снес. Адресовано вам.

— Дай сюда.

Вручив графу письмо, камердинер с поклоном удалился.

Конверт был запечатан сургучом. Наискосок тянулась размашистая надпись: «Его Сиятельству графу Александру Ланге». Почерк не принадлежал ни одному из постоянных корреспондентов графа, да никто из них и не стал бы прибегать к подобному способу доставки почты.

Ланге вскрыл конверт. Письмо было написано тем же почерком.

«Ваше Сиятельство!

Примите нижайшее почтение от Вашего незнакомого друга. Вам, я полагаю, нужно знать, что Ваш брат не покончил с собой. Он был убит. Имя убийцы — Владимир Андреевич Кордин».

Не веря глазам, Ланге вновь перечитал начало письма. Владимир Андреевич Кордин… Что за нелепость?! Что там дальше…

«Преступление было совершено так. Отец Павел получил от Кордина книгу, было это за три дня до его гибели. Она называлась „Зерцало магистериума“. Это нечестивая, отравляющая книга. Это книга смерти. Она помутила разум отца Павла и заставила его сделать то, что он сделал. Кордин виновен в смерти отца Павла точно так же, как если бы убил его своими руками.

Ваш друг».

Опустив письмо на колени, Ланге долго сидел в отрешенной задумчивости. Его вернул к действительности веселый голос Аркадия Горского.

— А, вот ты где! Авэ, Цезарь! Чай? Отлично! И я угощусь… Александр! Что это с тобой?

Ланге молча протянул Горскому письмо. Тот взял его, быстро прочел и удивленно посмотрел на друга.

— Откуда это?

— Матвей нашел на крыльце.

— Когда?

— Сейчас.

— Сейчас… Значит отправитель еще недалеко отсюда… Вернее, курьер, потому что вряд ли наш аноним принес письмо сам.

— Хочешь организовать погоню? — откликнулся Ланге без воодушевления. — И как ты себе это представляешь? Задерживать и допрашивать всех на дорогах?

— М-да, — смутился Горский. — Ну, хорошо… Почерк ты, конечно, не узнаешь?

— Конечно, нет, а впрочем… Кажется… Да нет, бесполезно. Если бы это писал кто-то, чей почерк я знаю, то изменил бы его, так?

— Так… И что ты думаешь об этом письме?

— А ты?

Писатель перевернул лист бумаги, внимательно его осмотрел, взял со стола конверт, осмотрел и его с обеих сторон.

— Бумага обычная, почтовая, без вензелей и водяных знаков… Она нам не поможет установить автора… Конверт… Тоже самый обычный. На сургучной печати — ничего, вдавлена каким-то круглым гладким предметом. Текст… Судя по тому, как спотыкалось перо и сколько раз его обмакивали в чернильницу, письмо писалось второпях, в неудобных условиях. Может быть, на почте или в вестибюле дешевой гостиницы. Мужчина или женщина? Трудно судить. Текст слишком короток, и у почерка как будто нет ярко выраженных особенностей, свойственных мужской или женской руке…

— А содержание письма?

— Не вижу причин, почему бы это не могло быть правдой.

— Ты веришь в проклятие заколдованных книг?

— Во-первых, я верю во все, кроме здравого смысла. Во-вторых, убить при помощи книги можно и без колдовства. Обработать, скажем, страницы каким-нибудь ядовитым снадобьем, испарения которого способны привести к безумию и самоубийству… В-третьих, согласно предсмертной записке отца Павла, книга существовала. «Зерцало магистериума»! Тогда записка проясняется, но мы не нашли книги. Кто мог взять ее? Мы с тобой были вместе. Елена без чувств лежала в экипаже. Теоретически у Кордина было время, чтобы успеть зайти в дом, взять книгу в комнате отца Павла и вернуться к Елене.

— Взять книгу мог и кто-то из слуг… Да и посторонний человек мог без труда попасть в дом.

— Конечно, но ведь сейчас мы обсуждаем версию Кордина, потому что на него указывает автор письма. Говоря языком криминалистов, у Кордина имелись возможность, средства — если называть так книгу — и мотив.

Вновь просматривая письмо, Ланге покачал головой.

— Возможность у него была. Допустим, и средства, какая-то книга, отравленная, заколдованная или какая там еще… Словом, книга, способная свести человека с ума и заставить покончить с собой. Но мотив! Зачем Кордину убивать моего брата?

— Из-за денег Елены. С ее уходом в обитель он становился не только формально, но и фактически нищим.

— Но разве смерть брата обязательно должна была заставить ее передумать?

— Не просто смерть, а самоубийство священника, ее духовного пастыря. Такое может отвратить от веры.

— Сомнительно все это, — скептически сказал Ланге.

— Но Кордин вполне мог рассматривать это как последний шанс. И рассчитывая на безнаказанность, почему не попытаться? В случае неудачи, он ничего не терял. В случае же успеха, получал все.

— Не все, — возразил Ланге. — Он получил бы все, если бы избавился от Елены и унаследовал ее деньги.

— Тогда, Александр, его мотив был бы слишком явным… Но я думаю, дело не только и не столько в этом… Или совсем не в этом. Мы не знаем, какое она составила завещание, если составила. Не в пользу ли церкви? И потом, это же его сестра! Деньги деньгами, но предположим, он любит ее… И хочет уберечь от неверного шага…

— Если и было завещание в пользу церкви, — заметил Ланге, — его больше нет. Судя по образу жизни Елены в последнее время… Знаешь, как ее теперь называют? Мессалина! Говорят, на каждую из своих оргий в Нимандштайне она тратит столько, что…

— И Кордин не обижен, правильно? — подхватил Горский. — Что ж, если он и неповинен в гибели отца Павла, нельзя не признать, что гибель эта пришлась ему весьма на руку…

С раздражением Ланге бросил письмо на стол.

— Аркадий, что ты сейчас делаешь?

— А что я делаю?

— Ты всячески пытаешься убедить меня в том, что мой друг убил моего брата.

— Не я. Так написано в письме. Я же пытаюсь непредвзято разобраться, что говорит против Кордина, а что в его пользу…

— В его пользу ты нашел не много!

— Я нашел то, что мог найти, — пожал плечами Горский. — Ты знаешь Кордина лучше, чем я. И если ты веришь в его невиновность…

— При чем тут верю, не верю! Нужны доказательства.

— Обратись в полицию с просьбой провести дополнительное следствие. Письмо о колдовской книге придаст твоей просьбе вес.

— Да… — Ланге вздохнул. — Если бы мы могли узнать, кто написал письмо…

— Мы этого не узнаем, Александр. Письмо написано человеком осведомленным, правда это или ложь. Может быть, подлинным виновником! Тогда его цель — оклеветать Кордина, отвлекая внимание от себя…

— В этом случае, виновник предполагает, что мы могли бы до него добраться, и хочет опередить события?

— Видимо, так.

— А если письмо правдиво, кто мог его написать? Какой-то сообщник Кордина? Допустим, терзаемый угрызениями совести… Или чтобы за что-то Кордину отомстить… Но ведь тогда и сам сообщник под угрозой разоблачения!

— Так или иначе, этот человек не заинтересован в том, чтобы его нашли и задавали ему вопросы.

— А если… Елена?

— У меня мелькала такая мысль… Но это маловероятно. Ясно же, что она никак не могла быть сообщницей в подготовке убийства твоего брата, и знать об этом не могла! А если узнала правду позже — или приняла за правду чью-то клевету — то уже не стала бы доносить, коль скоро теперь она Мессалина.

— Кто знает, что творится в душе Мессалины…

— Но тебе писать она вряд ли стала бы. С Кординым она могла бы разобраться и по-другому.

— Или посторонний человек… Узнавший как-то эту правду или клевету?

— А зачем бы ему скрываться?

— Хотя бы из боязни мести Кордина.

— Тут все возможно, Александр…

— Получается, что у нас нет и не будет ничего, кроме подозрений…

— Записка отца Павла, прямо указывающая на книгу — вот единственный факт.

— Да, но связан ли он с Кординым?

— Пожалуй, мы можем кое-что предпринять.

— Что именно? — встрепенулся Ланге.

— Небольшое частное расследование. Опросим домашних слуг. Видел ли кто-нибудь из них, как Кордин входил в комнату отца Павла той ночью, или как он выходил оттуда?

— Если нет, то это ничего не доказывает.

— Но если да, то это доказывает все.

— Почему, если кто-то из моих слуг видел, до сих пор не сказал мне?

— А зачем, Александр? Ведь и мы с тобой были там после… Каретного сарая… Пусть был и Кордин, ну и что? Предполагается, что с нашего ведома, о чем тут докладывать? А специально ведь ты не спрашивал.

— Да, ты прав… Начнем немедленно!

Горский засмеялся.

— Э, нет… Не раньше, чем я позавтракаю!

 

22.

Для опроса слуг выбрали библиотеку. Первые пятеро опрошенных ничего сообщить не могли, так как находились тогда в других частях дома. Шестым по счету был вызван лакей по имени Яков.

— Да, ваше сиятельство, — сразу сказал он, — видел я в ту ночь Владимира Андреевича.

— Подробнее, — хмуро бросил Ланге.

— Так что ж… Господа в карты играть изволили, а мне надо поблизости быть, ну как понадоблюсь… Только не люблю я без дела сидеть. И стал я, значит, полировать то зеркало, дальнее в восточном коридоре. Тут и услышу, когда позовут, и при деле…

— Понятно, понятно, — кивнул Ланге нетерпеливо, — продолжай.

— Там ведь еще зеркала на другой стороне, значит, и в углу коридора. Вот в этих зеркалах я все и видел. Удивился, когда мальчишка прибежал… Потом господа убежали… Прошу прощения… Господа ушли, а я…

— Постой, друг любезный, — перебил его Горский. — Так ты все время видел в этих зеркалах дверь комнаты отца Павла?

— Так я ж то и говорю.

— И ты видел, как отец Павел вышел из комнаты?

— А, нет. Чего не видел, того не видел. Наверно, это до меня было. А вот потом, когда ушли господа… Вернулся Владимир Андреевич, один. Огляделся, значит, в коридоре…

— Огляделся, — повторил Ланге. — Он озирался? Может быть, проверял, нет ли в коридоре кого-нибудь?

— Может, и так.

— Он нервничал? Был беспокоен?

— А то, ваше сиятельство. Как смерть бледный, прости Господи. Я только потом понял, когда узнал… Ну, про отца Павла…

— Что было дальше?

— Владимир Андреевич вошел в комнату отца Павла… И вышел почти сразу, минуты не прошло.

— Когда он входил в комнату, в руках у него что-нибудь было?

— Нет, не было. Это точно, не было.

— А когда выходил?

Яков наморщил в задумчивости лоб.

— Вот не могу сказать, ваше сиятельство. Когда он выходил, я его со спины видел, и потом немножко сбоку. Недолго, в этих зеркалах… Как будто он нес что-то… Но точно не скажу, нет.

— Может быть, он нес книгу?

— Может, и книгу… Но может, и показалось мне.

— Ладно… Иди, — сказал Ланге. — Я тобой доволен, твое жалованье повышено на пять рублей.

— Благодарствую премного, ваше сиятельство!

— Но ты должен молчать о том, о чем мы сейчас говорили. Если хоть одной живой душе проболтаешься, ты уволен без рекомендаций.

— А то я не понимаю, ваше сиятельство… В лучшем виде, ваше сиятельство…

— Иди.

После ухода лакея ни Ланге, ни Горский долгое время не произносили ни слова. Ланге достал коньяк, наполнил два бокала. Они выпили молча, не салютуя, как на похоронах.

— Кордин, — промолвил Ланге, отстраненно глядя в окно. — Владимир Андреевич, мой друг…

— Да, Кордин, — подтвердил писатель. — И главный вопрос теперь — как ты поступишь?

— А как бы ты поступил на моем месте?

— Я? Александр… Пожалуй, впервые я не знаю, что и сказать.

— Убит мой брат, я обманут негодяем, задета моя честь, я…

— Вызовешь его на дуэль? — иронично предположил Горский.

— Преступников не вызывают на дуэль! Их казнят…

— Не горячись, Александр.

— Что?!

— Я не имею в виду — оставь все как есть. Но я не хочу, чтобы тебя повесили за убийство. Хладнокровие еще никому не повредило. Да и месть — это блюдо, которое намного вкусней, когда его подают холодным…

— О, тут ты прав… Не беспокойся, я не намерен сей же момент командовать осаду Нимандштайна или подкарауливать Кордина в кустах с ружьем. Да и просто убить его — разве это месть? А прежде всего, я хочу досконально разобраться в этой истории.

— Правильно, — писатель утвердительно наклонил голову. — Но с чего ты начнешь?

— С тех неясностей, что еще остаются. Они кажутся незначительными, но именно мелочи могут дать ключ…

— Например?

— Например, почему Кордин, взяв книгу, не забрал также и записку моего брата.

Горский развел руками.

— Ответить на этот вопрос мог бы только сам Кордин… Но можно предположить, что он либо не заметил ее в спешке, либо…

— Либо?

— Либо напротив, заметил, прочел и оставил там, где она была.

— Зачем?

— В отсутствие книги такая записка ничем ему не угрожала, более того, была ему полезна. Она доказывала, что отец Павел покончил с собой, а не был убит. Ведь если бы самоубийство не было доказано, Елена едва ли отреклась бы от своих замыслов, скорее наоборот.

— Вот, вот, — сказал Ланге, вновь разливая коньяк. — Как раз тут что-то не сходится.

— Что не сходится?

— Все поведение Кордина… Он отдает книгу моему брату… Если верить письму, за три дня до его самоубийства. Как он мог быть спокоен все это время, как мог быть уверен, что брат не расскажет мне о книге, не сообщит, откуда она у него?

— Тут автор письма мог и ошибиться, — заметил Горский, — насчет трех дней.

— Пусть так, неважно… Чтобы рассказать, три дня не нужны, достаточно и нескольких минут.

— Вероятно, он как-то сумел убедить отца Павла сохранить это в секрете. Или дело в содержании книги. Или… В чем-то другом, чего мы не знаем.

— Да, но это еще не все. Передавая книгу, Кордин знал или по меньшей мере рассчитывал, что знакомство с ней приведет к безумию, к самоубийству… Но он не мог знать, как именно это произойдет. Не мог знать, что у него будет время забрать книгу, единственную улику. И тем не менее… Разве это не странно?

— Это выглядит странно, — согласился Горский с ударением на слове «выглядит». — Он действовал так, будто случившееся оказалось для него не меньшей неожиданностью, чем для нас. Но я снова повторю, мы мало знаем. Связать все воедино можно, только заполнив белые пятна. Тогда и странностей не останется.

— И наконец, — продолжил Ланге, — эта книга. Откуда она взялась, как попала к Кордину, как он узнал о ее свойствах? Хорошо, допустим, сама книга тут ни при чем, а было применено какое-то ядовитое вещество. Но по сути, какая разница?

— Все это вместе наводит на мысль… Что за Кординым кто-то стоял?

— Кто за кем стоял, судить не берусь. Пока очевидно, что смерть моего брата была выгодна самому Кордину. Но сообщник у него был, это мне представляется несомненным.

— И кто же этот сообщник?

— Может быть, все-таки человек, написавший письмо.

С этими словами Ланге достал письмо из кармана и принялся в который раз внимательно его изучать. Почерк… Не похож ли он на почерк Зои в той записке, показанной Иваном Савельевичем? Как будто нет… Но откуда такое неотвязное ощущение, что почерк знаком? Может быть, дело не в почерке, а в стиле, оборотах речи? «Это нечестивая, отравляющая книга… Это книга смерти…» Могла ли так писать Зоя, не слишком ли пышно для нее? А «стены дворцов твоей гордыни»? Ведь это ее подлинные слова.

И еще Лейе. Неграмотный, немой карлик-горбун, невесть откуда появившийся и невесть куда пропавший. Или — только притворявшийся немым и неграмотным? Хранитель сокровищницы… В недрах несуществующего холма. Лейе, о котором совсем ничего не известно.

Ланге свернул письмо, положил в конверт и снова спрятал в карман.

— Что теперь? — спросил Горский.

— Я ни словом, ни намеком не дам понять Кордину, что знаю или догадываюсь. Напротив, я должен стать ему еще большим другом, чем раньше. Ближайшим другом, его вторым «я». Постоянно быть рядом с ним. И настанет день… Я узнаю все, неважно, как и когда. Пусть мне потребуется год или два… И вот когда все нити будут в моих руках, придет время…

— Будь осторожен, Александр.

— Я буду очень осторожен. Мне есть ради чего стараться.

— А первый шаг?

— После смерти брата я редко виделся с Кординым, это естественно, из-за траура в моем доме… Но траур окончен. Через неделю очередной костюмированный бал в Нимандштайне, тема — «Ночь Калигулы». Я приглашен, и обязательно приму приглашение.

— «Ночь Калигулы»? Звучит заманчиво!

— Съезжаются все сливки светской молодежи, да и не только молодежи, из Санкт-Петербурга и Москвы в том числе.

— К барону-арестанту с сомнительной репутацией?

— Деньги говорят громко, Аркадий, а очень большие деньги говорят достаточно громко, чтобы заглушить все прочие голоса… Разумеется, гости прибывают инкогнито, но это, ты сам понимаешь, весьма условно…

— Жаль, что я не приглашен!

— Приглашен, конечно.

— О! Ночь Калигулы — это как раз для меня… Да и вдруг всплывет что-то для нас интересное…

— Ни одного лишнего слова, Аркадий.

— Кстати, я мог бы пока поездить по окрестным гостиницам и постоялым дворам… Если письмо было написано в гостинице, не отыщутся ли свидетели?

— Нет, это слишком опасно. Дойдет еще до Кордина…

— Да, ты прав. К тому же, если автор письма увидит, что ты никак не реагируешь, может проявить себя снова…

— И не исключено, что мы получим дополнительные сведения.

— Верно… Но остается еще один вопрос.

— Какой?

— Как ты думаешь, для ночи Калигулы подойдет костюм Марка Антония? Шкура льва, убитого Гераклом — или обязательно соблюдать историческую достоверность?

— Подойдет, — без улыбки сказал Ланге. — В моем лесу, правда, львы не водятся, а среди моих егерей нет Гераклов, но мы придумаем что-нибудь.

 

23.

Октябрь есть октябрь; осенний холод вступал в свои права. Шел мелкий дождь. За его блеклой пеленой замок Нимандштайн сверкал, как гигантская драгоценность. Все окна были освещены, каждое переливалось своей, отличной от других, гаммой оттенков. Это достигалось за счет цветных портьер из тончайшего шелка. Когда все портьеры были задернуты, а в каждой комнате и в каждом зале зажжены свечи, Нимандштайн потрясал подъезжавших гостей щедрой фантасмагорией света.

