Сезон мошкары

Блант Джайлс

В городке Алгонкин-Бей нет спасения от весенней мошкары. В бар заходит сильно искусанная рыжая девушка. Ее странное поведение привлекает внимание, и ее отвозят в больницу. Там выясняется, что в девушку стреляли и пуля застряла у нее в мозгу. Пулю удается извлечь, но память к девушке пока не вернулась. А уж сам момент преступления она, по мнению специалистов, не вспомнит никогда. Но пуля выводит детектива Джона Кардинала и его помощницу Лиз Делорм на след байкера-наркоторговца Вомбата Гатри. Однако след обрывается у водопада, возле того, что осталось от Гатри…

 

 

1

Всякий, кому довелось пожить некоторое время в Алгонкин-Бей, найдет массу причин для своего страстного желания перебраться куда-нибудь в другое место. Алгонкин-Бей расположен вдали от цивилизации, под которой канадцы подразумевают Торонто, а именно на двести пятьдесят миль южнее. Центр городка, некогда очаровательный, постепенно ветшает и разрушается под двойным натиском двух напастей — случайных пожаров и планомерных расчисток под парковые зоны. А к тому же существуют зимы — жестокие, снежные и затяжные. Порой стужа захватывает апрель, а снег выпадает и в мае.

И мошкара. Каждый год с наступлением краткой весны с северных берегов Онтарио и его многочисленных рек и протоков поднимаются тучи мошкары, чтобы насытиться кровью домашнего скота, птицы и жителей Алгонкин-Бей. Для нападения мошка оснащена превосходно. Несмотря на крошечные — меньше четверти дюйма в длину — размеры, она при ближайшем рассмотрении напоминает боевой вертолет с маленьким хоботком для взглядом. ие с тем, что есть». сосания и омерзительным крючком в хвостовой части. Даже в единственном числе эта тварь — сущее наказание. Когда же их целая туча, тут уж впору обезуметь.

В эту пятницу обстановка в баре «Международный» была вполне сносной, но бармен Блэйн Стайлс ждал неприятностей. Сезон мошкары обычно пробуждает не самые лучшие качества в людях, а тем более — в барных завсегдатаях. В котором из углов вспыхнет ссора, Блэйн не знал, но кандидатов в зачинщики он уже заприметил.

Во-первых, подозрительная троица у стойки: парень по имени Реджис и два его дружка в бейсбольных кепках — Боб и Тони. Пили они не так уж много, зато чересчур усердно обхаживали официантку Дарлу, и ощущалось в них некое внутреннее беспокойство, грозившее в будущем возможными осложнениями. Был еще столик в глубине, возле карты Африки. Сидевшие за ним вот уже два часа пили пиво «Молсон». Тихо, спокойно, но все пили и пили. А еще была девушка — рыженькая, Блэйну незнакомая, которая курсировала, переходя от столика к столику, что наметанному глазу Блэйна показалось внушающим опасения.

Бутылка «Лабатта синего», пролетев по комнате, ударилась в карту Канады в районе Ньюфаундленда. Блэйн пулей выскочил из-за стойки и препроводил метнувшего бутылку вон из бара так ловко, что тот не успел даже воспротивиться. То, что он пропустил назревавшую опасность, Блэйна расстроило. Хулиган сидел в компании парней в кожаных куртках под картой Франции, и чуткий радар бармена никак на него не реагировал до тех пор, пока не разразился скандал. Бар «Международный», самый старый и самый сомнительный из всех кабаков Алгонкина, в пятницу вечером, а особенно в сезон мошкары, мог становиться ареной самых буйных действий, которые Блэйн предпочитал пресекать в зародыше.

Вновь зайдя за стойку, Блэйн налил две кружки для тех, кто сидел под картой Африки. Там, как он заметил, становилось шумнее. Пришел заказ на шесть «континенталей» и две «Маргариты со льдом» — успевай только поворачиваться. Потом наступила передышка — он разогнулся, опершись одной ногой на ящик с пивом, и стал перемывать стаканы.

Завсегдатаев было не так уж много. В телевизионных спектаклях их обычно изображают добрыми и наивными чудаками, но Блэйну все они представлялись законченными алкашами, нередко утратившими всякое человеческое достоинство. Замызганные карты на стенах бара были их единственным выходом за пределы Алгонкина.

Джерри Комманда сидел с краю стойки, мусоля, как обычно, свой стакан «диетической колы с лимоном» и почитывая «Маклин». Непонятный он парень, этот Джерри. Вообще-то Блэйну он нравился, несмотря на то что был завсегдатаем, во всяком случае он его уважал, хоть тот и не особенно разбрасывался чаевыми.

В свое время Джерри пил, не как алкоголик, но пил — еще подростком и когда ему было двадцать с небольшим. Но потом что-то заставило его протрезветь, и с тех пор к спиртному он не притрагивался. Пять-шесть лет обходил стороной «Международный» и другие бары. А пару лет назад по пятницам стал наведываться вечерком в заведение Блэйна, усаживался в уголке, примостившись на табурет своей тощей задницей. С его места был хороший обзор.

Однажды Блэйн поинтересовался у Джерри, как это ему удалось завязать — может, он к программе «двенадцать шагов к трезвости» подключился?

— Нет, «двенадцать шагов» у меня не пошли, — отвечал Джерри. — Не мог я выносить этих их встреч, когда каждый кается в собственном бессилии и молит Господа освободить его от этой порочной слабости. — Джерри не было еще и сорока, но в речи его то и дело проскальзывали старомодные и ныне не часто употребляемые слова, вроде «порочный», «неотвязный» или «братец». — Но стоило мне только понять, что надо не пить бросить, а бросить думать о выпивке, как дело пошло на лад.

— Бросить думать еще никому не удавалось, — заметил Блэйн. — Думать — это как дышать или покрываться потом. От человека не зависит.

Джерри тогда пустился в какие-то туманные психологические дебри — дескать, мысли из головы, если они являются, конечно, не выбросить, но человек в состоянии их как-то перенаправить. Или совершить обходной маневр и уклониться. Блэйн запомнил высказывание дословно, потому что Джерри был четырежды чемпионом Онтарио по кикбоксингу и, объясняя Блэйну про «маневр», сопроводил это легким движением из разряда, как догадался Блэйн, профессиональных.

Таким образом, Джерри Комманда освоил тактику «уклонения», в результате чего и стал посиживать теперь в пятницу вечером у края стойки со своей «диетической колой с лимоном». Блэйн полагал, что присутствие Комманды отчасти удерживает посетителей от злоупотребления алкоголем. Трудно совсем уж распоясаться, когда рядом у стойки сидит знаменитый на всю округу полицейский и как ни в чем не бывало пьет кока-колу, читая журнал. Некоторые, едва увидев его фигуру, разворачивались на сто восемьдесят градусов и уходили.

Блэйн украдкой окинул свои владения взглядом опытного бармена. За столиком, что возле Африки, стало определенно шумнее — еще немного, и надо будет принимать меры. Слегка склонив набок голову, Блэйн прислушался, пытаясь различить угрожающие признаки — грубые выкрики или возмущенный ропот, за которыми неизбежно следует скрип отодвигаемого стула. Если не считать метателя бутылки, вечер казался тихим. За исключением этого метателя и еще девушки.

Блэйн вглядывался в дальний угол, что возле музыкального автомата. Там сияли рыжие блики. Копна рыжих кудряшек, которой она потряхивала, ходя взад-вперед, с каждым поворотом головы отбрасывала рыжий отсвет. Девушка была в синих джинсах и в такой же куртке — джинсы хорошие, дорогие, а курточка укороченная до талии, — одежда очень приличная, но выглядит так, словно в ней спали. Зачем она присаживается к столикам? За последние полтора часа она уже третий стол сменила. За этим сидела компания — двое мужчин, почтовых служащих, и две женщины. Они что-то праздновали, никак не желая прекратить веселье, и было ясно, что появление девушки в джинсах за их столиком женщинам показалось неуместным. Кавалеры их, напротив, не возражали.

— Три «синих», один «кримор», одну водку с тоником!

Блэйн выгреб изо льда четыре бутылки и поставил их на поднос Дарлы.

— Чем там эта рыженькая занимается, Дарла? Что она пьет?

— Да ничего, по-моему. Те, что за последним столиком, угостили ее из своей кружки, так она даже и стакана не допила.

Блэйн отмерил Дарле порцию водки, и она долила туда тоника из сифона.

— Она что, пьяная? Чего она прыгает с места на место?

— Вот уж не знаю! Может, у нее дела какие… — Дарла вскинула на плечо поднос и прошествовала в «обезьянник», как она это называла.

— Эй, шеф!

Блэйн приблизился к троице возле бара. Парень по имени Реджис был ему знаком по школе, в бар он наведывался не часто — раза два в год. Его приятелей в бейсбольных кепках Блэйн видел впервые. Характер обращения к нему ничего хорошего не сулил.

— Привет, Блэйн, — сказал Реджис. — Объясни-ка наконец, что у тебя с рожей такое приключилось?

— Ага, — поддакнул его приятель в бейсболке, — чистый китаец, право!

— В воскресенье на байдарке ходил, так мошкара словно взбесилась.

— Что они, размером с собаку, что ли? Ты весь распух, на борца сумо похож.

Уже неделю его дразнили китайцем. Мошкара в это время года всегда житья не дает, но на этот раз она словно с цепи сорвалась — Блэйн такого не видел: она курилась черными тучами. Блэйн принял все обычные меры, побрызгался лосьоном от насекомых, надел шляпу, заправил брюки в носки, но мошкара висела в воздухе такой плотной массой, что с каждым вдохом лезла в рот. Эти усердные кормилицы своего потомства словно воспылали страстью к Блэйну, испещрив все его лицо укусами. К утру понедельника глаза у него заплыли так, что было трудно их открыть.

Он пробил в кассе три «молсона». Обернувшись опять, увидел возле себя рыженькую.

— Привет, — сказала она, вскарабкиваясь на табурет.

— Чего изволите?

— Просто воды, если можно. Не люблю я пиво.

Блэйн налил стакан воды со льдом и подложил под него салфетку.

— Вы такой большой…

— Да уж, не маленький.

Блэйн передвинулся за стойкой, собирая стаканы.

— И такой славный.

Блэйн хмыкнул. На вид рыженькой было лет двадцать пять, с лица еще не сошли детские веснушки. Кудрявая шапка волос необычайной густоты. Вот и она, видно, не убереглась — лицо, как и у Блэйна, искусано. В волосах застряли сухие листочки.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Блэйн.

— Блэйн? Какое славное имя!

— Славное так славное. А вас как зовут?

— Признаться, запамятовала. Чудно, правда?

Внутри у Блэйна что-то екнуло. Пьяной девушка не выглядела, говорила она спокойно и вежливо. Сейчас она сползла с табурета и направилась к Реджису и его дружкам в бейсболках.

— Вы такие славные ребята…

— Ну, здравствуй, если подошла, — сказал Реджис. — Ты и сама недурна. Может, угостить тебя?

— Нет, не стоит. Мне не хочется.

— Эй, шеф! Подай сюда один «молсон» для юной леди!

— Не стану подавать, — сказал Блэйн. — Я слышал, она не хочет.

— Благодарю, Блэйн. Очень любезно с твоей стороны.

Протянув руку через стойку, Реджис ухватил сушившийся на полочке стакан. Он самолично налил туда пива и передал стакан девушке.

— Спасибо. Вы очень славный. — Она отхлебнула пива и поморщилась.

Блэйн придвинул к ней ее стакан воды.

— О, спасибо! Как славно!

Славно, славно, все такие славные… Скоро узнаешь, милочка, какие все славные!

— Меня зовут Реджис. Это Боб, а это Тони. А тебя как звать?

— Пока не знаю.

Парни засмеялись.

— Вот и хорошо, — сказал Реджис. — Не хочешь — не говори.

— Будем звать тебя Рыжик, — сказал тот, кого представили как Тони.

— Или Незнакомка, — заметил так называемый Боб.

— Анонимный секс, — сказал Реджис, и все засмеялись. — Анонимный секс — тираннозавр-рекс!

Он пощупал материю ее джинсовой курточки:

— Хорошая куртяшка!

— Да, мне нравится.

Тот, кого звали Тони, положил руку девушке на плечо и потрепал ее по голове. Вытащил листок из ее шевелюры.

— Ну и роскошные же у тебя кудри! Хоть и с мусором, а роскошные!

— Вы очень приятные ребята.

— Ты и сама приятная, — сказал Реджис. — Искусанная, правда, до ужаса, но я знаю, как поправить дело. — Склонившись к ней, он поцеловал ее в щеку.

Девушка засмеялась и потерла щеку.

Блэйн придвинулся ближе:

— Не пора ли вам домой, а, мисс?

— Слышь, Блэйн, не лезь-ка ты не в свое дело! — Реджис треснул кулаком по стойке, отчего с блюда просыпались орешки. — Она вовсе не пьяная, а просто веселится как может.

— Это ты веселишься как можешь, а она не в себе.

Девушка улыбнулась и потупилась.

— Два «кримора», три синих и пачку «Экспорта»!

Блэйн пошел обслужить Дарлу, а когда вернулся, рыженькая уже сидела на коленях у Реджиса.

— Мы уезжаем, лапочка, — говорил Реджис. — Нам пора.

— Вы такие забавные ребята.

Боб погладил девушку по голове:

— По-моему, тебе стоит поехать с нами. Прокатимся, познакомимся поближе…

Рука Реджиса поползла по куртке девушки. Та улыбнулась и стала что-то напевать. Рука Реджиса скользнула внутрь куртки.

— Оставь ее в покое!

Реджис отодвинулся от девушки и взглянул в лицо Джерри Комманде.

— Что ты сказал?

— Сказал, чтобы ты оставил ее в покое.

— Чего бы тебе не заняться собственными делами, Чингачгук?

Джерри спрыгнул с табурета и подошел к девушке:

— Вы знаете, как вас зовут?

— Эй, Тонто, — угрожающе протянул Реджис. — Полегче-ка!

— Заткнись. Так знаете вы, как вас зовут?

— Нет, — отвечала девушка. — Пока не знаю.

— А какой сегодня день недели знаете?

— Хм… нет, не знаю.

Реджис спустил девушку с колен и встал:

— По-моему, нам стоит выйти поговорить.

Джерри пропустил эти слова мимо ушей.

— Вы знаете, где вы находитесь? — опять обратился он к девушке.

— Мне говорили, но я забыла.

— Слышь, ты? — сказал Реджис. — Могу понять, почему тебе неохота топать домой к своей скво, но по какому праву ты здесь устраиваешь…

Джерри, даже не взглянув в его сторону, вытащил из внутреннего кармана свой полицейский жетон и сунул его под самый нос парню.

— О, прости, дружище… Не знал…

— У вас есть удостоверение личности? — спросил девушку Джерри. — Бумажник? Кредитная карточка? Что-нибудь с вашей фамилией?

— Нет. Ничего такого у меня нет.

Реджис нежнейшим образом похлопал по плечу Джерри — теперь он был сама предупредительность:

— Ты зла не держи на меня, дружище, ладно? Как думаешь, она в порядке? Что-то мне боязно за нее!

— Проедем со мной, мисс, хорошо? Я отвез бы вас в надежное место.

Девушка пожала плечами:

— Ладно. Я согласна.

Блэйн проводил взглядом Реджиса, шедшего за ними до самых дверей и так и сыпавшего извинениями. Картина эта успокоила бармена.

В машине Джерри осведомился у девушки, откуда она прибыла.

— Не знаю. Какой славный у вас автомобиль…

— А остановились где?

— Остановилась?

— Ну да. Полагаю, вы не здешняя. К кому приехали?

— Не знаю. Здание какое славное… Это что, школа?

Они миновали алгонкинскую «Эколь секондер», после чего начинался подъем. Джерри свернул влево на Макгоуэн.

— Вас здорово искусала мошкара. Вы что, в лесу гуляли?

— Так это была мошкара? — Ее левая рука рассеянно потерла красные расчесы на лбу возле волос. — Чешется ужасно! И ноги все искусаны. Даже больно!

— Так вы были в лесу?

— Да. Утром я проснулась в лесу.

— Вы и ночевали там? Поэтому у вас и листья в волосах?

— Листья?

Бледная, в веснушках рука опять потянулась к кудрявым волосам. Джерри заметил, что обручального кольца на пальце не было.

— Не в службу, а в дружбу, а, Рыжик? Не проверите ли свои карманы, может, там отыщется какой-нибудь документ?

Она похлопала себя по карманам, порылась в них. Из карманов джинсов извлекла несколько монеток и кусачки для ногтей. Потом предложила Джерри шайбочку леденца «Спасатель», но он отказался.

— Больше нет ничего, — сказала она.

— И ключей нет?

— Нет.

Ключи, как был уверен Джерри, кто-то вытащил, ведь, уходя из дома, люди обычно берут с собой ключи. Он припарковался возле входа в «Скорую помощь» городской больницы. Внизу под ними извивались, уходя вдаль, цепочки огней Алгонкин- и Мэйн-стрит.

— Послушайте, по-моему, больница — это лишнее. Ведь это всего лишь укусы насекомых!

— Посмотрим, удастся ли выяснить, где вы оставили свою память, хорошо?

— Хорошо. Вы такой славный. Вы индеец?

— Да. А вы не индианка?

— Я что-то не помню. Хотя не думаю.

Серьезность, с какой это было сказано, рассмешила Джерри. Женщину, менее похожую на индианку, трудно было вообразить.

В приемном покое молодой человек за конторкой протянул ему планшетку с вопросником.

— Мы ни на один вопрос ответить не в состоянии, — сказал Джерри. — У молодой леди нет документов, а память у нее отшибло.

Молодой человек и глазом не моргнул, словно пациенты с амнезией поступали в больницу каждый день.

— Назовите ее «Мисс Имярек», а на вопросы ответьте приблизительно. Сейчас придет сестра регистраторша и поставит вас в очередь на осмотр.

Они сели ждать. Девушка фальшиво напевала что-то непонятное. Джерри заполнил бланк вопросника, то и дело прибегая к ответу «неизвестно». Комната стала наполняться людьми. Появился Джон Кардинал, сопровождавший немолодого мужчину, по-видимому, ставшего жертвой нападения. Кардинал кивнул Джерри. Столкнуться двум полицейским в приемном покое «Скорой помощи» было делом обычным, тем более вечером в пятницу. Появилась сестра, устанавливающая очередь. Поговорив с ними минуты три, она сочла это достаточным, чтобы назначить анализы и поставить девушку первой для осмотра.

Спустя какое-то время из смотровой показался доктор Майкл Фортис и стал о чем-то совещаться с сестрой. Джерри подошел к ним — с Фортисом он уже не раз имел дело.

— Довольно тихо у вас для пятницы, — сказал Джерри. — Вы что, всех их в Сент-Френсис направляете?

— Видели бы вы нас час назад! Два дорожно-транспортных происшествия на Одиннадцатом шоссе. Машины столкнулись с лосем. Парень в «четверке» еще в приличном состоянии, а тому, кто в «миате» был, крупно повезет, если он когда-нибудь встанет на ноги. В это время года такое случается сплошь и рядом. Лось удирал из леса от мошкары и бах! — пожалуйста!

— А у меня для вас как раз кое-что необычное.

Через двадцать минут доктор Фортис опять вышел из смотровой, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ваша девушка совершенно не ориентируется во времени и пространстве. А кроме того, она демонстрирует заторможенность и сильную степень амнезии. Возможно, шизофреничка или наркоманка, не получившая привычную дозу. Нам хоть что-нибудь известно о ней?

— Ничего не известно, — отвечал Джерри. — Возможно, она местная, хоть это и сомнительно. Утверждает, что проснулась в лесу.

— Да, я видел укусы.

Служитель подал доктору планшетку. Тот перечитал страничку — раз, другой.

— Это анализы. Алкоголя и токсических веществ не обнаружено. Первым делом мне надо позвонить в психиатрическую лечебницу и узнать, не сбежал ли кто оттуда. Если сбежавших не было, я вызову консультанта-психиатра, но с этим придется подождать до утра. А пока сделаем рентгенограмму черепа. Честно говоря, кроме этого не знаю, что делать.

Открыв дверь в смотровую, он вывел оттуда девушку.

— Вы кто? — обратилась она к Джерри.

— А кто я, вы помните? — спросил доктор Фортис.

— Не очень.

— Я доктор Фортис. То, что вам сейчас изменяет память, может являться результатом травмы. Мы отведем вас дальше по коридору и сделаем снимок.

Джерри вернулся в приемный покой. Помещение начало наполняться обычной публикой — сквернословящими пьяницами, детьми, вопящими от желудочных колик или укусов мошкары. Он позвонил в городское полицейское управление узнать, не разыскивает ли кто-нибудь девушку с рыжими волосами. Дежурный весело шутил с ним: Джерри числился теперь в полиции провинции Онтарио, но до этого он работал в городской полиции, и дежурный сержант был его старым приятелем. Нет, запросов насчет рыжей не поступало.

Джерри думал о том, как быть. Дело, конечно, это внутригородское, не его, но если в больнице девушку не оставят, придется подыскивать для нее место, возможно, везти в Кризисный центр. А если выяснится, что на нее напали, для него это будет означать возвращение в бар и попытку выведать, откуда она появилась и где была до этого. Интересно, как она очутилась в лесу. Одета вроде не для вылазок на природу.

Он увидел Джона Кардинала — тот заполнял вопросник, беседуя с молодым человеком за стойкой. Полицейский внимательно слушал и кивал. Он обладал даром внушать людям, что все их действия чрезвычайно важны, что каждая подробность в их устах имеет особое значение. Этот дар и позволял Кардиналу не просто вести дела, а вести с блеском.

Джерри подождал, пока они кончат беседу.

— Мне кажется, что у меня есть дельце как раз для тебя. Я ведь знаю, что тебе делать нечего.

— Говорил же тебе, не лови меня где ни попадя, Джерри.

— Говорил. Но без тебя я словно недополицейский какой. Без тебя мне весь мир — пустыня.

— Тебя что-то не видать было. Я думал, ты где-нибудь во Флориде подводным плаванием занимаешься или уж не знаю что…

— Хорошо, если бы так. А на самом деле торчал в Ридс-Фоллз, патрулировал там как проклятый. А сегодня вечером заехал в город и нашел тут кое-что интересное. Странная история, знаешь ли…

И Джерри рассказал ему про рыжеволосую.

— Наркоманка? Нет? Похоже, ее оглушило чем-то.

— Ага. Документов нет, ключей нет, ничего нет.

Доктор Фортис вернулся из рентгенологии; лицо у него было озабоченным.

— Неожиданный поворот, — бросил он Джерри. — Пойдемте, сами увидите.

— Ею, вероятно, Джон должен заниматься. Это дело — в городской юрисдикции. Вы ведь знакомы с детективом Кардиналом?

— Конечно. Сюда, пожалуйста.

Кардинал проследовал за ними по коридору в комнату с прикрепленными к светящимся экранам темными рентгеновскими снимками. Доктор Фортис включил свет, и на экране засветились кости черепа и хрупкие шейные позвонки молодой женщины — вид спереди и сбоку.

— Мне кажется, мы поняли теперь причину заторможенности нашей рыжеволосой приятельницы. И надо сказать, что лучше всего будет отправить ее в Торонто на операцию, — сказал доктор Фортис. — Вот, посмотрите сюда. Видите? — И он ткнул в яркое пятнышко где-то в середине бокового вида.

— Неужели это то, что мне приходит в голову? — воскликнул Кардинал.

— Должен признаться, что теперь мне попросту стыдно за мою некомпетентность. Ведь при наружном осмотре я это напрочь пропустил. Единственное, что меня хоть как-то оправдывает, — это густота и цвет ее волос.

— Похоже на тридцать второй калибр, — сказал Джерри.

— Вошла через теменную часть справа и вклинилась в лобные доли, — пояснил доктор Фортис. — Отсюда и заторможенность.

— Это пройдет? — спросил Джерри.

— Я не специалист, но бывают случаи удивительных исцелений от подобных травм. Наш случай, однако, достоин статьи в медицинском журнале: своего рода самолоботомия.

— А может быть, вовсе и не «само», — сказал Кардинал. — Женщины-самоубийцы редко прибегают к огнестрельному оружию. Обычно они травятся лекарствами или используют выхлопные газы. Надо попросить эксперта поискать следы пороха на ее руке.

— А может, и не надо, — сказал Джерри.

Девушка сидела в кресле возле двери, по лицу ее по-прежнему блуждала улыбка. За спиной у нее вырос служитель.

— Получены результаты энцефалограммы, — объявил он.

Доктор Фортис углубился в снимок.

Джерри повернулся к нему:

— Вы сказали, что входное отверстие справа?

— Верно. Возле правого виска.

— Эй, Рыжик! — Джерри выхватил из кармана авторучку. — Лови!

И он подбросил авторучку над ее головой. Бледная рука стремительным движением поймала авторучку. Рука была левая.

— Ну вот, — сказал Кардинал. — С версией самоубийства покончено.

 

2

Алгонкин-Бей с его населением в пятьдесят восемь тысяч человек и только двумя небольшими больницами не может претендовать на собственных нейрохирургов, поэтому сорок пять минут спустя Кардинал и катил по Одиннадцатому шоссе на юг в расположенный в четырех часах езды от Алгонкина Торонто.

Когда доктор Фортис изучил энцефалограмму, он отдал распоряжение зафиксировать шею рыжеволосой и как следует накачать пациентку антибиотиками и спазмолитиками. И вызвал машину скорой помощи.

— Сейчас состояние, по-видимому, стабильное, но есть угроза спазмов. Надо побыстрее ее прооперировать.

— Я уверен, что это не было попыткой самоубийства, — сказал Кардинал, — но все-таки хотел бы провести экспертизу пороховых следов на ее теле, прежде чем мы отчалим.

— Мы?

— Мне придется сопровождать ее. Присутствовать, когда извлекут пулю.

— Конечно. Цепь доказательств и прочее. Но поторопитесь. Чем скорее она окажется в операционной, тем лучше.

С помощью электрической машинки доктор Фортис выбрил маленький участок на правом виске девушки. На лице ее играла тихая улыбка, но никакой другой реакции не было.

— Входное отверстие совершенно круглое, — заметил Кардинал. — Ни ожога, ни кровоподтека, ни отпечатка на коже.

— Выстрелить так с расстояния в фут или меньше невозможно, — сказал Джерри. — Ну, я надеюсь, вы отыщете того, кто нажал на спуск. Если я понадоблюсь, дайте знать. Я еду домой провести в свое удовольствие хоть кусочек так называемого свободного дня. — Он помахал рукой девушке. — Держи ушки на макушке, Рыжик!

Улыбка девушки была прохладноватой. Спазмолитики уже начали действовать.

Кардинал позвонил детективу-сержанту Дэниелу Шунару домой.

— Ну куда это годится, Кардинал! Я же смотрю «Убойный отдел»!

— Я думал, сериал этот кончился.

— Только не у меня дома. Я накупил все серии за три года на DVD. Смотреть, как копы раскручивают дела не чета моим, — удивительно умиротворяющий отдых.

Кардинал рассказал ему о девушке.

— Что ж, поезжай в Торонто и проследи, как будут вытаскивать пулю. Что-нибудь еще?

— Это все.

— Хорошо. Я возвращаюсь к экрану. Буду глядеть, как работают копы в большом городе.

Полицейский эксперт Боб Коллинвуд не заставил себя долго ждать. Он был самым молодым в отряде и, без сомнения, самым молчаливым. Он сделал несколько полароидных снимков раны. Потом задействовал «щупалку» — плоский липкий предмет, смахивающий на держатель языка. «Щупалкой» он обследовал ее ладони, особенно напирая на промежуток между большим и указательным пальцами. Девушка словно не замечала этого, и казалось, что ее нет в комнате. Коллинвуд сунул «щупалку» в чехол, отдав его Кардиналу, и удалился, не сказав ни слова.

Вернувшись домой, Кардинал застал жену в крайнем возбуждении от предстоящей ей поездки в Торонто, хотя ехать надо было только через неделю. Кэтрин собиралась на трехдневную выездную фотосессию в большой город вместе с группой студентов отделения фотографии Северного университета, где она преподавала.

— Жду не дождусь следующей недели, — призналась она. — Алгонкин-Бей чудное местечко для жизни, но давай смотреть правде в глаза — с культурой здесь слабовато. В Торонто я буду снимать и снимать, сделаю миллион фотографий, буду есть всякие вкусности в ресторанах, а каждую свободную минуту стану проводить в музеях, наслаждаясь искусством с большой буквы!

Она проверяла фотоаппараты, продувала их, протирала объективы. Кэтрин брала с собой в поездки не меньше двух аппаратов, но объективов, которые она протирала, казалось, хватило бы и на пять аппаратов. Волосы ее растрепались, как это всегда бывало, когда мысли ее были заняты проектом. Она принимала душ, забывая вытереть волосы, словно ей не до того.

— Мне бы хотелось поехать с тобой прямо сейчас, — сказала она, — но завтра у меня занятия, а в четыре урок в лаборатории.

Кардинал побросал в дорожную сумку кое-какие вещи.

— Где ты остановишься? — спросила Кэтрин.

— В «Западной Люкс» на Карлтон. Там всегда есть свободные номера.

