Не прошло и двух недель после приезда учителей, как школа преобразилась. Первым делом Николай Павлович починил крышу. Потом взялся за железную бочку, заменявшую печь. Заделал пробоины, наставил трубу, смастерил в трубе задвижку, чтобы тепло не так быстро улетучивалось. Помогали Николаю Павловичу ребята. Они месили глину, стругали доски, гнули железные скобы, выполняли все указания учителя.

Тем временем Валентина Федоровна с девочками занималась уборкой: мыли парты, драили полынными швабрами пол, а потом белили стены.

Смотреть, как белят класс, пришли орочки со всей Уськи. Старухи просто сели на пол, закурили трубки и не сводили глаз с учительницы, которая ловко работала короткой толстой кистью. Лица у старух были забрызганы мелом, но они, казалось, не обращали на это никакого внимания.

— Ну как, нравится побелка? — спросила Валентина Федоровна.

Орочки молча переглянулись, а одна из них, бабушка Адьян, призналась:

— Первый раз видим. В юртах никогда стен не мазали.

— То в юртах, а ведь нынче многие из вас в домах живут.

— А в новых зачем мазать?

— В некоторых домах, я видела, стены уже закоптились, а ведь скоро Новый год — праздник. Надо побелить. Кто захочет к празднику побелить, мы с девочками придем, побелим.

— Никто не захочет, — сердитым голосом сказала молодая женщина в сатиновом халате с яркой вышивкой. Она схватила за руку свою девочку, разводившую мел, и потащила ее к двери. — Иди, однако, хватит тебе мазаться.

— Ну, зачем, Глафира Петровна, уводите Наташу? Ведь для себя девочки школу белят. Разве плохо, когда ученики сядут за парты в чистом, уютном классе? Вашей дочери, Глафира Петровна, много лет в школу ходить придется. Так что оставьте ее, пускай поработает.

— Пускай, Глафира, чего там, — вмешалась бабушка Адьян. — Детишкам забава есть.

Глафира подумала и отпустила Наташу.

Старушкам надоело сидеть на полу. Они встали, и каждая подходила к свежевыбеленной стене, проводила по ней ладонью и удивленно качала головой.

— Стена еще не просохла, — объяснила Валентина Федоровна. — Через два-три дня приходите, тогда увидите, как хорошо будет…

— Ладно, придем, — пообещала бабушка Акунка и, опираясь на суковатую палку, вышла. За ней вышли и другие, только Адьян пожелала остаться.

— Я мало помогу тебе, — сказала она и, взяв у учительницы кисть, обмакнула ее в ведро с мелом и начала белить.

Назавтра Валентина Федоровна пришла вместе с девочками в дом, где жили старые орочи. Вынесли на двор слежавшиеся медвежьи и оленьи шкуры, выколотили их, повесили на весь день на морозе. Принялись за побелку. Помогала им уже не одна Адьян, но и другие старухи.

Наташа по секрету рассказала учительнице, что мама Глафира тоже решила к празднику побелить в доме. Но боится, как бы шаман Никифор Хутунка, который жил по соседству, не заругал ее.

— Он вчера заходил к нам, — рассказывала Наташа, — говорил маме, что праздник Новый год вы сами выдумали, что у наших орочей такого праздника нет.

Валентину Федоровну насторожило сообщение Наташи. Она слышала и от других девочек, что шаман собирается устроить под Новый год большое камлание и что, вероятно, многие орочи придут послушать, как Никифор будет разговаривать с духами.

Но все обошлось. На новогодний вечер в школу были приглашены все жители Уськи-Орочской, так что к шаману никто не пошел. Говорили, что сам Никифор Хутунка, то ли из любопытства, то ли потому, что надоело одиночество, по-воровски, задними дворами, подкрался к школе и в темноте заглядывал в окна.

Назавтра он заманил к себе двух старушек, которые были на празднике, усадил их около очага и целый час колотил лисьей лапкой в бубен. Шаман вызывал злых духов, просил наказать русских учителей.