Вокруг замка был выкопан глубокий ров, заполненный водой, через него перекинут подъемный мост. Прежде здесь ни рва, ни моста не было. Они возникли по приказу Елены, которую забавлял проект придания Нимандштайну облика настоящего рыцарского замка средневековья. Все работы были выполнены в небывало короткий срок — капризная сестра владельца замка не скупилась на расходы. Десятки инженеров и тысячи рабочих трудились, не покладая рук, а в Нимандштайне не прекращались балы. Так как одновременно продолжалась и внутренняя отделка замка, Елена вынуждена была ограничиваться для этих балов несколькими свободными залами, переходя из одних в другие по мере завершения работ… Но теперь все было готово. «Ночь Калигулы» должна была стать праздником открытия нового Нимандштайна, дворца наслаждений.

Несмотря на объявленную тему бала, Елена вовсе не собиралась копировать двор безумного римского императора. Имя Калигулы всего лишь символизировало свободу от унылых рамок благопристойности.

Чудеса начинались уже в парке, за мостом. Слуги, одетые римскими стражниками, проверяли приглашения гостей (из-за соблюдения инкогнито в приглашениях стояли не имена, а девизы), помогали выйти из экипажей и сопровождали мужчин по восточной аллее, а женщин — по западной. В начале каждой аллеи были устроены изысканно иллюминированные фонтаны. Для защиты от дождя там и здесь над аллеями были натянуты пологи из гобеленов, изображающих сцены из индийской «Камасутры» и самые невинные (для начала) развлечения Калигулы и Нерона. Гости могли тут же отведать любого вина из серебряных кубков. Далее аллеи различались. Восточная утопала в розах, орхидеях, лотосах, мальвах, гиацинтах. Все эти цветы могли зацвести вместе только при условии особого ухода в оранжереях, откуда они и были пересажены ровно на одну ночь. Чтобы они не увяли, их корни обогревались трубами с горячей водой, проложенными под верхним слоем почвы. Среди цветов на роскошных ложах, увитых шелковыми лентами, возлежали прекрасные обнаженные девушки, наяды и дриады Нимандштайна. Их тела были расписаны фантастическими узорами, но использовались при этом не краски, а шоколад, желе, сливочные кремы и прочие кондитерские изыски. Чтобы пройти дальше к замку, гости должны были слизывать эти узоры, иначе бдительные стражники их не пропускали. Впрочем, никто не протестовал против таких условий. В западной аллее, украшенной полевыми и лесными цветами, женщин встречали так же расписанные обнаженные юноши-фавны.

В девяти бальных залах Нимандштайна играли девять оркестров, улыбающиеся девушки в прозрачных накидках разносили чаши с кокаином. В комнатах восточного стиля гостей ждали заправленные лучшим гашишем и опиумом кальяны и трубки. Сверкающие прохладные ручьи ниспадали беспрерывными потоками вдоль стен залов, превращенных в живописные каскады, струились между декоративными озерцами с красными и белыми винами. Волшебные фонари отбрасывали на другие стены и на потолки быстро меняющиеся картины, где женщины, мужчины, собаки, пони и другие живые существа совокуплялись всеми возможными и невозможными способами.

В залах второго этажа, куда вели хрустальные лестницы, разместились рулетки, ломберные и бильярдные столы. Оттуда можно было попасть и в притемненные апартаменты, где по стенам вокруг огромных кроватей под балдахинами были развешены плетки, цепи, ошейники с шипами — все, что требовалось для садомазохистских игр, а обслуживать гостей могли как юноши, так и девушки по их выбору. Стены этих комнат украшали соответствующие фрески, написанные по указаниям Елены и под ее присмотром.

Столы с угощениями ломились от экзотических блюд, многие из которых были доставлены по заказу из европейских и восточных столиц, над другими колдовали двадцать поваров баронессы Кординой. На столах находились и подносы с павлиньими перьями, предназначенными для того, чтобы по примеру римских патрициев можно было вызывать рвоту и есть снова. Примечательными были плоские сосуды, подаваемые по сигналу для этой цели. Дно сосудов устилали разрезанные на куски холсты, полотна старых и современных мастеров. Глумление над произведениями искусства было одним из утонченнейших наслаждений, придуманных Еленой.

В подвалах Нимандштайна были вырыты и вымощены грубым камнем глубокие и широкие колодцы, наподобие тех, в какие в древнем Риме бросали провинившихся гладиаторов. Туда можно было спуститься по железным лестницам. В каждом колодце демонстрировали мускулы семь-восемь молодых мужчин атлетического сложения. Их набрали на ярмарках, где они добывали средства к существованию кулачными боями. Здесь же любая гостья Нимандштайна могла сойти вниз по лестнице и отдаться всем сразу или по очереди. Не все из этих дам высшего света сохранили молодость и красоту, а колодцы пользовались такой популярностью, что кулачным бойцам приходилось давать возбуждающие средства. Наверху вокруг колодцев толпились хохочущие, орущие и визжащие зрители и зрительницы, заключавшие пари на ту или иную позу или очередность. Нередко зрительницы и участницы представления менялись местами. В подвалах вспыхивали и всеобщие оргии, выплескивавшиеся в бальные залы.

Устраивались и гладиаторские бои во внутреннем дворе замка, но повышенного внимания они не привлекали, потому что велись не до смерти. Убийств даже Елена не могла себе позволить, что весьма огорчало как ее саму, так и гостей.

Игры в рулетку и карты проходили необычно, потому что любой из гостей давно пресытился играми в Монте-Карло, а от Нимандштайна ждали большего. Например, фишки в рулетке означали не деньги, а количество и способы совокуплений выигравшего с женами проигравших. Так как играли и женщины, допускалось множество вариантов, строго в соответствии с правилами. Женщины разыгрывались и в карты, что доставляло им огромное удовольствие и сопровождалось немалым оживлением. За выполнением условий следили крупье; если выигравший оказывался бессилен получить все, что ему причиталось, на него налагался какой-нибудь забавный штраф — к примеру, исполнение импровизированного дикарского танца на столе. На бильярде нужно было не забивать шар в лузу, а добиться того, чтобы шар проскочил между ног обнаженной рабыни, столы были приспособлены к такой игре.

Веселье кипело и вне стен замка. Весь парк был изрыт сетью каналов, где плавали венецианские гондолы, корабли викингов и пиратов, древнерусские ладьи. То и дело затевались сражения флотов, причем топоры и абордажные крючья не были бутафорскими, и победители порой отправляли корабли побежденных прямиком на дно. Играли в захват добычи, повешение пиратских капитанов, насилие над пассажирками. Разумеется, повешения были условными, зато насилия — настоящими, к восторгу самих пассажирок. Гондольеры оглашали парк неаполитанскими песнями, с ними перекликались с берегов французские менестрели. Пламенели тысячи факелов, взлетали китайские фейерверочные ракеты, крутились в темном небе огненные колеса. Дождь не ослабевал, а парк и каналы были залиты разноцветными огнями. Гобелены часто загорались, несмотря на дождь — так сильно все вокруг полыхало. Их никто не тушил — иногда они сами гасли под дождем, а иногда под деревьями и у стен замка вспыхивали восхитительные пожары. В их оранжевых отсветах викинги в рогатых шлемах врывались в палатки со сладостями и напитками, все крушили и жгли, с ревом набрасывались на девушек в этих палатках. Конечно, слуги — римские стражники были наготове и серьезного пожара не допустили бы. Это все было только игрой.

Чудеса и фантазии Нимандштайна не исчерпывались перечисленным. В одном из залов на мозаичном полу развели большой костер, на котором сжигали книги. Елена специально заказала роскошные издания философов, мыслителей, ученых всех времен и самых разных направлений, плоды мучительных трудов и раздумий золотого фонда человечества. Гости плясали вокруг костра. По замыслу Елены, это символизировало освобождение от вульгарных оков разума и возвращение к чистым, подлинным изначальным инстинктам.

В янтарном зале женщины устраивали с размахом лесбийские игрища. Их стонам аккомпанировал струнный квартет профессоров Московской консерватории; за сегодняшнюю ночь каждый профессор должен был получить больше, чем в консерватории за пять лет. Долетали сюда и отголоски другой музыки. Шопен смешивался с Чайковским, итальянские арии с французскими серенадами. Не было только цыган. Ни Елена, ни Владимир их терпеть не могли.

Далеко за полночь пламенеющий ад в Нимандштайне и вокруг него разбушевался так, что никакие силы не смогли бы его утихомирить. Действительные статские советники и степенные матроны, знаменитые писатели и отпрыски великокняжеских фамилий, светские хлыщи и генералы, совсем юные девушки и престарелые развратницы слились в обезумевшее стадо. Под надрывный плач оркестров, содрогаясь в бесчисленных оргазмах, Нимандштайн, как Летучий Голландец, по огненному морю плыл в ночь Калигулы.

 

24.

Раскинувшись на атласной оттоманке, Елена лежала навзничь у подножия одного из каскадов, где бурлил кристальный ручей, возле озерца красного вина, похожего на кровь. Холодные брызги сыпалась на ее приоткрытые губы, на почти обнаженное тело; всю ее одежду составляли невесомые газовые ленточки, золотые цепочки, нити жемчуга. Пол вокруг оттоманки был сплошь был залит вином, спермой, мочой среди багровых рвотных пятен. К правой груди Елены приникла губами молоденькая девушка необыкновенной красоты, к левой — белокурый Адонис. Девушка была княгиней, студенткой института благородных девиц, юноша — известным в свете альфонсом и бонвиваном (менее известным как фальшивомонетчик, шулер и сутенер). Пышущее лоно королевы бала поочередно ласкали длинными розовыми язычками три темнокожие красавицы, купленные в гареме персидского шаха. Елена постанывала; тонкими нервными пальцами, унизанными бесценными перстнями, она гладила то одну, то другую девушку… А вокруг безумствовал, хохотал, гремел музыкой пылающий ад.

Ланге, Кордин и Горский стояли поодаль. Если Горский и не раздобыл шкуру льва, то какая-то шкура на нем была, хотя возможно, не столь грозного зверя. Кордин драпировался в красную с золотом тунику, Ланге выглядел скромнее в костюме испанского гранда и черной полумаске.

— Разве она не прекрасна, — пробормотал Кордин, пожирая сестру глазами. В ликующем громе музыки его никто не услышал.

Великолепным жестом оттолкнув девушек и Адониса, Елена изогнулась как грациозная пантера и встала, широко расставив ноги.

— Как мне жаль, — прокричала она звонко, перекрывая неистовствующий оркестр, — что у всех вас не одна голова, чтобы я могла отсечь ее взмахом меча!

Эти слова (приписываемые Калигуле, который якобы обращал их к народу Рима) были встречены единым воплем восторга. Сотни рук взметнулись в римском приветствии. Елена обвела своих верноподданных долгим, исполненным презрения взглядом и протянула руку к брату.

— Идем, — сказала она.

Даже не оглянувшись на Горского и Ланге, Кордин шагнул к ней. Вдвоем, рука об руку они поднимались по хрустальной лестнице, подсвеченной сотнями огней — Оберон и Титания, владыки подземного царства.

Елена вела брата в северную башню, полностью перестроенную по ее эскизам и под ее неусыпным надзором. Кордин еще ни разу не побывал наверху после окончания работ, сестра запрещала ему. Теперь она раскрыла перед ним двери.

Это было мрачнейшее из помещений, какие только способно представить самое расстроенное воображение. Два цвета господствовали здесь: багрово-красный и аспидно-черный. В громадном очаге пылал огонь, но он не согревал и не оживлял этот жуткий фантастический каземат, скорее делал его еще мрачнее. Призрачный танец пламени словно заставлял шевелиться красные и черные покровы огромного ложа — так, будто холодные и омерзительные щупальца спрута извивались под ними. Ни звука не проникало сюда извне.

— Что это? — Владимир сильнее сжал руку сестры.

— Обитель нашей любви. Я хочу, чтобы ты взял меня здесь… И чтобы ты не был осторожным.

Она обняла его за шею, приблизила губы к его губам.

— Возьми меня, — прошептала она, — не жалей, растерзай, измучай до исступления. Я хочу тебя. Не смей сдерживаться. Я хочу, чтобы твоя жизнь кипела везде внутри меня. Я хочу твоего ребенка, Владимир…

Кордин отшатнулся.

— Это невозможно! Наш ребенок будет чудовищем!

— Не бойся, — она прижалась к нему, ее руки скользнули под его тунику. — Дитя любви будет править миром.

Она опрокинулась на ложе, увлекая брата за собой. Его красно-золотая туника взметнулась, как распростертые крылья. Королева ночи Калигулы, Мессалина, Титания ощутила в себе тугую трепещущую плоть. Весь ее мир медленно погружался в океан вожделенной боли. Это было ее последним откровением, и ничто другое уже не могло существовать для нее.

 

25.

Снег падал весь день, большими мягкими хлопьями. К вечеру город оделся в искристую белую шубу, долгожданный подарок небес к новому, 1895 году. Сугробы весело сверкали в электрическом свете витрин и уличных реклам, тоже по новой моде подсвеченных электричеством. В праздничной суматохе даже полупьяные городовые не слишком придирались к извозчикам, закутанным в тулупы. Деловой центр города будто вымер, зато отлично шли дела в кварталах красных фонарей, трактиров и ресторанов с канканом.

В девятом часу Владимир Кордин подкатил в санях к дому сестры. Сбрасывая пальто на руки подоспевшему лакею, он задал вопрос, получил ответ и прошел в розовую гостиную. Там Елена пила вино и флиртовала с какой-то из своих гаремных девушек, привезенных из Нимандштайна. Кордину показалось, что она еще не пьяна — редкий случай, а впрочем, ей ведь нужно встречать гостей новогоднего бала…

— Приветствую тебя, царица Египта, — возгласил Кордин с улыбкой и поставил на пол свой маленький саквояж.

Елена радостно улыбнулась в ответ, запахнула восточный халат, под которым ничего не было, подбежала к брату и поцеловала его.

— Владимир! — обернувшись к девушке, она махнула рукой. — Иди пока, одевайся… На балу у тебя много работы.

Та упорхнула, а Елена усадила брата в кресло, налила ему вина.

— Ты прямо из Нимандштайна?

— Почти прямо.

— Я ждала тебя так долго… Чем ты там занимался?

— Так… Переделывал и украшал кое-что. Тебе понравится.

— Ну, а что еще делать там зимой…

— Утопать в смертной скуке. Горский давно уехал, и Ланге укатил в Санкт-Петербург… Правда, эти художники, которых я нанял, оказались весьма занятными собеседниками…

— Тебе понадобились художники?

— Для мозаичной фрески в моей спальне. Смальта, цветное стекло. Да какие художники — скорее, подмастерья, а художником был я сам… Ну, и архитектором немножко. Поистратился, кстати…

— Не беда, — Елена снова нежно поцеловала брата. — Сколько тебе нужно?

— Откуда я знаю? Сколько нужно человеку, чтобы не очень скучно провести остаток зимы…

— Тысяч триста, четыреста?

— Для ровного счета пусть будет полмиллиона.

— Пусть будет, — равнодушно согласилась Елена. — Ты в любой момент сможешь взять еще.

Кордин кивнул, поднялся, взял саквояж и поставил его на стол. Расстегнув замок, он интригующе посмотрел на сестру.

— Что там? — заинтересовалась она.

— Подарок.

Он открыл саквояж и достал оттуда красивую резную шкатулку с четырьмя рубинами по углам крышки. Восхищенная Елена тихо ахнула.

— Это мне?!

Не отвечая, Кордин развел в стороны полы ее халата и погладил сестру по животу. Потом он поцеловал сосок ее обнажившейся груди, набухший, словно бутон розы, и лишь после этого сказал.

— Тебе. Но я надеюсь, что когда-нибудь эта шкатулка будет принадлежать нашему сыну.

— А если будет дочь? — кокетливо спросила Елена.

— Будет сын, — убежденно ответил Кордин. — Открой шкатулку.

— Там что-то есть?

— Просто открой ее.

Елена откинула крышку шкатулки. На внутренней стороне была укреплена прямоугольная золотая пластина с гравированным на ней четверостишием. Елена прочла вслух.

— «Свет истины в полуденном огне

От глаз людских второй бедой сокрыт.

Он запылает над мечом в окне,

Его шершавый камень отразит».

Она захлопнула шкатулку.

— Какие странные стихи, — сказала она, разглядывая изящную вещицу снаружи. — Они что-нибудь означают?

— Для тебя ничего. Но могут означать для нашего сына.

— Владимир! Ты говоришь загадками.

— Я не могу сказать иначе.

— Это какой-то шифр, да? Ты спрятал что-то, предназначенное для сына, и хочешь, чтобы он это нашел? Но ты сам мог бы отдать ему это… Когда придет время.

— О! Memento homo quia pulvis est… Помни, человек, что ты есть прах. Все мы смертны. Доживу ли я?

— Так или иначе наш сын будет нашим наследником.

— Боюсь… То, о чем идет речь, нельзя указать в обычном завещании.

— Тогда, — произнесла Елена, — оставил бы хоть более ясные указания.

— Более ясные? Нет, нет…

— Но почему?

— Он должен быть готов получить это свое наследство. Может быть, шкатулка и не понадобится. Может быть, я доживу и сам узнаю, готов ли он. Ну, а если не доживу, не узнаю? Но я почти уверен, что если он сумеет разгадать эту надпись… Когда сумеет… Это и будет значить, что он готов.

— Ты все продумал.

— Конечно, — улыбнулся Кордин. — Все продумывать — это в некотором роде мой особый дар, нет?

Резким движением она затянула пояс халата.

— Но ты забыл кое о чем. О ком, вернее!

— О чем же? — он продолжал улыбаться. — Или о ком?

— Обо мне! Я хочу знать… Или ты мне больше не доверяешь?

Подойдя к сестре, Кордин крепко обнял ее.

— Лена… Если есть на свете человек, которому я доверяю как себе, так это только ты. Но я не могу… Ради тебя самой.

Она хмурилась, думая о том, что все это ей не нравится, и в конце концов, она и сама могла бы попытаться разгадать… Но с другой стороны, и она безгранично доверяла брату. Пусть все идет, как идет. Время покажет.

 

26.

Боль от инъекции не была еще настоящей болью. Магический эликсир из шприца струился в жилах Александра Ланге (теперь он умел готовить этот эликсир), сливаясь с той зазеркальной частью его существа, что навеки была изменена ледяным пламенем зелья лиджонга. Зелье, обжегшее его однажды и навсегда, и эликсир из лесных трав, который готовился каждый раз заново, превращали его в живую машину времени. Это превращение причиняло страдания, но настоящая боль начиналась ни здесь. Она лежала за пределами звездного тоннеля, полета через несбывшееся туда, где Будущее обретало зримые формы в бурлящих столкновениях бесчисленных потоков многовариантного Прошлого.