— Я позвоню туда и закажу для тебя номер.

Кардинал рылся в ящике в поисках электробритвы. Пользовался ею он только в поездках, а в перерывах между ними никогда не знал, где она.

Кэтрин звонила в справочную Торонто, узнавала, как позвонить в отель, ни на секунду не прекращая болтать с Кардиналом. Уже кончались одиннадцатичасовые новости, а Кэтрин была сама бодрость.

В груди у Кардинала шевельнулась знакомая тревога. На этот раз жена ухитрилась провести вне больничных стен целых два года. Она хорошо себя чувствовала, аккуратнейшим образом принимала лекарства, занималась йогой, старалась высыпаться. Но самым страшным в ее болезни было то, что Кардинал никогда не мог ни в чем быть уверенным, не знал в точности, просто ли она весела и возбуждена, или это начало конца — нижней точки траектории, вот-вот готовой сбросить ее в межгалактические бездны безумия.

Надо ли мне что-то сказать?

Вспомнилось, как двадцать лет назад, когда психиатры обнаружили у Кэтрин заболевание, они включили Кардинала в группу супругов, чьи жены или мужья страдают маниями. В этом содружестве беспрестанно, как заклинание, звучала эта мантра: Надо ли мне что-то сказать?

— Поездка эта будет фантастической, — говорила Кэтрин. — Я это чувствую. Мы и порт будем снимать, старые промышленные здания — надо спешить, пока туристы еще не загадили их до неузнаваемости.

Кардинал подошел к ней, встал у нее за спиной, положил руки ей на плечи. Кэтрин замерла: в одной руке линза, в другой — тряпочка.

— Я в порядке, Джон. — В голосе ее было раздражение.

— Знаю, милая.

— И незачем волноваться.

Она не обернулась, не посмотрела на него. Дурной знак.

Насекомые бились в ветровое стекло, как капли дождя. Случайный фургон прогрохотал мимо и загородил дорогу Кардиналу, но почти все время шоссе было свободным. Где-то возле Хантсвилла он обогнал «скорую».

Кардинал гнал от себя беспокойство за Кэтрин, пытаясь думать о рыжеволосой. Чехол с «щупалкой» и фотографии были на переднем сиденье рядом с ним. Он не сомневался, что имеет дело с попыткой убийства, но долгий, более чем двадцатилетний опыт полицейской работы — десять лет в Торонто, а в Алгонкин-Бей и того больше, — давно отучил его от скоропалительных выводов.

В католической школе для мальчиков, где он учился, священники хмуро твердили, что провинившийся отрок должен уметь увидеть свой проступок, как он видится Всевышнему, а при недостатке воображения — таким, как он видится матери провинившегося.

Мысленно Кардинал заменял теперь этих строгих прокуроров внутренним защитником, вечно вынюхивающим разумные доводы в пользу сомнения, как это делает крыса, вынюхивая сыр.

— Так вы говорите, что не провели экспертизы пороховых следов, детектив?

— Да, вы правы.

— Без подобной экспертизы, доказывающей обратное, можно заподозрить, что жертва сама выстрелила себе в голову, не так ли?

— Во-первых, она левша. И на голове никаких следов пороха не было. Весьма маловероятно, что она могла пустить эту пулю себе в голову самолично.

— Отвечайте на поставленный вопрос, детектив. Я спросил, можно ли такое заподозрить.

Кардинал позвонил в 52-е отделение полиции Торонто и попросил обеспечить девушке круглосуточную охрану.

Доктор Мелани Шафф была хладнокровна, деловита и на два дюйма выше Кардинала. В ней наблюдалась какая-то сдерживаемая резкость — нередкое качество в женщинах, вынужденных проталкиваться локтями в сугубо мужском мире. Сослуживица Кардинала Лиз Делорм тоже обладала этой резкостью.

— Ваша мисс Имярек претерпела частичную лоботомию. Пуля застряла в гиппокампе, — сказала доктор Шафф. — В некоторых случаях безопаснее оставлять пулю, нежели извлекать ее, но у данной пациентки местоположение пули вблизи одной из артерий. Учитывая спазмирование, которое зафиксировано на энцефалограмме, оставлять пулю мы не можем. Парочка хороших спазм — и мисс Имярек может превратиться в труп.

— Как велик риск?

— Минимальный в сравнении с тем, если оставить пулю. Я объяснила ей это, и она, кажется, совершенно готова к операции.

— Разве она в состоянии принимать решения?

— О да, несомненно! Затронуты память и эмоциональная сфера, рассудок же не пострадал.

— Существует ли шанс полного выздоровления?

— Передняя доля поражена лишь частично и с одной стороны, поэтому на восстановление эмоций в полном объеме шансы весьма благоприятные. Однако гарантий, конечно, дать не могу. Та часть мозга, где фокусируется память, непосредственно не затронута, так что я предполагаю, что рассудок ее находится в состоянии посттравматического помутнения, а это явление временное. Я проконсультируюсь с невропатологом и назначу лекарства. А теперь, детектив, что вам от меня надо, не считая пули?

— Существует ли возможность того, что во время операции она что-то вспомнит?

— Мы дадим встряску гиппокампу, и это, разумеется, может вызвать случайные вспышки. Что это будет — сны или воспоминания, сказать не могу. Но ее состояние вы наблюдали. В любом случае они будут бессвязными.

— Помните только, пожалуйста, что эта информация может нам очень помочь и даже спасти ей жизнь. Кто-то пытается ее убить.

— Вот как?

— Мне надо видеть, как вы будете извлекать пулю.

— Хорошо. Мы дадим вам халат и перчатки. Работать я буду с так называемой проникающей трубкой. Это такой изотопный прибор с микроскопом. Дадим вам место с хорошим обзором.

Как и большинству копов, Кардиналу доводилось быть свидетелем многих кровавых сцен — катастроф с разорванными на куски телами, залитых кровью кухонь, спален, подвалов, гостиных, в которых мужчины творят насилие друг над другом, а чаще — над женщинами. Сердце у полицейского грубеет, покрывается твердыми мозолями, подобно большому пальцу плотника. Но вот к чему Кардинал никак не мог привыкнуть — это операционная. По причине, которую он так до конца и не понимал, надеясь, что это все-таки не трусость, — сверкание хирургических скальпелей вызывало у него тошнотворное чувство, не сравнимое по интенсивности с тем, что вызывали ожоги, расчлененка или ножевые и колотые раны.

Доктору Шафф ассистировали двое врачей и две медицинские сестры. «Рыжик», как мысленно уже привык называть ее Кардинал, — была в полудреме из-за транквилизаторов и спазмолитиков, которыми ее накачали, но в сознании. Место, куда вошла пуля, теперь было выбрито более основательно; из огромного шприца ей вкатили местный наркоз. Общего наркоза не требовалось, так как мозг наш нечувствителен к боли.

Кардинал был в халате и маске. Он стоял у стола с правой стороны, откуда мог наблюдать действия хирурга и одновременно глядеть на монитор.

— Ну вот, Рыжик, — сказала доктор Шафф, — как себя чувствуете?

— Господи, у вас у всех здесь такие красивые глаза!

Кардинал окинул взглядом операционную. Девушка сказала истинную правду. В узком пространстве между марлевой повязкой и докторской шапочкой глаза всех присутствующих казались больше и выразительнее, а выражение их — мягким и мудрым.

— Лестью чего не добьешься, — сказала доктор Шафф. Защитные очки на носу делали ее похожей на дружелюбную инопланетянку. — Вы готовы? Больно не будет — обещаю.

— Я готова.

Кардинал тоже полагал, что готов, пока доктор Шафф, взяв в руки скальпель, не сделала надрез. Сначала это была лишь тонкая алая линия, образовавшая нечто вроде геометрического узора, но потом красная линия стала толще, из нее хлынула кровь, и Кардиналу немедленно захотелось бежать куда глаза глядят.

Доктор Шафф попросила пилу. Кардинал любил проводить свободные часы за столярной работой, и его поразило сейчас, что инструмент, который она держала своей затянутой в перчатку рукой, ничем не отличался от хранимого им в мастерской. Пила издавала тонкий пронзительный визг — так визжит бормашина в зубоврачебном кабинете, но едва пила коснулась кости, звук переменился — казалось, пилят фанеру. Доктор Шафф отпилила и отложила в сторону кусочек кости, который предстояло потом вставить на прежнее место, но Рыжик и глазом не моргнула.

Первая заповедь — не навреди. Нейрохирурги, как никто другой в медицинской специальности, осознают важность этого поучения Гиппократа. Доктор Шафф все глубже внедрялась в материю мозга, с немыслимой осторожностью проходя слой за слоем. Не считая гудения мониторов и редкого клацанья металлом о металл, в операционной была полная тишина. Доктор Шафф просила подать ей тот или иной инструмент, роняя: «Макджилл!», или «Фостер!», или «Бергер!»

Наблюдая, как миллиметр за миллиметром сталь вгрызается в мозг девушки, Кардинал чувствовал дрожь и слабость в коленях. Глядеть на экран тоже не помогало. Монитор показывал крупный план того же самого вида сбоку. Ощущение было такое, словно он медленно падает в шахту лифта. Волосы его под медицинской шапочкой взмокли.

Прошло два часа. Три. Изредка доктора перебрасывались словами, сообщая друг другу пульс и давление. Требовали зажимы, расширители, йод. Углубляясь в мозг девушки, доктор не забывала все время говорить с ней.

— Вы в порядке, Рыжик? Все нормально?

— Все хорошо, доктор. Просто прекрасно.

Борясь с тошнотой, Кардинал старался сосредоточиться на фоновых шумах — гудение мониторов, жужжание вентиляторов и ламп. На мониторе явственно виднелся кусочек блестящего металла, застрявший в черепе в нескольких дюймах от поверхности.

— Я на гиппокампе…

Рыжик принялась напевать:

— Собрались мы на охоту, на охоту…

— Вот именно, Рыжик. Мы охотимся, и кажется мне, что охота близится к концу.

— Хей-хо! Вот ферма на горе…

— Точно! Кажется, приехали, — сказала доктор Шафф. — Сейчас я постараюсь ухватить ее и вытащить.

На экране обозначилось темное пятнышко пули в зубьях плоских щипцов. Инструмент начал обратное движение. Дочь Кардинала была примерно одних лет с Рыжиком, а может быть, чуть старше. Он испытывал сильное желание протянуть руку и по-отцовски как-то защитить девушку — желание абсурдное, нелепое, потому что ни малейшей боли та не чувствовала.

Вдруг Рыжик сказала:

— Эти тучи… просто ужас какой-то… — Сказала словно в продолжение беседы.

— Вот как? — отозвалась доктор Шафф. — Тучи? Что за тучи?

На экране монитора пуля медленно проходила свой темный туннель, поднимаясь на поверхность. Кардинал перевел взгляд с экрана на доктора Шафф. Ее перчатки лоснились от крови.

Потом Рыжик сказала уже другим тоном:

— Мухи… — Произнесено это было тихо, с каким-то трепетом. — Мухи… Господи…

Доктор Шафф склонилась к пациентке:

— Вы с нами говорите, Рыжик?

— Ее глаза закрыты, — пояснил кто-то из стоявших рядом. — Она вспоминает. Или видит сон.

Кардинал насторожился, готовясь услышать от девушки еще что-то, но она открыла глаза и тихо и отрешенно уставилась в пространство.

Через секунду доктор Шафф извлекла пулю. Сестра, держа наготове мешочек, приняла пулю и передала ее Кардиналу. Он вышел в предоперационную и снял с себя обмундирование. Потом сунул мешочек в нагрудный карман. И почти сразу ощутил легкое жжение. Его жег крошечный кусочек металла, пуля, еще не остывшая от пребывания в мозгу девушки.

 

3

Кардинал проспал три часа в накрахмаленных до хруста простынях гостиницы «Западная Люкс». После обжигающе горячего душа, от которого у него чуть не слезла кожа, он спустился в кафетерий, где съел вязкий омлет и прочел «Глоб энд мейл». За окном косые лучи утреннего солнца освещали береговые откосы и здания страховых компаний. Воздух был свеж, с легким морозцем, и Кардинал удовлетворенно отметил про себя отсутствие мошкары. Он прошел пешком до Центра судебно-медицинской экспертизы провинции Онтарио на Гровенор-стрит, где отдал пулю, заполнив несколько бланков. Ему велели прийти через час.

Кардинал вернулся в гостиницу и отдал номер.

Через сорок пять минут он уже опять был в Центре. Эксперта по оружию, которому поручили его дело, звали Корнелиус Венн. Это был молодой человек в белой рубашке с короткими рукавами и в синем галстуке. Чисто выбритый, благообразный и не слишком интеллектуальный на вид, он походил на вожатого скаутского отряда. Кардинал не удивился бы, если б у него на полках была выставлена внушительная коллекция самолетиков.

Венн взял из рук Кардинала протянутые ему полароидные снимки и прикрепил их на планшетку.

— Аккуратная круглая дырка. Ни ожога, ни копоти — лишь легкий след.

— И о чем это вам говорит? — осведомился Кардинал.

— О нет, анализировать подробности я не намерен. Невозможно точно определить расстояние, с которого был проделан выстрел, не имея в руках предполагаемого оружия.

— Дайте мне примерные цифры. Мы же не в суде.

— И примерно сказать не могу, не располагая данным оружием. О чем тут говорить, если не знаешь длины ствола? А если и определить модель, как быть уверенным, что она не подвергалась переделкам, которые могли в корне изменить параметры?

— Иными словами, оценки вы мне дать не можете.

— Как я и сказал. Не могу.

— Попытку самоубийства мы, в общем-то, отвергли. Пострадавшая — левша. А на мой отнюдь не профессиональный взгляд, рана выглядит так, словно выстрел произвели с расстояния от двенадцати до двадцати дюймов.

— Как я уже упоминал, оценок давать не могу. Но при самоубийстве обычно имеется рана от контакта с оружием или четкий след от его прикосновения. Ваша же мисс Имярек не могла пострадать от собственной руки, если только руки ее не в четыре фута длиной.

— Адвокат мог бы заявить, что это случайность.

— Случайность? С расстояния в два фута? Поднести к чьей-то голове заряженный пистолет и нажать курок? Полагаю, многие бы высказали законные сомнения.

Кардинал указал на спектроскоп, загораживавший постер — кадр какого-то фильма: Ван Дамм с диковинным автоматом.

— Ну а экспертиза пороховых следов? Она вам ничего не дала?

— А мы и не проводили ее. Я посчитал это излишним. Какой в ней смысл, когда стреляли с такого близкого расстояния? Следы пороха на ней, несомненно, будут, стреляй она сама или кто другой.

Эксперт был прав. Кардинала огорчила собственная забывчивость.

Венн прикнопил к пробковой планшетке клочок бумаги с какими-то серыми полосками различной яркости.

— Характеристики такие, — сказал он. — Вы имеете простую безоболочную свинцовую пулю тридцать второго калибра. Это совершенно очевидно. Обычно, когда стреляют в череп, пуля расплющивается, что затрудняет исследование. Но тут стреляли в висок, где кость более тонкая. И пуля почти не видоизменилась. Полагаю, гильзы у вас нет?

— Мы передали вам все, что имели.

— Ну нет так нет. Продолжим. — Говоря, он тыкал пальцем в бумажку с результатами. Ноготь был изгрызен до мяса. — Различимы шесть правосторонних нарезов. Соотношение ширины нареза и ширины поля — примерно один к одному. Нарезы — 0,56, поле нареза — 0,60.

— Пистолет?

Венн кивнул:

— Пистолет. И в одном вам повезло.

— Да?

— Система нарезов в канале ствола — левосторонняя. Что сужает масштаб поиска. Искать надо кольт.

Венн подкатил свой вращающийся табурет к компьютеру и стал заносить цифры в базу данных.

— Судя по тому, что вы сообщили о ране — повреждения в черепе и тканях минимальные, — патроны были либо старые, либо подмокшие. Или же сам пистолет был в неисправности. Если ударник не в порядке, это тоже может спровоцировать такой характер выстрела. Конечно, точно мы это можем утверждать лишь в том случае, если нам будет доставлена гильза. Или, боже упаси, сам пистолет.

— Вот как? Значит, искать надо кольт тридцать второго калибра?

Венн вскинул на него глаза:

— Вы так нетерпеливы, детектив, что даже не даете мне закончить.

Кардинал вгляделся в лицо Венна — не шутит ли он. Нет, не шутил.

— Левосторонняя система нарезов плюс соотношение нарезов с полем сужает наш поиск, ограничивая его двумя возможностями. Искать надо либо «Дж. С. Хиггинс. Модель 80», либо «кольт, полицейский образцовый».

— И надо думать, их не так уж мало?

— В Онтарио? Исчисляются сотнями.

Через десять минут Кардинал опять окунулся в пропитанную запахом хлорки и бинтов атмосферу Общедоступной больницы Торонто. Мисс Имярек перевели в бокс на двоих на третьем этаже. На дежурившем возле двери полицейском было навешено столько оружия, что бока его пузырились, делая его похожим на толстую кеглю. Кардинал показал ему свой полицейский знак, и тот махнул рукой — проходите! Рыжеволосая лежала высоко на подушках. Она была в больничном халате и читала «Шатлен». Когда он вошел, она заулыбалась, висок ее прикрывал пластырь.

— Вы мой доктор?

— Нет. Я детектив Джон Кардинал. Вечером мы с вами общались.

— Детектив? Так вы из полиции? Простите — не помню.

— Ничего страшного. Держу пари, что память скоро вернется к вам.

— Надеюсь. А то пока я даже не знаю, кто я такая.

— Доктор Шафф заверила меня, что память восстановится.

— Я даже и не волнуюсь об этом.

Кардинал не сказал ей, что доктор Шафф вовсе не была столь уж уверена в результате.

Девушка повернулась, поправила подушки. Мелькнула белая грудь, и Кардинал отвел глаза.

— Хочу попросить вас, Рыжик, помочь мне кое в чем.

— Конечно, конечно…

— Мне нужно ваше согласие, чтобы осмотреть одежду — не найдется ли там чего-нибудь, удостоверяющего личность.

— Разумеется. Не стесняйтесь.

Вне всякого сомнения, больничный персонал это уже проделал. Но, так или иначе, Кардинал открыл шкафчик. Джинсовая курточка висела на проволочных плечиках рядом с джинсами. На полке лежали футболка, лифчик, трусики. Кардинал записал марки одежды: Гэп, Левайс, Лаки. Потом осмотрел карманы. Ни ключей, ни документов, рецептов, билетных корешков — ничего не было. Лишь несколько монеток и полтюбика леденцов. Ничего, что могло бы пригодиться.

Когда он повернулся к ней, Рыжик смотрела в окно — рассеянно, отсутствующим взглядом. В синих ромбах просветов между домами курились белые облачка. За ними высился бетонный шпиль торонтской достопримечательности — Канадской национальной телебашни.

— И еще одно, — сказал Кардинал. — Ничего, если я вас сфотографирую?

— Конечно ничего.

Кардинал задернул шторы, закрывая вид, который можно было бы опознать. Потом он усадил девушку перед окном и повернул ей голову так, чтобы не было видно выбритого участка головы. Снял крупный план своим «полароидом».

Когда он показал ей снимок, она никак не отреагировала.

— Завтра вас отправляют обратно в Алгонкин-Бей, — сказал Кардинал. — Вы готовы?

— Не знаю, в какой это стороне, — сказала она. — И даже не знаю, оттуда ли я.

— Будем считать, что оттуда, пока нет других версий.

Бледная веснушчатая рука рассеянно поднялась, ощупала край пластыря. Кардинал был уверен, что она спросит, где будет жить в Алгонкин-Бей, — вопрос, которого он боялся. Но она не проронила ни слова. Лишь улыбнулась своей спокойной улыбкой. Вот и хорошо — пусть доктор Шафф сообщит ей сама.

— Послушайте, Рыжик… Простите, что мне… хм… приходится так вас называть, пока мы не выясним вашего настоящего имени.

— Ничего. Я не возражаю.

— Скоро мы получим ответ из розыскной службы относительно вас. Такие девушки, как вы, обычно не исчезают никем не замеченные. А до тех пор вас круглые сутки будет охранять полиция.

— Хорошо.

Она не запротестовала, не поинтересовалась причиной, подумал Кардинал. Не забеспокоилась и даже не проявила любопытства. Но он почувствовал потребность ответить на незаданные вопросы.

— Кто-то стрелял в вас, — сказал он. — Характер раны, а также тип использованного оружия убеждают нас в том, что это была сознательная попытка лишить вас жизни. Поэтому и надо постараться вести себя тихо, пока мы не найдем преступника. На случай, если попытка убить вас повторится.

— Хорошо.

— Вы понимаете, о чем я толкую? Вскоре вам надоест сидеть взаперти, но выходить на улицу для вас небезопасно.

— О… — Бледный лоб наморщился не то от беспокойства, не то от смущения. После секундной запинки она сказала: — Кто бы там я ни была, я, наверно, человек очень ленивый, потому что пока единственное мое желание — валяться в постели и ничего не делать.

— Вот и хорошо, — сказал Кардинал. — Не волнуйтесь ни о чем и предоставьте заботу о вас докторам.

— Согласна. — Она улыбнулась, и лицо ее осветилось, словно от внезапно зажженной лампы. — Спасибо вам, доктор.

 

4

Полицейское управление в Алгонкин-Бей вовсе не похоже на ту помойку, какой на телевидении принято изображать нью-йоркские полицейские участки. С того времени как десять лет назад уголовная полиция Алгонкин-Бей переместилась в новое здание, обстановка здесь так и осталась холодно-стерильной, напоминавшей убранство небольшого морга. Выходившие на восток окна давали хорошее освещение, по крайней мере по утрам, и открывали прекрасный вид на парковочную площадку.

Кардинал, стоя в приемной, складывал папки с бумагами по делу, которым он плотно занимался последние шесть месяцев. Оно касалось третьего поколения семьи, известной преступными наклонностями. Возмутившись соседской жалобой на шум, парни ворвались к соседям на барбекю и учинили драку. Дело кончилось тем, что участвовавший в барбекю почтенный старец был найден лежащим лицом в вустерширском соусе. Он скончался от сердечного приступа. Скрупулезное следствие, в течение нескольких месяцев отнимавшее все силы у Кардинала, привело к заключению лишь о внезапной смерти.

Время от времени размышления Кардинала прерывались постукиванием в женских ручках молотка. Это Френсис, секретарь и подручная главы полицейского управления Кендалла, развешивала по стенам фотографии в новых рамках. В данный момент она вешала фотографию Кендалла, дающего присягу, и еще одну: Йена Маклеода, в полном обмундировании и совершенно мокрого, только что вытащившего из Форельного озера мать троих детей.

— А об этой что скажешь? — вопросила Френсис.

На черно-белом, восемь на одиннадцать снимке был запечатлен Джерри Комманда, когда он работал еще в городской полиции. На нем были солнечные очки и бейсболка и стоял он в каменных воротах, увенчанных чугунным орлом — когти подобраны, черные крылья распростерты — вот-вот взлетит.

— Это что, Игл-Парк? — спросил Кардинал.

— Угу.

— А-а, помню. Это был благотворительный матч с пожарниками.

— Вообразить невозможно, до чего худым был тогда Джерри!

— Он и теперь худой. За что, в частности, его и терпеть не могут.

— Да будет тебе! Джерри все любят!

— Еще одна причина относиться к нему с подозрением.

— Что ты такое говоришь, ей-богу…

Кардинал умолк, погрузившись в уютную тишину приемной. По сравнению с рабочими кабинетами здесь царила роскошь: пол был даже устлан ковром с пышным ворсом, и ковер этот приглушал как стук молотка Френсис, так и шумы канцелярии. Но поглотить шум, производимый Джаспером Колином Краучем, он был не в силах. Крауч, как все знали, был хорошо знаком полиции из-за своей неодолимой склонности бить жену, будучи трезвым, и давать волю рукам в отношении своего многочисленного потомства, будучи пьяным. Несколько дней назад детектив Лиз Делорм задержала его, обвинив в жестоком избиении двенадцатилетнего сына, который угодил в больницу со сломанной рукой. Мальчик и сейчас еще находился в детском отделении «Скорой помощи».

Грозный рев, похожий на громогласный клич лося, заставил Кардинала встрепенуться. Он сразу понял, откуда исходит шум. Сначала рев, а потом не менее громкий грохот.

— Господи! — воскликнула Френсис, хватаясь за сердце.

На полу разливалось настоящее море — Крауч ухитрился опрокинуть бачок с водой. Теперь ему противостояла Делорм, которая, несмотря на свои пять футов четыре дюйма, казалась крошкой по сравнению с горой мяса и жира по имени Джаспер Колин Крауч. Одно колено Делорм было в воде, бровь рассечена.

Боб Коллинвуд обхватил Крауча сзади, но тот ловким движением стряхнул с себя его руки, и Коллинвуд полетел на пол. Прежде чем Кардинал успел вмешаться, Крауч с силой пихнул ногой Делорм и нацелился ударить еще, но она, увернувшись, левой рукой схватила его за ногу и привстала.

— Прекратите немедленно, мистер Крауч, или я уроню вас на пол!

Он дернулся, но Делорм держала его крепко.

— Вот так, — сказала она и, уперев его ногу в свое плечо, встала в полный рост. Крауч треснулся головой о плиточный пол и вырубился, словно кто-то нажал кнопку на пульте. Свидетели зааплодировали.

— Хорошо бы швы наложить, — сказал Кардинал, когда Делорм вернулась после умывания. Левую бровь ее рассекала царапина в четверть дюйма длиной.

— Ничего, переживу, — сказала она, усаживаясь в соседнем отсеке. — Как твоя мисс Имярек поживает?

Получив заключение баллистиков, Кардинал позвонил ей.

— Мисс Имярек все еще Имярек, — посетовал он сейчас. — Нейрохирург считает, что память восстановится, но о сроках речь не идет.

— Пуля в голову… Думаю, не стоит помещать в газетах объявление «Знаете ли вы эту женщину?».

— Конечно. Не стоит даже, чтобы стрелявшему стало известно, что мы нашли ее, а тем более что нашли живой. Насчет оружия ничего не откопала?

— Было ли задействовано в последнее время подобное оружие? — Делорм покачала головой. — Да это и не важно, — небрежно сказала она как о чем-то несущественном и не стоящем упоминания. — А вот наши рапорты об украденном оружии я просмотрела. Как это ни удивительно, три недели назад такой пистолет в рапорте упоминался.

— Шутишь! Тридцать второго калибра?

Делорм вытащила листок бумаги, на котором записала фамилию и адрес.

— Разыскивается. Пистолет калибра тридцать два. Марка — кольт. Модель: полицейский образцовый.

Род Мильчер жил в аккуратном разноуровневом домике в Пайндейле — районе, некогда очень престижном, но теперь застроенном бетонными коробками и потому населенном в основном, что называется, молодыми семьями.

В отличие от Джаспера Крауча, Мильчер был полиции плохо знаком. Вернее, совсем не знаком. И дом его с аккуратно подстриженным газоном и красивой живой изгородью из можжевельника не выглядел обиталищем преступника. По виду здесь мог обретаться зубной врач. Единственный необычный, привлекающий внимание предмет стоял на подъездной дорожке: приземистый, густо хромированный мотоцикл.

— Харлей-1400, - заметил, еще не успев вылезти из машины, Кардинал. — Серьезная штука.

— Приплати мне, я и то на них не сяду, — сказала Делорм. — У меня друг разбился на мотоцикле. В двадцать шесть лет. Столкнулся с бетоновозом.

— Мужского пола друг-то?

— Мужского. Считал, что круче его не бывает, а видно, ошибался.

Кардинал осторожно постучал в дверь черного хода. Было шесть часов — они выждали время, когда Мильчер должен был вернуться с работы. Дверь открыла женщина за тридцать, в деловом костюме. Как бы уравновешивая этот деловой облик, в руках у нее была кастрюля.

— Да не интересуюсь я религией! — сказала она через сетчатую дверь. — Сколько раз вам говорить!

Делорм показала ей свой полицейский знак.

— Род Мильчер дома? Нам надо задать ему ряд вопросов.

Женщина не шелохнулась, только чуть склонила голову набок и крикнула:

— Род! Тут полицейские! Зубную щетку тебе положить?

Она приоткрыла сетчатую дверь:

— Входите побыстрее. А не то мошкара влетит.

Дверь вела в прихожую, а оттуда в кухню. Кардинал и Делорм встали возле накрытого на две персоны кухонного стола из жаростойкого пластика, в то время как женщина азартно орудовала картофелечисткой.

— В чем дело, офицеры?

Тщедушный мужчина в клетчатой рубашке и штанах цвета хаки обратился к ним из коридора. В кухню он не вошел.

— Вы являетесь зарегистрированным владельцем пистолета тридцать второго калибра, модели «кольт полицейский образцовый», не так ли, мистер Мильчер?

— Да. Неужели нашли?

— Что вы можете сообщить нам об обстоятельствах кражи?

— Я уже все сообщил. Все записано.

— Нам хотелось бы услышать это снова, — сказала Делорм.

— Мы с женой на неделю уехали в Торонто, а когда вернулись, пистолета не было. Как и некоторых других вещей — стереосистемы и видеокамеры.