Уроки грамоты длились порой до поздней ночи. Случалось, что, израсходовав запас свечей, люди сидели в темноте и затаив дыхание слушали увлекательные рассказы Николая Павловича о просторах родины, о ее городах, о Москве, о трудовых делах советских людей. С каждым занятием все дальше и дальше от предгорий Сихотэ-Алиня уходили мысли орочей.

Почти все взрослое население Уськи приходило на занятия. Люди, не занятые охотничьим промыслом и проводившие всю зиму в поселке, старались не пропускать ни одного урока. Каждый уже знал свое место за партой, у каждого был свой букварь и тетрадки, свой карандаш и своя ручка. Приходили на урок даже те, кто не числился в списке, — дряхлые старики и старухи, среди которых была столетняя бабушка Анна Васильевна Акунка.

Тяжело опираясь на палку, с важным видом входила она в класс.

Задолго до прихода учителя орочи рассаживались на корточках вдоль стен класса и шепотом переговаривались между собой. Но говорили они не о посторонних делах, а о том, чему выучились: они знали, что Николай Павлович обязательно спросит, как они усвоили пройденное, и перед началом урока проверяли друг друга.

— Скажи, Мария, какая буква на колесо похожа? — спрашивает старую орочку Иван Уланка.

— На колесо? — задумывается Мария и, заглядывая в тетрадку, отвечает: — Это будет буква «о».

— Верно!

Помолчав, Уланка опять спрашивает:

— Скажи, как «Ольга» пишется — с большого колеса или с маленького?

Мария Ивановна перелистывает свою тетрадку и, не найдя нужного слова, обращается к рядом сидящей Ольге Бисянке:

— Ольга, тебя как пишут-то — с большой буквы или с маленькой?

— Николай Павлович говорил — с большой. «Ольха» — с маленькой пишут, а вот «Ольга» — с большой.

— Верно! — подтверждает Уланка таким тоном, словно давно уже все это знал. — Все имена с большой пишутся. И мое тоже! — добавляет он с важностью.

Анна Васильевна внимательно прислушивается к разговору, одобрительно кивает головой. Потом склоняется к Ольге и шепчет ей на ухо:

— Скажи, Ольга, как же «мамача» пишется?

— «Старуха» с малой буквы пишется, — отвечает Бисянка, но, видя на лице бабушки недовольство, успокаивает ее: — А имя твое — «Анна» — с большой конечно!

— Ай-я гини!

Теперь бабушка довольна. Она берет в руки букварь, раскрывает и долго смотрит в него.

— Совсем плохо вижу. Почитай, Ольга.

Но в это время в дверях появляется Николай Павлович.

— Сородэ! — разом произносят орочи и встают.

Удивительно ведут они себя на уроке!

Бесстрашные охотники, в поединке побеждающие медведя, меткие стрелки, точным выстрелом в глаз снимающие с высоких кедровых вершин изворотливых белок, смелые рыбаки — они тут, в тишине класса, становятся робкими, застенчивыми, как малые дети.

— Сидор Иванович, что написано на доске? — обращается учитель к пожилому охотнику с седой бородкой.

Сидор Иванович откидывает крышку парты, встает и, переминаясь с ноги на ногу, тихо читает:

— Москва, однако.

— «Однако» тут не написано, написано только «Москва», — поправляет Николай Павлович.

— Москва, — послушно повторяет Сидор Иванович.

— Москва — столица нашей Родины, — медленно, по складам, диктует учитель и терпеливо ждет, пока все напишут. Если у кого-нибудь не получается буква, Николай Павлович осторожно берет ученика за руку и вместе с ним выводит эту букву.

Орочи изучают русский язык, арифметику, географию и историю родной страны.

Услышав, что Земля круглая и вращается, они начинают тревожно шептаться. Тогда Николай Павлович дает каждому подержать глобус.

— Так вот и Земля наша вращается! — показывает учитель.

— Страшно! — Федор Бисянка почесывает затылок и моргает испуганными глазами.