И были зеркала, и горела свеча, и разлеталось на миллионы осколков его сознание в ослепительной вспышке бесшумного взрыва.

Тьма, опустошение… Боль.

Боль, как единственная реальность.

Перед ним простирался большой светлый зал. Стены были выстроены из какого-то неизвестного ему материала (или покрыты этим материалом)… Гладким, как стекло, при этом казавшимся теплым и мягким, излучавшим ровный белый свет. Круто изогнутые пандусы из похожего материала, но не белого, а голубого, взлетали над залом по головокружительным траекториям. Здесь было много людей, одетых ярко и броско. Они пересекали зал, сворачивали в освещенные переходы, поднимались и спускались по движущимся лестницам, проходили в сами собой распахивающиеся перед ними двери. В руках у некоторых были продолговатые коробочки разных цветов. Эти люди подносили их к лицу, бормотали что-то. Другие стояли перед плоскими стеклянными панелями, напоминавшими не то слепые окна, не то маленькие экраны синематографа. Какие-то знаки, символы, геометрические фигуры, а иногда и цветные картины то появлялись, то исчезали на этих панелях-экранах.

Ланге учился слышать. Да, теперь будущее не представало перед ним сплошь безмолвным театром теней. Он мог слышать шумы и голоса, он различал даже отдельные фразы то там, то здесь. Но оттого, что он слышал, разбирал слова и предложения, будущее не становилось для него близким и понятным — напротив, более чуждым и пугающим.

«нет я не получила этого файла удалила с сервера с моим дайл апом он бы три часа грузился сбрось мне его на си ди я потом зайду»…

«а бобби фишер тогда так и сказал что бен ладен поделом устроил американцам девять один один они заслужили»…

«из москвы мы прилетели в аэропорт хитроу там нас встретил джон а дальше»…

«материал про кардеров перегони на принтер сразу как будет готово и позвони мне на мобильный»…

И все эти люди, машины, голоса и огни — все смешивалось, летело мимо слишком быстро, развертывалось бесконечной панорамой. Александр Ланге, путешественник по Времени, был потерян в Будущем. Он не смог бы стать Нострадамусом; он не смог бы похитить в грядущих лабораториях рецепты силы и власти, обещанных Зоей. Он был обманут; он мог быть лишь беспомощным созерцателем отдаленных времен среди не поддающихся разгадке ребусов.

И все же это было не так… Не совсем так, потому что…

Здесь был кто-то еще.

Сила столь же непостижимая, сколь и неодолимая, всегда отклоняла его в направлении некоего центра, это повторялось вновь и вновь, в каждом путешествии. Сейчас, пролетев сквозь стены зала, промчавшись над гигантскими сверкающими зданиями, он снова очутился на той улице, где бывал уже не раз. Все здесь было весьма обыкновенным для той эпохи, в которую он попал — люди, дома, самодвижущиеся экипажи. И все же именно здесь должно было что-то случиться. Он чувствовал это, он знал, что не напрасно, не каким-то всеобщим течением его влечет сюда. Здесь должно было произойти что-то, близко касающееся его, Александра Ланге. И в этом, быть может, крылась разгадка, ответ на его вопрос. Какая разгадка — он не знал, но это предчувствие мешало ему окончательно признать поражение. Нет, Зоя не солгала, он лишь неверно понял ее. Ответ скрывался где-то тут, совсем близко.

Ланге увидел человека. Конечно, по улице шли и другие люди, но этого человека он почему-то сразу увидел. Прохожий был еще далеко; Ланге смотрел на него сбоку и сверху, будто стоял у окна в доме на высоте нескольких этажей. Человек приближался… И вскоре Ланге уже мог рассмотреть черты его лица.

ЭТО БЫЛ КОРДИН.

Тот Ланге, что лежал неподвижно в трансе в своем доме, в Санкт-Петербурге девятнадцатого века, беспокойно заметался и застонал, сердце его застучало с перебоями. А тот Ланге, что был в ином времени, смотрел неотрывно вниз на улицу и не мог поверить тому, что он видел.

Это был Кордин, никаких сомнений. Это не мог быть просто очень похожий человек… Потому что Ланге разгадал тайну.

Или думал, что разгадал. Немногого стоило бы обретенное им Знание, если бы он получил только способность совершать прогулки по непонятным отдаленным временам. Зоя была искренна, она подарила ему не мишурную игрушку, а много больше. Она говорила об управлении, о власти, о вмешательстве в Будущее; он же пытался перевести ее слова на другой язык — и ошибался.

Здесь не было ничего рационального. Он, ведомый загадочной силой, устремлялся туда, где сгущались вихри событий — не любых, а жизненно важных для него, Александра Ланге. В этом и заключался ответ, бесценность обретенного дара. Он сможет вмешаться. Не везде, но там, где это для него важнее всего другого. Ибо везде тут означало — нигде, а если он получает власть над самым главным, какое значение может иметь что-то еще?

Самым же главным для него сейчас было одно — Кордин.

И Кордин здесь… В городе Будущего.

Но что это значит, как это вообще может быть?! Даже если предположить невероятное — что Кордин проживет более ста лет (чего Ланге не собирался ему позволить!) он должен выглядеть древней развалиной… А он выглядит таким, каким знает его Ланге. Только одет по обычаям другой эпохи…

Это была новая загадка и новый вызов.

 

27.

Серебряный свет полной луны превращал зимний лес в колдовское царство иллюзий. Искрящийся иней на тонких ветках расчерчивал черное небо сверкающей паутиной; а выше были только звезды, огромные и равнодушные.

По прямой как стрела лесной дороге летела санная рессорная карета, запряженная вороной тройкой. Кучер нещадно нахлестывал лошадей, и карета мчалась быстрее, как метеор в снежном безмолвии.

В карете, на атласных подушках роскошного дивана, полулежала молодая женщина, закутавшись в шубу из меха русского соболя. Головного убора на ней не было, и с легким покачиванием кареты колыхались ее прекрасные, изумительно густые черные волосы. Время от времени она поднимала голову, рассеянно смотрела в окно. Она была совершенно спокойна, несмотря на то, что карету не сопровождал никакой эскорт; а ведь по ночам, да и днем на этой дороге безобразничали порой лихие люди…

Но у смуглолицей красавицы в соболиной шубе была охрана. Немного поотстав, за каретой бесшумно, как призраки, неслись два белых полярных волка. Их зеленые глаза горели в потоках лунного света.

Кучер, очевидно, хорошо знал, где следует остановиться, потому что без всякого приказа карета пошла медленнее и наконец замерла на краю большой поляны, укрытой нетронутым снегом.

Женщина открыла дверцу и вышла. Волки подбежали к ней, что почему-то ничуть не испугало лошадей, которые даже не шелохнулись. Один из них лизнул ей руку, а она ласково потрепала его по загривку. Так она стояла молча, оберегаемая волками, ничего не говоря ни им, ни кучеру. Она всматривалась в темноту леса, похоже было, что она ждет… И ждать ей пришлось не очень долго.

К неподвижной карете приблизилось странное существо — небольшого роста, сгорбленное, в каком-то криво сидящем облезлом тулупчике.

— Рада видеть тебя, Хранитель Лейе, — сказала Зоя.

Волки приветствовали карлика высокими прыжками. Немой горбун залопотал что-то по-своему. Речь его, если это можно было назвать речью, состояла из повышающегося и понижающегося по тону мычания разной продолжительности, щелкающих звуков и причмокиваний, но Зоя отлично его понимала.

— Ты все сделал правильно, мой друг, — сказала она. — Теперь расскажи мне о Ланге.

Карлик снова залопотал и защелкал.

— Вот как, — Зоя кивнула, и видно было, что она довольна. — Значит, он продолжает свои путешествия в Будущее… Что ж, возлюбленный мой Александр, ты оказался хорошим учеником. Жаль, что тебе так многое предстоит постигать одному… Лейе, теперь о Кордине. Ты узнал, где он спрятал книгу?

Горбун ответил несколькими длинными фразами на своем причудливом языке.

— Вот она где, — задумчиво произнесла Зоя. — Это… Пожалуй, лучшее место, и я бы не придумала такого удачного тайника. Пусть книга там и остается. Мы знаем, где она, а Кордин…

Она умолкла. Лейе вопросительно смотрел на нее снизу вверх.

— Кордин, — продолжала Зоя, — пусть пока веселится. Но не упускай из вида ни его, ни Ланге. Я должна знать все. Полнолуние на исходе. Приближается ночь Унга, и я должна быть у Врат. Сон Хогорта глубок. Нам нужны все ключи, чтобы подготовить пробуждение.

Карлик что-то коротко промычал.

— Ах, когда ? Когда мы разбудим Хогорта? Может быть, еще не скоро, Лейе. Но мы разбудим его и выпустим в этот мир…

Она стояла недвижимо, как изваяние, глядя вдаль поверх головы Лейе. Крошечные голубые молнии струились с ее пальцев на загривок белого волка.

 

28.

— Уф! — выдохнул Горский, врываясь в кабинет графа Ланге. — Ну и погодка сегодня!

Александр Ланге сидел за столом и что-то писал. Увидев своего друга, энергичного и раскрасневшегося, явно в неплохом настроении, он улыбнулся, отложил перо и встал. Обойдя громадный письменный стол красного дерева, он обнял Горского. При этом писатель едва не выронил довольно толстую синюю папку, которую держал в руках.

— А что с ней такое, с погодой? — поинтересовался Ланге.

— Посмотри в окно! — писатель бросил папку на секретер. — Меня совершенно засыпало снегом, пока я к тебе добирался! Твой лакей меня не узнал! А посему, если ты сейчас же не прикажешь подать мне горячего чаю с ромом, ты есть самый безжалостный инквизитор…

Нажатием кнопки Ланге вызвал служанку и распорядился о чае.

— Как я слышал, твой роман имеет большой успех? Прости великодушно, не успел еще прочесть…

Писатель повалился в глубокое кресло, вытянул ноги к отделанному мрамором камину, где жарко пылал огонь.

— Да, успех, — небрежно обронил он. — В газетах поругивают, но к этому я привык… Пусть ругают, лишь бы не молчали! Главное — как продается, а продается отлично.

— Поздравляю.

— Пустяки, еще одна книжка Аркадия Горского… Расскажи-ка лучше, как идут твои дела с нашим общим другом.

— С Кординым? — Ланге помрачнел. — Пока никак.

— Прямо-таки совсем никак?

— Прошло еще слишком мало времени, Аркадий. Я ведь не могу задавать ему вопросы. Я стараюсь сблизиться с ним, хотя дальше уж, кажется, и некуда… Знаешь, мне не часто приходится общаться с убийцами. Но если бы на моей душе висел такой груз, я вряд ли смог бы вести себя так, как он.

— А как он себя ведет?

— В том-то и дело, что никак. Обыкновенно, будто ничего не случилось. Либо у него поистине дьявольское самообладание, либо он — чудовище, для которого жизнь человека — сущий пустяк.

— Есть и третья возможность, — сказал Горский.

— Какая?

— Ну, мы знаем… Или лучше скажем — уверенно предполагаем, что у него был сообщник. Обстоятельства преступления нам неизвестны. Можно допустить, что Кордин возлагает на сообщника всю вину.

— А… Может быть. Но, все равно… Рано или поздно он сделает ошибку. Любая оговорка, обмолвка… По неосторожности, в запальчивости или в пьяном угаре… И мне этого хватит, пусть только приоткроет дверь, а войти я сумею… Ведь ты мне поможешь?

— Конечно. Но что, если он не сделает такой ошибки?

— Тогда…

— Да, что тогда?

— Тогда я буду действовать по-другому.

Это прозвучало зловеще. Писатель собирался что-то сказать, но тут девушка принесла чай. Пока она разгружала поднос, Горский набивал трубку превосходным голландским табаком из коллекции Ланге. Девушка исчезла, сделав кокетливый книксен. Писатель раскурил трубку и произнес.

— А я сегодня не с пустыми руками, Александр.

— Твоя папка? Я думал, это что-то литературное.

— Помнишь, ты меня спрашивал? Лиджонг, ламаджи…

Весь подавшись вперед, Александр Ланге словно окаменел.

— Тебе удалось выяснить что-то об этом?

— Да, и я на тебя в обиде.

— Почему?

— Потому что ты не был откровенным со мной. Хотел иметь лиджонг в своей оранжерее, да?

— Почему бы и нет?

— В самом деле. Но разве не странно, что этот ряд имеет продолжение?

— Какое продолжение? Ради всего святого, Аркадий…

— Первое — это ламаджи. Второе — лиджонг. Третье…

— Третье?

— «Зерцало магистериума».

Ланге сел в кресло — там, где стоял, напротив Горского.

— Ради всего святого, Аркадий, — повторил он, — объясни, что это означает…

— Сначала ты мне объясни. Было это до смерти отца Павла. Значит, ты уже тогда о чем-то догадывался?

— Нет, клянусь тебе!

— Ну что же, — кивнул Горский, — клятвам я верю… Понимаю, случайное совпадение, и нет тут никакой связи. Напрасно я это все ворошил. Пожалуй, заберу свою папку, да и пойду…

Он сделал вид, что встает, и Ланге удержал его импульсивным движением руки.

— Хорошо, ты выиграл…

— Да? — Горский усмехнулся. — Есть все-таки связь?

— Не знаю. До того анонимного письма я слыхом не слыхивал ни о каком «Зерцале магистериума». Не считая предсмертной записки брата, но она… Неужели ты способен поверить, что я знал или догадывался о грозящей брату опасности и ничего не сделал?

— Нет, — сказал Горский серьезно, — в это я поверить не способен. А вот в то, что ты меня обманул…

— Я не обманывал тебя!

— Нет так нет, — вздохнул писатель. — Ты искал лиджонг для оранжереи.

— Не для оранжереи, но…

— Ага! Куда-то мы, во всяком случае, продвинулись.

Приложив руку ко лбу, Ланге просидел так с минуту.

— Аркадий, давай сделаем вот как. Ты расскажешь мне, что тебе удалось выяснить, а потом я расскажу, откуда взялся лиджонг.

— Почему не наоборот?

— Потому что твои сведения, возможно, помогут мне что-то правильнее понять…

— А если нет?

— Если нет, все равно расскажу.

— Идет, — Горский хлопнул себя ладонью по колену, дотянулся до папки и принялся развязывать тесемки.

 

29.

— Нелегко мне пришлось, — сказал Горский, поглаживая уже развязанную, но еще не раскрытую папку. — Где я только не искал, включая библиотеку Императорской Академии, кого только не расспрашивал… Собственно, поначалу я не слишком упирался. Просто хотел взглянуть, что это такое, моего и твоего интереса ради. Только когда убедился, что нигде ничего нет, вот тут меня заело… Что же это такое, думаю, неужели я… Но ладно, не в этом суть дела. А в том, что добрался я до одной частной библиотеки — владелец просил не упоминать его имени — и обнаружил в ней прелюбопытнейший документ…

— Ты что же, — перебил его Ланге, — так и листал все подряд, в поисках лиджонга или ламаджи?

— Нет, конечно. Это сам владелец вспомнил, когда я с ним разговорился.

— И что за документ?

— Рукопись, датированная 1732-м годом. Автор — Петр Семенович Корженевский, участник экспедиции Бажанова. Тебе о чем-нибудь говорят эти имена?

— И о Корженевском, и о Бажанове слышу впервые.

— А с историей освоения северных морей до открытия Аляски ты хорошо знаком?

— Неплохо! Кое-что читал, увлекался… — Ланге с улыбкой процитировал по памяти. — «Когда с помощью Божией в показанное место в вояж вступите и прибудете, старайтесь иметь договор, которые товары потребны в России, также какие в его областях товары из России надобно суть, и как можно трудитесь, чтобы между обеих сторон произвести к пользе благополучную коммерцию».

— Что это?

— Как раз одно из наставлений будущему открывателю Аляски… Витусу Берингу. Если не ошибаюсь, это открытие было сделано в 1741-м году, верно?

— Верно. Но до него, даже до его первых плаваний, еще при жизни Петра Великого, была снаряжена другая экспедиция. Петра интересовало, существует ли северо-восточный проход, можно ли плавать из Архангельска в Индию и Китай? Соединяются Азия и Америка или разделены проливом? Вот этот вопрос был поставлен перед экспедицией Бажанова. На двух пакетботах она вышла из Авачинской бухты летом 1720-го года…

— Об экспедиции Бажанова я ничего не читал.

— Неудивительно. Экспедиция потерпела полную неудачу, и вскоре о ней забыли.

— Кто был Бажанов?

— Капитан-командор, выпускник Морской Академии. Для нас это не так важно, Бажанов нас мало интересует. Куда важнее для нас другое имя в экспедиции — Федор Брагин…

— Не Корженевский?

— Он тоже, но главным образом Брагин. Кстати, это была личность и сама по себе интереснейшая. Самородный талант, наподобие Ломоносова. Учился в Москве, потом в Гейдельберге и Сорбонне. Полиглот, энциклопедист. Мечтал создать универсальную науку, где сошлись бы все области человеческого знания…

— Странно…

— Что странно?

— Такой человек должен быть известен не меньше, чем Ломоносов. А между тем…

— Ты все поймешь, когда мы дойдем до рукописи Корженевского. Вот это воистину странный документ!

— И он здесь… В твоей папке?

— Не совсем.

— Как это — не совсем? — удивился Ланге.

— Видишь ли, Александр… Рукопись очень сильно повреждена. Она пострадала и от скверных условий хранения до того, как попала в ту частную библиотеку, и от усилий доморощенных реставраторов. На многих страницах трудно что-нибудь разобрать. Прибавь к этому еще и манеру изложения, порой весьма туманную… В папке — моя реконструкция этого документа. Хорошо сохранившиеся фрагменты я переписал, а вот остальное пришлось восстанавливать по крупицам… И кое-что, уж прости, домысливать. Но эти места у меня отмечены особо. Ты сам прочтешь, или хочешь, чтобы я рассказал?

— Лучше расскажи, а потом я прочту.

Писатель кивнул и раскрыл папку.

— Я буду сверяться. Так вот, как тебе уже известно, экспедиция Бажанова вышла на двух кораблях — это были построенные в Охотске пакетботы «Добрая Надежда» и «Святой Николай». Федор Брагин сам настоял на участии в ней… А вот кандидатуру Корженевского, астронома и рудознатца, предложила адмиралтейств-коллегия по представлению Академии Наук. Корженевский был в экспедиции кем-то вроде адъюнкта, помощника Брагина. Бажанов шел почти тем же путем, что позже повторили Беринг и Чириков. Под пятидесятым градусом северной широты, в сильном тумане, корабли потеряли друг друга из вида. О судьбе «Святого Николая» ничего не известно — во всяком случае, Корженевскому. А «Добрая Надежда», на борту которой находились Бажанов, Брагин и сам Корженевский, продолжила плавание на северо-восток. В конце июля были замечены признаки близкой земли — ветки деревьев в море, береговые утки, тюлени. Вскоре «Добрая Надежда» оказалась в виду высокого берега. Сплошные утесы, и высадится было негде… В поисках удобного места Бажанов обошел этот остров кругом и обнаружил тесную бухту, но войти туда не сумел. Ночью разразилась страшная буря, и корабль разбился о скалы. Спаслись только Брагин, Корженевский, боцман и трое матросов. Каким-то чудом им удалось выбраться на берег.