— Во-первых, почему вам разрешено иметь пистолет?

— Я работаю у Зеллера. Занимаюсь просроченными платежами. Часто приходится принимать большие суммы поздно вечером, когда бронированного фургона уже нет.

— Вы и сейчас там работаете?

— Да.

— Не покажете ли нам, где стояла стереосистема? — спросил Кардинал.

Мильчер перевел взгляд с него на Делорм и обратно. Потом сказал:

— Она находилась вот здесь.

Они проследовали за ним в гостиную, почти сплошь выдержанную в белых тонах: белый ковер, белые шторы, белый под кожу диван и такое же кресло. Мильчер махнул рукой в сторону стеллажа — там стоял стереомагнитофон «Ямаха» с колонками.

Подойдя, Делорм разглядывала систему:

— Быстро вы восстановили пропажу.

— Это старая. Она у меня в подполе хранилась.

— А выглядит как новенькая.

— И слишком дорогая, чтоб храниться в подполе, — добавил Кардинал.

Мильчер пожал плечами:

— Не вижу связи с моим пистолетом. Так вы нашли его или нет?

— Где хранился пистолет? — спросила Делорм.

— Вот здесь, в шкатулке.

Мильчер указал рукой на стоявший на полке небольшой дубовый ящичек. Засов замка был сломан.

— Кому еще было известно местонахождение пистолета?

— Никому. Нет, жене конечно. А больше никому. Послушайте, вы так и не сказали мне, объявился мой пистолет или нет. Я ведь сделал заявление по всей форме, как положено. По-моему, я вправе знать.

— Ваш пистолет не найден, — сказал Кардинал. — Но мы подозреваем, что найдена одна из пуль к нему.

— Не понимаю, о чем вы.

— Вы и патроны хранили?

— Ах да. И их тоже украли. Надо сказать, они были очень старые и, по-моему, даже негодные.

— Вам знакома эта молодая женщина? — спросил Кардинал, показывая Мильчеру фотографию Рыжика, которую он снял утром. Пластыря на голове видно не было, и заметить, что снимок сделан в больнице, никто бы не мог. На снимке она казалась погруженной в мечтания.

— В глаза ее не видел, — сказал Мильчер. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что пуля, которую мы обнаружили в ее голове, похоже, ваша.

— Но я не имею к этому ни малейшего отношения! Да я, господи ты боже, заявил о краже в ту же минуту, как понял, что пистолета нет на месте.

— А как можно быть уверенным, что вы не заявили, уже зная о том, как вскоре собираетесь использовать его?

— Послушайте, я никогда не видел эту женщину и совершенно непричастен ко всей этой истории. Я заявил, что пистолет мой украден, но понятия не имею о том, кто его украл. Все. Точка.

— В чем дело, Родчи? Что за ерунда такая?

Втроем они повернулись на голос миссис Мильчер, которая стояла в дверях, на этот раз в кухонной перчатке.

— Тебя это не касается, Лорейн.

Миссис Мильчер испустила театральный вздох:

— По правде говоря, господа полицейские, муж мой все никак не повзрослеет. Если вы заметили на подъездной аллее мотоцикл, так это потому, что он корчит из себя героя «Беспечного ездока» и все еще не изжил в себе желания погонять на мотоцикле в компании головорезов.

— Раньше я действительно частенько гонял с ними, — сказал Мильчер, — но уже десять лет как я это бросил. Да и тогда я к другим их делам касательства не имел, а на мотоцикле гонял — это правда.

— Так-так! А я со «Спайс герлз» когда-то пела!

— О ком это мы говорим? — вмешалась Делорм. — Кого вы называете головорезами?

— Да викинг-байкеров конечно, — сказала миссис Мильчер. — Я думала, все знают этих героев.

— Я вовсе не считаю их героями, — возразил Мильчер. — Просто кое-кто из них — мои старинные приятели.

— Вылези наконец из пеленок, Род, и протри глаза! Один из них был у нас в доме недели три назад, как раз перед тем, как пропал этот чертов пистолет. — Она с сокрушенным видом повернулась к Делорм: дескать, только женщина способна понять, каково это иметь в мужьях недоумка. — Наш умник решил пустить пыль в глаза дружку-викингу и показал ему свою игрушку.

— Полегче, Лорейн!

— Знаете, что мне приходит в голову? — Делорм повернулась к Мильчеру. — Что никто не крал вашей стереосистемы, что вы сказали так лишь для того, чтобы сделать вид, будто понятия не имеете, кто украл пистолет. Потому что, скажи вы иначе, что пропал лишь один пистолет, сразу станет ясно, что вор охотился именно за ним и знал, где он лежит. Другими словами, окажется, что вор вам знаком.

— Послушайте, вы далее представить себе не можете, что сделают со мной эти парни, если подумают, что я настучал на них!

— Какой-то неизвестный выстрелил в голову молодой женщине, мистер Мильчер. Нам надо выяснить, кто это был.

 

5

Не слишком населенный Алгонкин-Бей не так давно был вторым (если иметь в виду территорию) городом Канады. В конце 60-х годов три маленьких населенных пункта слились воедино, образовав город, раскинувшийся на сто тридцать квадратных миль. Больше его был только Калгари.

Но с тех пор лихорадке объединения и слияния подверглось немало городов и городков, и Алгонкин-Бей уже не может претендовать на большую протяженность, чем Торонто, Оттава или Монреаль. Но даже и теперь, если ехать от центра в любом направлении в течение получаса, ты все еще оказываешься в черте города.

Уолтер Вомбат Гатри жил в подвальном этаже бывшего фермерского дома у южной границы города, то есть в нескольких милях от центра.

— Прозвать байкера Вомбатом, — говорила, сидя в машине, Делорм, — значит представлять вомбата каким-то жестоким хищником с острыми как бритва зубами. А я видела вомбатов в зоопарке Торонто. Они маленькие и пушистые. Хочется погладить, унести домой.

— Уолтер Гатри — не маленький и не пушистый, а список числящихся за ним преступлений длиннее, чем твоя рука. Тут и нападение, и вооруженный грабеж, и нанесение тяжких телесных повреждений. В банде викинг-байкеров он чуть ли не с рождения, а если б туда и зародышей принимали, не сомневаюсь, что он был бы в числе первых.

— Как это я сумела ни разу не столкнуться с ним?

— Потому что в то время, как они кучковались в городе, ты была занята раскрытием должностных преступлений, а Вомбат Гатри даже и слов-то таких толком не знает. — Кардинал свернул вправо, на Кеннингтон-роуд. — А потом мы ни разу не прищучивали Вомбата и его дружков, потому что штаб-квартиру свою они перенесли за пределы города. Счастье для нас, головная боль для полиции провинции Онтарио.

— Я считала, парням этим должно быть под шестьдесят. Так и видятся седые патлы, собранные в развевающийся по ветру хвост.

— И вовсе не всем им под шестьдесят. Только некоторым. Да и пожилые они могут быть нам как гвоздь в заднице. Ведь это из-за них Алгонкин-Бей стал теперь зоной героина. Они скостили цену и торговали себе в убыток, тем самым подсадив людей на героин, а потом, когда приучили к нему народ, цену взвинтили.

— Весьма эффективный способ, — заметила Делорм. — В бизнесе часто им пользуются.

— Эффективный — это точно. Потому мы и имеем сейчас от тридцати до сорока законченных наркоманов.

— Да, кое-кто из них мне попадался. Но полное представление сейчас получить затруднительно — ведь штаты урезали.

За последний год городской бюджет сэкономил на ставке вначале одного, а затем и еще одного детектива. Подразделение вместо восьми насчитывало теперь лишь шесть уставших и издерганных полицейских, вынужденных контроль за распространителями наркотиков почти полностью отдать на откуп провинции Онтарио.

Кардинал миновал Саноко, за которой следовал поворот на подъездную аллею. Машина встала возле деревянного, некогда белого строения. На окнах хлопали пластиковые ставни, и скос крыши висел, как увечная нога инвалида.

Делорм негромко присвистнула.

— Вот именно, — сказал Кардинал. — Ну и где эти пресловутые вредители?

— Мотоцикла на подъездной аллее нет. Я еще раньше заметила.

— Продолжайте в том же духе, сержант Делорм, и не успеете оглянуться, как станете лейтенантом.

Они подошли к черному ходу, где под звонком висела табличка: Гатри. Кардинал не стал звонить, а забарабанил в дверь кулаком. Подождав несколько секунд и поборовшись с мошкарой, они обошли дом, направившись к передней двери.

— Домовладелица, — прочел Кардинал краткую надпись. На этот раз он воспользовался звонком.

Дверь открыла костлявая особа в банном халате. Ее черные с проседью волосы были еще влажными после душа. Кроме того, в глаза бросались внушительный нос и сигарета.

— Ищем вашего квартиранта, — сказал Кардинал. — Уолтера Гатри.

— Не вы одни его ищете, — отвечала женщина. — Уже две недели как его не видно, а он мне денег должен.

— А где он может быть, как вы думаете?

Передернув плечами, она обратила руль своего носа в сторону шоссе:

— Там же, где всегда они гужуются. Иной раз он неделю дома не показывается, но чтоб две недели — такого не бывало.

— Будьте так любезны, — попросил Кардинал, вручая ей визитку, — как только он вернется, позвоните нам.

— Всенепременно! — фыркнула женщина. — И потом ищите меня в морге!

Кардинал хотел было возразить, но женщина захлопнула дверь.

— Грандиозно, — заметила Делорм, когда они шли к машине. — Умеете же втереться к женщине в доверие!

Не считая некоторых колоритных исключений, байкерские банды северного Онтарио научились не мозолить глаза, поняв несомненную выгоду такого образа действий. По этой причине викинг-байкеры и перенесли место своих сборищ с Траут-Лейк-роуд в более отдаленное место, недалеко от съезда с Одиннадцатого шоссе возле Повассана. Квадратное краснокирпичное здание ничем не выказывало своей функции — служить пристанищем шумным и непоседливым укротителям стальных коней. Даже напротив — случайно оказавшийся здесь проезжий, взглянув на линялую вывеску на уровне второго этажа и ощутив въедливый запах джута, решил бы, что здесь до сих пор располагается канатная фабрика, хотя на самом деле ее прикрыли еще в 1987 году. Здание и раньше не могло похвастаться обилием окон, теперь же многие из них были по большей части заложены кирпичом и напоминали бойницы, из которых вот-вот полетят стрелы средневековых лучников, готовых отразить атаку тех, кто имел неосторожность осадить эту твердыню.

Кардинал постучал в стальную дверь, одновременно демонстрируя щит своего полицейского знака камере видеонаблюдения. То же самое проделала и Делорм.

Дверь открыл человек, вовсе не похожий на байкера: лет тридцати пяти, среднего роста и некрупный, с аккуратным пробором и в очках с круглой оправой — Стив Лассаль, главарь местного сообщества викинг-байкеров. Он был лет на двадцать моложе своих сообщников, но Кардиналу и раньше доводилось иметь с ним дело.

— Чем могу быть полезен? — осведомился Лассаль. — Я бы пригласил вас войти, но у нас жуткий беспорядок.

— Мы ищем Уолтера Гатри, — сказала Делорм. — Он здесь?

— Простите. Его у нас нет.

— Но и дома его нет тоже. Его квартирная хозяйка не видела его уже две недели.

— Странно, странно. Но и я не видел.

— А когда вы его видели в последний раз?

Дверь с грохотом распахнулась, и Лассаль превратился в пигмея рядом с громилой, выросшим у него за спиной, — Харлан Калхун, пятидесятилетний человек-гора в 250 футов весом, воплощение грозной опасности; товарищи прозвали его Сноп. Если б он имел шею, она была бы двадцатого размера, под стать размеру его ковбойских, змеиной кожи сапожек.

— За каким чертом явились сюда эти кретины? — Тон, каким это было сказано, не сулил ничего хорошего.

— Ладно, Сноп, — проговорил Лассаль. — Я сам разберусь.

— Я детектив Кардинал, а это детектив Делорм из полиции Алгонкин-Бей.

— Новое дело! — воскликнул Сноп. — Мы не ваш участок, и проваливайте, пока я не повыдергал вам руки и не пришиб вас ими же!

— Кто этот здоровяк? — спросил Лассаля Кардинал.

Калхун выступил из дверного проема так, что его грудь была теперь в дюйме от лица Кардинала.

— Отвали, Сноп, — сказал Лассаль.

— Кардинал, — сказал Калхун, — ты что, индеец, что ли?

— Пока что вроде не был, — сказал Кардинал, — но спасибо за комплимент.

— Может, хочешь обратно в вигвам? Могу отправить. Легким пинком.

— Слушай, ты, Сноп вонючий, почему бы тебе действительно не отправиться отсюда подобру-поздорову? Можешь подровнять ножницами этот свой козлиный хвост на роже, который служит тебе вместо бороды.

Лассаль загородил Кардинала, пресеча удар в дюйме от его скулы. Пальцы, которыми он схватил Калхуна за кисть, побелели.

— Говорю тебе, отвали.

Кардинал вытащил наручники и позвенел ими в воздухе:

— Видал, парень? Может, прокатимся?

— В другой раз, Кардинал, в другой раз.

— Заметано.

Калхун исчез, и Лассаль пожал плечами — дескать, ну что с него взять.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала Делорм. — Когда вы в последний раз видели Уолтера Гатри?

— А по какой такой причине я обязан отвечать на ваш вопрос?

— Могу изложить вам сразу несколько причин. — Делорм обдала его изысканнейшим дуновением лютого франко-канадского холода. — Первая — это то, что, ответив, вы ничего не теряете. Вторая — из дипломатических соображений: ссориться с местной полицией себе дороже. А третья — потому что здание вы занимаете незаконно.

— Какой же закон мы нарушаем, можете сказать?

— Это разъяснит вам инспектор. Как разъяснит вам и инспектор по охране окружающей среды, что у вас проблема по части вывоза мусора, а санитарный инспектор — что мусорные баки у вас в ненадлежащем состоянии. А также…

Лассаль покосился на Кардинала:

— Она всегда у вас такая злая?

— Вы еще не видели ее злой!

— Послушайте, леди, — сказал Лассаль. — Парня этого я не видал. И никто вот уже который день его не видал. А вообще-то, если вам случится невзначай напасть на его след, вы, когда уладите с ним все свои дела, пришлите его сюда.

— А я-то думал, что вы все здесь как братья, — сказал Кардинал. — Неужели он и вам где-то перебежал дорогу?

— Вернее будет сказать, что старине Вомбату придется с нами, как бы это выразиться… побеседовать, что ли…

— Возможно, поэтому он сюда и носа не кажет. Наверно, вы уже растолковали ему что к чему, и ждать его возвращения бессмысленно.

— Где же в последний раз вы с ним виделись? — спросила Делорм. — Вы мне так и не ответили.

— Хотите верьте, хотите нет, но учета его появлениям и исчезновениям я не веду. В последний раз, помнится, я видел его в компании. Мы смотрели видео. А потом Вомбат плюхнулся на диван и отключился. С ним такое бывает. Наутро я надеялся вновь его увидеть, но когда мы заявились туда, он исчез. Сотовый его не отвечает, дома его, похоже, нет, и где он — ума не приложу: не пишет, не звонит, так что мы все жутко волнуемся.

— Вы ищете его, — сказала Делорм. — Видать, он сильно вам чем-то насолил.

— Вы что, стать моим психотерапевтом намылились? Так чтобы копаться в моих чувствах, надо заранее договариваться о сеансе, а не колотить в дверь, как безумная.

— Ну, а куда бы мог направиться этот Вомбат?

— Вы впускаете мошкару, — сказал Лассаль и захлопнул дверь.

Кардинал и Делорм поспешили к машине, мошкара облаком вилась вокруг. Делорм включила двигатель:

— Здорово ты поиграл мускулами с этим Снопом!

— С такими парнями, как он, надо как с собаками — пожестче.

— Поверю тебе на слово. Как бы там ни было, мне показалось, что викинги здорово злы на Вомбата.

— Возможно, поэтому они от него и избавились. — Кардинал поскреб укус на шее.

— Не чеши. Расчесывать — только хуже.

Уже на шоссе Делорм сказала:

— Знаешь, этот Лассаль выглядит очень прилично для байкера.

— Ну а мы очень прилично выглядим для копов.

Остаток пути они ехали молча. Тишину нарушали лишь вой ветра, скрип шин и странное повизгивание радиоприемника. Кардинал думал об утратившей память молодой женщине. Ее зеленые глаза глядели так искренне, и все в ней было таким милым, располагающим, что трудно было себе представить, что кто-то вознамерился ее убить. Но с другой стороны, кто может знать ее прошлое? Вдруг она и есть само зло, вдруг она порочна до мозга костей? Единственное, в чем он был точно уверен, что теперь, бездомная, потерявшая память, она совершенно одинока, и Кардиналу очень хотелось найти того, кто сотворил с ней это.

 

6

Кэтрин Кардинал вот уже несколько дней упаковывала свои фотокамеры и тут же вновь распаковывала их, проверяла объективы, батарейки и ставила все опять на место. Но когда рано утром под окнами засигналил нагруженный студенческими пожитками мини-фургон, у нее были еще не сложены футболки, не собраны туалетные принадлежности, а сама она рыскала под кроватью в поисках сменной обуви.

Кардинал открыл дверь. Стоявшей на крыльце женщине было под сорок: высокая, не очень красивая, но с умными глазами — черта, всегда привлекавшая Кардинала в женщинах.

— Я подумала, может быть, Кэтрин надо помочь?

— Нет, все в порядке. Она сейчас будет готова.

— Меня зовут Кристин Надо, — сказала женщина, протягивая ему руку для рукопожатия. — Я уже третий год работаю с вашей женой. Вы хоть знаете, какой она замечательный преподаватель?

— Слыхал об этом. Но все равно спасибо.

— Все с таким нетерпением ожидают этой поездки.

— Вот и хорошо. Кэтрин тоже ожидает ее с нетерпением.

Кристин Надо вернулась в машину ждать Кэтрин, которую Кардинал застал в спальне — она старалась застегнуть молнию на сумке. Лицо ее раскраснелось, она тяжело дышала.

Надо ли мне что-то сказать?

- Я жутко неорганизованная, — сказала Кэтрин, рассовывая по карманам мелочь и какие-то бумажки, в то время как Кардинал, подняв чемодан, тащил его в переднюю. — Могла бы уж как-то приспособиться.

— И вовсе ты не неорганизованная. Просто стараешься, чтобы весь твой инструментарий был в порядке.

— Больше проверять я ничего не буду, — сказала Кэтрин. — Это потребует от меня усилий, но больше проверять не буду.

На ней была куртка защитного цвета. Даже на Кэтрин она выглядела вполне безобразной, но зато имела массу карманов для пленки, запасных лампочек, батареек, ручек, наклеек и фильтров — бесчисленных мелочей, необходимых профессиональному фотографу.

— Ты лекарство взяла? — спросил Кардинал. Спросить было необходимо. Отпустить ее в поездку, не спросив, он не мог.

Повернувшись к нему спиной, Кэтрин накинула поверх куртки летнее пальто. Черное изящное пальто. Капюшон с красной подкладкой делал ее похожей на какого-то сказочного персонажа.

— Ты слышала меня, милая?

— Да, Джон, слышала. Да, я взяла лекарство. И спасибо, что напомнил мне, что я не способна даже перейти на другую сторону улицы без чьей-либо помощи.

— Ну да, не стоило мне ничего говорить.

— Я так радовалась этой поездке, так тебе обязательно надо было испортить мне настроение, да?

— Не обижайся, лапочка. Я тоже очень радуюсь за тебя. Просто ты должна была уж понять за все эти двадцать пять или я не знаю сколько лет, что я очень беспокойный. Всегда таким был и таким уж останусь. Повеселись там всласть, а я буду ждать твоего возвращения.

Кэтрин молча выволокла чемодан за дверь. Кардинал глядел, как она села в машину, и сердце его защемило.

Не надо было мне ничего говорить.

Он мыл в кухне посуду после завтрака, когда туда ворвалась Кэтрин. Остановилась в дверях, вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Прости меня. Я не хотела так по-свински себя вести. Просто иногда, очень редко, мне кажется, что я вполне нормальна. Что могу с легкостью делать все, что делают нормальные люди, и почему тогда обо мне надо беспокоиться? Очень тяжело вспоминать о болезни. И горько, когда тебе напоминают о ней.

— Прости, что я испортил тебе настроение, — сказал Кардинал. — А все привычка.

Приблизившись, Кэтрин встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Уж слишком ты беспокойный.

Спустя немного Кардинал и Делорм ехали в больницу Сент-Френсис. Теперь она так не называлась, но мысленно Кардинал называл ее по-старому: Сент-Френсис. Городская больница Алгонкин-Бей состояла из двух кирпичных корпусов, ранее бывших самостоятельными лечебными учреждениями, но потом власти провинции решили из соображений экономии объединить их в единое целое. Меньшее из зданий, бывшая больница Сент-Френсис, расположено на склоне холма, над алгонкинской Ecole Secondaire и грязными железнодорожными путями. Здесь и помещается психиатрическое отделение, где всякий раз пребывает не больше шести-семи пациентов — неудачливых самоубийц, наркоманов, ставших жертвами передозировки, и эмоционально неустойчивых подростков — в общем, больных, чье состояние признано временным или недостаточно серьезным для помещения их в настоящую психиатрическую лечебницу, ту самую, где пребывала Кэтрин после самых худших из своих срывов.

Кардинал и Делорм ехали навестить мисс Имярек, но Кардиналу трудно было сосредоточиться на мыслях о ней, в особенности теперь, когда здание больницы напоминало ему о Кэтрин.

Возможно, для беспокойства не было повода. Возможно, ее возбужденное состояние было лишь предвкушением увлекательной поездки. Ведь ее не заносило, она не делала широковещательных глобальных заявлений, не строила безумных нереальных планов. Возможно, она просто по-детски радовалась, что едет в большой город фотографировать. Для нормальной женщины это было бы нормально. Но не для Кэтрин.

Кардинал и Делорм поднялись в лифте на третий этаж в психиатрическое отделение. Они договорились о встрече с нейропсихологом, приглашенным для того, чтобы помочь восстановить память таинственной незнакомки. Штатного нейропсихолога в больнице не было, да и в городе был всего один такой специалист, временно приглашенный в Северный университет вести курс для медицинских сестер. Звали его доктор Гарт Пейли.

Вот это уж, что называется, неожиданность, решил Кардинал, когда доктор Пейли ему представился. Если бы самому Кардиналу пришлось обращаться к психиатру, он выбрал бы именно такого. Пейли был в джинсах и твидовом пиджаке — костюм, подходящий как для бара, так и для занятий в библиотеке. Хотя лет ему было не больше пятидесяти с небольшим, волосы его покрывала старческая седина, а подбородок украшала серебристая бородка. Темные брови нависали над глазами, что придавало его взгляду проницательность, если не цепкость. Он производил впечатление человека, который ухватит все на лету и даже раньше, чем вы успеете это сформулировать. Есть люди, чей вид как бы создан для их профессии. Кардинал и сам мечтал выглядеть именно так.

— Весьма признателен вам за предупреждение, что навестите мою мисс Имярек, — встретил их доктор Пейли. — Садитесь, пожалуйста.

Кабинет его был таким, каким бы мог быть кабинет в любом учреждении, — вечный компьютер, вечные металлические стеллажи, привинченные к стене. Неуютное это место совершенно не подходило доктору Пейли.

— Хочу сказать вам кое-что до вашего с ней разговора, — обратился к ним доктор Пейли. — Во-первых, по телефону вы сказали, что надеетесь на временный характер ее амнезии. Вкратце говоря, это нельзя назвать амнезией. — Доктор Пейли осклабился, щеки его раскраснелись — вылитый Санта-Клаус в юности.

— Не понимаю, — сказал Кардинал. — Она ведь не помнит ни кто она такая, ни откуда она…

Доктор Пейли поднял вверх холеный палец:

— Но это не амнезия. Это посттравматический синдром. Механизма его возникновения мы не знаем, но общая картина нам ясна: мозг получает удар, в результате чего пути прохождения информации нарушаются и дают сбой. Девушка не то чтобы забывает, кто она, но не может выудить эту информацию.

— Но в дальнейшем-то сможет? — спросила Делорм. — Она ведь должна мало-помалу вспомнить?

— Да, конечно. Доктор Шафф уверяет меня, что действительные поражения мозга — минимальные. Нормальные реакции восстановятся через неделю-другую. Самое большее — недели через три. И к этому времени она довольно связно изложит нам всю свою биографию.

— Ну а как насчет самого преступления? Как она получила пулю?

— Этого она так и не вспомнит.

— Трудно винить ее за это, — пробормотала Делорм. — Наверняка какая-нибудь кошмарная история.

— Не поэтому, — сказал доктор Пейли. — Она не подавляет в себе это воспоминание, просто оно отсутствует. Распространенное заблуждение — представлять себе память как видеопленку. Вовсе нет. Это не просто отображение того, что случилось. Прежде чем событие попадает в запасники долговременной памяти, должно быть произведено два вида дешифровки. Первая дешифровка происходит в акте понимания. Потом, в течение разного времени, но в среднем минут за двадцать или за полчаса, информация усваивается долговременной памятью. У этих двух видов усвоения разное местоположение в мозгу и разные системы воспроизведения. Если травма произошла раньше времени усвоения, может случиться так, что все происходившее в пределах получаса до и после травмы выпадает из памяти, будто этого и не было.

— Значит, никаких сведений мы от нее так и не добьемся? — уныло спросил Кардинал.

— Боюсь, что так.

— А гипноз применить вы не можете?

— Боже сохрани! Гипноз совершенно себя дискредитировал. Помните все эти охоты на ведьм в связи с преступлениями против детей? Оргии сатанистов? Детские сады, где якобы происходило черт-те что? Ведь убедительных свидетельств этому получено так и не было. Скажу даже больше: записи показаний потерпевших указывают, что даже те крохи, которые не являлись прямым вымыслом детей, были внушены им чересчур рьяными полицейскими, прокурорами и социальными работниками. То же, что и с натриевым амиталом. Слышишь то, что желаешь услышать, но никак не истину. Однако не беспокойтесь. Постепенно вы узнаете от этой девушки многое. Но прямых воспоминаний о том, кто стрелял и где, не будет. Это можно уподобить компьютеру. Вы набираете текст, и вдруг гаснет свет, а сохранить текст вы не успели. Представляете?

— Да, — сказала Делорм. — К несчастью, представляю.

— Вот нечто подобное и произошло. И прежде чем вы будете говорить с ней, я должен вас предупредить. И отнеситесь к моим словам серьезно. Люди, находящиеся в состоянии умственного расстройства, чрезвычайно внушаемы. Если вы пойдете к ней и скажете, что стрелял в нее, как вам кажется, ее брат, она тут же и начнет «вспоминать», что это был он. Так что, пожалуйста, ради ее блага и ради успеха собственного вашего расследования не делитесь с ней никакими вашими предположениями насчет того, кто бы это мог быть или даже как она здесь очутилась. Стоит вам бросить ей намек, что, может быть, она приехала сюда учиться, она тут же ухватится за это и «вспомнит», что она приехала именно учиться. Вот почему я записываю на видео все мои с ней беседы — хочу, чтобы всем было ясно, что воспоминания ее, если они появятся, это именно ее воспоминания, а не мои.

— Нет, лжевоспоминания нам нужны меньше всего, — сказал Кардинал. — Но выяснить, кто мог ее преследовать, нам важно.

— Надеюсь, что вы это выясните. Только не надо ее расспрашивать.

— Даже не наводя на тот или иной ответ?

— Вы этим только замедлите процесс. Она станет вновь и вновь пытаться вспомнить, это будет ее нервировать, и дело только застопорится.

Доктор Пейли поднес ко рту кружку с изображением жирного кота.

— Простите, — сказал он, — я тут чай приготовил. Может, выпьете? Или кофе? Правда, боюсь, кофе у нас довольно-таки мерзкий.

Кардинал и Делорм предпочли воздержаться.

— Знаете, как это бывает, — продолжал доктор Пейли, — когда хочется вспомнить фамилию или название кинокартины, которое, кажется, вертится на языке? Все пытаешься вспомнить и не можешь. А потом, через полчаса, когда оставляешь все попытки, тут же и вспоминаешь.

— Что же вы собираетесь с ней делать? — спросила Делорм. — Держать ее на постельном режиме три недели, и все?

— Нет, мы разрешили ей ходить по отделению, когда она захочет. Я буду действовать не впрямую, а исподволь. Предлагать ей различного рода подсказки. Как бы стимулы — музыку, зрительные образы, запахи, которые могли бы вызвать отклик. А теперь почему бы вам не пойти к ней и не представиться? Она вас наверняка не помнит, детектив, но, может быть, вам удастся наладить кое-какой контакт. А потом встретимся в комнате для персонала. Это справа по коридору от ее палаты. Хочу вам кое-что показать.

Кардинал и Делорм прошли по коридору к палате девушки. Дверь палаты охранял полицейский в форме. Звали его Квигли. Кардинал хотел было ограничиться кивком и пройти в палату, но Квигли был, видимо, рад поговорить.

— Посетителей не было, — сообщил он. — Никого, кроме доктора Пейли. По-моему, ей лучше.

— Она из палаты еще не выходила?