Учитель успокаивает его, долго объясняет, почему этого не следует бояться. Наконец Бисянка понял:

— Бывает, конечно, идешь по тайге, а земля кружится — ничего не видно…

Павел Еменка, который дальше Датты нигде не бывал и считал, что берег Татарского пролива есть конец света, спрашивает учителя:

— Скажи, Николай Павлович, за морем земли нет, конечно?

Вслед за ним спрашивает бабушка Акунка:

— Скажи, что за перевалом есть?

— За перевалом Хабаровск есть, атана, — отвечает за учителя Тихон Акунка, считая, что из уважения к старейшей рода именно он должен отвечать на все ее вопросы.

— А за Хабаровском что есть? — любопытствует старушка.

— Москва, атана, — опять говорит Тихон.

— Москва, однако, больше всех городов! — замечает Архип Тиктамунка. — Скажи, Николай Павлович, наш Тумнин далеко от Москвы бежит?

— Сейчас далеко, а когда из Комсомольска в Совгавань железную дорогу проведут, Тумнин к Москве ближе будет. Поезд мимо нашей Уськи пойдет. Кто захочет в Москву поехать, — пожалуйста, поезжай!

— Можно, чего там! Теперь у орочей деньги есть. Хватит до Москвы доехать, — с важностью говорит Архип Тиктамунка.

— Что же ты в Москве делать будешь? — спрашивает его Еменка.

Лицо Архипа становится серьезным:

— Найду, что в Москве делать!

И хотя с каждым уроком орочи узнавали много нового, о чем прежде не имели никакого представления, а необыкновенные, как им казалось, рассказы учителя рождали у них светлые, радостные чувства, люди все же с трудом, неохотно отказывались от диких обычаев и поверий. Правда, они все реже стали обращаться к шаману, а иные даже вступали с ним в открытую борьбу, однако Никифор Хутунка кое над кем власть еще имел.

Умерла престарелая Мария Антоновна Намунка. У старухи много лет хранились в сундуке дорогой халат на лисьем меху и пышное одеяло из заячьих шкурок. Валентина Федоровна предложила, чтобы вещи отдали сиротке Тане, правнучке Намунки. Но орочки, снаряжавшие Марию Антоновну в царство Буни, не согласились: по древнему обычаю лесного народа, вещи умершей нужно разорвать на мелкие лоскутья и положить в гроб, а для покойницы надо сшить новую одежду.

— Разве не жаль вам испортить вещи? Сколько лисьих хвостов ушло на халат! Сколько заячьих шкурок — на одеяло! Пусть останется у Тани на память от бабушки.

Лукерья Ауканка, худенькая, с желтым, высушенным лицом, распоряжавшаяся погребением Марии Антоновны, не желала и слушать уговоров учительницы.

— Нельзя! Зима лютая — что покойница делать будет! Ей самой теплые вещи нужны! — И принялась рвать на куски лисий халат и одеяло.

Делали они это не торопясь, с какой-то строгой расчетливостью разбросав по всему телу Марии Антоновны мягкие, пушистые лоскутья.

Таня с грустью глядела на орочек, и в глазах у нее стояли слезы.

Девушка жила у чужих людей, занимая темный угол. Спала на оленьей шкуре, никогда не убиравшейся с пола. Не всегда ела досыта, потому что в доме, где ее приютили, были еще три девочки. Зато работы хватало: с утра до вечера хлопотала по хозяйству — стряпала, стирала, таскала воду из Тумнина и, когда ложилась спать, не чувствовала ни рук, ни ног.

Евдокия Акунка, жившая по соседству с девушкой, однажды пожаловалась учительнице на Танину судьбу.

— Я ей сказала, чтобы к тебе обратилась, а она почему-то боится.

К радости Акунки Валентина Федоровна ответила:

— Я уже говорила с Николаем Павловичем о Тане. Скоро мы ее устроим.

— Вот видишь, значит, я правильно пришла к тебе. И орочки не удивились, когда через несколько дней.