— А координаты острова? — спросил Ланге.

— Увы… Не сохранились в рукописи. Прослеживая путь «Доброй Надежды», можно предположить, около пятьдесят первого или пятьдесят второго градуса широты. С долготой сложнее. Ближайшие известные острова там — Алеутские, но едва ли Бажанов мог так быстро достичь одного из них. Это остается загадкой, Александр… Но словом, они спаслись, и население острова встретило их гостеприимно и приветливо…

— Население?

— Да, племя ламаджи. Ты, конечно, догадывался об этом…

— Вот о ламаджи подробнее.

— Насколько смогу… Точнее, насколько я сумел разобраться. Итак, не имея возможности покинуть остров, русские мореплаватели остались жить у ламаджи. Брагину не составило особого труда выучить их язык, Корженевский тоже сносно им овладел. Воззрения ламаджи, в изложении Корженевского, выглядели совершенно необычно. Прежде всего, у них не было никаких богов. Ничего похожего на религию.

— Но ведь это невероятно! — воскликнул Ланге. — Это противоречит всему мировому опыту! Ни одна человеческая культура, тем более примитивная, не обходилась без религиозных представлений, хотя бы самых смутных… Нет, Корженевский, должно быть, ошибся… Или его не допускали в тайны их культов…

— Ну, тайных культов у них как раз хватало. Они широко практиковали магию.

— Так что же тогда…

— Но магию, — продолжал Горский, — понимаемую не в религиозном, а как бы мы сказали, естественнонаучном смысле. Магия как расширение границ познания мира и управление силами природы. Как раз в этих обрядах — вернее было бы назвать их опытами — использовалось растение лиджонг. Местная дикая флора. Корженевский описывает его как вьющееся растение с плотными треугольными листьями, имевшими множество отверстий…

— Да, верно.

— Ты видел лиджонг?

— О лиджонге потом, Аркадий.

— Да… Возвращаюсь к Брагину. Тут начинается романтическая история. Федор Брагин влюбился в дочь одного из шаманов, потрясающей красоты девушку по имени Джейя, и чувство это было взаимным. Он учил ее русскому языку и основам европейских наук, а она, посвященная в их магические тайны, вероятно, кое-что открывала и Брагину.

— Вероятно?

— Корженевский толком ничего об этом не знал. Вообще там, где он говорит о магии ламаджи, его слог становится особенно невразумительным. А может быть, просто взволнованным, что понятно, если учесть дальнейшее.

— А что случилось дальше?

— Русские прожили на острове около четырех лет. Они выстроили дом, где в одной половине поселились Брагин и Джейя, в другой — Корженевский. Боцман и матросы жили в стойбище, вместе с ламаджи. Ты увидишь, почему это важно… Настал день, когда шаманы провели некий обряд. Корженевский пишет, что среди белого дня потемнело небо, смерчи гуляли по острову… Потом он увидел, как над горизонтом появилось то, что он называет «черным туманом». Этот туман надвигался, он окутал весь остров, стало темно, как ночью, но в темноте блестели звезды… Это продолжалось всего несколько минут, затем черный туман схлынул, и вернулся день. Впечатляет, правда? Похоже, что магия ламаджи была не совсем уж бесплодной…

Ланге с сомнением пожал плечами.

— Это может быть приукрашенным суевериями описанием солнечного затмения.

— Пожалуй, если бы это писал невежда. Но не забывай, что Корженевский был ученым, а именно астрономом. Не думаю, что солнечное затмение могло сбить его с толку… Но так или иначе, на следующее утро племя ламаджи исчезло.

— Исчезло?

— Вместе с боцманом и матросами. Когда Корженевский, Брагин и Джейя вышли из дома, они не застали на острове никого. Все лодки ламаджи были на своих местах, так что уплыть на них люди не могли. Да и годились такие лодки только для прибрежной рыбалки в тихую погоду… Запасы еды в стойбище, их примитивное оружие, сани — все оставалось в порядке и неприкосновенности. Полярные песцы, которых ламаджи приручали для упряжек и охоты, были привязаны возле жилищ, как обычно. Но люди пропали, и никто из оставшихся троих так никогда и не узнал, что с ними стало, хотя они и обошли в поисках весь остров.

— А Джейя?

— Как утверждает Корженевский, она была потрясена и растеряна не меньше, чем они с Брагиным. Она ничего не могла объяснить. Так это виделось Корженевскому — а что она знала на самом деле или о чем догадывалась, то нам неведомо… Еще месяц они жили на острове. В конце августа 1724 года в бухте стал на якорь русский фрегат под командованием капитан-лейтенанта Миллера. Это была спасательная экспедиция, посланная адмиралтейств-коллегией на поиски Бажанова. На этом фрегате Брагин и Корженевский вернулись в Россию, с Брагиным в Россию отправилась и Джейя.

— Наверное, они вернулись не сразу? Экспедиция Миллера ведь не могла не исследовать столь загадочный остров?

— Этих страниц не разобрать, а дальше Корженевский ни разу не упоминает о Миллере и достигнутых его экспедицией результатах. Едва ли они были значительными, тогда об этом было бы известно из других источников… В Санкт-Петербурге Брагин и Корженевский возвратились к научной работе в Академии. Через год у Брагина и Джейи родилась дочь…

— Они были повенчаны? Джейя приняла христианство?

— Нет. Ей были глубоко чужды идеи о боге и богах любого рода. Ярым атеистом стал и Брагин. Об эволюции взглядов Брагина Корженевский пишет как-то уклончиво, но видимо, тут не обошлось без влияния Джейи. Оставив Академию, Брагин все свое время посвятил работе над книгой. Он закончил ее в 1729 году, и называлась она…

— «Зерцало магистериума»!

— Правильно.

— Что же это за книга?

Горский сделал неопределенно-разочарованный жест.

— Корженевский ее не читал, а Брагин, хотя и оставался его другом, ни разу не намекнул, о чем он пишет. Думаю, мало кто прочел эту книгу. Собственно, она не была издана, если иметь в виду выход в свет. В том же 1729 году по специальному заказу Брагина был напечатан и переплетен единственный экземпляр. Все черновики Брагин уничтожил. Корженевский сообщает, что к тому времени характер Брагина сильно изменился. Он стал замкнутым, мрачным, нелюдимым, поселился с Джейей и дочерью в уединенном доме на окраине и редко выходил оттуда, почти не виделся с людьми. В начале 1730 года его дом сгорел. Пожар бушевал так, что выжег все буквально дотла, даже металлические предметы оплавились. После этого пожара никто и нигде не видел на Брагина, ни Джейю, ни их маленькую дочь. Предполагалось, что все они погибли в огне. Хотя на пепелище и не было обнаружено останков, это адское пламя могло обратить их в прах… Так заканчивается история Федора Брагина — по меньшей мере та ее часть, что была известна Петру Семеновичу Корженевскому.

 

30.

Горский захлопнул папку и выжидательно посмотрел на Ланге. В ответном взгляде он прочел тревогу, но не заметил признаков того, что Ланге очень уж удивлен пересказанной им историей.

— Ты не пытался, — спросил Ланге, — проследить дальше судьбу Корженевского?

— Искал, конечно… Наиболее логичным было обратиться к анналам адмиралтейств-коллегии и Академии Наук, что я и сделал. Но там и Брагин, и Корженевский после их возвращения упоминаются лишь вскользь. Что касается Брагина, это понятно — его новые взгляды, пренебрежение общественными условностями, а потом и самим обществом, странные штудии, образ жизни… Отступник, еретик, в лучшем случае сумасшедший. А Корженевский… Не знаю. Он записал свои воспоминания в 1732 году, с тех пор о нем — ничего… Может быть, он попал в тень Брагина?

— Может быть… А остров?

— Координаты неизвестны… Но я думаю, больше никто не бывал там.

— Почему?

— Из-за лиджонга. Судя по описанию Корженевского, это растение — настоящая ботаническая сенсация. Я искал в справочниках, расспрашивал специалистов… Нет такого растения, как его ни называй! А разве могло так быть, если бы остров исследовал еще кто-то?

— Но экспедиция Миллера там побывала.

— Вот и об экспедиции Миллера я не нашел ничего, кроме общих упоминаний. И можно только строить догадки… Это ведь была спасательная экспедиция, перед ней стояла конкретная задача, и она была выполнена. Можно предположить, что после этого что-то помешало им изучить остров. Бури, штормы… Август-сентябрь в тех широтах — не самые спокойные месяцы. Образцы могли собрать раньше Корженевский и Брагин, но кто знает, что сталось с их коллекциями, если они и были…

— В любом случае, Миллер не мог не нанести остров на карту.

— Александр! Речь идет о картах тех времен, когда еще и Аляска не была открыта! Сколько на них наносилось островов, существование которых не подтвердилось впоследствии, сколько было ошибок, неточностей… Как можно полагаться на эти карты?

— Это было тогда, — сказал Ланге, раскуривая сигару. — А сейчас? Эпоха географических открытий давно миновала, неизвестных островов больше нет. А ведь это не просто остров, скала в океане. Это единственное место на земном шаре, где обитали никому более не ведомые ламаджи, единственное, где обнаружилось растение, которого нет ни в каких других местах!

— Ни в каких? — вопросительно повторил Горский. — Но ты видел лиджонг. Не на острове же?

— Нет, не на острове.

— Я жду.

— Я выполню обещание, Аркадий. Но этот остров… Да нет, вполне возможно, это какой-то из хорошо известных ныне островов, только лиджонга там теперь уже нет. А следы давно покинутых поселений, кому они интересны?

— Или он погрузился в океан, как Атлантида!

Ланге взял папку из рук Горского, открыл ее и принялся медленно перелистывать страницы. Писатель вновь разжег свою погасшую трубку, зажав щипцами уголек из камина, и с сожалением покосился на остывший чай. Он так и не прикоснулся к чашке. Ланге между тем неожиданно увлекся чтением, хотя поначалу хотел лишь бегло просмотреть содержимое папки. Ему становилось ясно, какая огромная работа проделана его другом. Это были не наброски, а оформленный по всем правилам, завершенный научный труд со сносками, дополнениями и комментариями. Текст, написанный рукой опытного беллетриста, читался захватывающе…

Внезапно Ланге издал удивленное восклицание.

— Что там? — полюбопытствовал писатель, отставляя в сторону кочергу, которой вздумал было поворошить в камине угли.

— Вот здесь, — Ланге отчеркнул строку ногтем. — Ты мне не рассказал об этом…

Горский подошел ближе и склонился над папкой.

— Ах, да… Опустил на первый раз ради связности.

— Получается, что потерпевшие крушение на «Доброй Надежде» были не первыми европейцами на острове?

— Не обязательно… Дай мне папку, там где-то ближе к концу подробно… Ну, ты уже прочел, что у ламаджи была своя письменность, но не фонетический алфавит, своеобразное идеографическое письмо… Где же это… Они резали по кости, по дереву, но в их надписях не встречалось ничего даже отдаленно похожего на символы латинского алфавита… Ага, вот, нашел!

— И вдруг встретилось, — проговорил Ланге.

— Да, вдруг встретилось. Корженевский подобрал кусок дерева с полустертой надписью. Какое-то слово латинскими буквами, он уверенно разобрал только «N» в начале, через пропуск «А» и подряд еще одно «N». Но это не означает непременно, что на острове побывали европейцы. Ни Джейя, ни другие ламаджи не подтвердили, что кто-то высаживался на острове, и в их преданиях не говорилось, чтобы это случалось когда-то прежде…

— Или не захотели подтвердить.

— Или не захотели, — согласился писатель. — Но скорее, этот кусок дерева с разбившегося где-то корабля долго носило по волнам, прежде чем выбросить на берег острова. Это могла быть часть обшивки, штурвала, гарпуна, или на чем там еще вырезали названия…

— «N-АN». Как же мог называться этот корабль?

— Да как угодно. «Нормандия», «Нью-Холланд»… Сотни вариантов, на любом языке латинского алфавита. А какая разница?

— Никакой. Мне просто показалось занятным совпадение. В слове «Нимандштайн» тоже есть эти «N-АN».

— Александр, корабль не может называться «Нимандштайн». Корабль — это не замок.

— Разве мы точно знаем, что это было название корабля7

— Нет, но какая связь…

— Какая связь… — Ланге покрутил в пальцах сигару и вдруг швырнул ее в камин. — Какая связь! Ламаджи, лиджонг, магия, Джейя, Брагин, «Зерцало магистериума», Нимандштайн, Кордин! Не станешь же ты утверждать, что между всем этим нет никакой связи!

— Устанавливать эти связи, — сказал Горский с упреком, — нам было бы проще, если бы ты, наконец…

— Сейчас расскажу! Еще только одно…

— Всего одно? Это уже обнадеживает.

— Ты не делал попыток узнать что-нибудь о прежнем владельце Нимандштайна? О человеке, который продал замок старому Кордину?

— Вопреки твоему запрету?

— Делал ты попытки или не делал?

— Ох, — вздохнул писатель, — от тебя ничего не скроешь…

— Что ты узнал?

— Ничего.

— Аркадий!

— Да говорю же тебе, ничего! Это привидение какое-то. Никто его не знал, никто с ним не разговаривал. Даже с юридической фирмой, которая оформляла сделку, все переговоры велись через посредников.

— Но он должен был хотя бы подписать бумаги.

— Из этих стряпчих трудно что-то вытащить, профессиональная этика. Но я почти не сомневаюсь, что он и подписание документа сумел устроить, не показываясь им на глаза.

— Так я и думал, — произнес Ланге.

Он подошел к окну, долго стоял и следил за полетом кружащихся в сумерках снежинок.

— Метель утихает, — негромко сказал он, — эта ночь будет безмятежной…

Задернув портьеру, он обернулся к Горскому.

— Аркадий, ты помнишь ту девушку, Зою? Дочь моего лесничего?

— Ту, что сбежала непонятно почему?

— Я отлично знаю, почему она сбежала. Она была моей возлюбленной. Я… Обидел ее. Оскорбил ее чувства.

— О! Это… Безусловно, печально. Я уверен, что ты не хотел. Но…

— Она — потомок ламаджи, Аркадий. Она сама говорила мне об этом. И лиджонг показала мне тоже она. В подземелье… В пещере, которую я не смог потом найти.

— Значит, ты все знал с самого начала, — укоризненно констатировал Горский.

— В том-то и дело, что нет! Слово «ламаджи» было для меня пустым звуком. Она сказала, что так называлось племя… Связывала с лиджонгом и с магией. Она… Продемонстрировала мне магический обряд. И это все. Теперь ты видишь, что я не лгал тебе. Умолчал о том, о чем говорить и смысла не имело…

— Какой обряд? — спросил Горский с живым любопытством.

— Да это неважно… Намного важнее другое. Сейчас, после твоих изысканий, можно попытаться выстроить цепочку догадок. Джейя могла привезти семена лиджонга с острова. Я не знаю, погиб ли в огне Брагин, но Джейя спаслась и спасла свою дочь, и семена, и книгу. Либо все трое скрылись от преследований, а дом подожгли, чтобы замести следы. Отсюда и берет начало семейная линия Зои.

— Конечно, это возможно. И что из этого следует?

— Она угрожала мне. Убийство брата — это ее месть. Разве это не очевидно? Если книга передавалась по наследству, она должна была в конце концов оказаться у Зои.

— Но вот как раз с книгой далеко не все ясно. Ее написала не Джейя, не таинственная ламаджи. Ее написал русский ученый Федор Брагин. И что же он мог такого написать, что привело священника к самоубийству?

— Но мы не знаем, — возразил Ланге, — ни степени влияния Джейи на Брагина, ни обстоятельств создания книги. Может быть, рукой Брагина водила Джейя? Но к чему гадать… Вот найдем книгу, тогда посмотрим.

— Ты все-таки надеешься ее найти?

— Обязательно.

— А как ты привязываешь сюда Нимандштайн? Кусок дерева на острове? Прости великодушно, это…

— Нет, просто я считаю сомнительным, что две загадочные истории, так тесно переплетенные, никак не связаны одна с другой… Нимандштайн — замок Кордина…

— И ты по-прежнему жаждешь отомстить Кордину? Даже зная, что он был простым инструментом, слепым орудием в чужих руках?

— Не слепым орудием, — подчеркнул резко Ланге, — а сообщником убийства. Он знал, что делает. У Зои были свои мотивы, а у него свои. Они равно виновны, но если Зое можно даже сочувствовать, то Кордин — презренный негодяй!

Горский взял со стола изящные ножницы для сигар, щелкнул ими в воздухе, точно отсекая этим жестом какую-то мешающую часть своих размышлений.

— Не укладывается тут что-то, — сказал он.

— Что?

— Почему удар был направлен не против тебя, а против отца Павла? Он в чем виноват — только в том, что имел несчастье быть твоим братом? И кто написал анонимное письмо — Зоя? И если она, то зачем?

— Аркадий, тут можно придумывать более или менее убедительные ответы. Но стоит ли нам тратить на это время? Я уверен теперь, что письмо написала Зоя. И боюсь, что все это — книга, смерть моего брата, письмо, Кордин — лишь карты в какой-то дьявольски хитроумной игре.

— А игрок — Зоя?

— Может быть, тоже карта, — сказал Ланге.

 

Часть третья

Лезвие меча

 

1.

Он стоял на берегу океана, на высоком утесе, почти на самом краю обрыва. Далеко внизу холодные волны разбивались вдребезги, врезаясь в серые скалы. Солнца, тусклого северного солнца не было видно за плотной завесой туч. Но не было пока и тьмы: она придет позже, она готова к пришествию.

Там, в море, он видел призрачный силуэт корабля. Снова и снова, как на затертой ленте синематографа, этот корабль пытался увернуться от рифов, избежать своей неотвратимой участи. Но снова и снова шторм увлекал его к гибели. Этому кораблю не спастись, не возвратиться домой. Сколько ни запускай ленту, она покажет лишь то, что уже произошло.

Человек на берегу отступил от края утеса, повернулся и зашагал по склону к долине. Отсюда, сверху, ему были видны все три шаманских костра одновременно. Разложенные равносторонним треугольником (сторона не менее мили), они полыхали ярко в преддверии грядущей тьмы.

Он спускался, подходил ближе, и вскоре два костра исчезли за холмами, а третий разросся в огромный огненный цветок, буйно раскинувший источающие жар лепестки. Цветок раскрывал объятия, он звал и ждал. Тот, кто пришел с берега, остановился в отдалении. Он не мог идти дальше, это значило попасть в круг притяжения магического огня.