— Нет. Но дверь открыта, и я видел, что она вставала и смотрела в окно. А если ей вздумается выйти навестить других больных, что мне делать?

— Следить, к кому она пойдет. И особенно следить, кто будет заходить к ней. Никто не должен заходить в палату без моего ведома или ведома Делорм. Пусть ждут нашего разрешения. А если кто подозрительный появится и будет здесь слоняться, немедленно сообщите нам.

— Будет сделано, — сказал Квигли. — На вид славная она девушка.

Она лежала, откинувшись на подушки, — маленькая и хрупкая. Волосы на белом фоне постельного белья казались огненным облачком, на котором, как сигнальный флажок, маячил белый пластырь, а белая кожа сливалась бы с простынями, если б не веснушки. Она уставилась на Кардинала, видимо, совершенно не узнавая, что было неприятно, хоть и ожидаемо.

— На днях мы уже общались с вами, — сказал он. — Я детектив Кардинал. А вот мою коллегу вы не знаете — Лиз Делорм.

Девушка застенчиво улыбнулась, и Делорм пожала ей руку.

Наступила легкая заминка, когда Кардинал внезапно осознал ложность своего положения. Если он не может задавать ей вопросы насчет ее травмы, то что он здесь делает?

— Как ваша голова после операции? — спросила Делорм. — Наверно, ужасно болит?

— Голова? — Девушка рассеянно коснулась волос, ощупала пластырь. — Ничего страшного. — Она поморщилась.

— Может быть, когда вам станет получше, я отвезу вас к хорошему парикмахеру и тот придумает, как замаскировать выбритый участок.

— Вот было бы хорошо. Напомните мне, как вас зовут?

— Лиз.

— Лиз.

Девушка взглянула в окно. По холму медленно полз поезд, груженный бензиновыми цистернами.

— Знаете, чего я никак не могу понять? Я не могу понять, почему я какие-то вещи помню, а какие-то нет. Почему я помню, что делает парикмахер, а как меня зовут — не помню? Почему я могу разговаривать, могу завязывать шнурки и не могу вспомнить, где я раньше находилась, с кем была знакома?

— Вам надо задать этот вопрос доктору Пейли. — Кардинал отметил про себя звучавшее в ее голосе раздражение. Эмоциональный выплеск при всей его незначительности выглядел предвестником улучшения.

— Я боюсь спрашивать кого бы то ни было о чем бы то ни было, — сказала она. — По-моему, из-за моих бесконечных расспросов все скоро начнут меня ненавидеть.

— Об этом не волнуйтесь, — сказала Делорм. — Единственное желание доктора Пейли — это помочь вам. И мы этого хотим тоже.

— А мое единственное желание — это выбраться отсюда. Лежать целыми днями в постели — такая тоска.

— Пока что покинуть больницу для вас небезопасно. Вы можете попасться на глаза тому, кто пытался вас убить.

— Кто-то стрелял в меня. Я все время забываю об этом.

Кардинал и Делорм переглянулись.

— Я не чувствую себя человеком, которого можно захотеть убить. А случайно это быть не могло?

Кардинал покачал головой:

— В вас стреляли с очень близкого расстояния. А если это была случайность, почему никто не пришел к вам на помощь?

Бледные пальцы пощупали пластырь.

— Я просто не могу… — Ее голос упал, и зеленые глаза наполнились слезами.

— А можно посмотреть на все с другой стороны, — сказал Кардинал. — Вам скучно и тоскливо, вас смущает проблема с памятью, вы стесняетесь задавать вопросы. А несколько дней назад вы вообще ничего не чувствовали. Так что можно сказать, что дела идут на лад.

— Здесь вы в безопасности, — добавила Делорм. — Вашу дверь стережет надежный охранник, и мы сделаем все, чтобы поймать того, кто причинил вам зло.

— Спасибо.

— Нам пора, — сказал Кардинал. — Доктор Пейли хочет побеседовать с нами.

— Он настроен весьма оптимистично, — сказала Делорм, — так что постарайтесь не слишком волноваться.

— Как я могу не волноваться, — девушка криво улыбнулась, — если даже не помню, из-за чего я волнуюсь?

Доктор Пейли ждал их в комнате персонала в конце коридора. Там был холодильник, стояла микроволновка, а вокруг стола были расставлены пластиковые стулья. Наверху светился синеватым светом экран телевизора с видео. Доктор Пейли вставил туда кассету и уселся рядом с ними, держа в руке пульт. Он навел пульт на экран, и видео включилось.

— Все целиком я вам демонстрировать не буду, — сказал он. — Вначале я объяснил ей, что очень люблю фотографировать, что, кстати, правда, и хочу показать ей несколько моих любимых фотографий. Сняты они в Алгонкин-Бей, в местах, знакомых каждому местному жителю. В съемках принимали участие мои жена и дети, так что фотографии эти не выглядят чистыми подсказками для стимуляции памяти.

— Как мы поймем, которая из фотографий зацепит ее память?

Доктор Пейли щелкнул кнопкой пульта, останавливая изображение. На экране застыл крупный план — доктор Пейли и Рыжик, камера направлена в основном на нее, но в левом верхнем углу дочь доктора в красном лыжном костюме стояла на фоне дорожного знака с надписью: «Север».

— Я использую тут видеометод «картинка в картинке», с помощью которого можно фиксировать реакцию на фотографии. Здесь вы видите, что дорожный знак «Север» никак не затронул ее сознания.

Он опять щелкнул кнопкой. На экране Рыжик любезно осведомлялась о возрасте дочки доктора. На месте дорожного знака теперь был собор.

— Та же картина, видите? — Доктор Пейли указал на больную: — Вежлива, доброжелательна, расспрашивает о детях и тому подобное. Но ничто в ней не указывает на то, что собор ей знаком.

Девушка на экране улыбалась. На вставленной картинке радостный шестилетний малыш демонстрировал перед камерой рыбину, выловленную им перед тем на главном причале — местной достопримечательности. На заднем плане маячила белая громада «Принцессы чиппевы».

— И опять-таки без изменений, верно?

— Все это, конечно, места, которые первыми приходят в голову при слове «Алгонкин-Бей». Но то, что они ей ни о чем не говорят, вовсе не значит, что она не местная жительница, согласны? Дело может быть просто в том, что память ее еще не пробудилась.

— Согласен, — сказал доктор Пейли. — Но глядите, что происходит потом.

Он прокрутил вперед несколько кадров — изображения мелькали и расплывались. Несколько минут ожидания, во время которого врач следил за отметкой количества кадров в нижней части экрана. Потом видео щелкнуло, и картинка остановилась.

— Вот. Я показываю ей снимок Бофорт-Хилла.

— Да, вон и старая пожарная каланча, — сказала Делорм.

От водонапорной станции вверх извивалась, образуя вытянутую букву V, неприметная на снимке грунтовая дорога.

— Она ничего не говорит, как видите, но обратите внимание, как она хмурится. Поднимает руку, хочет что-то сказать…

Внезапно экран исполосовали помехи, раздался треск, почти рев статического электричества. Глаза девушки округлились в две буквы О, рука метнулась вверх, ко рту.

— Что случилось? — спросил с экрана доктор Пейли. — В чем дело?

Лицо девушки опять приняло непроницаемое выражение — ужас миновал.

Доктор Пейли еще раз осведомился у нее, в чем дело.

— Да ничего, — отвечала девушка. — То есть я не знаю. Мне вдруг стало страшно.

— Возьмите на заметку эту эмоциональную реакцию, — сказал доктор Пейли, обращаясь к Кардиналу и Делорм. — Это хороший признак.

— Что ее так испугало? — спросила Делорм.

— В проводе что-то замкнуло, отсюда и помехи, так неприятно ее всколыхнувшие. Но перед этим она, по-моему, не то узнала Бофорт-Хилл, не то хотела что-то сказать о нем. Вот и непонятно, на что именно она так отреагировала — на неожиданный шум или на вид Бофорт-Хилла. Как видите, больше вытянуть из нее мне так ничего и не удалось.

На экране доктор Пейли мягко уговаривал девушку сказать, что ее испугало.

— Не знаю, — все повторяла она. — Я просто вдруг… не знаю.

— Вас испугал шум?

Она покачала головой:

— Не могу сказать в точности.

— Вас испугало что-то на фотографии? Может, взглянете еще раз?

— Не знаю…

— Обещаю, что теперь шума не будет. Я придержу провод.

— Ну, может быть…

Опять возникла фотография Бофорт-Хилла. Выражение лица девушки на этот раз почти не изменилось — теперь она была вся внимание. Потом она качнула головой:

— Нет, место это мне незнакомо. По крайней мере, так мне кажется. А почему я вдруг так подскочила — не знаю.

Доктор Пейли нажал кнопку.

— Еще несколько минут, и я закруглил эксперимент. Может быть, вам это большой пользы и не принесло, но мне хотелось, чтобы вы поняли, как неспешно приходится двигаться.

— Не могли в нее стрелять на этом холме? — спросила Делорм.

— Очень маловероятно. Как я уже сказал, о самом событии она помнить не будет. Все в пределах получаса до и после него вычеркнуто из памяти. Если до этого ее удерживали в плену, если она бежала, это она может вспомнить, но как в нее стреляли — исключено.

— Но значит, что-то в этом месте могло происходить, — заметил Кардинал.

— Да, конечно. Какие-то события, предшествующие травме. Или что-то потом, когда она пришла в себя. Если это так, то, вероятно, в дальнейшем она сможет это вспомнить. Только надо проявлять терпение.

 

7

— Ну, как тебе идея немного пройтись? — выйдя, спросила Делорм. Она спрятала за ухо прядь волос — на парковке было сыро и ветрено. — Погляди на этот холм. Узнаешь?

— Да. Его снимали откуда-то с задов университета, — сказал Кардинал. — Хорошо бы нам двинуть до дождя, а?

— Может, она студентка Северного университета? Как ты думаешь?

— Нет, если б это было так, они бы уже сейчас дали нам знать.

— Ну, а для любого нестудента самый простой путь на Бофорт-Хилл — это повернув с Одиннадцатого шоссе. Я подъеду туда, а с тобой встретимся на полпути.

— Над Нишинейб-Крик?

— Ага. Там, где ручей огибает маленький островок. Через минут сорок пять или час.

Возле Алгонкин-Бей нет больших гор, но вокруг, подобно стаду гигантских буйволов, теснятся высокие скалистые уступы докембрийского периода. Жесткое каменистое плато прикрыто слоем суглинка, питающего тысячи квадратных миль лесного массива. На одном из таких уступов раскинулся кампус Северного университета, откуда студенты могли любоваться видом городка и синим простором озера Ниписсинг. Но сегодня никакой синевы не намечалось. Моросил мелкий дождичек, и небо было затянуто удручающе серыми тучами.

Они расстались с Делорм возле Управления, поехав каждый своим путем. Поднимаясь в кампус, Кардинал сделал остановку у поворота на Саквилл-роуд, где была маленькая полукруглая площадка. Давным-давно, еще в школе, он останавливался здесь со своей тогдашней девушкой Блендой Стюарт, которая напрочь отказывалась подниматься дальше в старенькой машине его родителей. Теперь он глядел на городские крыши, за которыми милях в семи к югу виднелись острова Маниту. Бофорт-Хилл находился в западной стороне за лесом и был отсюда еле различим.

Кардинал продолжил путь дальше до университета и поставил машину на гостевой площадке. Прошел по кампусу к причудливой сети тропинок, начинавшихся за главным зданием. Из центрального входа выбежала группа студентов. С веселым смехом и гиканьем они текучей толпой устремились к дому. Какие они юные — моложе даже, чем Келли, его дочь, какие по-детски невинные. Кардинал позавидовал их веселому содружеству. Когда он был студентом в Торонто, то, желая сэкономить, не жил в кампусе, а снимал вонючую комнатенку возле Кенсингтон-Маркет. Получилось, что он лишил себя удовольствия жить вместе с однокашниками, а ничего не выгадал, так как платить за это пришлось даже больше.

Между сосен маячила вышка — дальше начинались тропинки. Кардинал пошел по той, что вела к вершине ближайшего уступа. Чтобы не заела мошкара, приходилось двигаться быстро и постоянно отмахиваться. Примерно через три сотни ярдов лесом тропинка вышла к небольшому искусственному пруду. Кардинал сошел с тропинки и стал подниматься напрямик. Воздух был густо напоен запахом сосны, сырой глины и листьев. Мелкий дождик не достигал лесной подстилки, а стоял в воздухе липким туманом.

Самое страшное в мошкаре, думал Кардинал, — это ее поистине дьявольское свойство: беззвучие. Мошка не жужжит, как пчела, не гудит, как овод, не издает даже тоненького комариного писка; никак не предупреждает о своем прилете, почему и невозможно ее вовремя хлопнуть. Кардинал почувствовал укус в лодыжку — боль такую острую, словно в тебя вонзили раскаленную иголку, — и наклонился, чтобы заправить брючины в носки. Единственное, за что следует быть благодарным мошкаре, — она не кусает сквозь материю. Пока он стоял наклонившись, еще одна тварь вцепилась ему в шею, резанув ее, словно ножом. Он прихлопнул ее, и на ладони остался кровавый след.

Через десять минут, пыхтя, отдуваясь и давая себе в который раз обещание уделять больше времени занятиям в спортивном зале Управления, Кардинал добрался до россыпи камней на вершине. К югу тускло поблескивала гладь озера Ниписсинг, очертаниями своими напоминавшая грубо вырезанную из дерева палитру художника, а в западной стороне теперь вырисовывался Бофорт-Хилл. Старая пожарная каланча высилась почти у самой вершины; от водонапорной станции к ней вела извилистая и узкая грунтовая дорога. Отсюда и делал снимок доктор Пейли.

Возможно, и Рыжик стояла на этом месте. Кардинал глядел по сторонам, махая руками так рьяно, словно дирижировал оркестром. Всюду были следы человеческого присутствия — ржавая банка из-под «Спрайта», обертка леденцовой упаковки, пепелище костра. По всей видимости, студенты часто располагались здесь, только, конечно, уж не в сезон мошкары.

Спрыгнув с камней на вершине холма, он быстро, как только мог, продрался сквозь заросли, заворачивая к западу; дороги здесь проложено не было, но скалистые уступы образовывали естественный проход, по обеим сторонам которого был непролазный кустарник. Он все шел и шел, не очень понимая, чего, собственно, ищет. Лодыжки и шею свербило от укусов.

Никто в здравом уме не стал бы здесь бродить. Как могло занести сюда такую девушку, как Рыжик? Правда, если она приезжая с севера, то могла ничего не знать о мошкаре.

Кардинал продолжал свой путь между зарослями, одолеваемый теперь целым полчищем мошек, метивших в его уши. Наконец он выбрался на тропу, шедшую по берегу Нишинейб-Крик. Зима эта выдалась снежная, с метелями даже в марте и снегопадами чуть ли не до конца апреля, и ручей, который обычным летом можно было преодолеть чуть ли не в один прыжок, теперь скопил по берегам целые горы мусора.

Кардинал торопливо шел по тропинке к озеру, которое, как он знал, должно было открыться за следующим кряжем. «Остров» (а строго говоря, лишь нагромождение камней), возле которого они договорились с Делорм встретиться, был неподалеку. Послышался негромкий шипящий звук, который все нарастал, пока не стал похож на треск радиопомех. Водопад. Он и позабыл совсем о Нишинейбских водопадах. Кардинал остановился.

Обычно Нишинейб-Крик был слишком хил, чтобы образовывать водопады. Озерцо питалось течением воды не более напористым, чем в водостоке, и, разливаясь не сильно, напоминало корыто, наполняемое дождевой водой. Но теперь обильные снега, стаяв, превратили его в настоящий поток, несший бурные воды по камням, чтобы затем, рухнув с высоты зеркальной стеной, образовать за нею нечто вроде впадины или пещеры. Кутаясь в воротник, Кардинал вгляделся.

Не могли ли помехи видео напомнить Рыжику это шипение падающей воды? Вода пенилась возле самых ног Кардинала, а дальше она была черна, как оникс. Мошка внедрялась ему в череп, и он прихлопнул ее с такой силой, что заныло ухо. Ему хотелось поскорее добраться до места, встретиться с Делорм, а там умчаться от этих крошечных вампиров, но его останавливало смутное подозрение, что Рыжик бродила в этом месте, возможно, ища что-то. Или очутившись здесь помимо своей воли.

Когда несколько лет назад ему довелось здесь гулять, Кардинал перешел через ручей, ступая по камням, но сейчас камни были скрыты пеной. К счастью, недавно здесь потрудились бобры и через стремнину был переброшен ствол березы. Кардинал ступил на этот ствол, но дерево крошилось. Немножко выше оно казалось прочнее. Нащупав надежную опору, он перебрался через ручей. Мошка кусала его в шею, и, отмахиваясь, он чуть не потерял равновесие. Едва очутившись на твердой земле, он принялся отгонять от себя мошкару — бил себя по шее, по лицу, по макушке. Досаду усугубляло сознание, что движения его нелепы и смешны, хотя видеть их никто не мог. Потом он вскарабкался на гряду валунов и озерный откос. За скальным выступом в нос ему ударил назойливый запах гнилого мяса.

Кардинал прыгнул в расщелину между скалой и водопадом, потом вновь остановился и прислушался. Мошкара оставила его, отступив в облако водяной пыли. Но внимание Кардинала привлекло теперь нечто другое. Каменная стена за его спиной была испещрена не обычным граффити, а столбцами каких-то знаков. Они были похожи на давние, хотя Кардинал и знал, что два года назад их здесь и не было.

Знаки состояли из стрел в три или четыре дюйма длиной; стрелы пересекались, сливались в причудливые узоры. Иные были собраны в пучки, из которых выглядывала стрела подлиннее, служа как бы указателем. По краям шли рисунки — луна в различных стадиях: полная, половина, три четверти и нарождающийся месяц, и повсюду начертанные цветными мелками цифры.

Оторвавшись от каменной стены, Кардинал обогнул гранитный уступ. Там, где он очутился, запах был просто тошнотворным. Он прикрыл нос и рот полой вытянутой из штанов рубашки.

То, что лежало в пещере, было некогда человеком, но ничего человеческого в этой груде теперь не осталось. Мужской труп был голый, с мускулистыми руками и ногами. Уцелело от него, правда, совсем немного — побелевшая куча мяса в темном холодном мраке пещеры. Какой бы жизнью ни жил некогда этот человек, конец его был ужасен. Кисти рук и стопы отсутствовали, не было и головы. Месиво ран кишело червями, отчего казалось, что тело шевелится.

Послышался шорох, и Кардинал резко обернулся.

Из-за гранитного выступа на труп глядела Делорм.

— Не знаю, как ты, — сказала она, — но я не думаю, что сделала это мошкара.

 

8

Кевин Тейт поднял мухобойку и на цыпочках подкрался к окну. Мушка, которая только что грызла его щиколотку, сейчас билась о стекло. Мухобойка опустилась, и мушка получила по заслугам. Действуя мухобойкой как лопаткой, он соскреб со стекла трупик и понес его к двери, приоткрыв дверь лишь на время, которое требуется, чтобы выбросить мушку, не впустив под кров Кевина Тейта, к его, так сказать, столу, ее товарок.

Стирая со стекла пятнышко клинексом, он увидел, как к лагерю подкатил черный БМВ Рыжего Медведя. Надо отдать должное, умеет пожить этот Рыжий Медведь. Одетый с головы до пят во все белое, Медведь представлял собой внушительное зрелище: шесть футов росту, черные волосы до плеч и черный внедорожник в качестве фона. Он вылез из машины, а вслед за ним выпорхнули две хорошенькие птички, блондинка и брюнетка, чьи статные фигуры говорили о часах упорных занятий фитнесом.

Втроем они пересекли бывшую бейсбольную площадку, направляясь к хижине Медведя, без сомнения, лучшей в этом ветшающем кемпинге и единственной многокомнатной. Кевин глядел на это из окна: высокий индеец, одетый в белое, что тебе Элвис Пресли в его последние годы, шел, обнимая за плечи обеих девушек. Бус и браслетов на нем было такое количество, что при каждом его шаге они позвякивали, но вульгарным это не казалось благодаря красоте индейца и исходившему от него ощущению мощи.

Кевин Тейт был не из тех, кто особенно ценит в людях мощь или харизму, возможно, потому, что сам он ими не обладал. Хотя в привлекательности своей он не сомневался — ведь женщины питают слабость к нищим поэтам, а эротизм непреходящей меланхолии давно и всем известен.

Кевин плюхнулся на кровать и раскрыл свою записную книжку. Вытащил черную авторучку, подаренную ему Терри на его двадцать первый день рождения. Он собирался набросать стихотворение о бедности и жажде, но авторучка замерла, так и оставшись неподвижной.

Он пролистал записную книжку, проглядывая записи, сделанные в последние месяцы, — размышления, наблюдения, стихотворные строки.

Влюбилась в капитана, Он стал казаться ей Звездою путеводной, Мечтою жизни всей…

Бессвязный обрывок, и Леонардом Коэном слишком уж попахивает.

Волшебник превращает Вино в прозренья дар…

Одному богу ведомо, куда он собирался с этим вырулить. Кажется, давно уж не писал он ничего путного. Завершил было поэмку в марте, но ни в какой из журналов так и не отправил — надо еще ее почистить малость. А последние месяцы он все собирался с силами, бездействовал, ждал озарения, которое он сразу распознает. Оно вспыхнет фейерверком, рассыплется фонтанами искр в густом мраке его сознания.

— Рады видеть вас на нашем шоу, Кевин Тейт!

Кевин любил воображать, как его станет интервьюировать Дэвид Леттерман, хотя ему и было известно, что тот никогда не интервьюирует поэтов. Кевин мечтал, как станет первым таким интервьюируемым.

— Вот вы здесь, Кевин Тейт, — мысленно проговорил он. — Тиражи вашей последней книги распроданы и побивают все рекорды. Ваши стихи разобраны на цитаты. Вы теперь не просто поэт, вы — культурная сила. И в то же время вы — не знаю, как бы помягче выразиться, — связались с подонками, отбросами общества. Наркодилерами. Как вы сами это объясняете?

— Наркодилеры, Дейв, оказывают неоценимую услугу обездоленным. Они — скажем прямо — очень востребованы. На протяжении многих веков люди использовали наркотики. И всегда будут их использовать. Вспомним Колриджа. Вспомним Рембо. Легкий разброд в сознании никому еще не причинил вреда. Не только одни художники спасаются подобным образом. Мы брошены в темную пропасть, Дейв, и каждому, кто хочет выбраться, нужна помощь.

(Аплодисменты, которые Леттерман пропускает мимо ушей.)

— Но вы, поэт, якшаетесь с бандитами. Это вас не тревожит?

— Тревожит? Не то слово. — Кевин забарабанил пальцами. — Я просто в шоке!

(Смех.)

— Так обрисуйте нам, пожалуйста, как может такое — простите, но мне приходится это сказать — нетрадиционное поведение… согласовываться с вашими творческими замыслами?

— Замысел у меня, Дейв, один-единственный. Это заработать продажей контрабанды как можно больше и как можно быстрее. А после отчалить на несколько годков куда-нибудь в Грецию и там написать что-нибудь великое. А может быть, это будет Барселона или Танжер. Я еще не решил.

Потом по настоянию Леттермана он читает свою последнюю поэму. По окончании следует почтительная пауза, а за нею благодатный шквал аплодисментов.

В замысле этом была одна закавыка, о которой Леттерман и не подозревал: Кевин питал слабость к своему товару и был даже склонен думать, что именно личное знание предмета торговли обеспечивает исключительный успех его операциям. Но так или иначе, в настоящее время он не злоупотреблял: редкие подкожные инъекции роли не играют. Никто еще не пострадал от таких инъекций. А кроме того, Кевин был твердо уверен, что в его власти прекратить и их. Может, вновь вернуться к «двенадцати шагам».

Таков был замысел Кевина: продолжать не злоупотреблять и копить денежки весь следующий год. А потом рвануть, куда — один бог ведает. В Грецию, Танжер, Барселону и жить в счастливом творческом уединении, попивая крепкий кофе и сочиняя стихи. Стихи он будет раз за разом посылать Терри, чтобы знала о его успехах и что он в порядке. Иначе она во что бы то ни стало разыщет его, пытаясь окружить своей заботой.

Терри склонна относиться к нему по-матерински, и порой жутко некстати. Так несколько дней назад ему пришлось просветить ее на этот счет, после чего она собрала вещи и исчезла — ни слуху ни духу. Может, вернулась в Ванкувер. Вот и прекрасно. Через пару недель он звякнет ей — сообщить, что не сердится. А пока надо подкопить кое-какую сумму, и поможет ему в этом Рыжий Медведь.

Когда Рыжий Медведь, весь в белом, появился на авансцене и стал намекать на то, что имеет кое-какие связи в наркобизнесе, Кевин не принял это всерьез — решил, что парень просто бредит. Было это почти год назад. Кевин и Леон сидели на свежем воздухе за столиком кафе «Лимонное деревце» на Алгонкин-авеню и трепались, оглядывая проходящих мимо девушек. Был один из последних погожих летних дней, и все столики были заняты. Рыжий Медведь вылез из своей черной машины — за рулем был кто-то другой — и направился в заведение. Через минуту он вышел с лимонадом в руке и подошел прямо к их столику.

— Не возражаете, если я здесь присяду? — спросил он, обращаясь к Леону, не к Кевину.

Тот пожал плечами:

— У нас свободная страна.

Рыжий Медведь подвинул стул, крутанув его спинкой к столу, сел напротив них, облокотившись на спинку. Бахрома его белой куртки свесилась, чуть ли не подметая тротуар.

— В обмен на вашу любезность я вам погадаю на картах. — Речь его была странно литературной, словно переведенной с другого языка.

Кевин ожидал увидеть карты Таро, но Рыжий Медведь вытащил колоду обычных карт и разложил их веером на столике.

— Вытащи свою карту, — обратился он к Леону. Леон указал на червонного короля — нехитрый выбор — и, откинувшись на стуле, потер указательным пальцем лоб. У Леона на лбу был шрам, и время от времени он тер его, словно пытаясь стереть.

Рыжий Медведь собрал все карты, кроме выбранной, перетасовал их и стал выкладывать квадратами и крестами. Между бровей у него пролегла складка сосредоточенности.

— Ты недавно поссорился с родственником, — сказал он. — Из-за денег поссорился.

Леон покосился на Кевина. Гостивший у него всю зиму кузен спер две сотни долларов и исчез среди ночи, сев на междугородний автобус. На следующий день Леон напился в таверне «Чинук» и едва не забил до смерти незнакомого парня — слава богу, Кевин успел его оттащить. Леон бушевал чуть ли не месяц — так переживал по поводу кузена.

— В точку попал, — сказал он Рыжему Медведю. — Давай дальше.

— В прошлом у тебя случались приступы бешенства. — Рыжий Медведь поднял глаза от карт. На лице его отобразилась тревога. — Ты можешь впадать в бешенство.

Леон засмеялся. Возможно, нервничая.

— Ну, не так чтобы очень. Я ведь отходчивый. Ладно, ты прав. Бывает, что и не удержишься.

Рыжий Медведь опять уставился на карты:

— Но у тебя, похоже, будут возможности исправиться. Научиться управлять своим бешеным характером.

— Ладно. Согласен. Может, переменим тему?

— Период твоих любовных разочарований скоро минет.

— Ну, уж это как пить дать, — сказал Леон. — Женщины, знаешь ли. Я в них толк знаю.

— Но теперь ты один. В личном плане, я имею в виду. И так уже довольно давно. — Рыжий Медведь переложил червонную двойку по другую сторону короля. Снял темные очки. Взглянул на Леона. — Скоро, друг мой, это окончится.

Именно тогда Кевин заметил, какой красивый парень этот Рыжий Медведь. Твердые скулы. Ямочки около рта, когда он улыбается. И эти глаза. Когда он снял свои очки, глаза его оказались нежно-голубыми, светлыми. Таких глаз Кевин никогда не видел. Голубее, чем у эскимосских ездовых лаек. Светлые-светлые. Почти прозрачные.

Рыжий Медведь наговорил еще что-то Леону, глядя в его карты, что именно — Кевин уже не помнил. Леон был под впечатлением, даже взволнован, Кевин же хранил хладнокровие. Тогда, во всяком случае насчет денег, догадка оказалась удачной, а все остальное — обычная ерунда, из тех, что печатают газеты на страничке астрологических прогнозов.

— А ты настроен скептически, — сказал Кевину Рыжий Медведь. Эти прозрачные глаза, эти удивительные скулы. Чероки. Это слово само всплыло в мозгу Кевина, хотя он и не отличил бы чероки от черноногого. Вылитый Рыжий Медведь — это было ясно еще до того, как он упомянул о своих корнях. — Но это не важно, веришь ты или не веришь, — продолжал Рыжий Медведь. — Предсказание исполнится независимо от этого. — Он опять разложил карты. — Выбери теперь твою.

— Нет, не надо.

— Давай, выбери-ка.

— Да не стоит, ей-богу. Не люблю я это.

— Ну, я выберу карту за тебя. — Рыжий Медведь выбрал бубнового валета. Что это означает? Мастер на все руки? Вечный прихлебатель — чего изволите? Пройдоха? Осведомитель? Одноглазый циклоп и разбойник с большой дороги?