Валентина Федоровна пришла к сиротке, помогла ей собрать в баульчик свои скудные пожитки и отвела в интернат.

Там отвели ей крохотную комнатку рядом с кухней, поставили койку, выдали со склада две смены белья.

— Будешь, Таня, учиться поварскому делу у Ефросиньи Петровны. Согласна?

— Согласна, — тихо и благодарно сказала девушка.

— А вечерами ходи на уроки грамоты. Ты молодая, вся твоя жизнь впереди. Надо учиться. Старые люди и то учатся.

— Буду! — прежним голосом сказала Таня. Валентина Федоровна вырезала из белой бумаги занавеску, повесила ее над окном. Показала Тане, как нужно умываться с мылом, как чистить зубы порошком, как застилать постель, и взяла с нее слово, что каждое утро будет подметать комнату, а раз в два-три дня мыть пол.

— Ну, желаю тебе успеха!

Таня схватила руку учительницы, прижалась к ней щекой.

— Спасибо, эне!

Переселившись год назад из ветхих шалашей в добротные бревенчатые дома, лесные жители не сразу освоились с непривычной обстановкой. Кроме того, много лишних хлопот прибавилось! Впрочем, орочи не слишком утруждали себя уборкой жилищ. Новоселы даже умудрились перенести в дом старые юрты из корья, в которых они прожили большую часть жизни. И хотя у них теперь была мебель: стулья, столы, железные кровати, — спали и ели в юрте.

У иных появилась страсть к обмену квартирами. В течение недели обменивались по нескольку раз. А Василий Хутунка умудрился в один день трижды переменить свое жительство. И каждый раз разбирал и собирал юрту. Узнав об этом, Николай Павлович пришел к Хутунке.

— Садись, гостем будешь, — любезно сказал ороч.

— В юрту?

— Куда хочешь.

— Нет, Василий Иванович, так не годится делать.

— Почему не годится? — удивился Хутунка. — Юрта ничего себе, собрал недавно.

— Наверно, еще и очаг разведете в ней?

— Можно, чего там.

— А дым куда выходить будет? Неужели в комнату?

Хутунка, подумав, сказал:

— Зачем в комнату? Дыру проделать можно, — и посмотрел на потолок.

— Никто не позволит вам портить новый дом, — серьезно сказал Сидоров. — Проломаете крышу, сельсовет оштрафует. Поняли?

— Мой дом, что захочу, могу сделать.

— Нет, Василий Иванович, этот дом для вас государство строило. Много денег потратило. Его беречь надо, в чистоте содержать. Вас из старых, темных юрт переселили, чтобы по-новому жить начали, а вы опять к старому тянетесь. Не хотите по-новому…

— Почему не хотим? Не хуже других живу.

— Нет, хуже, — решительно заявил Николай Павлович. — Вы сходите к Тихону Ивановичу или к Петру Петровичу, посмотрите, как у них хорошо, чисто в доме. И обедают за столом, и спят на кроватях. А вы вздумали в юрте жить. Не могу быть вашим гостем. Прощайте — И повернулся к выходу.

Вечером Хутунка пришел к Сидорову.

— Понял, Николай Павлович, — сказал он, став у дверей и переминаясь с ноги на ногу.

— Что поняли? — нарочито холодно спросил учитель.

— Не буду крышу ломать. — И, посмотрев на строгое, замкнутое лицо Сидорова, произнес: — И юрту из дома убрал. Так что приходи, пожалуйста, в гости…

— Спасибо, как-нибудь зайду, — не сразу ответил Николай Павлович.

Из дома Хутунка юрту вынес, но поставил ее во дворе. Теперь садились обедать в комнате за стол, а спать все еще отправлялись в юрту, где по старой привычке жена Хутунки разводила на ночь дымный очаг.

Поэтому Сидоровы все еще не приходили к Хутунке в гости. А пришли через две недели, когда юрта была убрана со двора и сожжена на костре.