Шаманы в багровых одеждах плясали возле костра. Их бесстрастные, словно вырезанные из камня лица были щедро раскрашены углем и охрой. Перекличка их бубнов, выплетающих сложный ритм, неслась над островом. Большой костер окружали пять маленьких, на каждом кипело красное зелье в каменной чаше.

Человек, пришедший с берега, смотрел на шаманскую пляску не отрываясь… Но он был здесь не один. Он чувствовал себя частью сущности, которая была больше и сильнее его, которая вмещала его полностью и все же была другой. Не только его взгляд, но и еще чей-то — отстраненный, ироничный. Не только его память, истерзанная страхом и тревожным предзнанием неизбежного.

Здесь был кто-то еще.

Это походило на его путешествия в Будущее, но он понимал, что происходит что-то иное, резко отличное, противоположное даже. Не столько по времени противоположное (хотя сейчас Ланге был не в Будущем, а в Прошлом), сколько по сути…

И обрушилась тьма.

Она была переполнена звездами, а ведь звезды не могли светить с неба, закрытого тучами. И эти звезды были не только наверху, они были вокруг, везде… Многие из них были словно вышиты на занавесе, развеваемом ветром. Закрытый занавес… Готовый вот-вот уступить напору ветра и распахнуться. Что скрывалось за ним? Ланге не хотел этого знать, не хотел видеть.

Ему и не суждено было увидеть — во всяком случае теперь. Звезды перед ним развернулись в спиральный коридор, и где-то в середине его (если можно говорить о середине чего-то, не имеющего ни начала, ни конца) мерцала тонкая фигурка девушки, облитая серебристым светом. Она летела навстречу Ланге…

Он знал эту девушку.

— Зоя? — прошептал он (безмолвно, потому что в глубоком сне его губы не размыкались).

Но он ошибся — это была не Зоя. Это была другая девушка из иных времен, очень похожая на Зою, но не она. То чуждое и непостижимое, что прикасалось к Зое лишь тенью, что осеняло Зою далеким крылом, жило в этой девушке как ее всеохватное и подлинное бытие. Она была воплощением другого мира. Она смотрела на Ланге сквозь дымку серебряного сияния, и он падал в бездны ее огромных глаз…

Но только он сам. Та, вторая его сущность, оставалась насмешливой и отстраненной. И это спасало его…

А может быть, губило.

Звездная девушка протянула руку к нему, бесплотная к бесплотному Александру Ланге.

За миг до их соприкосновения он разорвал паутину сна.

 

2.

Он лежал на растерзанной постели, весь в ледяном поту. Эти сны приходили к нему все чаще, становились все реальнее. Он просыпался больной, разбитый, но только ли сны были тому виной? Они могли быть следствием, а не причиной. Следствием того, что ему лишь предстояло.

За наглухо задернутыми портьерами он угадывал солнце, щедрое солнце жаркого лета 1895 года. Который час?

Ланге с трудом поднялся, превозмогая головную боль. Он потянул за шнур, отодвигая портьеру, и солнечные лучи хлынули в комнату. Так было лучше… Намного лучше.

Не вызывая слугу, он принялся одеваться. Он не хотел видеть никого, даже если это просто слуга, то есть нечто не более одушевленное, чем приспособленный для конкретных целей механизм. Но еще не одевшись, в одной распахнутой белой сорочке он сел в кресло, налил полбокала вина из початой бутылки и тяжело задумался.

Мысли его этим утром были о том же, о чем и вчера, и позавчера. О том, что он должен, наконец, сделать…

Ибо тактика, которую он избрал в поведении с Кординым, не принесла никаких плодов. Кордин не допускал ошибок, не дал ни единой зацепки. Ланге мог ждать и дольше, терпения ему было не занимать… Мог, если бы у него сохранялась надежда достичь результата таким путем. Но этой надежды больше не было. Он не чувствовал, что продвигается, хотя бы и крохотными шажками. Нет, он стоял на месте.

Пришло время избрать другой путь — действие вместо ожидания. Но готов ли он к этому действию? По меньшей мере, сцена подготовлена. В старом каретном сарае, в запертом чуланчике в углу, прислонен к стене крест с торчащими наружу остриями гвоздей. В точности такой же, как тот, на каком умер брат Александра Ланге, священник отец Павел. Осталось установить этот крест на то же место… И Кордин умрет на нем такой же смертью. Но не сразу… Прежде он расскажет все.

Здесь все было ясно для Ланге. Неясно было другое — готов ли он к этому внутренне? Кордин совершил убийство издали, за него убивала книга. Александру Ланге предстоит убить своими руками…

Своими руками распять человека на кресте.

Нет, он не колебался из-за самого этого решения, не сомневался в его правильности. Кордину придется даже легче, чем священнику — он испытает страх и боль, но не испытает невыносимых душевных мук, через какие пришлось пройти отцу Павлу. Решение правильно. Но как нелегко будет его исполнить!

Ланге залпом выпил вино, налил еще. Головная боль уходила. С ней уходили и сомнения, и стремление во что бы то ни стало отложить справедливое возмездие. Отложить… На день, на месяц, на год? Это всего-навсего трусость. Стоит поддаться малодушию, и оно будет повелевать. Оно прикажет не отложить казнь, а отменить ее совсем.

Карты, рассеянно подумал Ланге. Карты в игре. Пусть так, но кем бы он ни был — еще одной картой или игроком, прервать эту игру нельзя.

 

3.

— Нет, — сказала Елена. — Я не хочу, чтобы ты был здесь.

— Но почему, почему?! — воскликнул Кордин. — Наш сын должен родиться со дня на день, а ты отсылаешь меня!

— Вот именно поэтому. Уезжай в Нимандштайн, или к Ланге, или за границу — в Париж, в Баденвейлер, где тебе больше нравится. И не возвращайся, пока не получишь моей телеграммы!

Кордин вспыхнул, но сумел погасить раздражение, не дать ему словесного выхода. Он подошел к сестре, сел рядом, взял ее за руку, погладил ее ладонь.

— Ты не представляешь, — произнес он тихо, — как это важно для меня…

— Представляю. Слишком хорошо представляю.

— Что значит — слишком хорошо?

Она мягко, но непреклонно отвела руку брата.

— Это значит, что я все чувствую! Твой страх, твое неверие… Все, о чем ты молчишь. Говоришь о сыне, а сам ждешь рождения монстра…

— Лена, это неправда.

— Это правда, к несчастью.

Рывком поднявшись, Кордин измерил комнату шагами от стены к стене. Ему не хватало тут места; он прошел бы и сквозь эти стены, если бы мог.

— Как это может быть правдой? Зачем бы я тогда хотел остаться — чтобы поскорее увидеть монстра?

— Неизвестность всегда страшнее.

— А зачем бы я тогда заботился о наследии? О том, что я смогу оставить нашему сыну?

— Ты? — Елена нервно рассмеялась. — Ни о чем ты не заботился. Ты пытался заклинать те силы, в которые не веришь, но которых боишься…

Ответной усмешки Кордин не смог сдержать.

— Лена, это же бессмыслица…

Капельки слез появились в уголках ее глаз.

— Да… Наверное, бессмыслица. Прости. Я не очень хорошо понимаю, что я говорю. Но я чувствую… Прошу тебя, уезжай. Если ты останешься, произойдет что-то ужасное…

— Да что же может произойти, останусь я или нет? Как это может на что-нибудь повлиять? С тобой будет доктор Франк, это лучший, самый дорогой врач, какого только можно найти, с ним — лучшие сестры милосердия из госпиталя святой Анны. И ты, и ребенок в полной безопасности.

— Вот еще и поэтому — уезжай. Пощади мои чувства. Мне будет лучше, спокойнее. А я сообщу тебе сразу…

— Куда же я уеду? — Кордин уже понимал, что он едва ли в силах переубедить сестру. — Только не за границу…

— Почему бы тебе не принять приглашение Ланге?

— Поохотиться в его угодьях? Ха! Вот только до охоты мне сейчас… И потом, я уже отказался.

— Пустяки. Передумаешь, он будет рад.

— Он? Не сомневаюсь. А я?

Елена умоляюще прикоснулась к руке брата.

— Не думай обо мне. В прямом смысле… Забудь, что я есть. Выезжай на охоту, веселись со своим другом. Зная это, буду спокойна и я. А если ты там станешь метаться и переживать… Это еще хуже, чем если бы ты остался.

— Хуже?

— Да. Между братом и сестрой, родными по крови, всегда существует таинственная связь. Но между нами она намного теснее. Разве ты сам не…

— Да, я знаю.

— Ты поедешь к Ланге?

— Да, поеду.

— И не станешь терзать меня своей тревогой?

— Насколько это от меня зависит.

— Постарайся, — она подарила Кордину измученную улыбку. — У тебя получится, если ты очень постараешься. И это лучшее… Это все, чем ты можешь мне помочь.

 

4.

Врата раскрывались медленно.

Небо порозовело на востоке, хотя до рассвета было еще далеко. Бледная луна остановилась в вышине, холодные звезды мерцали среди редких облаков. Ветра не было, совсем; облака не двигались, ни один лист не шелохнулся на деревьях. Тишина, не нарушаемая ни единым звуком, простиралась над лесом. Она казалась вечной, бывшей всегда и навсегда предстоящей… Но в ней, в этой тишине, рождался отдаленный гул, предчувствие гула, еще спрятанного в темницах безмолвия.

Потому что врата уже раскрывались.

В памяти Зои, родовой памяти ламаджи, хранились минувшие столетия. Врата раскрывались в них много раз, и всегда это бывало по-разному. Нельзя, невозможно было предвидеть, что случится при открытии врат. И каждый раз мог оказаться последним.

Зоя стояла невдалеке от холма сокровищницы, облаченная в серую ритуальную хламиду с капюшоном, скрывающим во мраке ее лицо. Лейе, одетый так же (и ставший будто стройнее и выше ростом, хотя это была только игра теней) стоял возле нее. Последний ключ был приведен в действие. Цепь тайных сил замкнулась. Оставалось одно — ждать… И они ждали, каждый в плену суеверного страха.

Задрожала земля, словно содрогаясь под исполинской поступью. С ней задрожали далекие небеса. Из-за холма, с севера, в небо ударил радужный луч. Он был ослепительно ярким, но не рассеивал темноту вокруг, а еще больше сгущал ее. Радужный сноп света поднялся и с южной стороны, из-за густого леса. Два луча изогнулись высоко вверху, как две готовящихся к схватке кобры. Во тьме зарокотал гром. Луна, бессильная и поблекшая, теряла свой тщетный свет. Грозные радуги, напротив, разрастались вполнеба.

Новый удар грома потряс небо и землю. Короны голубого электрического сияния зажглись на деревьях, они венчали каждую веточку, каждый лист. Это выглядело так, как если бы все деревья вдруг превратились в хрупкие световые скелеты.

Радуги сомкнулись под умирающей луной. Их прикосновение вызвало к жизни концентрические ореолы беснующихся молний, расходящиеся подобно кругам на воде от брошенного камня. И там, под этим непрерывно переливающимся радужным мостом, загорелся алмазный треугольник врат.

Привратники-совы бесшумно летели в ночи над головами колдуньи-ламаджи и хранителя сокровищницы. Один за другим завыли в неизбывной тоске притаившиеся в темноте волки. Их печальная песнь уносилась в космос, в ледяное круговращение, в сердце врат. А там, за вратами, сверкали миллионы ярких звезд, и что-то огромное, темное, как слиток самого мрака, надвигалась оттуда.

В один миг оно промчалось над землей, и черная туча заволокла небо. Рассыпались радужные столбы, взорвались с оглушительным треском ореолы молний. Хлынул ливень, сплошной стеной.

— ХОГОРТ!!! — закричала Зоя, в ужасе и восторге.

Она смотрела прямо перед собой. Там, за потоком ливня, засветились два красных огня. Они чуть покачивались, вверх-вниз, вправо-влево. И как ни темно было там впереди, можно было угадать, что эти огни-глаза принадлежат чему-то

/кому-то/

еще более темному… Громадному и тяжелому. Тому, что было рождено теми звездами за вратами, в мирах, откуда возвращался мало кто из побывавших там.

 

5.

В кабинете Александра Ланге царил беспорядок. Шкаф с ружьями был открыт настежь, одно из этих ружей — великолепный «Лоссен-Шольц» — лежало на письменном столе поверх бумаг. Возле стола стояли три корзины со свежесрезанными орхидеями — темно-красными в первой корзине, ярко-оранжевыми во второй и густо-фиолетовыми, почти черными в третьей. Хозяин кабинета сидел за столом с пером в руке и пытался писать на листе простой белой бумаги, не украшенной его гербом и вензелями. Но видимо, что-то случилось с его рукой — вместо четких строк у него выходили неразборчивые каракули.

За спиной Ланге хлопнула дверь; кто-то вошел. Обернувшись, Ланге увидел Кордина в охотничьем костюме — куртке из мягкой замши, узких брюках и высоких сапожках. Кордин держал в руке тирольскую шляпу.

— Не пора ли уже выезжать? — спросил он весело. — Насколько я понимаю в охоте, пусть и очень мало понимаю, все готово!

— Пора, — сказал с досадой Ланге, — да вот…

— Что такое? — Кордин бросил шляпу на подоконник. — Что это у тебя за карнавал цветов? Уж не собираешься ли ты послать их какой-нибудь очаровательной беттине?

— Какое там, — Ланге поморщился. — Если бы беттина… Старушка Гондлевская.

— Так все это великолепие для нее? — удивился Кордин.

Бросив перо, Ланге повернулся вместе со стулом.

— Увы! Видишь ли, я допустил непростительную ошибку.

— Какую же?

— Она просила меня прислать ей корзину орхидей. Что я недавно и велел сделать, но со всей этой охотой совсем забыл, что она ненавидит желтые орхидеи! А как раз желтые — мои любимые, вот садовник и послал именно желтые… Обид теперь будет на весь сезон, если не искуплю вину.

— И ты искупаешь, посылая сразу три корзины?

— Да, лично вот выбирал…

— Этого ей будет мало, — заметил Кордин. — Насколько я знаю милейшую Анну Александровну, она тебя не простит, если ты не приложишь к этим корзинам учтивейшее верноподданническое письмо…

— Вот я и пытаюсь его написать.

— Пытаешься? — Кордин сделал шаг к столу. — Забавно… Разреши взглянуть?

— Сделай одолжение…

Кордин взял со стола лист бумаги, над которым корпел Ланге.

— Милостивая… Государыня… Александр, что с твоим почерком?! Ничего невозможно разобрать!

— Да вот, — Ланге потряс правой рукой в воздухе. — Чистил ружье и руку повредил…

— О! Надеюсь, не слишком сильно?

— Пустяк. Ехать верхом и метко стрелять это мне нисколько не помешает, но вот писать…

— Скверно, — сказал Кордин, — нельзя отправлять такое письмо. Она подумает, чего доброго, что ты писал его пьяным!

— Что же делать? Продиктовать — еще хуже. Кто же диктует такие письма!

— Да, это была бы вопиющая бестактность… А знаешь что, пожалуй… Я напишу. Почерки у нас похожи, старушка сослепу не разберет, что писал не ты.

— Неплохая идея, — одобрил Ланге, — попробуем.

Он встал, а Кордин занял его место за столом, отодвинул ружье подальше, взял новый лист, обмакнул перо в чернильницу.

— Я готов, — объявил он.

— Тогда пиши так… «Милостивая государыня, Анна Александровна! Приношу Вам мои нижайшие извинения. Покорнейше прошу Вас не бранить моего садовника, ведь именно я, а не он, допустил злосчастную оплошность с желтыми орхидеями…» Как по-твоему, примерно вот этого будет достаточно?

— Достаточно? — Кордин поднял на Ланге изумленный взгляд. — Да что ты, ни в коем случае! А где расшаркивания и прочее?

— Гм… Ты прав, этого мало. Добавь ниже вот что: «В том, что случилось тогда, виноват только я. Прощения мне нет, и я сам себя не прощаю. Вы все поймете, когда увидите, как я искупил свою вину, поймете всю глубину моего раскаяния. Не будьте же беспощадны ко мне». Так лучше?

— Значительно лучше, — буркнул Кордин, дописывая последнее слово. — Учитывая, что во искупление — три корзины вместо одной…

— Тогда так и оставим, — кивнул Ланге, заглянув через плечо Кордина. — Теперь подпись — «Засим, всецело преданный Вам, Александр Ланге», и готово…

— К списку моих преступлений, — Кордин огляделся в поисках пресс-папье, — добавилось еще одно, подделка личных писем!

— Это не подделка. Ты ведь не копировал мой почерк и подпись!

— А я мог бы, наверное… Если посидеть полдня… Хотя это и не совсем моя область. Кропотливо слишком! Я всегда предпочитал мошенничества в небрежно-элегантном стиле.

Оба засмеялись, потом Ланге сказал.

— За полдня и моя рука успела бы вернуться к писчим обязанностям. Но что бы тогда сталось с нашей охотой!

— Так едем сейчас?

— Выезжай с егерями. Я догоню вас чуть позже, хочу сам проследить за отправкой орхидей. Если снова произойдет какая-нибудь путаница…

— О, на сей раз все предусмотрено!

— И тем не менее, я прослежу сам.

— Это ведь недолго. Может быть, мне тебя подождать?

— Но охота ждать не будет, Владимир! Выезжайте, вскоре я к вам присоединюсь.

— Как знаешь, Александр.

Кордин вышел из кабинета. Ланге постоял еще некоторое время, прислушиваясь к его стихающим шагам в коридоре. Потом он взял со стола оставленную Кординым записку, достал ножницы. Он аккуратно отрезал верхнюю часть листа, до красной строки, начинавшейся со слов «В том, что случилось тогда…» Следом за тем он отрезал нижнюю часть с подписью. С неуловимой улыбкой он перечитал текст на оставшейся у него в руке полоске бумаги.

«В том, что случилось тогда, виноват только я. Прощения мне нет, и я сам себя не прощаю. Вы все поймете, когда увидите, как я искупил свою вину, поймете всю глубину моего раскаяния. Не будьте же беспощадны ко мне».

— Вот твоя предсмертная записка, Кордин, — произнес Ланге едва слышно, — исполненная твоей собственной рукой…

Обрезки бумаги он сжег в камине. Да, такой записки будет довольно… В ней — исчерпывающее признание, смысл его станет очевидным, когда Кордин покончит с собой тем же способом, что и отец Павел. Безусловно, эта записка не проясняет, почему Кордин якобы считал себя виновным, но этого и не требуется. Важно, что считал.

Разница в том, что на самом деле Кордин не покончит с собой. Он будет убит… И не все поверят в его самоубийство.