Рыжий Медведь перетасовал карты и начал одну за другой выкладывать их, снимая верх колоды.

— В семье не все ладно, — объявил он. — Ссоры с кем-то, кто старше. Вечно вы с ним сталкиваетесь лбами.

Близко к истине. Очень близко. Но Кевин промолчал.

— Недавно ты поборол в себе дурную привычку, возможно привычку к наркотикам. Вот. Здесь это ясно показано. — Он накрыл две тройки бубновой семеркой. У Кевина зашевелились волосы на голове.

На стол легла червонная дама. Другая тройка отделила ее от короля.

— В твоей жизни есть женщина, — сказал Рыжий Медведь.

— А это уж не про меня, парень. Вот уж полгода как я с ней порвал. И теперь мы в разлуке, как эти карты.

— Я же не сказал «любовница». Сказал «женщина». Хорошая женщина, которая тебя любит. Но наркотики встали между вами.

Ладно. Положим, что это Терри. Если речь зашла о наркотиках, остальное додумать нетрудно. Либо счастливая догадка, либо простой здравый смысл.

Щелк, щелк, щелк… Король, туз, король.

— О, на тебя гадать легко, друг. Легко и приятно.

— Чем же это?

Рыжий Медведь постучал по картам крепким пальцем с наманикюренным ногтем:

— Короли, друг. Короли. Ты разбогатеешь…

У Кевина эти слова вызвали смех.

Рыжий Медведь подался вперед, сосредоточенно вглядываясь куда-то:

— Я различаю какие-то странные фигуры вокруг. Какие-то «Т». Эту твою женщину, случайно, не Тэмми зовут? Или как-то похоже.

— У меня есть знакомая Терри, — сказал Кевин. — Но она вовсе не моя женщина.

— Правда? А я вижу между вами сильное притяжение.

Рыжий Медведь допил свой лимонад и встал. Каким-то образом он ухитрялся пить лимонад так, словно это был бурбон. Он сделал знак черной машине подъехать. Та развернулась и встала у входа.

— Если мы еще встретимся, ты мне расскажешь, друг, как собираешься разбогатеть.

— Это ведь ты у нас провидец. Ты и расскажешь.

Рыжий Медведь улыбнулся, сверкнув голливудским оскалом, распахнул дверцу машины.

Кевин почесал укус на шее и вперился взглядом в неоструганное дерево бревенчатого потолка. Послышался шум подъехавшей машины и какие-то возгласы. Похоже, Леон вернулся из города — он всегда делает это шумно. Вот сейчас стукнет в дверь Кевина — поболтать. Поболтать Леон любит, но слишком он бешеный какой-то, чтоб можно было болтать с ним без опаски, а с тех пор как они связались с Рыжим Медведем, начинает вдруг нести всякую бредятину.

Хотя Кевин и не верил в астрологию, гадание на картах и всю эту чушь, однако пару раз догадки Рыжего Медведя заставляли все его существо дрожать мелкой дрожью, а желудок ухать куда-то в пропасть. И несмотря на то, что относился к нему Медведь вполне прилично, страх не покидал его, постоянно теплясь в нем, как слабая лихорадка.

До появления в их жизни Рыжего Медведя в команде Кевина было четверо. Кенга считался предводителем в основном потому, что являлся владельцем единственной машины, которой можно было доверить рейсы за товаром в Торонто и обратно. Наркоманом Кенга был продвинутым. Однажды он признался Кевину, что торговлей этой он занялся лишь для того, чтобы самому всегда иметь доступ к товару. Кенга был оптимистом и неизменно компанейским их главой, если можно считать главой человека, постоянно витающего в эмпиреях. Он был аккуратный, подтянутый и не слишком задумывался о будущем.

Леон Рутковски, бывший амфетаминщик, имел репутацию неуравновешенного. Вспышек его ярости, кроме случая в «Чинуке», сам Кевин никогда не видел, но рассказы о них ему были известны: поговаривали о парне, в результате стычки с ним угодившем в больницу, о другом, которого он треснул бейсбольной битой. Леон был жаден до денег. Кенга раз сказал даже, что он в жизни бы так не втянулся в торговлю героином, если б у него над душой вечно не стоял Леон, канюча насчет денег. К тому времени как к ним присоединился Кевин, дело было уже хорошо налажено. Леон был мускулистый, жилистый, но с животиком, выпиравшим из-под ремня джинсов, — виной тому была дерьмовая еда, которую он обожал. Кевин не очень понимал причину, но с появлением в их компании Рыжего Медведя Леон словно бы угомонился, стал поспокойнее и даже поздоровее — уже не лопал без разбору что попало и перестал ныть по поводу девочек. Время от времени Рыжий Медведь привозил из Торонто девочек, судя по всему проституток, и делился ими с Леоном. А еще был Клык. По-настоящему его звали Моррис Тилли, но он был известен как Клык благодаря торчавшему над его ровными зубами добавочному резцу. Эта особенность вместе с патлами и понурым видом придавала ему нечто собачье, что вполне отвечало и его месту в команде. Он не был ее полноправным членом, а ценность имел скорее знаковую. Клык был разговорчив, но укоренившаяся страсть к наркотикам делала его речи не всегда понятными и осмысленными. К тому же он как никто другой умел потеряться, а потеряться в маленьком Алгонкин-Бей было не так легко, однако у Клыка, видимо, отсутствовал орган, отвечающий за ориентацию в пространстве, — тот орган, который позволяет вышедшему утром из дома надеяться, что вечером он вернется обратно.

Появился Рыжий Медведь в один из самых неудачных для них периодов. Викинг-байкеры стали агрессивнее и распространили свою хватку чуть ли не на всю северную территорию. Они ворочали тоннами товара, и Кенга и его ребята ничего не могли с этим поделать. Кевин уныло бродил по Оук-стрит в надежде, что кто-нибудь из старых клиентов проявит верность и купит у него немножко героина. Но мало кто отваживался на это — все боялись викингов.

И тогда Кенга решил, что с байкерами пора устроить «совещание» и «договориться». Вот вам доказательство прекраснодушного оптимизма Кенги: если с байкерами есть проблема, надо запастись табачком и выкурить с ними трубку мира. Байкеры объяснили Кенгу с чрезмерной, как ему казалось, наглядностью, что лучше отступить и перестать вести дела на их территории. Иначе будет плохо. Для пущей убедительности их предводитель по кличке Вомбат насрал на Кенгу в буквальном смысле.

Вначале иссякла клиентура, затем стали исчезать поставщики — они не хотели вести дела с субподрядчиками, а предпочитали действовать напрямую и обращаться непосредственно к байкерам, не рискуя, если воспользоваться мягким выражением, быть отстраненными от бизнеса. Кенга в отчаянии попытался расширить территорию поиска, захватив даже Монреаль с его первоклассным товаром.

— Ты ненормальный, — сказал ему Кевин. — Если мы провернем такое, викинг-байкеры просто взбесятся.

Они находились в полуподвале у Кенги. Кенга, лежа, поднимал штангу, одновременно покуривая травку. Затянувшись, он протянул сигарету Кевину, но тот отказался, и сигарета была помещена в пепельницу.

Улыбнувшись, Кенга выжал вес в 150 кг и сквозь зубы выпустил дым.

— Мы сделаем это красиво, — сказал он, чуть задыхаясь от травки. — Я не стану тягаться с ними. Я хочу, чтобы мы заделались их поставщиками.

— Не надо этого, парень! Даже не думай! Они же просто порвут тебя на части. У них такой оборот, что нам не выдюжить, какую бы цену они ни давали!

— Положись на меня, парень. Я знаю, что делаю.

— Жизнь тебе надоела, что ли?

— Типун тебе на язык, парень! Ведь против-то был всего один. — Кенга опустил штангу и затянулся еще раз. Слова невнятно вылетали из стиснутых зубов вместе с дымом. — А все другие к проекту отнеслись очень даже сочувственно.

Таким образом, Кенга вновь отправился на свидание с викинг-байкерами. Ни Кевин, ни Леон, ни Клык больше его не видели.

Без Кенги дела у группы пошли хуже некуда. Кевин регулярно ездил в Торонто за небольшими партиями амфетамина и героина. Но покупателей по-прежнему не было. В довершение всех бед он вдруг понял, что опять на игле. Чтобы завязать, потребовалась вся его сила воли, опять замелькали, как в калейдоскопе, метадон, «двенадцать шагов» — все эти жалкие потуги и усилия. К тому времени ему уже и за квартиру платить было нечем.

— Что нам надо, — размышлял однажды Леон, — так это не перекупать у викингов и не пытаться действовать в обход, а попробовать завладеть их импортом.

Они сидели в тени под скалой, неподалеку от железнодорожных путей, и глазели на французских девчонок, как те шли по Фронт-стрит в свою ecole secondaire.

— Они каким-то образом ухитряются вывозить товар из Штатов, а потом распространяют его по стране. Если б нам удалось присосаться с этого конца, им ничего бы не осталось, как считаться с нами.

— Ага, — поддакнул из-за облачка марихуаны Клык. — Звучит разумно. Почему бы нам и не приняться за это?

— Потому что этого же хотел и Кенга, — сказал Кевин. — Из-за чего и сгинул.

Итак, они остались втроем: Леон — большой болтун, но никак не лидер, Кевин, вовсе не имевший склонности руководить, и Клык, чья способность брать на себя ответственность не обсуждалась. На эту-то унылую сцену и ступил Рыжий Медведь, соблазняя их волшебством гадания и возможностью разбогатеть. Какой наркоман против этого устоит?

Рыжий Медведь быстро освоился в Алгонкин-Бей и покорил его, считай, ничем другим, кроме как красивой внешностью и колодой карт. Его часто можно было видеть в Эверетт-баре на Самнер-стрит, в последней из самостоятельных кофеен. Рыжий Медведь сидел за угловым столиком со своей колодой карт, и вскоре люди потянулись к нему. Эверетт не возражал: в конце концов, он привлекал в кофейню посетителей. Они брали кофе и подсаживались к Рыжему Медведю — погадать. Они знали, что гадает он хорошо — еще бы, за такую-то цену: семьдесят пять монет! Давал он и астрологический прогноз, что стоило в два раза больше.

Поговорить с ним бывало трудно, потому что столик постоянно осаждали любители гадания. Кевин не знал, сколько заколачивал Рыжий Медведь, но видать, приличные суммы, налогом, естественно, не облагаемые. При этом он знакомился с разными людьми. К нему захаживали местные музыканты, разок заглянула и парочка парикмахеров, в свою очередь рассказавших о нем своим клиентам. Он уверял, что выступал некогда в Торонто в качестве модели, для чего внешность у него, конечно, была подходящая. Однако Кевин подозревал, что зарабатывал он не только этим.

Порой, когда он бывал свободен от своих гаданий, он ради разнообразия общался с Кевином и Леоном. Он угощал их высокосортной марихуаной — лучшей им пробовать не доводилось. Пару раз водил в кино и всегда платил за выпивку, хотя сам пил немного. Он терпел даже Клыка. Как и двум его друзьям, Кевину льстило такое внимание, хотя настороженность он все-таки испытывал.

По прошествии нескольких месяцев Рыжий Медведь стал неотделим от их жизни. Постепенно он поведал им и о другом своем бизнесе — перевозке по стране средних размеров пакетиков с кокаином и героином.

— Ты с викинг-байкерами давай поосторожнее, — предупредил его Кевин. — Мы же тебе рассказывали, что случилось с Кенгой.

— Байкеры меня не волнуют, — сказал Рыжий Медведь. — У меня есть защита.

— Защита?

Вместо ответа Медведь указал на небо.

Однажды в холодный день конца апреля или начала мая — до сезона мошкары — они устроились на берегу. Рыжий Медведь разжег великолепный костер — жертвенный костер, как он его назвал. Пламя горело ровно и ярко в течение нескольких часов. Леон и Клык тоже сидели рядом, на небе мерцал Млечный Путь, с озера дул ветерок. Волны тихо плескались о берег. Дальше по берегу шумно праздновала какая-то компания, но настроение нашей четверки было созерцательным, если не сказать — торжественно-серьезным.

Они обменивались историями жизни. Леон, тыча палкой в подошвы своих грубых башмаков, счищал с них грязь и делился воспоминаниями о прошлом. Он был единственным сыном сильно пьющих родителей, один из которых убил другого, когда Леону было шестнадцать лет, и, видимо, получил пожизненное. Шрам на лбу у Леона от матери, запустившей в него тостером. Клык уставился в огонь. На его лице играли отсветы костра, когда он рассказывал, что в семье он младший из семи детей, что мать его вдова, разрывалась на трех работах и никогда не знала, который из сыновей угодит в тюрьму. На этот раз Кевин был не очень словоохотлив. Родителей он лишился десяти лет. Увлекся поэзией. Из колледжа вышибли на втором курсе. Пристрастился к героину. Потом бросил. О том, что он колется сейчас, Кевин не сказал — ни к чему обременять друзей чрезмерной информацией.

Втроем они воззрились на Рыжего Медведя. Ведь до сих пор они знали о нем лишь то, что жил он раньше в резервации где-то на севере.

Медведь улыбнулся, и безупречные его зубы сверкнули при свете костра.

— Хотите и обо мне узнать? Я расскажу первым делом вот это. — Он вытащил бумажник, а из него шлепнул на стол карточку.

Кевин поднес ее к глазам. Это было удостоверение личности, выданное Департаментом по делам индейцев. Документом удостоверялось, что Реймонд Рыжий Медведь принадлежит к племени аборигенов чиппева с Красного озера, обитающих за северными пределами озера Верхнее, где климат таков, что Алгонкин-Бей по сравнению с этими местами кажется чуть ли не Флоридой.

Огонь костра отбрасывал яркие театральные сполохи на лицо Медведя. Голос его был негромок, едва различим за плеском воды.

— Холодно было в резервации, — говорил он. — Трудная там жизнь. В доме мы никогда не могли согреться. И холодильник всегда пустой. А по утрам на окнах морозные узоры.

Рыжий Медведь замолчал, уставившись в огонь. Помолчали.

Наконец Леон проговорил:

— А еще что-нибудь нам расскажешь?

Рыжий Медведь покачал головой:

— Я и рад бы. Я доверяю вам. Всем вам доверяю. — Он оглядел их всех по очереди: Леона, Кевина, Клыка. — Но существуют вещи, говорить о которых я не могу. Есть и другие, узнать которые еще не готовы вы. Кое-что доступно лишь немногим.

Кевину захотелось уйти, забраться в постель, забыться сном. Слишком все это казалось странным.

Рыжий Медведь улыбнулся.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Через неделю-другую я принесу жертву, и мы в точности узнаем, как нам действовать.

— Жертву? — удивился Кевин.

— Больше ничего сейчас не говори, Кевин. Скоро ты узнаешь, что я имею в виду.

Леон бросил в огонь свою сигарету:

— Может быть, ты имеешь в виду, что после этой жертвы я смогу свободно разгуливать по главной улице и никакие байкеры мне будут не страшны?

— О, конечно. Это я тебе гарантирую. Если все будет так, как я ожидаю, то через полгода викинг-байкеров при виде тебя будет бросать в дрожь.

— Хорошо бы так, — сказал Леон.

 

9

Через неделю после этой исполненной важности беседы на берегу они вчетвером — Рыжий Медведь, Кевин, Леон и Клык — встретились в ресторане «Розовый бутон», грязной харчевне к югу от города возле Ридс-Фоллз. Клык выглядел смущенным, так как по дороге в «Розовый бутон», где он бывал, по подсчетам Кевина, по меньшей мере раза три, он заблудился, и другим пришлось его ждать. Рыжий Медведь ничего ему не сказал, лишь глянул этими своими глазами эскимосской лайки. Сначала они шли в гору вдоль линии водопроводных труб. Потом свернули на трассу, проложенную сноумобилями, в это время года пустынную. Пройдя несколько сот ярдов, они отважились пойти по тропе, которая и тропой-то могла называться лишь с натяжкой, потому что идти по ней было не легче, чем продираться через заросли. Мало-помалу они добрались до гребня горы, выйдя на скалистую площадку.

Рыжий Медведь велел им разжечь жертвенный костер — точно так же, как разжигал его недавно он. Потом показал на луну, полную, но не до конца.

— Чудесно, — сказал он. — Просто чудесно.

Одет он был в штаны из телячьей кожи и такую же куртку, и то и другое с бахромой. Куртка к тому же была затейливо расшита бусинками. Такой картинный голливудско-индейский наряд, подумал Кевин, выглядел бы глупо на другом, только не на Рыжем Медведе. На поясе у него болталась фляжка, а рядом висел длинный нож в чехле из телячьей кожи.

— Наша жертва ждет нас на том склоне горы. Вы трое оставайтесь здесь и не двигайтесь, что бы ни услышали, не двигайтесь. Возможно, вы ничего и не услышите. Когда я вернусь, я исполню ритуальный танец. Если все это кажется вам диким, если вы не можете воспринять чужую культуру, чужие обычаи, то я заранее прошу вас уйти. Уйти и больше не возвращаться.

Никто не шевельнулся.

— Но решив остаться, вы должны молчать об увиденном, не рассказывать об этом никому. Понятно?

Рыжий Медведь подошел к Кевину, почти вплотную приблизил к нему лицо с прозрачно-бледными глазами:

— Понятно?

— Да, конечно. Понятно. Я остаюсь.

Точно так же Рыжий Медведь подошел к Леону. Леон тоже ответил, что остается.

Настала очередь Клыка. Недомерка Клыка, чей вздернутый нос напоминал поросячье рыльце. При свете костра он казался каким-то нездешним существом.

— Тебе понятно? — спросил и его Медведь. — Ты не должен никому об этом говорить.

— Не буду говорить. Обещаю.

— Под страхом смерти, — сказал Рыжий Медведь.

— Обо мне не беспокойся, — заверил его Клык. — Я ни одной живой душе не скажу. Вы, ребята, мне как братья.

— Именно. Мы теперь твоя семья.

Рыжий Медведь расчехлил свой нож.

— Ждите и не разговаривайте. Через десять минут я вернусь. До этого времени — полное молчание. Глядите на огонь и ни о чем не думайте. Я буду просить духов направить меня.

Рыжий Медведь поднял над головой нож острием вверх и вытянулся на цыпочках, словно призывая удар молнии. Он произносил какие-то слова на языке, который Кевину показался не то языком оджибва, не то чиппевы, не то еще какого-нибудь индейского племени. Звучал он экзотически — щелкающие гортанные звуки не делились на предложения, а лились невнятным потоком слов с частым повтором. Затем Рыжий Медведь опустил нож, позвякивая своими бусинами, и скрылся за гребнем.

Кевин стал глядеть на огонь. С другого склона горы не доносилось ни звука, и трое сидевших у потрескивающего пламени тоже не произносили ни слова.

Лицо Кевина обдавало жаром, но спине было холодно и неуютно. Лучше бы он был сейчас в городе и попивал пиво в баре «Международный».

Послышался выкрик, а потом над гребнем показалась темная фигура. Рыжий Медведь перешел на бег. Новый выкрик, и фигура метнулась в круг света между ними и костром. Теперь Медведь бормотал что-то нараспев и двигался вокруг костра, делая какие-то странные расслабленные телодвижения. Поначалу это было не танцем, а как бы хождением, сопровождаемым негромким певучим бормотанием. Его тень на фоне костра росла и плясала на окрестных скалах и деревьях.

Мало-помалу танец стал энергичнее. Пошли прыжки и вращения, руки и плечи Рыжего Медведя блестели отсветом костра. Руки по самые локти были в крови. Он держал большой кожаный мешок, мешок мотался от его движений, чертя круги в воздухе. Потом, остановившись, он раскрыл мешок и вытряхнул содержимое в костер. Оно рухнуло на горящие щепки, и в небо взвились искры.

Трое сидевших у костра отпрянули, кашляя и отряхиваясь. Когда Кевин вновь повернулся к костру, он увидел охваченную огнем свинячью голову — маленькие глазки были крепко сжаты, как бы зажмурены в веселой гримасе. Морда перевязана клейкой лентой. Раскиданные, почерневшие ножки шипели на огне.

Рыжий Медведь стоял возле самого костра, весь напряженно вытянувшись вверх. Вены на его шее набрякли и выпирали подобно электрическим проводам. Голосом тонким и хриплым он заговорил. Слова, если это были слова, летели очень быстро, одно за другим, сыпались, сталкиваясь, налезая друг на друга. В костер летели брызги слюны, и была секунда, когда казалось, Медведя что-то душит. Кевин подумал, уж не безумен ли он. Леон выглядел не слишком взволнованным, зато Клык сидел открыв рот, точно в цирке.

Потом бормотание прекратилось, Рыжий Медведь словно обмяк, избавившись от того, что его одолевало. Он медленно опустился на землю.

Никто не проронил ни слова.

Спустя немного Рыжий Медведь сказал уже нормальным голосом:

— Я что, говорил?

— Ага, — подтвердил Кевин. — Ты много чего говорил. К сожалению, не по-английски.

— Бывает, что я не знаю, просто слышу ли голоса или говорю ими.

— О, ты говорил ими — громко и четко.

— Чудесно, — сказал Рыжий Медведь. — Теперь мы знаем, куда двигаться.

— И куда? — спросил Кевин. — На север?

Леон взглянул на него с брезгливой жалостью:

— Не в том смысле двигаться, идиот несчастный! — Он повернулся к Рыжему Медведю: — И насколько мы это знаем? Известно ли, что делать непосредственно сейчас?

— О да. Указано время, и место, и точный адрес. — Рыжий Медведь хлопнул себя по коленкам и оглядел остальных: — Перепугались?

— Нет, здорово было, — сказал Клык. — Прямо как в кино. Танец что надо!

— Ну, а ты? — Рыжий Медведь взглянул на Леона.

— Да нет, страха у меня не было. Хоть не скажу, что чувствовал себя совсем в своей тарелке.

— А ты как? — Взгляд Рыжего Медведя переместился на Кевина.

— Нервничал, — сказал Кевин. — От всей этой штуки с голосом я очень нервничал. А потом, ты же весь в крови.

Рыжий Медведь взглянул на свои руки, словно впервые их увидел. Открыл фляжку, обмыл сначала одну, потом другую руку. Чтобы смыть кровь, потребовалось несколько минут.

— Ты что, там вправду свинью заколол? — спросил Клык.

Рыжий Медведь ничего не ответил, может быть, не слыша вопроса. Он был занят своими руками.

— Может быть, я говорил не своим голосом?

— Ага, — отвечал Клык. — И очень непонятно.

— Это не я говорил. Это говорил дух. Говорить ему не хотелось, поэтому получается так, словно говорят с трудом. Но то, что он мне сказал… — Рыжий Медведь вылил в огонь остатки воды из фляжки. — Если он сказал мне правду, нас ожидает большая удача.

— Когда? — заинтересовался Клык. — Когда начнется удача?

— Через три дня. Мы отправимся в маленькое путешествие.

— Куда? В какое путешествие?

— Ты задаешь слишком много вопросов. Перед тем как отправляться, я скажу куда.

Через несколько дней Рыжий Медведь велел Леону собрать остальных и привести их в «Розовый бутон». Леон отказывался объяснить в чем дело — задуман был сюрприз. Рыжий Медведь ждал их за излюбленным своим столиком.

— Я подыскал нам прекрасное жилье, — сказал он, оставляя на столике пятерку за кофе.

Выйдя, он сел в свой БМВ, а остальные забрались в «транс-эм» Леона и поехали следом. Выбранным местом оказался заброшенный летний лагерь на южном берегу озера Ниписсинг. Разбросанные там хижины предназначались на снос, а на их месте собирались воздвигнуть отель. У Рыжего Медведя оказалось какое-то знакомство в компании, ведавшей сносом, и ему разрешили на лето поселиться в лагере. Рядом с хижинами была заросшая бейсбольная площадка, выложенная камнем, место для костра и готовки на свежем воздухе и покосившийся причал.

— Господи, здесь и пляж, и все такое, — сказал Клык. — И столбы для волейбольной сетки. Интересно, сетка-то есть?

— Ты что, волейбольную команду сколотить собираешься? — сказал Леон. — Нет ни сетки, ни мяча — вообще ничего нет. Хижины — и все.

— А сколько это будет стоить? — спросил Кевин.

— Бесплатно, — сказал Рыжий Медведь. Глаза его за поблескивающими стеклами темных очков улыбались. — Платить надо будет только за воду и электричество.

За день они управились с переездом. Каждый разместился в отдельной хижине и мог приходить и уходить, когда ему вздумается. Готовить в лагере было не слишком удобно, поэтому они нередко ели в «Розовом бутоне», хотя Рыжий Медведь с Леоном и старались почаще оставаться в лагере. Кевин же и Клык, в отличие от них, были любителями городской жизни, которую не променяли бы на лагерь, не будь квартиры в городе такими дорогими.

В один из вечеров вскоре после переезда Кевин сидел на корме маленького катерка, прорезавшего неспокойные воды северной части озера Ниписсинг. Клык свесился за борт и плыл, опустив руку в воду. Леон сидел на штурвале, а рядом с ним поместился Рыжий Медведь. Он медленно раскачивался взад и вперед с легкой улыбкой на лице. Темных очков он не снял, хотя солнце закатилось задолго до этого.

С запада тянул свежий ветер, и Кевин пожалел, что не захватил куртку. Отчалили они от частной пристани в Стэнли и сейчас пересекали водную гладь. От берега они были так далеко, что огни автомобильных фар на нем казались им светлячками. Почти полная луна серебрила шпиль собора и коробки муниципальных жилых кварталов вдали. Слева проплыли острова Маниту, справа — резервация Анишинабек. Потом береговые огни поредели. А когда луна спряталась за тучу, поверхность озера стала напоминать черный бархат.

Через двадцать минут Рыжий Медведь указал на ряд освещенных бакенов.

— Френч-Ривер! — крикнул он, заглушая шум мотора. — Почти приплыли!

Он поднялся и положил руку Леону на плечо. Потом, склонившись к нему, проговорил что-то, указывая через стекло. Леон крутанул штурвал, и катерок стал заворачивать к берегу. Среди деревьев поблескивали три огонька — словно созвездие в форме треугольника.

— Вот что указал мне дух! — опять крикнул, перекрывая шум, Рыжий Медведь. — Этот треугольник.

По знаку Рыжего Медведя Леон заглушил мотор, и они тихонько закачались на черных волнах.

— С этой минуты всем молчать. Говорить будем лишь я и Леон. Возможно, там и вовсе никого нет, а возможно, есть кто-нибудь один, но не больше. Во всяком случае, трудностей быть не должно. Ты, Клык, останешься на судне.

— Нет, я тоже хочу пойти. Брось, Медведь, разреши и мне тоже.

— Ты останешься на судне. Это важно. Ты должен быть готов в любую минуту отчалить. Могу я в этом положиться на тебя?

— О, конечно, только лучше бы я с вами пошел.

Перед ними из темноты материализовался причал. Рыжий Медведь выпрыгнул, обмотал канатом крюйсов и почти шепотом приказал Кевину:

— Брось мне тот конец.

Кевин бросил ему канат с кормы, и Рыжий Медведь развернул лодку носом в озеро. Потом, сняв с кормы еще один моток веревки, он перебросил его через плечо, словно собирался карабкаться в гору. Клык приподнялся из-за штурвала.

Кевин с Леоном прыгнули на причал. Втроем они молча двинулись по песку по направлению к огонькам. Вслед за Леоном Кевин поднялся по каменным ступенькам на чей-то задний двор. Хижину почти скрывали высокие кусты. Оглядевшись, он понял, что Медведя с ними уже нет. В доме горел свет и холодно мерцал экран телевизора. Сердце Кевина колотилось о ребра.

Леон, ни секунды не колеблясь, направился прямо к двери и постучал.

Телевизор замолк. Мужской голос нелюбезно спросил:

— Кто это?

— От Питера Нортвинда.

Что-то звякнуло, и в двери обозначился кружок света. Потом он померк, и тот же голос произнес:

— Но ты не Нортвинд.

— Ясное дело, кретин ты эдакий. Почему я и сказал: «От Нортвинда». А ты Вомбат?

— Не важно, кто я. Ты пришел слишком рано. Часа на четыре.

— Ветер был попутный. Что прикажешь делать? Гонять по твоему вонючему озеру еще часа два?

— Пароль.

— Чего?

— Ты слышал. Говори пароль.

— Так он же не один, ковбой. У меня в чемоданчике двадцать фунтов этих самых паролей! — И Леон приподнял чемоданчик.

— Отойдите от двери.

Леон и Кевин сделали шаг назад.

— Только двиньтесь, и вам крышка.

— Не волнуйся. Мы стоим и не двигаемся.

Дверь открылась, и проем загородил седоватый детина с хвостом на голове. В лунном свете блеснул пистолет.

— Из тех, кто шутил шутки с викинг-байкерами, в живых никто еще не остался, — произнес детина. — Ради вашего же блага искренне надеюсь, что вы шутки шутить не вздумаете.

— Понятное дело, — сказал Леон. — Зачем нам портить хорошие отношения?

— Нет у меня с тобой никаких отношений. Это с Нортвиндом у меня отношения. Ставь чемодан и отходи.

Леон поставил чемоданчик и отступил назад вместе с Кевином. Последнему еще не случалось видеть направленный на него пистолет, и он поразился впечатлению, которое производит эта картина. Колени его тряслись и сильно хотелось в уборную.

— Открой его.

Опустившись на одно колено, Леон нажал на защелки.

— Погоди-ка. Заело что-то. — Он подергал защелки и выматерился.

— Не люблю, когда меня шлют по-матерному, — сказал детина. — Иди-ка ты лучше сам туда.

Мягкий удар, и к горлу детины было приставлено лезвие.

— Опусти руку, — сказал Рыжий Медведь, — или я прорежу в тебе еще одну дырку.

Пистолет не шелохнулся.

— Если нож коснется меня, твой дружок, считай, покойник.

— Понятно, но он-то умрет быстро, в то время как ты…

— Почем мне знать, что ты так и так меня не грохнешь?

— Не грохну, если ты не дашь мне повода тебя убивать.

Мужчина опустил пистолет. Рыжий Медведь вынул оружие из его руки и ударил им мужчину по голове.

Мужчина упал на колени и силился подняться, но Рыжий Медведь пресек это новым ударом. Мужчина упал и так и остался лежать. Рыжий Медведь перебросил пистолет Леону, а сам, скинув с плеча веревку, сложным узлом связал мужчине руки.

Леон потянул Кевина за рукав:

— Пойдем.

Тот проследовал за Леоном в кухню.

— Кто-нибудь дома? — рявкнул Леон, потом, хохотнув, помахал пистолетом: — Нравится мне эта штуковина. По-моему, я привыкаю. Давай-ка начнем осмотр, а то нам пора.

Они прошлись по комнатам, ища обещанные Медведем деньги. Дом выглядел нежилым, почти без мебели. Кевин открывал шкаф за шкафом, но ничего не находил.

Потом из соседней комнаты послышался крик Леона:

— Нашел!

Леон находился в маленькой спальне, совершенно пустой, если не считать узкой койки. Портфель из шкафа он уже вытащил. У портфеля был кодовый замок, но викинги не дали себе труда воспользоваться кодом. Леон открыл портфель, и их глазам предстало столько денег, сколько ни один из них в жизни не видывал — портфель был набит тугими пачками.

— О господи, — проговорил Кевин, — почему это так писать хочется?

— Потому что ты обложался, парень. А мы все-таки разбогатели.

— Теперь ты, может быть, поверишь в колдовство? — спросил, подойдя к ним сзади, Рыжий Медведь.

— Я и всегда верил, — сказал Леон. — Но теперь буду его страстным поклонником. Буду проповедовать колдовство. Призывать людей верить в него.

— Идем к катеру, — сказал Рыжий Медведь. — Мы же не хотим быть здесь, когда вернутся остальные викинги.

Уже во дворе Рыжий Медведь пощечинами привел в полусознание заложника. Тот привстал на коленях, зашатался, и его вырвало. Потребовались время и несколько тычков ножом, чтобы сопроводить заложника к причалу. Лицезрение ножа не доставило Кевину удовольствия. Ничего в словах Рыжего Медведя, которые он говорил им перед этой операцией, не предвещало применения насилия.

Едва они впрыгнули на борт, как Клык уже завел мотор. Благоговейно, точно священной реликвии, он коснулся портфеля:

— Ну что, дело в шляпе или как?

— Да еще в какой громадной шляпе, парень! — сказал Леон.

Рыжий Медведь пихнул на борт шатающегося викинга, от которого теперь сильно пахло рвотой.

— Уложите его внизу. Почистите и заклейте ему рот вот этим. — Он швырнул Леону моток клейкой ленты. — Но чтоб был доступ воздуха. Мертвяка мне здесь не надо.

Леон пинками транспортировал байкера вниз по трапу и скрылся с ним.

— Как мы с ним поступим? — спросил Кевин. В недрах его назревал нарыв беспокойства.

— Подержим его до конца этой маленькой операции, а потом отпустим на все четыре стороны.

— Викинги просто убьют нас, ты это хоть понимаешь? Убьют буквально. Вот Кенга же пропал, будто его и не было.

Рыжий Медведь подступил к Кевину так близко, что тот почувствовал исходивший от него жар. Медведь взглянул на него так ласково, что на секунду Кевин встревожился, не собирается ли приятель его поцеловать.

— Не беспокойся больше ни о чем, Кевин. Теперь я забочусь о тебе. А как ты можешь видеть, — он обвел рукой линию берега, горизонт, озеро, — обо мне самом тоже кое-кто заботится. Все, что от тебя требуется, это доверять мне.

— Я просто боюсь, вот и все. Мы же ограбили банду байкеров.

— Понимаю. Но неужели ты мне не доверяешь?

— Доверяю.

Рыжий Медведь сел рядом с Кевином, который отдал швартовы. Он придвинул свое лицо к Клыку почти вплотную, так, что тот даже отстранился удивленный.

— А ты мне доверяешь?

— Конечно, доверяю, — сказал Клык. — Еще бы. Ведь ты мой Рыжий Медведь.

— Хорошо. Ты отдохни, а я порулю.

— Ой, не надо! Пусть у руля буду я!

— В другой раз.

На лице Клыка отразилось разочарование, но тем не менее он встал и прошел в заднюю часть катерка.

Рыжий Медведь правил к южной стороне островов Маниту. На несколько минут показались огни Алгонкин-Бей, а потом скрылись за береговыми откосами островов. Похолодало, и Кевин, чтобы согреться, обхватил себя руками. Тело покрылось гусиной кожей.

Вскоре Рыжий Медведь заглушил мотор, и они поплыли по ветру, слушая, как волны бьются о корпус.

В небе послышалось негромкое жужжание самолета. Кевин вглядывался в горизонт, но видел только посеребренные луной облака. Жужжание стало громче. Машина снизилась, поднырнув под облака, — четырехместный, не больше. Потом самолетик опять ушел вверх, скрывшись за облаками, после чего стал снижаться, устремляясь к воде, чуть покачивая крыльями. Поплавки скользнули по воде, оставив на черной поверхности две пенистые борозды. Рыжий Медведь включил бортовой двигатель, и они подплыли к самолету. На борту самолета были различимы какие-то цифры и буквы, но что они означали, Кевин понять не мог. Самолет мог быть местным, но с тем же успехом он мог прибыть из Чикаго или с Карибов. Открылась маленькая дверца, и показалось лицо в обрамлении длинных волос, но первое, на что упал взгляд Кевина, был пулемет.

— Это ты Рыжий Медведь?

— Я.

— Удостоверение личности покажи-ка.

— Чего-чего?

— Удостоверение личности. Живо!

Рыжий Медведь вытащил из бумажника свой документ и предъявил его.

— Если не веришь, можешь справиться обо мне у вождя Белый Кремень на…

— На Красном озере. Я уже справился. Все верно.

— Только не заговаривай со мной на оджибва.

— На это мне наплевать.

Последовало несколько обходных маневров, в результате чего Рыжий Медведь и летчик обменялись портфелями. Леон открыл портфель, набитый пакетиками весом унций в шесть, содержащими белый порошок.

— Проверь-ка, — сказал Рыжий Медведь.

Кевин вытянул один из нижних пакетиков. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание, стараясь, чтобы не тряслись руки. Потом подцепил кончиком ножа немного порошка и попробовал его на язык. Горький вкус героина отозвался во всем его существе. Он открыл свою «лабораторию» и кинул несколько крупинок в маленькую бутылочку. Сломав ампулу, вылил из нее в бутылочку бесцветную жидкость и секунд тридцать взбалтывал взвесь. Жидкость запестрела красным, потом зеленым, потом цвета померкли. Кевин влил туда еще одну ампулу и еще секунд пять взбалтывал раствор.

Рыжий Медведь направил луч мощного фонарика на бутылочку. Жидкость приобрела однородную окраску.

— Фиолетовый, — объявил Кевин. — Мы имеем дело с концентрацией примерно восемьдесят процентов. Неразбавленный.

— Пересчитал? — обратился Медведь к пилоту.

В иллюминаторе показалось лицо:

— У меня только один вопрос.

— Выкладывай, — сказал Медведь.

— Как это вы сумели присосаться к кранику, перехватив его у викинг-байкеров?

— Мы убедили их, что будет выгоднее ладить с нами.

— Хм… Каким же это образом убедили?

— Путем колдовства, — сказал Рыжий Медведь.

Через мгновение самолет взвился в воздух и на светлых от луны облаках протянулась его тень.

Рыжий Медведь провел судно через залив к причалу, где оно было взято. Кевин так и не понял, заплатили они за аренду или просто украли катер, как перед тем деньги. Что ж, ничего против такого воровства он не имел — лишь бы не остаться в накладе и скопить что-нибудь на черный день.

Рыжий Медведь первым соскочил на берег. Повернувшись к ним, он простер руки, точно священник, благословляющий свою паству:

— Всем спасибо. Наше маленькое дельце мы провернули без сучка без задоринки, и все вы получите неплохие деньги. Завтра вечером мы это с шиком отпразднуем. Действовали вы очень профессионально, и я вами горжусь.

— А что скажешь насчет нашего друга — викинга?

— Я вижу, ты все еще беспокоишься, Кевин. Хоть я и обладаю неким знанием, тебе недоступным. О нашем друге-викинге ты не волнуйся. Я приобщу его к чудесам духовного мира, и викинги не причинят нам вреда.

— Но когда он вернется к ним, он все им расскажет. Ему придется это сделать. Иначе они убьют его.

— Он не вернется к ним. — Рыжий Медведь благосклонно улыбался их недоверчивости. — После сегодняшнего он станет работать на нас.

Рыжий Медведь подвел пошатывающегося викинга к ожидавшей его машине и затолкал в багажник.

Прошли недели, но о Вомбате Гатри ничего не было слышно. Кевин не знал, действительно ли тот стал работать на Рыжего Медведя. Причина такого его нелюбопытства была в том, что теперь он стал совладельцем большого запаса первоклассного героина, такого его количества, какого он в жизни своей не видывал, и он не хотел лишаться такого богатства, суя нос куда не следует.

Кевин хлопнул мухобойкой — звук был сильным, но мушка лишь переметнулась к оконному стеклу. Он опять подумал, где сейчас Терри и не вернулась ли она в Ванкувер. Хотелось позвонить ей и извиниться, но, собственно говоря, какого черта!

— Она уверяет, что всего лишь пытается вам помочь, — сказал Леттерман. Он сидел, подперев рукой подбородок.

— Да знаю я, знаю.

— И насчет Рыжего Медведя она, возможно, права. Непростой он парень.

— Я это понимаю, Дейв. Но я же не восьмилетний ребенок и не нуждаюсь в мамочке. Объясните ей это.

Леттерман подался вперед:

— Вы говорите, что завязали с наркотиками. Зачем же ворочать ими? Из спортивного интереса?

— О, с наркоманией я определенно покончил, Дейв. Мне надо было пройти через этот этап. И надеюсь, что с этим я справился. Сейчас к наркотикам я равнодушен. Но для денег они мне пока нужны. А потом я брошу и это.

 

10

Что бы ни говорили о Поле Арсено и Бобе Коллинвуде — а о них сослуживцы чего только не говорили, — Арсено и Коллинвуд всегда были наготове. И сейчас их сплоченная, состоявшая из двух человек связка, прибыла на место преступления за водопадом на Нишинейб в туристских ботинках, хаки и защищенных от мошек рубашках. Рубашки были с капюшоном и мелкой сеткой, сквозь которую мошки проникнуть никак не могли, и резинками на манжетах. Эксперты рыскали вокруг, то карабкаясь вверх, чтобы рассмотреть пятно, то опускаясь на корточки, чтобы поднять что-нибудь мелкое, и в своих сетках напоминали пчеловодов.

Молодой коронер, работавший рядом, ограничился лишь жестянкой «Офф». Как выяснилось, мух за водопадом было немного.

Арсено разложил червей по отдельным склянкам и надписал. У него была привычка, работая, думать вслух и беседовать с собой или с тем, кому случится быть рядом. Коллинвуд же, напротив, был не из многоречивых.

— Знаешь, я ведь зоолог не большой, — говорил Арсено. Ему приходилось перекрикивать шум водопада, — но, признаться, червей здесь не так много, как можно было бы ожидать в таком несвежем трупе. Он же здесь недели две пролежал и должен бы кишеть личинками, а здесь и всего-то их дюжина, не больше. Горсточка.

Коллинвуд цеплял градусник к скале и считывал температуру. Обернувшись, он обронил:

— Сюда не добраться.

Кардинал не сразу понял, что он имел в виду. Труп укрывала от мошек стена падающей воды. К тому же здесь было холодно и промозгло.

Коронер отступил от тела, а Арсено подозвал Коллинвуда, и они вдвоем перевернули останки. На плече у трупа обнаружилась ранее скрытая татуировка: рогатый шлем, а под ним флаг с надписью «Викинг-байкеры».

— Не знаю, можно ли считать татуировку удостоверением личности, — заметила Делорм, — но, на мой взгляд, сюда совершил свою последнюю вылазку Уолтер Вомбат Гатри.

Кардинал кивнул.

— Вопрос лишь один: дружки ли его так постарались? Стиль не тот, правда же? Расчленить и оставить тело вот так, в открытую.

— Да, могли бы сунуть тело куда-нибудь в бочку, так что его вовек бы не нашли. Интересно, не связано ли это как-нибудь с нашей мисс Имярек.

— Может, она увидела что-то, чего не должна была видеть.

— Возможно. Но что? И когда?

Коронер был врачом, ранее с ними не работавшим. Выглядел доктор Рэйборн очень молодо, как школьник, лишь недавно познакомившийся с бритвой. Иметь с ним дело было проще, чем со злобным стариком, их бывшим коронером. Доктор Рэйборн заполнил бланк вопросов и, вырвав два листка, вручил копию Кардиналу:

— Судя по всему, насилие это самого худшего свойства. Смело переправляйте дело на Гренвилл-стрит, а там уж патологоанатом покрутится с ним всласть.

— Почему?

— Но вы же, наверно, заметили, что кисти рук и стопы отсутствуют.

— Да, док. Даже я сумел это уловить.

— Больше того, с задницы срезан большой кусок кожи.

— Неужели убийца пытался его освежевать?

— Да, и как это ни грустно, еще живого. Я не патологоанатом, но и то могу сказать, что большинство увечий было нанесено еще при жизни. Если не все. Кровь еще текла.

— И вы можете установить причину?

— Вы хотите сказать, могу ли я определить, которая из ран его доконала? Не могу, но патологоанатом сможет. Скорее всего, умер он от потери крови, после чего уже был обезглавлен.

— От потери крови? — удивилась Делорм. — Но крови-то почти нет.

Доктор Рэйборн взглянул на труп и покачал головой: ученик, которому не под силу решить задачу.

— Объяснить это я не могу.

— Бывает, убийцы подстилают полиэтилен, — сказал Кардинал. — Но чтобы это делали на открытом воздухе, я что-то не слышал. Эй, Желаги!

Из-за острого отрога скалы выглянуло большое лицо похожего на медведя венгра Кена Желаги.

— Пусть проверят на «Викласе».

«Виклас» — общенациональная база данных по самым жестоким убийствам. Офис аналитиков располагается в Орилье.

Желаги простонал:

— Господи, ты хоть понимаешь, на сколько вопросов нам придется ответить?

— На двести шестьдесят два, — сказал Кардинал. — Так что лучше поторапливаться.

— Ясно. Как всегда.

— И заодно попроси их исследовать эти иероглифы. Как часть медицинской экспертизы и отдельно: может быть, они не имеют отношения к преступлению, а может, были сделаны тогда же.

Они стали заполнять пакетики вещдоками, хотя и трудно было так называть найденные ими разрозненные предметы. Всегдашняя беда с уличными преступлениями — Предметов находят массу, а вещдоками из них можно счесть лишь немногие. Спичечные коробки, сигаретные окурки, жестянки из-под лимонада, отпечатки подошв, волоски, волокна ткани — кто знает, что из всего этого обилия будет признано никак не связанным с преступлением, а что имеющим решающее значение в его раскрытии? Поэтому все это тщательнейшим образом фотографировалось, упаковывалось и надписывалось. Что требовало времени.

Кардинал вел список найденного. Кроме обычной ерунды, которая в дальнейшем могла оказаться ценной, имелся ряд интересных находок.

Во-первых, швейцарский армейский нож, который Арсено обнаружил за трупом. Он находился в расщелине между двумя камнями, образующими спуск. Нож был слишком мал, чтобы служить орудием убийства. К нему был приделан брелок для ключей с серебряным медальоном.

Арсено, не снимая перчатки, раскрыл медальон. Внутри была черно-белая фотография: мужчина и женщина сорока с лишним лет. Мужчина был в форме, но какой именно, на маленьком снимке не разглядеть.

— Конечно, есть вероятность, что это просто какой-то турист обронил, — сказал Кардинал, но все же взял на заметку и этот ножик.

— Нож в хорошем состоянии, — сказал Арсено. — Наверно, пролежал здесь не так долго. И уж конечно, не всю зиму.

Коллинвуд нашел заржавленный железнодорожный костыль.

— А что этот костыль тут делает? — удивилась Делорм. — Железная дорога проходит милях в двух отсюда, за шоссе, за индейской резервацией и полицейским участком. Случайно здесь очутиться костыль не мог.

— Но у нас нет оснований считать, что его принес убийца, — сказал Кардинал. — И зачем бы ему это делать? Для оружия он не подходит — слишком тупой.

Но и костыль был положен в пакет и надписан.

Нашлось и несколько палок примерно в дюйм толщиной и одинаковой длины — около ярда. Палки были срезаны с березы и оструганы, очищены от коры. Нашла их Делорм немного в стороне, под кустом. Сначала она подумала, что заготовлены они для костра. Такими палками обычно, как кочергой, шевелят угли, а могут их использовать и для разжигания костра. Все три палки до половины изменили цвет.

— Тут могла быть кровь, — сказал Коллинвуд, указывая на изменение цвета.

— Эксперт по холодному оружию определит, швейцарским ли ножом срезаны палки, — сказал Арсено. — Сопоставит кровь жертвы и кровь на палках, укажет, имеет ли отношение нож к палкам и кому принадлежит медальон.

— Арсено уже все ясно, — заметил Кардинал.

— Мы все можем быть свободны.

— Нет, ну, право же… — начал было оправдываться Арсено.

— Конечно, — сказал Кардинал, — мечтать не вредно.

Коллинвуд поместил палки в большой бумажный пакет.

Кардинал прошел к другому краю водопада.

Лиз Делорм, стоя на гранитном уступе, звонила по сотовому; одной рукой она затыкала ухо от шума воды, другую прикладывала ко второму уху, чтобы лучше слышать абонента. В позе ее было что-то крайне сексуальное, а что именно — Кардинал так и не понял.

Щелкнув крышкой сотового, она подняла глаза и встретила взгляд Кардинала.

— Звонила в перевозку, — сказала она. — Скоро прибудут за телом, хотя большого рвения они и не проявили. — Она ткнула телефоном в сторону знаков на стене пещеры: — Ты разобрался, что это может быть?

Кардинал, подойдя поближе, вгляделся в странные стрелы и луны. В столбцы цифр.

— Не знаю. Похоже, здесь потрудился сатанист.

— Разве они не пентаграммы рисуют? А пентаграмм здесь нет. И свечей, похоже, здесь не жгли. Следов воска на камнях что-то не видно.

— Астрологические знаки отсутствуют, а змея вот нарисована. А что такое скрещенные молоты — один бог ведает.

— Конечно, может быть, что все эти знаки к убийству не имеют ни малейшего отношения. Вомбат был байкером. Им врагов не занимать. Вот получим список и сопоставим даты.

— Нам здорово повезет, если удастся определить, когда именно произошло убийство, по этой куче, — сказал Кардинал, указывая на труп.

Арсено встал, отряхнул брюки на коленях, протянул им пузырек:

— Вот что нам поможет это определить.

Делорм отшатнулась от клубка шевелящихся личинок.

Арсено растянул губы в улыбке:

— Принимайте вещдоки!

 

11

Чуть позже Кардинал вместе с Арсено и вещдоками катил по Одиннадцатому шоссе. Арсено был в темных очках обтекаемой формы. Вместе с усами и волосами до плеч очки эти делали его похожим скорее на викинг-байкера, чем на копа.

— Так на кой черт нам понадобился Энгус Чин? — допытывался Арсено.

— Потому что, обратившись в Торонто, мы должны были бы ждать в общей очереди, а это отняло бы много времени. А кроме того, Энгус Чин имеет степень по биологии, энтомологии и паразитологии, и он во всем этом отлично разбирается.

— Ага. Только есть причины, по которым мы раньше к нему не обращались. Тебе ведь известно о слухах по его поводу, правда?

Об этих слухах Кардинал знал. Есть люди, чья участь — порождать о себе слухи; если слухов и нет, значит, скоро будут. Об Энгусе Чине слухи были, есть и будут. Во-первых, из-за его происхождения: отец его был шотландцем и моряком торгового флота, мать же — аптекаршей из Гонконга. В таком городке, как Алгонкин-Бей, подобное происхождение представлялось экзотическим, если не сказать — подозрительным.

Потом его внешность. Предки с шотландской стороны сделали разрез его глаз несколько округлее и придали волосам легкую волнистость, но он упорно завязывал волосы в хвост, как у китайского мандарина, и хвост этот свисал чуть ли не до копчика. И это несмотря на то, что ближе к Китаю, чем Калифорнийский университет, он никогда не приближался.

Слухи начали курсировать, едва он вернулся в Алгонкин-Бей после продолжительной учебы в Торонто и Лос-Анджелесе: он бежал от несчастной гомосексуальной связи; он каким-то ужасным образом связан с Китаем и работает на китайскую разведку; его лишили докторского звания за какие-то противозаконные медицинские эксперименты.

Но не эти слухи заставили сейчас Арсено повернуться к Кардиналу, снять очки и прищуриться:

— Я не об этих мелочах говорю. Я имею в виду слух основной. Всем слухам слух.

— А-а, ну да, основной, — протянул Кардинал.

— Ты, кажется, не придаешь ему значения? — Арсено пихнул Кардинала в плечо. — Не думаешь, что это может отразиться на нашем деле?

— Я знаю об этом слухе, но это всего лишь слух. Ничего не доказано, и нечего об этом говорить до встречи с ним.

Арсено картинно пожал плечами. Он опять нацепил очки и стал неотрывно глядеть вперед, на шоссе.

Основной слух касался увлечения Энгуса Чина паразитологией, в частности изучения им ленточных червей. Шептались, что он держит у себя ленточного червя. Что неизбежно порождало вопросы: каким образом, где же, господи помилуй, он у него живет? Ответом было, что ленточного червя доктор Чин держит там, где тому и следует быть, — у себя в кишечнике. Доктор питается то одним, то другим, варьируя диету, и изучает, как на это реагирует червь. Начинает он расти быстрее или рост его замедляется? Толстеет он или худеет? А как можно все это проверить? Как добиться отклика? Так вот, он постится дня два, а на третий кладет себе на язык кусочек сахару. Червь чует пищу и начинает движение к ней по кишечнику, а потом — по пищеводу. Улучив удобный момент, доктор сует руку в глотку и вытягивает червя, что нелегко, потому что червь этот, как говорят, достигает пяти футов в длину.

— Ты понимаешь, какой козырь против него это может дать опытному адвокату на заседании суда? — На этот раз Арсено очков не снял, и казалось, что на Кардинала уставилась гигантская муха. Он изобразил допрос Чина защитником: «Доктор Чин, теперь расскажите суду о ваших хобби. Держите ли вы у себя домашних животных? Ах, ленточного червя? Понимаю, понимаю. И где же именно вы содержите этого вашего питомца? В кишечнике. Как необычно! И вы его выгуливаете?»

— Но Чина на заседания не вызывают, — возразил Кардинал. — Трудно рассчитывать, что штатный академический ученый и профессор явится в суд по первому требованию.

Он отыскал свободное место на парковке и подкатил к лабораторному корпусу. Закатные лучи бросали яркие оранжевые блики на кирпич здания. С озера несло влажной прохладой, ветер шумел листвой. Кампус уже совсем зазеленел.

Из учебного центра выпорхнула стайка девушек. Они громко и оживленно щебетали.

— Господи, — заметил Арсено. — С каждым годом они все моложе и моложе. Скоро они вообще будут казаться мне детьми.

— Они и есть дети. — Дочь Кардинала лишь два года как окончила колледж.

Они нашли биологический факультет, а в нем после некоторых блужданий — кабинет доктора Чина. Кардинал постучал.

— Если вы доктора Чина ищете, — сообщил им молодой человек в очках с толстыми стеклами, — то он в Третьей лаборатории. Это внизу.

Доктор Чин, склонившись к чашкам Петри, наблюдал за работой студентов. Тронув за плечо одного из них, он слегка потряс его:

— Не надо торопиться. Иногда самый короткий путь к результату — это двигаться медленно.

— Доктор Чин?

Доктор встал и перекинул через плечо свой конский хвост.

— Вы кто?

— Я детектив Кардинал из полицейского управления Алгонкин-Бей. А это детектив Арсено, наш эксперт по опознанию.

— Правда? Очень рад.

— Не могли бы мы где-нибудь поговорить?

Чин подозвал к себе молодого человека постарше с нездоровым, одутловатым и как бы бескостным лицом:

— Это мистер Филберт. Думаю, ему не лишне будет познакомиться с местной полицией. Мистер Филберт мой бывший студент, а ныне, к несчастью, является моим ассистентом. Держу его возле себя специально, чтоб спуску ему не давать, всячески мучить и изводить.

— Ну да, перемыванием совершенно чистых колб и пробирок.

— Научные работники пробирок не моют, — сказал Чин. — Мистер Филберт любит преувеличивать. Тем не менее я разрешу ему присутствовать при нашем разговоре, если он обещает хорошо себя вести.

— Ну а как же студенты?

— Думаю, сумеют пробыть без нас несколько минут.

Чин провел их в смежную лабораторию и, сняв белый халат, повесил его на спинку стула. Он был худым, даже костлявым и при росте в пять футов шесть или семь дюймов весил никак не больше ста двадцати фунтов. Кардинал подумал, уж не червяк ли тому виной.

Чин сел за стол и вооружился лупой.

— Ладно. Показывайте, что там у вас.

Арсено протянул профессору пузырек. Чин нацелил на него лупу.

— Очень интересно. Вы собрали превосходную коллекцию личинок. Поработали на славу, — сказал он, не отрываясь от лупы. — И надписали хорошо.

— Мой напарник считает меня верхоглядом, — сказал Арсено. — Так я уж постарался.

— Понятно. Вы нашли тело на открытом воздухе. Возможно, в лесу. Там было прохладно, верно? Где-нибудь в скалах? Думаю, возле воды.

Арсено переводил взгляд с Кардинала на доктора Чина:

— Как это вы догадались?

— Очень просто. У вас тут собраны Calliphora vomitoria. А водятся они в лесистых местах.

— Какое звучное название, — заметил Филберт. — Вам известно, что это Линней их так наименовал?

— Не все питают такую склонность к червям и личинкам, мистер Филберт. — Чин все еще рассматривал пузырек. — А здесь есть Phormia regina. Эта мясная муха водится повсеместно. К тому же здесь содержится и Calliphora vicina. О чем нам это говорит, мистер Филберт?

— Vicina — это другая разновидность мясной мухи. Водится исключительно в прохладных и тенистых местах.

— Вот за что мистер Филберт и получает субсидии, — сказал доктор Чин. — От Министерства юстиции, ни больше ни меньше. А я им, простите за грубое выражение, на хер не нужен.

— Министерство уважает генетику, — загадочно промолвил Филберт.

— Других разновидностей здесь нет. Больше вы ничего не принесли?

Арсено передал ему еще три пузырька. Чин посмотрел их под лупой. Один за другим.

— Ну вот, теперь появились и Cynomyopsis cadaverina. Это трупные мухи, и появляются они, когда разложение уже идет полным ходом. Тут есть и кольцевые жучки, и стафилококковые, по-научному Staphylinidae. Они питаются личинками.

— Обычно на трупе, находившемся на открытом воздухе, бывает большее число видов, — сказал Филберт. — Особенно на поздних стадиях гниения.

— Но тело лежало за водопадом, — сказал Кардинал.

— Ха!.. — Чин поднял вверх палец и покачал им из стороны в сторону. — Мухи не смогли его обнаружить. Не учуяли. Это совершенно ясно. — Он откатил свое кресло от стола с лупой.

— Вы не могли бы указать нам время смерти? — спросил Арсено.

— Да что я, маг-чудодей, что ли? Надо изучить все это под микроскопом для полной уверенности. И даже тогда для представления данных в суд надо дать им время вызреть. Тогда мы с абсолютной точностью определим разновидности. Но у вас имеется Cynomyopsis и кольцевые жучки. А значит, со времени смерти прошло дней четырнадцать.

— А несколько сузить временные рамки вы не могли бы?

— Загляните ко мне на той неделе, джентльмены. Тогда я буду в состоянии сказать вам значительно больше.

Двойные двери лаборатории уже закрылись за ними, когда Арсено внезапно остановился.

— Прости, — сказал он, — но мне надо спросить.