Аркадий Горский не поверит. Он поймет, что произошло, но скажет об этом только самому Ланге. Едва ли стоит надеяться на его одобрение, но… Сейчас Горский далеко отсюда, путешествует за границей. И не время думать о том, что и как ему говорить. Да и при чем тут Горский? Как бы ни был он близок к этой истории, по-настоящему она касается двоих, Ланге и Кордина (Зоя — это совсем другое). И лишь один человек, Александр Ланге, имеет право решать.

Сложив записку, Ланге спрятал ее в карман и быстро написал другую. Теперь перо не дрожало в его руке, и почерк был тверд. Нажатием кнопки звонка он вызвал слугу.

— Эти три корзины орхидей должны быть отправлены Анне Александровне Гондлевской, немедленно, — распорядился он. — Вот к ним записка для нее.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Не дожидаясь, пока унесут корзины, Ланге взял ружье и вышел. Он направлялся к старому каретному сараю, без особых опасений быть замеченным кем-либо. Всех слуг, занятых работами вне дома, он отослал заблаговременно, найдя им дела, связанные в основном с подготовкой охоты.

Приоткрыв слегка ворота сарая, он протиснулся внутрь, поставил ружье в угол. Небольшие окна пропускали не так много света, чтобы рассеять полумрак, но вполне достаточно, чтобы видеть.

Он отпер замок на двери маленького чуланчика, служившего когда-то для хранения хозяйственного инвентаря, а ныне ставшего просто свалкой всевозможного хлама, который недосуг вывезти и выбросить. Обычно, разумеется, чуланчик не запирался, но Ланге пришлось разыскать ключ к ржавому замку и запереть эту дверь. Впрочем, в старом каретном сарае и так никто не бывал, в особенности после того, что здесь случилось.

Дверь со скрипом распахнулась. За ней стоял крест — другой, но как и у прежнего креста, из обоих концов перекладины и из центра торчали длинные острые гвозди, вколоченные до шляпок с обратной стороны.

Ланге смотрел на крест, думая о брате. Какая же страшная перемена должна была произойти в сердце священника! И как готовил он свой крест — такой же, как приготовлен теперь для его убийцы! И каково ему было, уже истекая кровью из перерезанных вен, кинуться на острия гвоздей… Ланге думал о том, как с пробитыми ладонями, цепляясь слабеющими пальцами за перекладину, брат оттолкнулся от нее, чтобы всей тяжестью обрушиться на центральный гвоздь, пронзивший его шею…

Представив снова события той кошмарной ночи, Ланге отбросил последние колебания. С трудом он принялся вытаскивать крест из чулана.

Когда крест был установлен, Ланге запер ворота сарая и верхом выехал вслед охотничьей экспедиции.

 

6.

Туман опустился внезапно… Нет, не опустился, а напал сразу со всех сторон. Он был белесым, плотным и глушил звуки. Кордин перестал слышать топот лошадиных копыт справа и слева, перекличку егерей, лай возбужденных собак. Он был один; и хотя он отлично знал, что люди совсем близко, не мог избавиться от ощущения тоскливого одиночества.

Охотничья тропа шла по самому краю лощины. Опасаясь, что лошадь может оступиться в тумане, Кордин спешился. Он решил переждать. Он надеялся, что этот странный туман, возникший так неожиданно, так же быстро и схлынет.

Вдоль тропы росли (вернее, боролись за жизнь) какие-то блеклые вялые цветы, отдаленно похожие на васильки. Кордин сорвал один из них, потом другой, растер в пальцах бледно-синий лепесток, распавшийся точно крыло бабочки. Как мало, подумал Кордин, мы смотрим в суете вокруг, да хоть себе под ноги. А вот ведь, оказывается, и такие цветы бывают. Любопытно, как они называются.

Сделав осторожный шаг назад к тропе, он наступил на круглый камень, скрытый прошлогодней листвой. Под ногой камень вдруг подался. Теряя равновесие, Кордин взмахнул руками. Тяжелое ружье потянуло его вправо. Он упал и покатился вниз по склону, в лощину по жухлой траве.

Спальня Елены больше напоминала сейчас больничную палату; да она и была превращена в больничную палату. Здесь было много белого цвета — все, что можно, было занавешено белым. Елена лежала в постели под белой простыней, на низкой скамеечке у изголовья сидел доктор Генрих Франк. За ширмой (конечно, тоже девственно белой) хлопотали сестры милосердия, сестра Мария и сестра Екатерина из госпиталя святой Анны. Сестрам не было известно, чьего ребенка ожидает Елена, но доктор Франк — он знал все. Он был бледен, сосредоточен, внешне спокоен. Хирургические инструменты поблескивали на подносе поодаль. Доктор Франк был готов к любому повороту событий, к любым осложнениям.

Начала схваток ждали с минуты на минуту. Доктор Франк не разговаривал с Еленой. Все слова были уже сказаны, и добавить доктор Франк ничего не мог.

Елена дышала ровно, она выглядела такой же спокойной, как и доктор. Глаза ее были полузакрыты. Она ни о чем не думала. Ее сознание лишь частично пребывало здесь, в этой комнате. Другой частью было ощущение потусторонней СОЕДИНЕННОСТИ с чем-то, происходящим далеко отсюда. Там был страх, пустота, светло-серая мгла… ТУМАН.

Падение с откоса не причинило Кордину никакого физического вреда, если не считать легких ушибов. Он сидел на траве, на берегу ручья… То есть он знал, что лощину пересекает ручей, и следовательно, должен был сидеть на берегу ручья. Но ручья не было. Кордин не видел его, не слышал журчания бегущей воды. Туман, казалось, сгустился еще сильнее, как ни трудно было такое представить. Кордин не видел ничего дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

— Эй! — крикнул он.

Его крик утонул в белесой мгле; с таким же успехом можно было пытаться кричать через толстый слой ваты. Паника охватывала Кордина. Выстрелить, подать сигнал? Он поднял ружье, его палец напрягся на спусковом крючке… Но он не выстрелил. Почему-то ему не захотелось впустую тратить заряд. С патронами в обоих стволах он чувствовал себя более защищенным… Но от чего?

Опираясь на ружье, он поднялся на ноги. Нужно выбираться отсюда… Откос не виден, но он вон там, слева… Кордин сделал шаг, другой. Третий, четвертый, пятый… Нет, не туда. Он шагнул в обратную сторону, инстинктивно повернулся, сделал еще несколько шагов… И понял, что окончательно заблудился в тумане.

Он снова сел на траву. Надо постараться успокоиться… Ничего страшного, это всего-навсего туман. Он скоро рассеется. Не двигаться с места — это самое лучшее. Здесь рядом люди, собаки. Да и Ланге уже выехал следом, разве нет?

Какой-то звук в тумане.

Кордин похолодел; он весь обратился в слух. Там, впереди… Нет. Ничего, все тихо. Нервы подводят…

Снова этот звук.

И снова.

БЛИЖЕ.

В ужасе Кордин вскочил, сжимая ружье. Эти звуки… Они походили на тяжкие шаги какого-то огромного существа! Настолько огромного, что оно делало один шаг, пока человек успел бы сделать четыре…

Оно приближается.

Повернувшись, Кордин опрометью кинулся бежать, дальше и дальше от этого страшного места. Он бежал до тех пор, пока не зацепился носком сапога за торчащий корень и не рухнул с размаха на землю, потеряв сознание от удара головой.

Александр Ланге пришпоривал на охотничьей тропе свою лошадь. Он догонит их, и… Дальнейшее рисовалось ему вполне ясно. Он знал, что должен остаться с Кординым наедине, во время охоты это будет нетрудно сделать. Потом… Потом под каким-либо предлогом убедить Кордина вернуться в поместье вдвоем. Подходящий предлог, конечно, был им придуман заранее, но по ходу ситуации может возникнуть и лучший. Далее…

А вот далее уже все и совершенно ясно. Помешать не сможет никто. Большинство людей Ланге на охоте, оставшимся в поместье слугам даны продуманные поручения.

Стену тумана, преграждающую путь, Ланге заметил издали, но не остановился и даже не сменил аллюр. Он принял эту мглистую завесу за обычный туман, какой часто бывает в низинах… Его лошадь во весь опор влетела во мглу; только тогда Ланге понял, что ошибся.

Он соскочил с лошади. Дорогу он мог различать всего в двух-трех шагах, а то и меньше, но этого хватало ему. Он был в своих владениях, в своих угодьях; здесь он знал все и хоть с закрытыми глазами не заблудился бы. Ведя лошадь под уздцы, он зашагал вперед.

Почти в упор он наткнулся на лошадь без всадника — лошадь Кордина, которую они выбрали в конюшнях вместе.

— Владимир! — закричал Ланге, приложив ладони рупором ко рту. — Владимир, где ты? Откликнись!

Туман будто всасывал и обращал в ничто любой звук, но все же Ланге показалось, что до него донесся едва слышный ответ.

— Александр!

Оставив на месте обеих лошадей, Ланге двинулся в направлении этого призыва, настоящего или воображаемого.

Кордин не знал, сколько времени он пролежал в беспамятстве. Когда он приподнял голову и открыл глаза, туман по-прежнему клубился вокруг, он стал даже гуще.

С болезненным усилием Кордин перекатился на спину и сел. К счастью, ружье не потеряно — вот оно, под рукой… Но поможет ли ружье, если то, огромное, бродит где-то поблизости?!

Пронзительно звенело в ушах. Сквозь этот беспрерывный звон, Кордин сделал попытку прислушаться. Как будто ничего; никаких тяжелых шагов во мгле. Полно, да и были ли они?

Он продолжал напряженно слушать. И откуда-то издалека, словно из иного мира, он услышал свое имя… Это могло оказаться иллюзией, но Кордин готов был поклясться, что слышал голос Александра Ланге. Александр здесь, он зовет его!

— Александр! — изо всех сил выкрикнул Кордин, и волны нестерпимой головной боли и тошноты захлестнули его.

Впереди разгорался свет, он становился все ярче и ярче. Что это — ищут его, Кордина? Может быть, Ланге? Но этот свет… Это не факел, что-то другое … Ярче любого электрического света.

Страх вновь завладел Кординым, застилая едва теплившуюся надежду. Пятно света разрасталось. Оно обратилось в бесконечный световой тоннель, прямой как стрела, уходящий в никуда сквозь потемневшую мглу, ослепительный, пылающий белым неземным золотом. И оттуда, из тоннеля, навстречу Кордину шел человек.

— Александр? — беспомощно прошептал Кордин, понимая, что это не может быть Ланге, не может быть никто из живых.

Человек приблизился, остановился…

Это был отец Павел.

— Нет! — вырвалось у Кордина. — Нет! Тебя нет, ты умер… Тебя нет!

Шатаясь, он поднялся, вскинул ружье и выстрелил, потом еще раз. Призрак смотрел на него неотрывно, с печальной улыбкой, так напомнившей Кордину улыбку кого-то другого, кого он знал.

— Иди за мной, — тихо сказал отец Павел. — Ты не нужен там. Здесь, глубоко внизу, о тебе позаботятся. Здесь… Глубоко, глубоко внизу.

Размахнувшись, Кордин швырнул разряженное ружье в световой тоннель, туда, где стоял призрак.

Свет вспыхнул еще ярче… И сразу же погас.

Кордин остался один во мгле.

ГРОХХХ ГРОХХХ

Два тяжелых шага.

Совсем близко; прямо за спиной.

— Не оборачивайся, — сказало что-то глубоко внутри Кордина, — не смотри на это.

Но он обернулся.

Туман пропал в одно мгновение, разлетевшись в стороны, словно в театре теней стремительно открылся занавес.

И тогда Кордин увидел, что нависает над ним.

Елена ожидала, что ей будет больно, но никакое предчувствие не предупредило ее, КАК больно ей будет на самом деле. Ей казалось, что все земное страдание сошлось в ней, как сходятся лучи света в точке фокуса линзы, что все дьяволы ада рвут ее тело на части. Она не кричала; кровь стекала с ее прокушенной нижней губы тонкой алой струйкой. Она надеялась потерять сознание от боли, но и это было ей не дано. Широко открытыми глазами она смотрела на доктора Франка. Что же он делает с ней своими инквизиторскими инструментами?!

Но доктор Франк и не прикоснулся к инструментам. Боль Елены была только ее собственной болью. Эта боль не принадлежала даже ТОМУ… Готовящемуся появиться на свет.

Детского плача никто не услышал.

Сестра Мария вскрикнула от ужаса; сестра Екатерина едва не лишилась чувств.

То, что держал в руках доктор Франк…

ОНО не было человеком — не могло бы стать человеческим существом, если бы и было живым.

Огромная голова срослась с грудью, блеклые, подернутые дымкой смерти выпученные глаза напоминали глаза хищной рыбы. Сходство с глубоководным хищником усиливало и то, что в полуоткрытом рту мертворожденного монстра виднелись длинные, крючкообразные острые зубы, перепачканные кровью. На месте носа зияли две дыры, как бугристые язвы цвета гниющего мяса. Их едва прикрывал свисающий лепесток багровой плоти.

МЕРТВЫЙ МОНСТР.

Вот теперь, удивительно отстраненно, будто не о себе подумала Елена, я просто не могу остаться в сознании.

Но она ОСТАЛАСЬ… Осталась, чтобы увидеть еще одно.

Красные огни сверкнули в глазах мертворожденного чудовища. Влекомая этими огнями вдоль своей таинственной нити-СВЯЗИ, Елена очутилась над залитой туманом низиной. Что-то происходило там, в тумане… Что-то настолько страшное, что и сам туман представлялся милосердно скрывающей ЭТО завесой. Страшнее, чем рождение мертвого ужаса с горящими глазами, и так же неразрывно связанное с ней, с Еленой… И над всем — лицо красивой темноволосой женщины, заходящейся от злобного хохота.

Потом огни в глазах монстра потускнели…

И погасли навсегда.

Ланге услышал выстрел в тумане, следом за ним другой. Это Кордин стреляет, подумал он, это Кордин зовет. Что ж, хорошо… Словно высшие силы ниспослали этот туман. Как нельзя кстати. Пользуясь этим предлогом, легко будет уговорить Кордина вернуться, не дожидаясь остальных.

Время от времени окликая Кордина (но не получая ответов) Ланге спускался к ручью по склону. На середине пути он остановился, пораженный тем, как неожиданно быстро туман начал редеть. Не прошло и минуты, а Ланге уже видел (правда, не очень отчетливо) то, что происходило внизу и далеко впереди.

Возле высокого раскидистого дерева он видел Кордина. Несмотря на расстояние и все еще мешающие клочья тумана, Ланге не мог спутать его ни с кем другим. Кордин был безоружен, он пятился, отступал — а над ним склонялось что-то огромное, сгорбленное, серое. Чудовище из страшного сна… Ланге попросту не знал, что это такое.

До него донесся отчаянный крик… А потом все скрыло одно из последних плотных облаков тумана, влекомое порывом ветра. Когда же туман окончательно схлынул, там, внизу, не было уже никого.

Ланге пустился бежать. Он бежал так быстро, как только был способен, перепрыгивая через камни и корни, скатываясь на спине по крутым участкам склона. Он словно еще надеялся как-то спасти Кордина для справедливой расплаты… Хотя и понимал — что бы ни случилось там, уже слишком поздно.

Добежав до дерева, он остановился, задыхаясь. Кордина нигде не было, ни живого, ни мертвого. Исчезло и чудовище. Как бы проворно оно ни двигалось, оно не могло утащить Кордина в лес или в какой-нибудь кустарник. Просто потому, что тащить было некуда — здесь росло лишь одинокое дерево. Попасть к лесу можно было, поднимаясь по склону, а это увидел бы Ланге.

Под деревом дымилась воронка. Она была неглубока, и там лежало искореженное ружье Кордина. Оба ствола были разорваны, оплавлены, правый ствол отделен от левого и согнут полукольцом. Приклад был обуглен и расщеплен, будто ударом громадного стального молота.

В воздухе остро пахло озоном. К этому запаху примешивался другой, смрадный и душный запах паленой шерсти. Ланге сел возле воронки, прислонившись к дереву спиной.

Итак, все напрасно! Его месть, его приготовления, его жестокая мечта… Все впустую, ничто не сбылось. Непостижимое вмешалось и уничтожило его врага в тот момент, когда…

НЕТ!

Ланге внезапно вскочил на ноги. Молниеносное воспоминание пронеслось в его мыслях. Как он мог… Конечно же.

Ничто не потеряно, напротив. Только теперь все объясняется, заполняются все пробелы. Главное сейчас — не допускать ошибок. Если он, Александр Ланге, будет действовать правильно, он выиграет свою партию.

Ланге встал на колени, наклонился, прикоснулся к изуродованному ружью Кордина. Оно было горячим, но не настолько, чтобы его невозможно было взять. Он подобрал то, что было ружьем, и утопил в ручье, выбрав место поглубже, а сверху еще набросал больших камней. После этого он внимательно исследовал местность и не нашел больше ничего, что напоминало бы о Кордине… Разве что воронка, но это просто яма.

Последнее, что увидел Кордин, когда над ним склонился Хогорт…

Нет, он ничего не увидел. Глаза его заволокло пеленой ужаса. Хогорт вдруг представился ему не огромным, каким он был в действительности, а маленьким, голым, окровавленным. И этого маленького Хогорта с пылающими глазами почему-то держал в руках темноволосый человек в белом…

Потом заблистал алмазный треугольник в черных небесах, и миллионы звезд за ним. И лишь одна угасающая мысль, одно слово в завораживающем холоде — «навсегда». Это слово было связано с другим, было тенью его, но вот то другое слово никак не приходило, не угадывалось в космической тьме. Это было что-то о пустоте… «Смерть»? «Ничто»? «Никто?» Может быть, все вместе.

— Здесь, глубоко внизу, о тебе позаботятся, — сказал отец Павел.

Глубоко, глубоко внизу.

 

7.

Подъехав к Нимандштайну верхом, Ланге спешился и небрежно швырнул поводья вышедшему навстречу слуге.

— Я хочу видеть управляющего.

— Сию минуту, ваше сиятельство.

— Я буду ждать в голубой гостиной.

— Как прикажете, ваше сиятельство.

Управляющий появился пусть и не через минуту, как было обещано, но все же довольно скоро.

— К вашим услугам, ваше сиятельство, — сказал он с поклоном.

— Вот что, любезный, — произнес Ланге, рассеянно поигрывая стеком, — у меня к вам поручение от Владимира Андреевича. Отбывая в город, он просил меня вам передать…

— Как! — воскликнул управляющий, не дослушав. — Разве его милость отбыли?

Тут же он спохватился, что перебил не кого-нибудь, а графа Александра Ланге. К его удивлению, граф не только не рассердился, но даже как будто не заметил этого вопиющего промаха.