И прежде чем Кардинал успел его остановить, Арсено распахнул дверную створку:

— Слышь, док, я что спросить вас хотел. Тут прошел один слух…

— Арсено, — встрял было Кардинал, — бога ради…

— Что за слух, детектив?

Арсено на секунду словно задумался:

— Правду говорят, что мошкара в аккурат перед днем Виктории появляется?

— В наших краях? Почему же «слух», детектив? Так оно и есть.

— Спасибо, что прояснили. А то меня это как-то гложет.

— Забавно, — сказал Кардинал, когда они были уже на парковке. — С твоей находчивостью далеко пойдешь.

— Надо будет Делорм рассказать, — сказал Арсено, — как ты на меня вылупился.

 

12

Но у Делорм были другие заботы. Перевозка приехала и уехала (в меру поохав и поахав от ужаса и отвращения), и останки Вомбата Гатри уже были на пути в Центр судебной экспертизы в Торонто, Предстояло продолжить сбор улик.

Вместе с Кеном Желаги и Бобом Коллинвудом они обнаружили обертки от жвачки, обрывки фольги, сигаретные пачки разной степени новизны и сохранности, ржавую банку из-под газировки «Доктор Пеппер» и бесчисленные окурки. К находкам прибавились салфетки «Клинекс», единичный отпечаток каблука, пригоршня бусин и открытка с видом Квебекской крепости. Последнюю Делорм углядела под выступом скалы.

На обратной стороне женской рукой и по-французски было написано: «Дорогой Роберт, Квебек — потрясающий город. Как бы я хотела быть здесь с тобой. Я не перестаю скучать по тебе».

— Эй, Боб, — сказала Коллинвуду Делорм, — это от твоей подружки тебе письмецо? — И она помахала открыткой перед его носом. Коллинвуд, чувство юмора которого было, видно, по ошибке удалено еще при его рождении, покачал головой.

Делорм сунула открытку в пакетик для улик и подписала.

Еще через несколько минут она нашла валявшийся под кустом презерватив. Несмотря на латексные перчатки, заставить себя взять его в руки она не могла и подцепила его щипцами.

— Наверно, это того же парня, которому и открытка адресована, — сказала она.

Коллинвуд на секунду поднял глаза, после чего опять занялся просеиванием глины через сито.

— Тебе когда-нибудь говорили, Коллинвуд, что ты слишком уж любишь поговорить? — И Делорм опустила презерватив в мешочек.

Примерно через полчаса Коллинвуд произнес одно-единственное слово: «Волос». В руке он держал щипчики, а что на них — Делорм видно не было.

— И длинный?

Коллинвуд пожал плечами:

— Дюймов двенадцать-четырнадцать. Черного цвета.

— Хорошо. Будем надеяться, что сможем в конце концов выяснить, кому он принадлежит.

Прошло еще полчаса.

— Значит, что это за рисунки, тебе по-прежнему неясно? — спросил Желаги. Кен Желаги, самый крупный полицейский в их группе, был обычно и самым разговорчивым. Но в этот день он находился под впечатлением от настенных рисунков в пещере, что делало его на редкость молчаливым. — На тебя не наводят страх все эти птицы и змеи? Тебе не кажется, что они здесь неспроста?

— По-моему, — сказала Делорм, — для того, кто их рисовал, они что-то значат. Но я их понять не могу — я не сильна в астрологии и всяком таком, и пока мы не найдем кого-нибудь, кто в этом разбирается, я даже и гадать не буду.

— А это что такое?

Делорм упаковывала в мешочки осколки ракушек:

— Похоже, это морские раковины.

— Да, пестрые раковины. Непонятно только, за каким дьяволом их занесло в лесную чащобу.

Делорм хотела прихлопнуть мушку, но промазала.

— Ну, кто-то их сюда притащил. Беда в том, что мы никогда не узнаем, кто это был — убийца или ни в чем не повинный турист.

— Ага. Это беда всех наших улик. Но что до стрел и томагавков, которые этот парень нацарапал на стенке пещеры, то я подумываю, не обратиться ли к кому из индейского рода-племени.

И он дернул подбородком в сторону входа.

Делорм обернулась и увидела стоящего там Джерри Комманду. Он стоял подбоченившись, стройный силуэт на фоне падающей воды. Негромкое рокотание водопада помешало Делорм услышать приближавшиеся шаги.

— Кого это так угораздило? — спросил Комманда.

— Вомбат Гатри, — сказала Делорм. — Ты его знаешь?

Джерри кивнул:

— Вомбат Гатри чуть ли не с пеленок попадал в разные переплеты. Удивительно еще, что он прожил столько, сколько прожил. Так вы вызвали меня из Ридс-Фоллз, чтобы сообщить мне это?

— Я не вызывала, это Желаги вызвал. А что за неотложные дела в Ридс-Фоллз?

— Наркотики. Вечная история. Пора бы уж людям пристраститься к какому-нибудь другому пороку.

— Ты знаешь, что твоя фотография висит у нас в приемной?

— Это тот снимок, где я в голом виде? Просил же я Кендалла не делать этого. А теперь вот чувствую себя неловко.

— Почему я тебя вызвал, Джерри, — Желаги обвел пальцем рисунки на стене, — это из-за этих знаков, которые мы никак не можем разобрать. Подумали, может быть, ты нам поможешь.

Джерри подошел к стене и стал разглядывать знаки. Он долго так стоял, сцепив руки за спиной, словно учитель, проверяющий работу ученика.

— Интересно, — сказал он. — Забавно и загадочно.

Переводя взгляд с Делорм на Джерри и обратно, Желаги ждал продолжения. Когда его не последовало, он спросил:

— А в чем загадка? И почему?

Джерри прищурился, силясь разглядеть знаки в самом низу стены.

— Удивительно, — сказал он. — Не видел ничего подобного с… Даже уже не упомню с какого времени.

— Видишь, я догадался, что это что-то интересное, — бросил Желаги, обращаясь к Делорм. И потом обратился уже к Джерри: — И что это значит? Сможешь перевести? Вот здорово-то!

— Думаю, смогу. — Джерри ткнул пальцем в три ряда стрел. — Видите вот это? Это обозначение пространства. А это — времени. Да, совершенно точно. Это означает: «Встретимся у магазина «Тим Хортон» в три часа в субботу».

— Да пошел ты сам знаешь куда! — возмутился Желаги. — Не может быть такого!

Джерри пожал плечами:

— Возможно, имеется в виду «Старбекс». Я ведь давно не упражнялся в знаках.

Делорм покачала головой:

— Хорошо, Джерри. Спасибо, что приехал.

— О, — воскликнул Желаги. — Понял! Это ты остришь! Ведь на самом деле ты не знаешь, что все это означает, да?

— Не имею ни малейшего понятия, — признался Джерри. — Как это ни поразительно вам покажется, если изображены стрелы и луки…

— Послушай, я ведь не потому, что ты индеец, подумал, — сказал, покраснев, Желаги. — Я позвал тебя, потому что ты в курсе всей этой индейской хреновины. Я помню, как ты вечно таскался с какими-то толстыми книгами про индейскую старину и всякое такое.

— Но знаки эти тем не менее мне совершенно непонятны. Я никогда таких не видел. Луки, стрелы, томагавки — да, но что дает нам основание считать, что это именно индейское? Я не утверждаю, что это никоим образом не может быть связанным с индейскими верованиями. Я просто говорю, что мне это неизвестно. У оджибва ничего подобного нет, это я знаю твердо, как, похоже, нет этого и у восточных и центральных племен. Но за западных индейцев или индейцев США — не поручусь. Просто не знаю.

— А кто бы мог это знать? — тихо осведомилась Делорм. — Если б тебе пришлось расследовать это дело, к кому бы ты обратился за консультацией?

— Может быть, стоило бы задействовать наших спецов-бихевиористов в Орилье. Они и с сатанизмом знакомы, и со всей этой мистической чушью, которую так любят серийные убийцы. Спросите Фрэнка Иззарда. Он толковый парень. — Джерри поймал в кулак мушку, затем смахнул ее, повернулся и стал спускаться вниз.

— Вот чего этому парню не занимать, — сказал Желаги после ухода Джерри, — так это оригинальности. И юмор у него — не как у всех.

 

13

Вечером Кардинал вернулся в пустой дом. На телефоне мигал огонек сообщения, и когда он нажал кнопку, это оказалась его дочь Келли. Дочери двадцать шесть, она художница и живет в Нью-Йорке. Сообщение гласило, что звонила она просто так — поболтать, имелось в виду поболтать с Кэтрин, не с Кардиналом, но всего вероятнее, ей нужны деньги.

Кардинал достал из холодильника и разогрел пастуший пирог, открыл «Кримор», уселся на кухне с «Алгонкинским магнитом», но потом понял, что не может сосредоточиться на написанном — прочтет в статье несколько строк и тут же перескакивает на что-нибудь другое — другую статью или фотографию.

Смешно, ей-богу, думал он, в пятьдесят лет, уж кажется, можно считать себя взрослым, самостоятельной личностью. И признаться, ему часто хотелось, чтобы Кэтрин куда-нибудь уехала. Он с удовольствием воображал, как станет просыпаться в одиночестве, завтракать один и возвращаться после работы в пустой дом. Одиночество ему казалось привлекательным. Наверное, на него повлияло кино, где часто героем выступает одиночка, чья повседневная жизнь подается как что-то интересное, значительное. В действительности же в отсутствие Кэтрин Кардинал испытывал беспокойство и счастливым себя не чувствовал, можно даже сказать, что он не знал, куда деваться, метался в тревоге. В порядке ли она? Принимает ли лекарство? И почему только он не может пустить все на самотек?

Маленький прибрежный коттедж с дровяной плитой и неправильной формы комнатами был уютным и удобным, и его местоположение, на отшибе, на Мадонна-роуд, тоже играло здесь немалую роль — редко когда что-то нарушало благословенную тишину его дома. Но в этот вечер тишина раздражала Кардинала. Ему не хватало Кэтрин — ее возни с комнатными растениями, ее стереокассет с музыкой Баха, ее болтовни насчет фотографии, рассказов о студентах да и о чем бы то ни было. Ну а Келли, что ж, Келли и не позвонила бы, знай она, что мать в отъезде.

Покончив с ужином, Кардинал набрал номер отеля «Дельта Челси» в Торонто. Его соединили с номером Кэтрин, но ответа не было. Кардинал пытался уговорить Кэтрин приобрести сотовый, но она была против. «Сотовый? — говорила она. — Нет уж, спасибо. Когда я одна, я хочу быть одной. Не желаю, чтобы мне надоедали звонками». Он оставил ей сообщение, что скучает, и повесил трубку.

Возможно, сейчас она фотографирует со студентами, она же упомянула вскользь, что собирается снимать озеро при вечернем освещении. Кардинал надеялся, что она не загуляла сейчас где-нибудь со студентами. Алкоголь плохо сочетается с ее лекарством. Он возбуждает ее, она теряет контроль над собой и перестает принимать свой литий. А в результате хрупкие нити, привязывающие ее к реальности, ослабляются, и наступает катастрофа. Она валится с небес на землю и оказывается на койке в психиатрической лечебнице. Уже сколько раз так было — не сосчитать, но не может же он вечно держать ее на привязи и нянькой ей быть тоже не может. К счастью, когда Кэтрин в хорошей форме, она достаточно благоразумна и знает, чего ей следует избегать.

Кардинал не сводил глаз с телефона. Его тянуло позвонить Келли, но он знал, что она не захочет с ним говорить. Мысль об этом явила в памяти картины из прошлого, когда Келли была маленькой и они жили в Торонто. Вот она в одном из многочисленных торонтских ущелий, по колено в ручье, торжествующе сжимает в руке вырывающуюся лягушку. Вот Келли на смотровой площадке Канадской национальной башни, руки распахнуты, словно она хочет обнять и бескрайнюю синеву озера Онтарио, и синий купол неба. А вот четырнадцатилетняя безутешная Келли страдает от неверности какого-то там хамоватого качка-молокососа.

В детстве Келли Кэтрин все больше лежала в лечебнице, и девочка очень сблизилась с отцом. Растить ее почти в одиночку было очень непросто, но Кардинала заботило прежде всего счастье и благополучие дочери. Кэтрин же посчастливилось найти хорошего врача — Карла Йонаша из Института Кларка. Это был длинноволосый и розовощекий мужчина с седоватой бородой и сильным венгерским акцентом, раньше других нашедший верный баланс между психотерапией и медикаментозным лечением.

Но время шло, и у Кэтрин вдруг началась жуткая депрессия. Приступы мрачной меланхолии становились все продолжительнее, она не вставала с постели, и Кардиналу никак не удавалось взбодрить ее. Казалось, ее опустили куда-то на глубину в ненадежном батискафе, стенки которого вот-вот дадут течь под гнетом ее тоски. А доктор Йонаш был далеко — на год отправился в Венгрию преподавать.

Кэтрин переправляли из клиники в клинику, но улучшения не было. На грани отчаяния и поддавшись натиску родителей Кэтрин, у которых страстная любовь к дочери сочеталась с не менее страстной убежденностью, что все не американское — на порядок хуже, Кардинал устроил Кэтрин в известную клинику «Тамаринд» в Чикаго. Расценки там были такие, что дух захватывало — казалось, не то это шутка, не то кошмарный сон. Оплатить пребывание Кэтрин в клинике из его жалованья нечего было и думать, как нечего было и думать о собственном доме или о том, чтобы расплатиться с долгами.

В то время он уже несколько лет вел в Торонтской полиции дела по наркотикам, упрятывая за решетку наркодельцов — торговцев кокаином и героином. Ему предлагали сногсшибательные взятки только за то, чтобы он смотрел на многое сквозь пальцы. Но Кардинал всякий раз взятки отклонял, и преступники попадали в тюрьму. А в один прекрасный вечер — в вечер, о котором он не переставал потом сожалеть каждый день своей жизни, — он не устоял, и сопротивление его было сломлено.

Он вместе с отрядом накрыл склад наркотиков крупного дельца по имени Рик Бушар. В общей свалке и драке, которые затем последовали, Кардинал вдруг наткнулся на спрятанный в тайнике в шкафу чемодан, набитый деньгами. Он рассовал по карманам несколько пачек, а остальные предъявил в качестве вещдока. Дело было передано в суд, и Бушар получил срок.

Какое-то время Кардинал тратил эти ворованные деньги. Он оплачивал медицинские счета Кэтрин, а остаток вкладывал в образование Келли — она окончила лучшую в Северной Америке художественную школу и поступила в Йель. Но потом у Кардинала взыграла совесть, и без того мучившая его все эти годы.

Он написал письмо с признанием Кэтрин и Келли. И подал заявление с просьбой об отставке начальнику полиции Алгонкин-Бей, отдав еще не потраченные деньги на реабилитацию наркоманов. Делорм перехватила его заявление и отговорила его уходить в отставку. «Ты только лишаешь нас этим прекрасного следователя, и больше ничего, — сказала она. — Пользы от этого не будет никакой». В результате, и к несчастью, пострадала от его проступка только Келли. Ей пришлось до срока бросить Йель.

Тому минуло уже два года. Келли переехала из Нью-Хейвена в Нью-Йорк и перестала с ним разговаривать.

Конечно, «перестала» — это сказано слишком сильно. Иногда разговаривать с ним ей все же приходилось. Как, например, когда она приезжала в Алгонкин-Бей на похороны деда. Но теплота из их отношений исчезла. Разговаривала с ним она теперь резко, и голос ее срывался, словно его предательство повредило ей связки.

Кардинал рывком снял трубку и набрал номер Келли. Если ответит кто-нибудь из ее соседок, то к телефону Келли не подойдет. Произойдет заминка, после чего он услышит что-нибудь неуклюжее, вроде: «Простите, я думала, она здесь, а она, оказывается, вышла».

Но на звонок ответила Келли.

— Привет, Келли. Это папа.

Пауза, от которой у Кардинала упало сердце, как это бывает, когда опускается лифт.

— А, привет. Я как раз собиралась позвонить маме.

Этот голос… Верните мне мою дочь!

— Мамы сейчас нет. Она повезла своих студентов в Торонто.

— А когда она вернется?

— Послезавтра.

— Ладно. На днях позвоню.

— Погоди секунду, Келли. Как твои дела?

— Прекрасно.

— Как успехи на фронте изобразительного искусства?

— Ну, галерейщики из собрания Уитни не стоят перед моей дверью с протянутой рукой, если ты это имеешь в виду.

— Но ты хоть завела какие-нибудь полезные знакомства? Есть люди, которые могут тебе помочь?

— Я тороплюсь, папа. Мы в кино собрались.

— Ах вот оно что. На какую же картину?

— Точно не знаю. С Гвинет Пэлтроу.

— У тебя есть деньги? Прислать не надо?

— Я зарабатываю, папа. И могу сама себя обеспечить.

— Я знаю. Но Нью-Йорк — город дорогой. Если ты нуждаешься в деньгах, ты всегда можешь…

— Мне пора, папа.

— Хорошо, Келли. Хорошо.

Кардинал опустил телефонную трубку и невидящим взглядом уставился на дровяную плиту.

— Хитрый ход, — вслух произнес он. — На этот раз я все-таки своего добился.

Позже, уже в постели, Кардинал попробовал почитать хороший детектив, рекомендованный ему Делорм, но слова рассыпались и вытеснялись мыслями о Келли. Представлять, как она жмется и экономит, чтобы заплатить за квартиру в этом жестоком Нью-Йорке, ему было как нож острый. Но с другой стороны, он отлично понимал, почему ей так не хочется просить у него денег, и понимание это язвило душу, гнездясь где-то в районе грудной клетки.

Мало-помалу его мысли переметнулись, обратившись к мисс Имярек.

Эта рыженькая была примерно одних лет с Келли, но казалась куда менее искушенной. Бесхитростна, не от мира сего. Конечно, это могло быть просто результатом мозговой травмы. Кому же понадобилось убивать ее? Ревнивому любовнику? Параноику, себялюбивому неудачнику, не вынесшему сознания, что эти хорошенькие зеленые глазки теперь устремлены на другого мужчину? Трудно было вообразить ее как-то связанной с викинг-байкерами.

Две картины мысленно представлялись засыпавшему Кардиналу: белокожая хрупкая мисс Имярек с разметавшимися по подушке ярко-рыжими волосами и рентгенограмма ее черепа с пулей, засевшей в мозгу.

 

14

Рыжик сидела на больничной террасе в пижаме, халате и с всунутым в ухо наушником айпода. Охранника, сторожившего дверь в ее палату, она просила не сопровождать ее на террасу, но он не послушался, и она различала теперь в проходе его массивную фигуру.

Айпод одолжил ей доктор Пейли, айпод со скаченными из Интернета музыкальными записями. Добряк он, этот доктор Пейли. Это было видно по его круглому лицу, читалось в его лысой макушке, лучиках морщинок в уголках глаз. Доктор Пейли из тех, кто привык думать в первую очередь о других.

Рыжик знала, что целью его посещений были попытки разбудить в ней память, но доктор достаточно умен и дружелюбен, чтобы их общение не сводилось лишь к медицинскому воздействию. Всякий раз казалось, к ней заглянул, чтобы поприветствовать ее, добрый дядюшка. И музыку он записал хорошую. Группа, называвшаяся «Rocket Science», наяривала сейчас свой хит «Беги, беги, беги», и Рыжик не могла удержаться, чтобы не подпевать им.

Однако проводить время на этаже, так и кишевшем неудавшимися самоубийцами, было ох как невесело. Рядом с ней поместили трех девочек-подростков (две наглотались снотворного, третья резала вены). Хмурые, надутые, они то и дело требовали выйти покурить — настоящая беда для персонала, так как выпустить их без сопровождения было невозможно. Все остальное время они валялись в постели и, изнемогая от скуки, читали журнал «Teen People».

Был еще мальчик, моложе девочек-самоубийц, который постоянно плакал. Приходила медсестра, полная сочувствия и груженная медикаментами, и мальчик на несколько часов затихал, чтобы потом опять проснуться среди ночи и вопить с новой силой. Две ночи подряд Рыжик просыпалась раз в три часа, раз в два от душераздирающих рыданий и стонов мальчика, несшихся по коридорам, как бесплотные тоскующие духи Эдгара Аллана По. Так подумала она и удивилась, почему она помнит По, но не помнит, как ее зовут.

Тоска, беспокойство, тревога о будущем — возвращение в мир эмоций оказалось для Рыжика не слишком-то приятным. Иногда ей даже хотелось вновь стать равнодушной, бесчувственной — так нервнобольной мечтает о таблетке валиума. Ну а когда же наступит черед счастья? Веселья? Любви? Когда сможет она ощутить хоть какие-то положительные эмоции?

Память до сих пор не возвращалась, хотя были моменты, когда ей казалось, что вот-вот наступит просветление. Уже два раза ее бросало в жар от близкого узнавания собственной личности — так слепой чувствует приближение к нему другого человека. Так во сне «открываешь» для себя нечто безумно важное, судьбоносное, что немедленно исчезает при пробуждении.

Первое такое «полуузнавание» случилось, когда сестра внесла в палату букет цветов. На карточке было написано: «От вашего нового друга доктора Пейли». Она почувствовала моментальный подъем, когда вдруг вспомнила, кто это — доктор Пейли. Значит, она уже не забывает людей, едва они покидают палату! У нее даже мелькнула мысль, не ухаживает ли за ней доктор. Да нет, конечно же он просто пытается подтолкнуть ее память. Аромат лилий что-то смутно напомнил ей, погрузил в глубины какого-то давнего воспоминания. Что-то он ей напомнил, но воспоминанию не суждено было оформиться — ни в звуках, ни в зрительных образах, лишь тягучее беспокойство охватило ее.

А в прошлый раз Пейли зашел к ней и, лишь взмахнув рукой в качестве приветствия, плюхнулся на стоявший возле ее кровати стул и тут же начал болтать с ней. Но дело было не в беседе: ее потряс запах его лосьона после бритья. В мозгу, как столп, вознеслась уверенность: ей был знаком этот запах — древесно-лимонный, немного мшистый. Она отлично знала его, но откуда? Что так пахло? Наверно, она выглядела взбудораженной, потому что доктор Пейли прервался на полуслове.

— Постарайтесь расслабиться, — мягко сказал он, — и не сильтесь вспомнить. Оно придет само.

Запах лимона с примесью дубовых листьев и кожи, где же она вдыхала его? Кого он ей напомнил?

— Но оно же совсем рядом! — простонала она. — Вот, передо мной, а я не вижу! Хотя оно здесь.

— Само придет, — повторил доктор Пейли. — И может быть, раньше, чем вы думаете.

И тут Рыжик не выдержала, она закричала:

— Я не хочу вспомнить через месяц! Или через год! Даже завтра — и то не хочу!

— Послушайте, вам уже гораздо лучше. Два дня назад вы не рассердились бы так.

— Я не хочу так сердиться! Но откуда вам знать, каково это — не помнить, кто ты такая! Разве вы можете это понять?

— Нет, — сказал он. — Вы правы, мне этого не понять.

— Я не знаю, кто я, откуда, где жила раньше. Может быть, я сбежала из больницы! Может быть, я жила в каком-нибудь мегаполисе, вроде Лондона или Нью-Йорка. У меня нет кольца на пальце, и я даже не знаю, замужем ли я! — Она ударила кулаком по кровати. — А эта проклятая больница! Ненавижу ее! Я не больна, но я и не жива — я призрак, а не человек. У всякого человека есть прошлое, история жизни. Он знает, кто он такой. А я… со мной все кончено, вы это сами видите — я лишь кусок мяса, и никому до меня нет дела, всем все равно — жива я или умерла.

— Это неправда, — сказал доктор Пейли. — Не сомневаюсь, что когда к вам вернется память, мы сумеем отыскать людей, которые вас любят и возблагодарят Бога за то, что вы живы и здоровы.

— Вы не можете этого знать. Вы просто затыкаете мне рот!

— Вовсе нет. Я уверен в том, что говорю. А пока и здесь есть люди, которым вы не безразличны, которые заботятся о вас: доктора и сестры. Я, детектив Кардинал. Ведь первое, что он сделал, — это позаботился о вашей безопасности и вызвал охрану.

— Все, о ком вы говорите, получают деньги за заботу обо мне.

— Это не означает, что вы им безразличны. — Он указал на стоявший на ее тумбочке айпод. — Вот вы с удовольствием слушаете музыку. Разную музыку. Музыканты получили деньги за исполнение и запись. Вы же не думаете, что музыка им безразлична?

— Конечно нет. Но разве приятно быть просто работой для каких-то посторонних людей?

Доктор тронул ее плечо, и этот жест ее успокоил.

— К вам возвращаются чувства, это добрый знак. Память тоже. Но не насилуйте себя. В следующий раз, когда память в вас встрепенется, сделайте несколько глубоких вдохов. Постарайтесь расслабиться, и пусть все идет как идет.

Сейчас пение вдруг захватило ее. Вначале показалось, что ей просто понравились слова, страсть, звучавшая в этом хоре. Но потом стала яснее подоплека ее внезапно пробудившегося интереса. Ей захотелось выпрямиться, выдернуть наушник и стряхнуть с себя наваждение, но ей вспомнился совет доктора Пейли. Не надо волноваться.

На террасе было душно. Рыжик встала и направилась в палату, слыша за собой тяжелые шаги охранника. Закрыв дверь, она повалилась на кровать, повернулась на бок, закрыла глаза, прижимая к груди айпод. Она дышала, медленно, глубоко, и делала усилия, чтобы расслабить мускулы. Нажала на кнопку «стоп», а потом на кнопку повтора.

Пение зазвучало вновь. Сначала пришел не образ и не звук, а только давящее ощущение тяжести в груди, дальше все расплывалось в серо-зеленом. «Беги, беги, беги», — пела группа. Потом расплывчатое пятно обрело форму и очертания: шоссе, бегущее в западном направлении, и мелькание деревьев по обочинам.

Она едет куда-то. В какое-то неприятное место. И грудь давит глубокое горе. Она понимала, что это не сон, а воспоминание, но не могла еще понять, что именно она вспоминает.

Беспорядочной толпой вторглись другие образы. Супружеская пара средних лет на берегу. Сидят в шезлонгах. Из портативного холодильника выглядывает бутылка кока-колы. Маленькое озеро, вода в нем такая темная, что кажется черной. Мама распрямляется, садится в шезлонг, щурясь, оглядывает озеро, высматривая фигурки детей. Потом темная зелень живой изгороди, запах лопухов, ее «шалаш», который она устроила в густых зарослях за домом. Сколько ей тогда было — восемь? девять?

Каток, который залил ей отец на заднем дворе. Как горят и побаливают подошвы ног, когда она снимает коньки на кухне! Деревья клонятся к земле, заваленные снегом, а небо над холмами — морозное и ясное.

Ее велосипед, ее собака, ее первое причастие. Уроки игры на фортепиано у монахинь. Балет. Отряд девочек-скаутов. Побег из дома в двенадцатилетнем возрасте — какая-то детская обида, которой хватило на трехчасовое опоздание к ужину. Образы мелькали и мелькали, и остановить их бег было невозможно.

«О, Терри! — воскликнула мать, когда она вернулась после побега. — Благодарение Господу, ты опять с нами!»

Теперь она вспомнила дом — вид из окна, железнодорожные пути, шпиль собора, платиново поблескивающий на солнце, и синева озера вдали. Она была здесь и раньше, она жила в Алгонкин-Бей, она здесь не чужая, не призрак какой-то. Сейчас она здесь не живет, а раньше жила. С мамой, папой и братом. А потом был Ванкувер.

Терри. Меня зовут Терри Тейт. Приехала из Ванкувера, Британская Колумбия, мне двадцать семь лет.

И опять шоссе, проносящиеся мимо деревья и тяжесть в груди. Она плачет, горько и безутешно. Она только что навещала брата. Своего братика. Ее младший брат в тюрьме, и она возвращается после их первого свидания.

— Кевин! — сказала она вслух. — Звать тебя — Кевин!

Она вспомнила его теперь. Они так близки, хотя давно уже живут порознь.

О Кевин, ты ранишь мне сердце, и я вечно надоедаю тебе нравоучениями, но я ведь так тебя люблю, я просто не могу позволить тебе гробить свою жизнь! Я вытащу тебя в Ванкувер, сколько бы ты ни брыкался, ни упирался. Я сделаю это, чего бы мне это ни стоило! Кевин. Кевин Тейт.

По ее щекам струились горячие слезы, но плакала она от радости.

Вытащив из ящика в тумбочке визитку доктора Пейли, она набрала его номер. Отозвался автоответчик — должно быть, на занятиях.

— Я знаю, кто я! — выпалила она. — Я знаю, кто я такая. Я вспомнила все! О, почему вас не оказалось дома, когда мне это так надо! Придите скорей ко мне, я все вам расскажу!

Она повесила трубку. Сердце бешено колотилось. Это как на сцене. И вот новое воспоминание: сладостный звук хлынувших аплодисментов накрывает ее с головой. Она отыграла роль фрекен Жюли в студенческом спектакле у Саймона Фрезера. Были и другие роли, но меньше этой.

Кухня ресторана, грохот тарелок, звяканье столовых приборов. И шеф, покрикивающий: «Давай, давай! Шевелись!»