— Да, — кивнул он, — не удалась наша охота… Едва мы выехали, как нас догнал слуга с телеграммой. Неотложные дела призывали барона в город. Мы сразу повернули лошадей, не успели даже егерей предупредить… Заехали только ко мне, чтобы Владимир Андреевич мог переодеться и взять денег на дорогу, и сразу на станцию…

Ободренный тем, что граф разговаривает с ним дружелюбно, управляющий позволил себе улыбнуться.

— Вот егеря, должно быть, удивились… Охота без охотников!

Ланге улыбнулся в ответ.

— Потом мне пришлось чуть ли не извиняться перед ними! Что поделаешь, с этой публикой надо быть дипломатом, если хочешь иметь пристойную охоту…

— Ох, ох… Надеюсь, у его милости все хорошо.

— И я надеюсь… Так вот, любезный, что он просил меня передать вам. Во-первых, он скоро вернется в Нимандштайн, так чтобы к его приезду все было готово…

— Но как скоро, ваше сиятельство?

— Этого я не знаю. Скоро… И второе, более деликатного свойства.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Возможно барона станет разыскивать Елена Андреевна. Его же дела не позволяют ему пока увидеться с ней или сообщить ей о себе. Словом, если вы получите от нее телеграмму… Или другое послание… Ничего не отвечать, немедленно известить меня. Вы поняли?

— Да, ваше сиятельство.

— Если же она приедет, ничего ей не говорите. Пошлите за мной. Я сам с ней поговорю.

— Да, ваше сиятельство.

— Ну что ж, вот и превосходно… Это все, друг мой.

Возвращаясь к себе, Ланге думал о Елене. Конечно, он уже знал, как объяснить ей отсутствие и молчание Кордина, но насколько убедительными покажутся ей эти объяснения, он знать не мог, и это его тревожило.

Однако тревожился он понапрасну. Ему не суждено было ни увидеть ее, ни получить какие-либо известия о ней.

 

8.

В два часа ночи во всем громадном доме Елены Кординой, занимавшем едва ли не целый квартал, светилось одно-единственное окно маленькой комнаты на первом этаже. В доме почти никого не оставалось. Елена рассчитала всех слуг, кроме горничной Наташи, преданной ей беззаветно и удостоенной абсолютного доверия.

Запоздалые гуляки, проезжавшие мимо в своих экипажах, опасливо косились на дом. Прежде он привлекал внимание веселыми огнями, музыкой до утра, карнавальным шумом, рядами лакированных карет у подъезда… Дурная слава, влачившаяся за этим домом, делала его притягательным и возбуждала всеобщее любопытство. Теперь же темный и безмолвный дом просто пугал. Он походил на роскошный корабль, некогда полный жизни, энергии, блеска, а ныне покинутый командой и пассажирами, угрюмо дрейфующий в ночном океане в ожидании окончательной гибели.

В четверть третьего возле дома остановился закрытый экипаж. Еще молодой, но начинающий уже лысеть человек в строгом деловом костюме ступил на мостовую, подошел к светящемуся окну и постучал в стекло. Это был адвокат Михаил Маркович Визер, личный поверенный Елены Кординой. Она доверяла ему не меньше, чем Наташе, но основывалось это доверие не столько на безупречности Михаила Марковича, сколько на размерах гонораров, получаемых им от Елены.

Наташа провела Визера в комнату. Здесь все было убрано черным, в черном была и сама хозяйка. Трудно было узнать в ней прежнюю Елену Кордину. Она похудела, подурнела, осунулась. Черты ее лица заострились, лоб пересекла резкая вертикальная морщина. Глаза утратили живость и тот затаенный мягкий свет, который так покорял в ней. Она словно постарела на много лет.

Адвокат почтительно поздоровался, присел на край стула.

— Все ли готово, Михаил Маркович? — бесцветным голосом осведомилась Елена.

— Я привез новые паспорта для вас и Наташи, — сказал адвокат, — что же касается ваших распоряжений относительно денег…

Слабым взмахом руки Елена прервала его.

— Тут я всецело полагаюсь на вас. Но могу ли я так же безоговорочно положиться на вас и в другом?

— В чем именно? — спросил адвокат, предупредительно подавшись вперед.

— В самом главном. Кроме Наташи, вы — единственный человек, кто знает мое новое имя, единственный, кто знает, как меня можно будет разыскать. Могу ли я быть уверена, что никогда, ни при каких условиях об этом не узнает мой брат?

— Вы можете быть совершенно уверены, что он не узнает об этом от меня, — произнес Михаил Маркович с оттенком упрека. — Но само собой разумеется, не в моих силах предсказать, что он вообще предпримет и к чему это приведет.

Елена кивнула в знак того, что считает тему исчерпанной. Она встала, подошла к каминной полке, взяла стоявшую там шкатулку и открыла крышку. Ее взгляд скользнул по золотой пластине. «Свет истины в полуденном огне»…

Владимир никогда не узнает истины, страшной правды о том, что случилось с ней. Она исчезнет не только из города, но и из его жизни, как и из жизни всех, кто ее знал. Он бросится к доктору Франку, но доктор Франк будет молчать. Будут молчать и сестры милосердия — деньги Елены по-прежнему всесильны. Владимир узнает лишь то, что ребенок родился мертвым… И то, что сестра просила не искать ее.

Конечно, он будет искать. Половину всех своих денег она оставляет ему, и можно не сомневаться, что немалую часть этих денег он истратит на поиски… Но он не найдет.

— Елена Андреевна, — негромко позвал адвокат.

— А?

— Нам пора ехать…

— Да… Сейчас.

Елена осторожно закрыла крышку шкатулки. Только эту шкатулку она увезет с собой в память о брате, о возлюбленном… С которым не встретится уж больше на Земле.

Такой встрече не бывать, она это знала… Но она ошибалась, думая, что ее воля станет причиной тому.

Подлинной и окончательной причиной была другая встреча — та, которой не смог избежать Владимир Кордин.

Встреча с Хогортом.

 

9.

Лучик утреннего солнца, многократно отразившись от зеркал, упал на лицо Бориса Багрянцева. Борис поморщился, перевернулся на другой бок и попытался снова заснуть, но что-то мешало ему. Какое-то ощущение… Неудобства? Да нет, ему было удобно. Но все же он чувствовал что-то такое… Как будто он лежит не в своей постели.

Борис открыл глаза и сел…

Потом он открыл глаза еще шире.

Он находился в совершенно незнакомой комнате… Но не просто в незнакомой комнате. Как в музее, черт!

Кровать в центре, на которой он сидел, уж точно была музейным произведением искусства, с резными спинками, украшенными деревянными головами не то грифонов, не то других каких-то сказочных чудищ. И еще балдахин сверху… Из-за этого балдахина Борис мог видеть только часть расписного потолка. На стене справа, между двумя громадными окнами с полузакрытыми портьерами, размещалось мозаичное панно или фреска, как это там называется. Изображала эта фреска четырех всадников Апокалипсиса. Борис узнал сюжет, потому что видел раньше знаменитую гравюру Дюрера. Но тут всадники выглядели не такими, как на гравюре — значительно более динамичными, стремительными, угрожающими. Первый всадник целился из лука прямо в центр комнаты (и следовательно, в того, кто должен был спать на кровати, кто бы это ни был!) Второй всадник вздымал сверкающий меч так грозно, словно готов был вот-вот обрушить его на головы несчастных грешников. Третий всадник, с весами («мерой») в руке, был едва виден позади, зато четвертый — Смерть — нависал над всеми в гротескной, устрашающей маске-черепе, на огромном, взлетевшем на дыбы коне.

— Если это спальня, — пробормотал Борис, — очень миленькое пожелание доброй ночи…

Противоположная стена была выложена керамической (или похожей на нее) плиткой, сплошь покрытой сложным асимметричным узором. Борису показалось, что в этом узоре заключен некий конкретный смысл… Как на картинке-загадке «найди спрятавшегося охотника и лису».

Как бы то ни было, Борис недолго искал охотника и лису. Он инстинктивно потянулся к тумбочке за сигаретами, прежде чем сообразил, что ни его тумбочки, ни его сигарет здесь нет.

— Так, — сказал он себе. — Передо мной стоят, по-видимому, два вопроса. Первый — где я? И второй — как я сюда попал?

Открылась высокая, тяжелая, щедро декорированная золотом дверь, и впустила человека в странной одежде, напоминающей… Что-то вроде мундира? Нет, это не мундир. Борису припомнилась иллюстрация к какой-то книге. Ливрея, вот что это такое. Значит, перед ним — лакей?!

— Ваша милость! — воскликнул человек в ливрее. — Владимир Андреевич, когда же вы успели вернуться? И никто не встретил… Ох, простите, простите!

— Я не… — начал Борис и прикусил язык. Если этот… лакей принимает его за неведомого Владимира Андреевича, вряд ли разумно его разочаровывать… Хотя бы до тех пор, пока не удастся разобраться в обстановке.

— Да вот… Вернулся, — неопределенно сказал Борис.

— Ночным поездом, ваша милость?

— Да, да. Ночным поездом.

— Вы прошли, наверное, через каретный двор?

— Да, через каретный двор, — согласился Борис и добавил, осмелев. — Не хотелось никого беспокоить.

— О, ваша милость… Прикажете одеваться?

— Да, одеваться.

— Пришлю сию минуту.

Лакей исчез, а вместо него появился другой слуга, одетый попроще, который и принялся помогать Борису облачаться в костюм.

Этот костюм не был для Бориса новостью — брюки с галунами, жилет с часовой цепочкой, накрахмаленный галстук, сюртук… Точно такой же (если не тот же самый), какой он надел однажды у себя дома. Но была и существенная разница. Тогда, надевая костюм, Борис считал его своим и некоторое время ничего необычного не замечал. Теперь же он понимал, что не все в порядке… Или, куда вернее, все не в порядке! На беду, это было единственным, что он понимал. Он даже не мог толком заговорить со слугой, потому что не знал, как нужно к нему обратиться — на «ты» или на «вы». Если бы можно было задавать прямые вопросы! А он стоит здесь, как потерявший память персонаж известного детектива…

Стоп! Вот она — спасительная идея! Симулировать потерю памяти, и тогда можно смело спрашивать о чем угодно! Но как это сделать? Люди не теряют память ни с того, ни с сего. Пожалуй, следует для начала упасть в обморок.

Борис сделал шаг в сторону кровати (не на пол же падать), довольно натурально захрипел и вцепился пальцами в воротник, будто бы тот его душил.

— Ваша милость! — всполошился слуга. — Что с вами?

— Плохо, — простонал Борис. — Скорее, воды…

С этими словами он рухнул на кровать. Перепуганный слуга бегом кинулся из комнаты. Кажется, неплохо сыграно, подумал Борис.

За дверью послышались торопливые шаги. Из-под полуприкрытых век Борис видел, как в спальню входит пожилой благообразный джентльмен, а за ним юная девушка в одежде горничной. Тут Борис закрыл глаза плотно. Он чувствовал влажную прохладу на висках, потом ощутил характерный режущий запах, который ни с чем нельзя спутать. Нашатырный спирт… Что же, так и так пора приходить в себя.

Медленно, миллиметр за миллиметром, Борис поднял веки. Пожилой джентльмен склонялся над ним с платком в руках, лицо его выражало такую неподдельную тревогу, что Борису на мгновение стало стыдно. Девушка стояла поодаль, держа флакон с притертой пробкой.

— Кто вы? — прошептал Борис, едва размыкая губы. — Вы врач?

— Да какой же врач, ваша милость? Я управляющий ваш, Сиверский Павел Петрович… За доктором послали.

— Отмените, — потребовал Борис значительно более твердым голосом.

— Но, ваша милость…

— Отмените!

Управляющий сделал знак девушке, и она выбежала за дверь. Сиверский достал из шкафчика на гнутых ножках хрустальный графин, налил воды в бокал с портретом белокурой красавицы, подал Борису. Тот приподнялся, выпил большими глотками, вернул бокал управляющему и сел.

— Вам бы полежать, Владимир Андреевич, — заботливо сказал Сиверский.

— Ничего, спасибо… Мне лучше, я… Переутомился, вот и все. Только… Пустота какая-то внутри. Ничего не узнаю. Где я?

— О, Господи, Боже мой!

— Успокойтесь, Павел Петрович. Просто ответьте, и все встанет на свои места. Я не сошел с ума, это временное последствие обморока. Так бывает.

— Вы в вашем замке, Владимир Андреевич. В Нимандштайне.

— В Ниманд… Ах, ну да, конечно.

Изобразив усилие, Борис встал, подошел к окну и отодвинул портьеру. Он увидел внизу парк с тенистыми аллеями под кронами ухоженных деревьев, цветники, каналы… В конце одной из аллей стояла распряженная карета. Ужасное подозрение вдруг закралось в душу Бориса. Он резко повернулся к Сиверскому.

— Скажите, какой сейчас год?

— Господь с вами, ваша милость… Девяносто пятый.

— Девяносто пятый?

— Да, тысяча восемьсот девяносто пятый год.

Борис покачнулся. Ему очень хотелось сесть, но сесть поблизости было некуда, и он вновь отвернулся к окну, чтобы Сиверский не видел его лица.

Тысяча восемьсот девяносто пятый год. О, нет… Это невозможно. Как это может быть? Тогда получается, что все эти люди вокруг него давно умерли, а сам Борис еще не родился? Но эта комната, и лакей, и горничная, и парк, и карета…

Нет, это какой-то розыгрыш. Но ради чего? Все эти впечатляющие декорации — для того только, чтобы посмеяться над Борисом Багрянцевым?

Но эти мысли, промелькнувшие за миг, ничего в сущности для Бориса не значили. Они были как бы обязательным антуражем — полагалось так подумать, вот он и подумал. На самом деле же он знал — и это глубинное знание было прочным и непререкаемым — что его не разыгрывают и не обманывают, что он в своем уме, не галлюцинирует и не спит. То, что происходит с ним — логичное и неизбежное продолжение его истории. Самое время вспомнить предупреждения владельца кинотеатра…

Подойдя к стоявшему в ожидании Сиверскому, Борис собрался было задать ему вопрос, но тут открылась дверь, и на пороге возник лакей.

— Его сиятельство прибыли, — объявил он. — Прикажете принять?

— Его сиятельство?

— Ваш друг приехали, его сиятельство граф Ланге.

— Просите, — обронил Борис таким тоном, каким мог бы произнести это настоящий хозяин Нимандштайна.

Друг — это весьма удачно… Тут можно, продолжая симулировать потерю памяти, постараться узнать побольше.

В комнату вошел молодой человек утонченно-аристократической наружности, соответственно и одетый — элегантно, с большим вкусом, но сдержанно, ничего показного. Вот это я понимаю, граф, подумал Борис, вот бы сюда режиссеров некоторых наших фильмов, подучиться…

— Оставьте нас, — холодно сказал граф управляющему.

Сиверский вопросительно посмотрел на Бориса. Тот кивнул. Управляющий покинул комнату, бесшумно и плотно прикрыв за собой дверь.

Граф Ланге молча разглядывал Бориса Багрянцева, и его ледяной взгляд не был похож на взгляд друга … Может быть, в отличие от остальных граф сразу догадался, что Борис — не тот человек? Как же, в таком случае, себя вести?

Ответа на этот вопрос Борису доискиваться не пришлось. В руках графа блеснула сталь револьвера. Окаменевший Борис, не мигая, уставился в черный зрачок ствола.

— Ты поедешь со мной, Кордин. Револьвер заряжен, и он на взводе. Он будет в моем кармане, а палец — на спусковом крючке. И даю тебе слово, Кордин — а что такое слово графа Ланге, тебе известно — что если ты закричишь, позовешь на помощь, в ту же секунду я выстрелю и убью тебя. Ты хорошо это понял, я надеюсь?

— Я… Понял, но…

— А… Ты, конечно, хочешь сказать — а что же будет со мной, если я застрелю тебя на глазах у свидетелей? А почему тебя это интересует, Кордин? Ведь к тому времени ты будешь уже мертв, так не все ли тебе равно?

— Нет, я не это хотел сказать, — выговорил Борис, пытаясь сохранить самообладание. — Произошла ошибка, я не…

— Хватит разговаривать, Кордин. Идем.

 

10.

Водитель такси остановил машину на улице Льва Толстого, возле здания кинотеатра Dream Theater. Оля Ракитина расплатилась и вышла. Машина умчалась, подвесив в неподвижном воздухе клуб серо-синего бензинового дыма. Больше на улице не было ни машин, ни людей.

Оля медленно подошла к двери кассы. Ей казалось, целая вечность миновала с тех пор, как они побывали здесь с Борисом. Она рассматривала здание, как будто видела его после долгого-долгого отсутствия.

Почти ничто не изменилось тут, исчезла только афиша фильма «Все грехи мира». Других же афиш не появилось, пыльное витринное стекло было пустым и пугающе темным.

Дверь кассы оказалась запертой. Оля попробовала открыть парадную дверь, и это ей удалось. Она вошла в тихое пустынное фойе, где не горели, как в прошлый раз, свечи в канделябрах. И не спешила к ней строгая старушка-билетерша, и закрыты были двери в зал… Кинотеатр изнутри виделся Оле покинутым, даже заброшенным. Она растерянно озиралась, стоя посреди фойе. Зачем, почему она пришла сюда? Потому, вероятно, что идти ей больше некуда…

В углу, справа от эстрады — та самая маленькая дверь… Но не заперта ли она? Нет, под рукой Оли дверь легко подалась. Вот и винтовая лестница на второй этаж…

И свечи здесь были зажжены.

Оля приободрилась. Если горят свечи, значит, их кто-то зажег. И значит, здесь есть кто-то, у кого можно хотя бы спросить…

По лестнице Оля поднялась в коридор. Она помнила, что кабинет Кремина располагался в самом конце. По вытертой ковровой дорожке, глушившей шаги, она дошла до двери кабинета и негромко постучала.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

Голос как будто принадлежал Кремину, и сказано это было самым обыденным тоном, как в любом учреждении, где принимают посетителей.

Оля шагнула в кабинет. Кремин сидел за письменным столом, вглядываясь в экран компьютера. Посмотрев на Олю едва ли не мельком, он кивнул ей и указал на стул.

— Подождите минуту, я сейчас…

Набрав что-то на клавиатуре, он выключил компьютер.

— Слушаю вас… Мм… Оля Ракитина, если не ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь, — ответила она.

— Чем могу быть вам полезен?

Оля молчала. В самом деле, чем может быть ей полезен Кремин? Идя сюда, она смутно надеялась, что стоит Кремину увидеть ее, и… Что? Он даже имя ее вспомнил с трудом. Или притворяется, комедию разыгрывает? Но для нее — никакой разницы…

— Слушаю вас, — повторил Кремин с легким нетерпением.

— Я… Я не знаю, — пролепетала Оля.

— Не знаете? — брови Кремина чуть приподнялись. — В таком случае, простите… Я тут, видите ли, несколько занят…

— Нет! — крикнула Оля с таким отчаянием, что и сама испугалась этого эмоционального всплеска. — Подождите, не прогоняйте меня…

Кремин поднялся, обогнул стол, приобнял девушку за плечи.

— Успокойтесь… Коньяку хотите?

— Да, спасибо…

Из тумбы стола появилась бутылка и один бокал.

— Вот, выпейте… Пожалуйста, успокойтесь и расскажите мне все.

Расскажите мне все! Эти слова будто включили механизм в сознании Оли, освободивший туго сжатую пружину.

— Можно, я… Пересяду в кресло?

— Конечно. Устраивайтесь, как вам удобно.

Но еще не добравшись до кресла, она уже начала говорить — быстро, сбивчиво, взахлеб. Она рассказывала Кремину обо всем, что случилось с ней и Борисом. Она говорила о превращении денег, о человеке из Серебряного Братства, желавшем купить какую-то книгу, о снах Бориса, о странной и зловещей перемене в ней самой, о визите к Раевской, о пауке… И о том, как в поисках Бориса она пришла к нему домой, о том, что она там увидела и что произошло с ней, когда она прикоснулась к трости. Она боялась упустить что-то существенное, и потому рассказ ее становился еще сумбурнее из-за повторов, но Кремин выслушивал ее невозмутимо и внимательно. Он ни разу не перебил ее.

 

11.

Когда она закончила свой рассказ и выпила наконец коньяк, владелец кинотеатра спросил.

— И почему же вы пришли с этим ко мне?

— Не знаю. Может быть, из-за вашего имени.

— Из-за моего имени? — удивился Кремин.

— Да, из-за надписи… У Бориса дома, возле двери… Там было написано ваше имя — Ниманд.

— Это не мое имя, — сказал Кремин мягко.

— Не знаю… Все равно… Константин Дмитриевич, вы не верите мне?

— Я верю вам.

— Так помогите…

— Милая Оля, чем же я могу вам помочь?

— Объясните хотя бы… Что случилось с Борисом? Эти деньги, и все прочее… Что это?

Кремин вернулся за письменный стол, посидел с минуту молча, глядя на экран выключенного монитора.

— Это похоже на магию, — ответил он. — Но на магию, примененную плохо, неумело, я бы сказал, по-дилетантски. По всей вероятности, кто-то из Прошлого нащупывал Бориса магическими средствами. То, что вы описали — побочные эффекты, результат интерференции.

— Непонятно…

— Оля, вам ведь известно, что материальные тела состоят из элементарных частиц, а те — из частиц поменьше, ну и так далее?

— Это и детям известно.

— Но в основе всего — чистая энергия. Вот этот стол, например, можно математически описать как волновой процесс. Он не более и не менее материален, чем скажем, радиоволна.

— И что же?

— Волны имеют свойство интерферировать, проще говоря, накладываться одна на другую. Вот это и произошло, но с волнами времени — и то, мы называем материальным или вещественным, изменилось.

— Как просто, — Оля покачала головой.

— Конечно, все не так просто, — сказал Кремин. — Но не хотите ли вы, чтобы я преподал вам за полчаса основы теории магического управления?

— Да не нужны мне ваши премудрости… Я хочу знать, где Борис!

— Оля, но я не знаю, где именно находится Борис. Разве что догадываюсь в общих чертах…

— Давайте в общих.

— А вы как думаете?

Оля помедлила и ответила без особой уверенности.

— Его… Затянуло в Прошлое?

— В одно из вероятных Прошлых, — поправил Кремин.

— Разве их несколько?

— Их много. Люди привыкли считать, что Прошлого уже нет, а Будущего еще нет, есть одно Настоящее. На самом же деле… Хорошо, я покажу.

Он достал из ящика стола что-то напоминающее колоду карт и положил перед Олей. Это и была колода карт, но не обычных игральных. На верхней карте была изображена с большим искусством сложная композиция, включающая многочисленных фантастических животных и птиц, причудливо переплетенные ветви растений, странные геометрические фигуры.

— Это так называемые карты Тонгра, — произнес Кремин, — они использовались для гаданий в одном из древних культов… Но для нас не культ сейчас интересен, это просто пример. Сдвиньте верхнюю карту.

Оля повиновалась.

— Посмотрите на вторую, — продолжал он. — Что вы видите?

— Она в точности такая же, как и первая.

— Разве? Смотрите внимательнее.

С полминуты Оля разглядывала обе карты, потом пробормотала.

— Ага… Вот здесь не две ветки, а три…

— Правильно, — кивнул владелец кинотеатра. — Теперь посмотрите на следующую.

На третьей карте к замеченному Олей изменению прибавилось еще одно — птица, сидевшая прежде со сложенными крыльями, теперь взлетала.

— И так далее, — сказал Кремин. — Думаю, вы уже догадались, что увидите на последней карте.

Оля вынула нижнюю карту. Изображение на ней было совершенно иным.

— Да, — подтвердил он, — лишь небольшие перемены от одной карты к другой, но в результате нарисованный мир полностью меняется…

— Вы хотите сказать…

— Да, с Временем то же самое. Варианты Прошлого, словно карты Тонгра — дальше и дальше, один отличается от другого лишь в какой-то мелочи, затем добавляется еще одна… А там, в глубинах…

— Но… Это ведь очевидно. Если двигаться в глубь времен… Сначала будет современность, потом дойдем и до средневековья, потом до античности… Ясно же, что все они отличаются.

— Нет, не то… Я говорил не об отличии одной эпохи от другой, а о множественности вариантов одной и той же эпохи. Например, нет одного девятнадцатого века, есть множество различных девятнадцатых веков…

— Но если это так, тогда…

— Подождите минуту. Сложите карты снова… Так. Теперь представьте себе, что у вас есть игла, которая может проткнуть несколько карт, но не всю колоду насквозь. Вы не можете сказать, какой именно карты она достигнет, правильно?

— До тех пор, пока не посмотрю.

— Но вы не можете посмотреть заранее. Когда колода развернута, вы видите все карты, но не можете проткнуть колоду иглой, потому что карты смещены относительно друг друга. Можно проткнуть только одну карту. Если колода, напротив, сложена, вы можете проткнуть несколько, но не можете видеть …

— А! — воскликнула Оля.

— Теперь вы понимаете, почему я не могу сказать вам, где Борис?

— Да, кажется, понимаю…

— Судя по тому, что вы рассказали мне об изменившихся деньгах, об олеографиях в квартире Бориса, о найденных в его шкафу вещах, мы имеем дело с завершением девятнадцатого или самое позднее, началом двадцатого столетия. Но с какой картой из множества? Магия — это и есть наша игла. Она способна проникать сквозь слои Времени, замыкая их через измерение Эрида. Однако это не означает…

— Что такое измерение Эрида?

Кремин усмехнулся.

— Ну, точно этого вам никто не скажет… Это одно из высших измерений континуума. Оно каким-то образом изначально связано с психикой…

— С духовным миром?

— С духовным миром, если угодно.

— И Борис сейчас там… В этом духовном прошлом?

— Нет, не в духовном. В самом что ни на есть реальном… И боюсь, далеко не безопасном.

Оля вскочила. Бокал на столе опрокинулся, янтарная капелька перекатывалась внутри.

— Так что же вы сидите! Нужно вытаскивать его оттуда!

Владелец кинотеатра только развел руками.

— Я не могу.

— Конечно, вы можете…

— Нет. Во-первых, я не знаю, где это, на какой из карт Тонгра. Я даже точной даты не знаю. Но если бы и знал, не смог бы попасть туда.

— Почему?

— Потому что это не в моих силах. Достаточно вам такого ответа?

— А я?

— Что — вы?

— Может быть, я смогу?

Под пристальным взглядом Кремина Оля опустила глаза. Проникнуть сквозь Время, сквозь все эти запутанные варианты и слои — ей, самой обыкновенной девушке? Она и объяснения владельца кинотеатра если и поняла, то больше при посредстве женской интуиции.

Следующие слова Кремина прозвучали для нее очень неожиданно.

— Вы его любите?

В первый момент она даже не поняла, о чем он спрашивает, потом поняла и удивилась. Но вопрос задан, и нужно ответить…

— Да, — сказала она.

Изучающий взгляд владельца кинотеатра по-прежнему не отпускал ее. Казалось, Кремин взвешивает какие-то неверные шансы.

— Я должен был догадаться…

— О чем?

— Должен был догадаться, — повторил Кремин, — когда вы рассказывали о пауке. Да, паук… Не исключено, не исключено…

— Что не исключено?! — чуть не закричала Оля.

Кремин будто проснулся.

— Оля, я не могу сказать вам прямо сейчас. Чтобы знать, я должен убедиться… Мне придется просить вас…

— Да хоть о чем просите, если это поможет Борису!

— Гм… Не так это легко… Оля, вы позволите мне подвергнуть вас эксперименту?

— Позволю.

— Не спешите. Такие эксперименты бывают… Не вполне безобидными. А вдобавок он может оказаться и бесполезным! Я ничего не обещаю.

— Я согласна.

— Хорошо, тогда начнем.

Вновь покинув свое место за столом, Кремин передвинул одно из кресел и поставил его между двумя странными устройствами на шестиугольных столиках, интриговавшими Олю и Бориса еще тогда, после фильма. Конструкция справа от кресла состояла из сложных призм, зеркальных многогранников и других стеклянных и металлических деталей, отражавших и преломлявших свет в беспрерывном движении — они крутились и качались на изогнутых осях, сновали по миниатюрным блестящим рельсам. Источником же света служил прозрачно-желтый кристалл, медленно вращавшийся на вертикальной оси над центральной полусферой, заключенной в эту зыбкую оптическую клетку. То, что находилось слева от кресла, выглядело намного проще, но оттого еще загадочнее. Хрустальный шар, в котором вспыхивали и гасли голубые искры, висел в воздухе. Под ним на невысоком треножнике стояла овальная чаша, сделанная из бронзы или похожего на нее металла. Из-за висящего довольно низко шара Оля не могла увидеть, пуста ли чаша или в ней что-то есть.

— Сядьте сюда, — сказал Кремин, и Оля уселась в кресло. — Вам удобно?

— Да.

— Закройте глаза. Расслабьтесь и сосредоточьтесь.

— На чем сосредоточиться?

— Это не имеет значения. Главное, чтобы вы думали о чем-то одном. Неплохо, если вы будете мысленно напевать какую-нибудь привязчивую песенку… Но не принуждайте себя, не напрягайтесь. Если отвлечетесь ненадолго, ничего страшного. Вы готовы?

— Наверное, готова.

— Начинайте…

Оля закрыла глаза.

 

12.

Let’s all get up and dance to a song, that was a hit before your mother was born…

Эту песню «Битлз» Оля выбрала, она повторяла ее снова и снова…

В темноте.

Вернее, она прокручивала эту песенку в памяти так, как ее исполняли сами «Битлз», слышала хорошо знакомую музыку. Но вот сосредоточиться на песне, отвлечься от всего другого не удавалось. Оля не была уверена, что это именно то, чего хотел Кремин.

Как только она закрыла глаза, ее слуха достигло нарастающее гудение справа. И чернота с правой стороны уступала место разрастающейся красной пелене. Так бывает, если на лицо человека с закрытыми глазами направить яркий луч света. Оля представляла, как раскручиваются до предельных оборотов зеркальные многогранники и призмы на осях, как наливается желтым свечением и ослепительно сверкает кристалл в центре.

Though she was born a long long time ago…

Пустота, существовавшая где-то на периферии сознания Оли (возможно, те комнаты, где раньше прятался паук ) вдруг начала быстро-быстро заполняться. Это были прямые, растущие белесые нити, пересекающие области пустоты во всех направлениях, потом цифры — сотни тысяч и миллионы объемных, мягких, пульсирующих цифр, вспыхивающих тревожными сигналами. И они гасли тысячами, как будто снизу их затопляла тяжелая волна морского прилива.

Эта волна принесла с собой боль. Первые уколы, как от электрических импульсов по всему телу, были только лишь неприятными и не предвещали того урагана, болевого тайфуна, который застиг Олю мгновения спустя.

Your mother should know,

YOUR MOTHER SHOULD KNOW.

Музыка уже не была слышна за пронзительным воем, сделавшим бы честь атаке эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Оля проваливалась куда-то, как в скоростном лифте — нет, как в свободно падающем лифте. Она ждала удара в конце падения с ужасом и надеждой… С надеждой на то, что удар освободит ее от боли, терзавшей каждую ее клеточку, каждое нервное окончание.

Но удара не последовало, лифт замедлил падение. Навалилась перегрузка, эта тяжесть выдавливала боль. С высоты Оля неясно увидела летнюю равнину, пыльную проселочную дорогу. Открытый пароконный экипаж мчался по ней, вздымая пылевые шлейфы. Олю притягивало к этому экипажу, высота и расстояние уменьшились. Там были двое… Того человека, что сидел справа, Оля не очень хорошо рассмотрела. Но слева…

Слева сидел Борис.

Оля вскрикнула и открыла глаза. Она тут же снова зажмурилась от нестерпимого блеска желтого кристалла… Видение уже исчезло. Не было ничего, кроме багровой, меркнущей завесы.

— Все, уже все, — прозвучал в пустоте далекий, утешающий голос Кремина. — Можете открыть глаза, уже все…

Свечение кристалла больше не ослепляло ее. Гудение стихало, зеркала и призмы вращались медленнее. Хрустальный шар покачивался вверх и вниз, как на пружине. Голубых искр в нем стало заметно меньше.

Не пытаясь встать (боль еще не покинула ее совсем), Оля посмотрела на Кремина.

— Что это было?

— Вы установили контакт, — ответил он.

 

13.

Боль уходила; оставалось легкое электрическое покалывание в кончиках пальцев. Непроизвольным жестом Оля поправила волосы.

— Я видела Бориса…

— Я знаю.

— Знаете?

— Да, хотя сам я не мог видеть его. Но эксперимент удался, я был прав… Это паук.

— Да что с ним такое, с этим пауком?!

— Он был внедрен извне в ваше сознание, — сказал Кремин, протягивая Оле бокал, где на дне плескался коньяк, — и внедрен вашим врагом.

— Каким врагом?!

— Все, что мне известно — это женщина, и очень могущественная.

— Женщина из Прошлого?

— Да.

— И это она… Затянула Бориса?

— Нет, не думаю. Это сделал дилетант, слабо знакомый с магией. Много грязи — ошибок, приблизительности, непроизводительного расхода энергии. Вполне вероятно, без ее участия не обошлось, но лишь косвенного.

Оля проглотила коньяк и встала. Ее повело в сторону — вряд ли от этого маленького глотка. Кремин поддержал ее. Она едва не плакала.

— Но почему, почему? Почему это случилось с нами, кому помешали Борис Багрянцев и Оля Ракитина? Почему нас преследуют?

— Не знаю, Оля.

— Не знаете, — повторила она замороженным голосом. — А может быть, знаете? Это вы во всем виноваты! Вы и ваш треклятый кинотеатр!

Она упала на стул, закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Успокойтесь, Оля… — Кремин погладил ее по плечу. — Вы ошибаетесь.

— Да? — она всхлипнула, подняла к нему заплаканные глаза. — Тогда почему вы не спешите к нему, на помощь?

— Я уже говорил вам. Это не в моих силах.

— К чему тогда был ваш эксперимент?

— Видите ли, — Кремин подвинул стул и сел напротив Оли, — внедрение паука, манипуляции сознанием — это все очень сложно… Чрезвычайно сложно, глубоко. И полностью избавить человека от последствий такого вторжения — задача почти невыполнимая… Во всяком случае, ваша Раевская с ней не справилась.

— Не справилась? — пролепетала Оля в ужасе. — Значит, паук… Он все еще во мне?!

— Паука больше нет. Но есть другое… Вы не та, что прежде.

— Что это значит?

— У вас есть часть ее силы… Часть силы вашего врага. Право, не берусь даже гадать, насколько значительна эта часть… Но вы можете научиться ее использовать.

Глаза девушки широко распахнулись.

— Чтобы отправиться туда, к Борису?

— Вы можете попытаться…

— Научите меня!

— Увы, — молвил Кремин печально. — Как я научу вас? Это ваша сила, а не моя. Вы должны найти ключ в себе самой. Это нелегко. Но если вы отважитесь на попытку, я постараюсь помочь вам.

— Помогите, — решительно сказала Оля.

— Подумайте хорошенько… У вас очень мало шансов. В магии ничто не бывает тем же самым, ничто не повторяется. И каждый раз вам придется…

— Пусть так.

Кремин взглянул в ее глаза… И кивнул.

— Идемте.

— Куда?

— Переодеваться. Судя по тому, что я обнаружил в ходе эксперимента… Да, это последние годы девятнадцатого века. Не появитесь же вы там в джинсах… Гм… Если, конечно, вам вообще суждено там появиться, а тем более вернуться назад.

— Вы меня запугиваете?

— Я начинаю вам помогать.

 

14.

Кремин и Оля вышли из кабинета в коридор. Владелец кинотеатра достал из кармана связку ключей и отпер одну из дверей. За дверью было темно; нашарив выключатель, Кремин зажег свет.

— Уау, — выдохнула Оля.

Длинная и широкая комната была полна одежды. Мужские и женские платья всех времен и народов размещались на вешалках-плечиках вдоль длинных, как в магазине, алюминиевых трубок-перекладин, висели на портновских манекенах и в застекленных шкафах. Здесь были венецианские камзолы эпохи Возрождения, немецкие плащи-бранденбурги, какие носили при ком-то из Людовиков, юбки с кринолинами, платья со шлейфами и турнюрами, пелерины с отложными воротниками, куртки-спенсеры, рединготы, фраки, смокинги и жилеты, простые кожаные и полотняные куртки. На полках вдоль стен располагались головные уборы — бургундские чепцы, береты со страусовыми перьями, треуголки, шляпы из флорентийской соломы, канотье, отделанные цветными лентами. Не менее богатым был и выбор обуви, от фламандских деревянных башмаков до мушкетерских сапог и ботфорт со шпорами. Были и какие-то странные одеяния из мерцающих тканей — ничего подобного Оля не видела никогда.

— Вот это музей! — воскликнула она, озираясь. — Глаза разбегаются. Зачем вам все это?

— Скажем так, — сдержанно улыбнулся Кремин, — иногда я тоже снимаю фильмы…

Он провел Олю в дальний конец комнаты и открыл шкаф.

— Посмотрим, что тут у нас есть подходящего…

— Надеюсь, вы не нарядите меня в кринолин?

— Помилуйте, кринолины тогда уже не носили… По-моему, вам отлично подойдет вот эта длинная прямая юбка, к ней черные английские туфельки… Так… Наденьте эту блузку и короткий открытый жакет. Все вместе составит неплохой ансамбль…