— Я знаю, кто я! — вслух повторила она. Ей хотелось с кем-нибудь поделиться этим, но никого рядом не было. Еще одна койка в палате была незанята. Она вылезла из постели, открыла шкаф. Почему бы ей не одеться по-человечески? У нее же не рак, не при смерти же она находится!

Она натянула джинсы, надела зеленую футболку с длинными рукавами, ту самую, что была на ней, когда ее доставили в больницу.

Зеленый цвет футболки подчеркивал зелень ее глаз. По крайней мере, в хорошем вкусе мне не откажешь, подумала она и поймала себя на том, что думает о себе прежней, о Терри — личности, той, что была она до провала в памяти. А дни провала — может, то были часы? — все еще ускользали от нее.

Выйдя в холл, она прямиком направилась к конторке дежурной медсестры.

— Эй, эй! — раздалось за ее спиной. — Погоди-ка!

Она обернулась и увидела бегущего к ней охранника.

— Куда это ты собралась?

— К дежурной медсестре. Ко мне память вернулась!

— Да что ты! Так это ж здорово, милочка ты моя! И как же тебя зовут?

— Терри, — сказала она. — Меня зовут Терри!

— Я знаю, кто я, — объявила она сидевшей за конторкой сестре. — Знаю, как меня зовут и откуда я, и все прочее.

— Это чудесная новость, — сказала, просияв, дежурная медсестра. — Просто великолепно, мне больше не придется называть вас Рыжиком!

— Звать меня Терри, — сказала она. — Терри звучит немножко странно пока что. Я знаю, что имя — правильное, но звучит еще как-то странно.

Она окликнула убиравшего коридор чернокожего служителя.

— Я теперь знаю, кто я, — сказала она. — Ко мне только что вернулась память.

— Хорошо, — отвечал он. — Надеюсь, это память о хорошем.

Она оглянулась, ища, кому бы еще рассказать. Коп говорил теперь по рации.

 

15

Бывшая мисс Имярек, несомненно, выглядит значительно лучше, думала Делорм. На щеках появился кое-какой румянец, глаза искрятся оживлением. Они с Кардиналом сидели на жестких стульях в больничной палате. Терри Тейт оставалась в постели, но лишь потому, что больше сесть было не на что. Она была одета, и если бы не маленький пластырь на голове, никто бы не сказал, что она была ранена, тем более — ранена в голову.

— Я актриса, — сообщила она. — Актриса в Ванкувере. Хотя в настоящий момент меня, думаю, можно скорее считать официанткой.

— Я вижу, вы еще и художница. — Кардинал поднес к глазам листок из альбома. Там был карандашный рисунок — портрет доктора Пейли, очень похожий.

— Доктор Пейли дал мне этот альбом. Он все время то так, то эдак пробует пробудить во мне память. Думает, что я не замечаю.

— У меня дочь — художница, — сказал Кардинал. — Но пока что с профессией у нее не складывается, как и у вас.

Терри кивнула, и рыжие кудри с шорохом скользнули по накрахмаленным простыням.

— Вообще-то на каждую полученную роль приходится по пятьдесят отказов, так что удивляться тут особенно нечему. Держу пари, что половина всех официанток Ванкувера — актрисы.

— Где вы работаете? — спросила Делорм. Ей нужны были факты. — Вы помните название ресторана?

— Боюсь, что пока не помню. Но я вспомню, — сказала она с широкой улыбкой, однако ее глаза, по крайней мере так казалось Делорм, глядели куда-то в сторону.

— А ваш адрес в Ванкувере? Его вы помните? — спросила Делорм.

Терри затрясла головой:

— Нет, еще не помню.

— Адрес родителей?

— Я не хочу, чтобы вы им звонили. Ведь я не ребенок.

— Несомненно. Но разговор с вашими домашними поможет нам восстановить ваше прошлое и вычислить ваших возможных врагов.

— Восемнадцати лет я ушла из дома и с тех пор живу самостоятельно и стараюсь по возможности меньше общаться с родителями.

— Почему же так?

Девушка пожала плечами:

— У меня с ними мало общего.

— У вас есть братья или сестры?

— Брат. На несколько лет моложе меня.

— Как его зовут?

— Кевин. — Рука девушки взметнулась ко рту.

— Что-то не так? — осведомилась Делорм.

— Просто я не уверена. Я сказала «Кевин», а потом засомневалась — может быть, «Кен» или что-то вроде этого. Некоторые вещи для меня еще как в тумане.

— Мы можем с ним связаться?

— Сейчас он уехал.

— Куда?

— Хм, не знаю.

— Вы замкнулись. Почему?

— Потому что я не уверена, не помню ли я этого или не знала никогда.

— Действительно, — согласилась Делорм. Разговор с девушкой мог оказаться менее полезным, чем они рассчитывали. — У вас дом или квартира?

— Дом. Где живет еще куча народу. Где-то в центре, по-моему.

— Поблизости есть какие-нибудь ориентиры? Церкви? Клубы? Мосты?

— Не знаю. Не думаю. Ветхая развалюха в центре города. Я звонила в телефонную справочную узнать мой номер. Но я там не числюсь. Видимо, телефон записан не на мое имя.

— А как зовут соседей, вы помните? — спросила Делорм.

Терри покачала головой:

— Не помню. Лица их помню. Некоторые. А как их звать — еще пока нет.

Кардинал вынул фотографии Вомбата Гатри и других викинг-байкеров.

— А вот эти лица? Кто-нибудь из этих людей вам знаком?

Несколько секунд она разглядывала снимки:

— Нет. Но это ведь ничего не значит — пока что.

— А здесь, в городе, где вы остановились? Помните? — спросила Делорм.

Казалось, Терри вздрогнула, потом поморщила нос:

— Очень смутно помню. Какой-то мотель на шоссе.

— Название мотеля не припомните?

— К сожалению, нет.

Делорм подалась вперед на стуле:

— А на шоссе — там много супермаркетов, торговых точек? Или оно пустое?

— Нет, торговля там есть. И мотели есть, и коттеджи.

Кардинал покосился на Делорм.

— Судя по всему, Прибрежное, — сказал он.

— Вы можете описать мотель? — спросила Делорм.

— Не думаю, что могу.

— Ну хоть что-нибудь. И то сгодится. Например, деревянный он или кирпичный? Может быть, вы вспомните цвет…

— Я же сказала, что не помню. — Терри тронула пластырь у виска. — У меня голова болит.

— Ладно, — сказал Кардинал. — Еще два вопроса.

— А стоит? Мне было хорошо, а теперь я так паршиво себя чувствую.

— Сколько дней вы прожили в мотеле? — спросил Кардинал.

— Не знаю. Может быть, один день, а может, нет. Просто не знаю. — Она шмыгнула носом, глаза наполнились слезами.

Все это казалось — по крайней мере, скептическому взгляду Делорм — несколько наигранным. В конце концов, они же имели дело с актрисой. Но вслух Делорм лишь спросила:

— А что заставило вас приехать в Алгонкин-Бей?

— Хотела повидать моего бойфренда, Тома. Его зовут Том.

— Том, а дальше?

— Джозефсон. Том Джозефсон.

— Он живет здесь, а вы — в Ванкувере? Как же это так?

— Мы вроде как расстались. Он приехал сюда к друзьям, я их не знаю. А я приехала, чтобы уговорить его вернуться. Они живут где-то на озере. Ой, как голова болит!

— На каком озере? — спросила Делорм.

— Не знаю. На каком-то.

Озеро могло быть любым из десяти озер на площади в пятьдесят миль.

— Так или иначе, он отвез меня туда. Я провела там день. — Терри потянулась к кнопке вызова, нажала. — О боже… надо что-то принять от головы…

Кардинал тронул Делорм за плечо.

— Может, нам пока закруглиться? — сказал он. — Придем потом, когда ей станет получше.

Делорм даже не взглянула на него. Она не сводила глаз с девушки, у которой уже начала подрагивать нижняя губа.

— Что случилось на озере, Терри?

— Произошла стычка. Ссора.

— Из-за чего же вы поссорились?

— Не знаю. Из-за чего-то личного. Какое это имеет значение?

— Очень большое значение. Вам выстрелили в голову. Из-за чего произошла ссора?

— Я хотела, чтобы он вернулся со мной в Ванкувер, а он не желал, ясно? Да куда же эта чертова медсестра запропастилась?

Судя по всему, в ней закипал гнев. Делорм это было очевидно, но что-то в этой вспышке гнева ее настораживало. Была в ней какая-то демонстрация, театральность.

— И что же было потом? Вы поссорились, а потом что?

— Сержант Делорм! — остерег коллегу Кардинал.

— Том не стрелял в меня, если вы об этом. Он парень тихий. Безобиднее не бывает.

— Ну так расскажите, что произошло.

— Мы поругались, и я ушла. Шла по длинной грязной дороге. Было чертовски жарко, и эти мухи повсюду. До города далеко, и я выставила палец — поймать машину. Вторая из проезжавших мимо остановилась.

— Марка? Цвет?

— Что-то яркое. Может быть, белая или серебристая. Что-то в этом роде. Машина блестела на солнце, чуть ли не слепила глаза.

— А водитель?

— Не помню я, понятно? Он был в темных очках. Господи, леди, отстанете вы от меня наконец? Чего вы, черт возьми, ко мне привязались? У меня пуля была в голове, а вы допрашиваете меня, будто я преступница!

И, повернувшись на бок, она зарылась головой в подушку и в голос зарыдала.

Что тебе кино, подумала Делорм.

Вошла дежурная сестра. Увидев на кровати трясущуюся в рыданиях девушку, она повернулась к детективам. Гневный взгляд готов был их испепелить. Указав на дверь, она произнесла лишь одно слово:

— Вон!

— Нечего сказать, с толком поработала, — произнес Кардинал в коридоре. — Тебе следует дать премию за чуткость!

— Нам надо во что бы то ни стало выудить из нее информацию, Кардинал. Не понимаю, почему ты так с ней миндальничаешь!

— Не забудь, что мисс Тейт находится здесь в качестве жертвы. У нее огнестрельное ранение головы. Запугиванием тут ничего не добьешься. А добиться можно лишь звонком в Ванкуверскую полицию. Узнать, не объявлена ли она в розыск.

— А если ее не разыскивают?

— Пусть проверят школьные журналы, больничные записи, все, что может дать нам ключ к ее прошлому.

— Я считала, ты ей доверяешь, — заметила Делорм.

— Доверяю. Но не доверяю ее памяти.

— Веришь ее рассказам насчет ссоры? Насчет того, что поймала машину? Разве похожа она на девушку, которая станет голосовать на шоссе и согласится на предложение первого встречного?

— Могло быть и так. Если она была очень уж расстроена. Мы ведь не слишком-то ее знаем.

— А я думаю, что она сочиняет.

— Почему ты так думаешь?

— По тому, как она это рассказывала, пряча глаза. Темнила, когда ей было надо.

— Ты что, много общалась со страдающими амнезией?

— По-моему, она что-то скрывает.

По коридору к ним шел доктор Пейли.

— Уже окончили? Так рано? Может быть, зайдем в мой так называемый кабинет и поговорим?

Они прошли вслед за ним в захламленную комнату, где громоздился стол и были навалены папки. Закрыв за ними дверь, Пейли извлек откуда-то стулья, чтобы можно было сесть.

— Не понимаю, — сказала Делорм. — Вы сказали нам по телефону, что мисс Тейт на седьмом небе от счастья, что к ней вернулась память. А вышло, что наша рыженькая уклоняется от ответов, нервничает и находится в подавленном состоянии.

— «В подавленном состоянии» — это не совсем точная формулировка, — сказал доктор Пейли. Он сделал какую-то запись в папке и отложил ее в сторону. Крутанулся на стуле, чтобы сесть лицом к Делорм. — По-моему, правильнее будет сказать «в сокрушенном состоянии». Мисс Тейт перенесла ужасную травму — ей стреляли в голову, — и последствия этого она только сейчас начала осознавать.

— Но этого она даже не помнит!

— Верно. И никогда не будет помнить. Но то, что это было, она теперь знает. Знает, что кто-то пытался ее убить. И это знание въелось в нее — больше оно не улетучивается из ее памяти, как это было на прошлой неделе, — впервые у нее возникло устойчивое понимание того трудного положения, в котором она оказалась. Думаю, каждый бы на ее месте нервничал и испытывал тревогу.

На подоконник возле стола доктора сел воробей, но, с подозрением взглянув на Делорм, упорхнул.

— Наверно, вы правы, — сказал Кардинал, — и мы не хотим слишком на нее давить.

— Это было бы контрпродуктивно. В настоящий момент все ее усилия направлены на то, чтобы не утонуть, захлестнутой могучей волной самоузнавания. Возможно, ей вспоминаются вещи, о которых ей не хочется говорить. У каждого из нас в прошлом есть нечто неблаговидное. А у нее подобные воспоминания могут быть и никак не связанными с ранением в голову.

— Но ведь именно такие воспоминания подводят нас к личности ее обидчика, — сказала Делорм. — И сентиментальные соображения не должны этому препятствовать.

— Понимаю, детектив. И уверен, что с течением времени она станет более откровенной.

Делорм заглянула в свой ноутбук:

— Вот записи нашего первого разговора. Тогда вы были уверены, что с возвращением памяти она вспомнит все и сразу.

— Да. Как это ни удивительно, но обычно так и бывает. Словно ликвидировали короткое замыкание, и картина вновь осветилась.

— Но на этот раз все иначе, — заметила Делорм. — Мисс Тейт что-то помнит, а что-то и нет. Помнит, что остановилась в мотеле, а какого цвета постройка — не помнит. Не помнит, кирпичная она или деревянная. Не помнит, сколько дней там провела. Что это было на озере — помнит, а на каком именно — не помнит.

— Может быть, она и не знала названия. Привезли на какое-то из мелких озер, а названия могли и не сказать. Некоторые из таких озер вообще безымянные. А может, это один из заливов Форельного озера. Приезжий не будет знать названия.

— А утаивать что-то в этом смысле она может? — спросил Кардинал.

— Разумеется, она может что-то помнить и не хотеть вам говорить. Может придумывать, пытаясь что-то скрыть. Что же касается того, чтобы сознательно вводить вас в заблуждение, то все мы слишком плохо ее знаем и потому не можем решить, способна она на это или нет.

Обычно Кардинал и Делорм не имели разногласий насчет ведения дела и как допрашивать свидетеля, но сейчас молчание в машине было угнетающим. Делорм остановилась на красный свет, и Кардинал считал про себя секунды.

— Ну ладно, — сказала Делорм. — Каким все-таки образом она может помнить серебристый цвет машины, которая ее подобрала, и не помнить человека за рулем?

— Брось. Мы сплошь и рядом сталкиваемся с подобным. Свидетели отлично помнят, какие туфли были на человеке, но был ли он в шляпе или без — сказать не могут. Это ничего не значит.

— У тебя не сложилось впечатления, что она сознательно выбирает, что нам говорить, а что нет?

— У меня сложилось впечатление, что она еле-еле оправилась от шока.

— Знаешь, по-моему, у нее достаточно нянек, и в дополнительной она не нуждается.

— Думаю, она рассказывает нам все, что может. Погляди на нее. Разве она похожа на femme fatale?

Делорм покосилась на Кардинала:

— Ты замечал, что проявляешь к женщинам снисходительность? Не допрашиваешь их с тем же пристрастием, как мужчин?

— Неправда! — возмутился Кардинал. — Кое-кого из них я прекрасно упрятывал за решетку. А вот ты, напротив, не так строга к мужчинам.

— Может быть. — Делорм пожала плечами — движение, которое придавало ей, по крайней мере в глазах Кардинала, французский шарм. — Наверно, это потому, что меня больше возмущают женские преступления или когда женщины словно не понимают, что им выгодно, а что нет.

— По-моему, мисс Тейт не относится ни к той, ни к другой категории.

Делорм покачала головой:

— С тобой все ясно, Кардинал. Ты даже не знаешь хорошенько этой женщины, но, кажется, уверен, потому лишь, что она ровесница твоей дочери, будто отлично ее понимаешь и видишь насквозь.

— Нелепая мысль. Я даже обсуждать это не буду.

— Но это чистая правда.

— Не буду обсуждать, и точка!

— Ну и ладно.

— Ты что, на Прибрежное едешь или куда?

Делорм сменила полосу, обгоняя SUV, и нажала на газ.

В сороковые и пятидесятые на Прибрежном шоссе мотели вырастали как грибы благодаря прекрасному виду на озеро Ниписсинг, открывавшемуся оттуда. Позднее, в шестидесятые и семидесятые, к мотелям прибавились многоквартирные дома-коробки, и прекрасный вид оказался испорчен. На северной стороне шоссе возникли торговые центры и заведения быстрого питания, а на южной протянулась цепь мотелей.

Возле самого города — «Феникс», «Авалон», «Коттеджи красотки Кэти Ли», а подальше — еще одна группа мотелей, в том числе «Сельский приют», «Сосны» и мотель под устрашающим названием «Конец пути». Самый дальний мотель по шоссе, уродливое красно-кирпичное бунгало, называется «Каталония», а почему, толком объяснить никто не мог.

«Каталония» находится на том отрезке, где шоссе идет вверх, поворачивая в сторону Одиннадцатого. Стоит мотель не на самом озере, а через дорогу от него, отчего рекламные щиты напирают в основном на такие его преимущества, как бесплатные местные телефонные переговоры, кондиционеры и чистота в номерах. Кардинал и Делорм начали с «Каталонии» и двинулись обратно в направлении города, расспрашивая хозяев, не исчезали ли в последнее время у них постояльцы.

Поздняя весна для мотелей — межсезонье. Подледный лов и катание на снегоходах окончены, а время летних видов спорта еще не пришло. А тот, кто раз испробовал на себе, что такое мошкара, вряд ли повторит ошибку, приехав в Алгонкин-Бей в это время года еще раз. Короче, поскольку пропадать было особенно и некому, никто из постояльцев и не пропал, в чем труженики сервиса и заверили детективов.

Часа два или даже больше Кардинал и Делорм опрашивали владельцев, останавливаясь у каждого мотеля на Прибрежном. Но никто не вспомнил о пропавшем клиенте и не признал Терри Тейт по фотографии.

— Забавно, — сказала Делорм, когда они уже подъезжали к городу.

— Она могла остановиться и где-то еще, — сказал Кардинал. — Мы не все места проверили.

— Но она говорила, что мотель был на озере.

— На каком-то озере, не обязательно на Ниписсинг. Озер здесь, как ты, может быть, заметила, довольно много.

— Хорошо, но почему никто не заявил о том, что клиент исчез? Хотя бы для того, чтобы получить деньги по счету?

— Да они привыкли, что их постоянно надувают. Не звонить же каждый раз в полицию. А может, есть и другое объяснение.

— Какое же?

— Там, где она остановилась, и пытались ее убить.

 

16

Отодвинув свой блокнот, Мартин Эмис отхлебнул глоток пива. На нем были синие джинсы, в должной степени потертые, и модная белая рубашка с закатанными рукавами. Дать интервью в отеле «Гладстон» придумал Кевин. Ему хотелось продемонстрировать знаменитому романисту, что Торонто ни в чем не уступает Лондону или Нью-Йорку. Или даже круче их.

— Расскажите нам о вашем методе работы. Если допустить, что у вас таковой имеется, — сказано это было достаточно небрежно, но звучный баритон в сочетании с оксфордским выговором, не говоря уже о литературных достижениях интервьюера, придавали каждому его слову значительность и весомость. — Я хочу сказать, что, судя по всему, вы не придаете этому особого значения. Так и представляешь себе Кевина Тейта, набрасывающего стихотворные строки на бумажных салфетках в самолете или на парковочных квитанциях.

— Что ж, вы не так далеки от истины, — отвечал Кевин. — Мне случалось делать записи и на бумажных салфетках. Но вообще я ценю дисциплину. Чтобы сделать что-то стоящее, надо не жалеть времени. От шести до восьми часов каждый день я стараюсь проводить за рабочим столом.

— Это больше похоже на режим романиста, а не поэта.

— И тем не менее это так, Мартин. Я вкалываю не меньше, чем другие.

Маленький демократический штришок не помешает.

— Но я слышал — правда, может быть, это лишь легенда, — что у вас и рабочего стола-то нет.

— Мой рабочий стол там, где мое перо касается бумаги. Это может быть стол в кофейне «Старбекс» или просто пень в чистом поле.

— Простите, друг мой, но проводить шесть часов за пнем, по-моему, не слишком комфортно. Так можно и здоровье потерять.

Кевин отхлебнул эля. Ранее Эмис заверил его, что «Вэнити фэйр» оплатит счет.

— Когда чувствуешь вдохновение, и ураган нипочем. Иногда стихотворение так и прет из твоих жил. Вот расскажу вам, однажды я выпил утром кофе, присел за кухонный стол и начал писать. Длинное стихотворение, с множеством строф, слова так и лились. А потом свет померк, и я решил, что перегорела лампочка. Встал, чтобы сменить ее, и понял, что лампочка в порядке. Просто наступил вечер.

— Вы проработали весь день, даже не заметив этого? Господи, мне бы так! Хоть минуту писать не замечая. Да что там минуту — одно мгновение. И часто с вами такое бывает?

— Бывает иногда. Хотелось бы почаще.

Эмис отпил еще эля, отставил стакан, подался вперед.

— Послушайте, — сказал он. Произнес он это sotto voce, заговорщически. — Строго говоря, уже полгода, как из-под вашего пера не вышло ни одного произведения. Ни баллады, ни триолета, даже хокку и того не написали. Ведь правда же?

— Да, верно, что-то застопорилось в последнее время, но…

— В идиотском припадке праведного гнева вы прогнали от себя единственного человека, который вас любит, ценит ваш талант. И с тех пор пропадаете, живя в разрушенном летнем лагере вместе с двумя наркодельцами, от которых любой человек в здравом уме бежал бы без оглядки.

Наверное, Мартин Эмис в качестве интервьюера был не лучшим выбором. Стоило бы предпочесть Ларри Кинга. Кого-нибудь менее… въедливого, что ли…

— Скажу вам вот что, солнышко мое, — продолжал Эмис. — Думаю, что если дело дойдет до суда за торговлю наркотиками, то вам явно светит пожизненное, и тревогу свою вы глушите, колясь в хвост и в гриву. По-моему, Кевин, страдания ваши усугубляются тем, что по натуре вы не наркоделец, однако не в силах отказаться от легкодоступного продукта. Ведь вы закоренелый наркоман, Тейт. И в жилах у вас не поэзия, а героин, и ваш шанс написать еще одну стоящую стихотворную строчку тает с каждой минутой.

Мечты рассеялись, и Кевин вновь уставился в грязную стену деревянной хижины. Желтый блокнот под его рукой был исчеркан вымаранными попытками сочинить балладную строку:

Для влюбленной леди Кончилась игра. Она в объятьях призрака Лежала до утра.

Так, начало неплохое. А дальше?

Когда стража подошла И кокнула дружка…

Ну, кокнула. Ладно. И что потом? И как можно кокнуть призрака? Наверно, для поэзии я слишком рационален.

Ощущение тупика вновь направило его мысль к воображаемому интервью. Тут уж Эмис совсем распоясался.

Признаю: Рыжий Медведь и Леон — люди страшные. Байкер убит, и отрицать это бессмысленно. Рыжий Медведь клянется, что это не его рук дело, что убийца — это какой-то отморозок из байкеров. Однако Кевину в это верится с трудом. Так или иначе, еще одно дельце или два, а там — дай бог ноги. Прости-прощай, Рыжий Медведь, прости-прощай, Леон. Через пару недель он улетит в Танжер, где вновь займется поэзией.

А пока придется упражняться в том, что Китс называл контрспособностью: совмещать в мозгу две антагонистические идеи — что он общается с вероятными убийцами, от которых у него мороз по коже, и что он поэт, пытающийся как-то заработать денег на творчество.

Денежки, конечно, мало-помалу капают. У Рыжего Медведя большие связи в западной Канаде, и что толкнуть туда теперь у них есть. Прибыль немалая. Но беда в том, что и Кевину, и остальным Медведь отмеряет товар крайне скупо, так, чтобы сами они заработать в городе могли лишь самую малость, и требует отчета за каждую щепотку.

Но платил он неплохо. Большую часть полученных денег он, конечно, брал себе, но они не обижались. В конце концов, мозг всех операций — он, да и связи его.

Однажды, ближе к вечеру, когда они посиживали в «Розовом бутоне», туда вдруг явился Рыжий Медведь и велел им вернуться в лагерь и переодеться. «Хочу, чтобы вы выглядели как джентльмены».

Он отвез их на своем БМВ в «Трианон», самый дорогой ресторан в округе, и заказал ужин с хорошим вином, а под конец коньяк. Кевин предпочел бы пиво, но должен был признать, что такого отменного бифштекса в жизни еще не едал.

— Для нас начинается полоса огромного везения, — сказал им Рыжий Медведь за коньяком. — Даже духи пришли в восторг, а просто так в восторг они не приходят.

Лакеи в ливреях, белые крахмальные скатерти, сверкание столового серебра — все говорило о богатстве и изобилии, как говорит о них тысячедолларовая купюра. Их можно принять за веселую компанию успешных молодых бизнесменов, думал Кевин, только никто из них не имеет отношения к законному бизнесу. Один устраивает пляски вокруг свиных туш, другой глуп как пробка. Что я делаю в их кругу?

— Дети мои, — сказал Рыжий Медведь. Дети? Кевин чуть не поперхнулся, не фыркнул в свою рюмку. С каких это пор мы его дети? — Я хочу, чтоб везение наше длилось и длилось, а для этого требуются три вещи. — Рыжий Медведь устремил на них взгляд; в его странных светлых глазах плясали отблески свечей и хрусталя. — Первая из них — это усердно работать: надо расширять контакты, количество товара и сделок. Я буду распределять между вами задания. Возможно, посылать вас в командировки. Особенно надо будет заняться районами прерий. Британская Колумбия для нас исключается, но Альберту и Саскачеван нам предстоит освоить.

Второе требование — само собой разумеющееся, и разъяснять его вам мне не надо — это скрытность. Вы никоим образом не должны рассказывать о том, чем мы занимаемся. Никому и никогда. Это как в разведке или там какой-нибудь тайной полиции: не проговориться никому — а под «никому» я имею в виду «ни единому человеку» — о том, чем мы зарабатываем на жизнь!

— И даже родным не говорить? — спросил Клык. — У меня ведь родственников полным-полно, и бывает, я общаюсь с ними.

Рыжий Медведь ухватил его за руку, и простодушное лицо Клыка исказил страх.

— Твои родные — это мы, — проговорил Рыжий Медведь. — И не дай бог тебе забыть об этом!

— Ну а третье требование? — встрял Кевин, пытаясь отвести удар от Клыка. — Ты сказал, что для успеха требуются три вещи.

Взгляд эскимосской хаски переметнулся к нему:

— Третье, дружок, — это воздержание. Никто из сидящих за этим столом не должен касаться нашего товара. Никогда. Вы можете курить сколько влезет. Мне наплевать. Можете приторговывать тем, что я выдаю вам на руки для дополнительного заработка. Мне наплевать и на это. Но если я узнаю, что кто-то из вас взял хоть миллиграмм из нашего товара, я его убью. И я не шучу.

— Тебе не кажется, что это немного чересчур? — спросил Кевин. — Ведь мы живем в постоянном искушении. А человек слаб.

— Я говорю вам все как есть, Кевин. А не нравится — можешь наняться к кому-нибудь еще. Возможно, викинг-байкерам это и покажется выгодным.

Леон прыснул и чуть не подавился коньяком.

 

17

Рыжий Медведь теперь не часто сам садился за руль. Леон с удовольствием взял на себя обязанности шофера, а заодно и телохранителя. Направление, в котором двигался Леон, Рыжий Медведь одобрял. Укрась кому-либо жизнь, подбрось пару-другую девчонок, и результат можно предугадать. Теперь Медведь был уверен, что Леон выполнит все, что ни попросишь. Однако в этот день Медведь самолично вел машину по Одиннадцатому шоссе, направляясь в Шэнли, пригород Алгонкин-Бей, если дыра вроде Алгонкин-Бей может похвастать еще и пригородами.

Живописный поселок Шэнли, а по существу лишь группа строений на перекрестке, расположен на склоне холма, откуда открывается чудесный вид, и проезжающие мимо машины нередко останавливаются здесь, чтобы люди в них могли полюбоваться синими просторами озера Ниписсинг. Но в этот день просторы эти были серого цвета. Над озером и холмами еще утром нависли облака, которые и к вечеру не собирались рассеиваться. По озеру гуляли барашки, и даже со смотровой площадки был слышен плеск бьющих о берег волн.

Свой БМВ Рыжий Медведь поставил на парковке с видом на озеро и сейчас расположился на пассажирском сиденье «шевроле-блейзера», чьи затемненные окна придавали озеру за ними нечто апокалипсически-мрачное. На месте водителя сидел Ален Клегг. Одет он был в клетчатую рубашку с короткими рукавами, джинсы Левайс с ширинкой на пуговицах были выпущены поверх грубых бутс — цвет их никак не мог претендовать на элегантность. Выглядел Клегг типичным копом на отдыхе, другого и не подумаешь.

— Брось-ка их еще разок, — попросил он. — Я тут в хитрый переплет попал. Должен понять, как выпутаться.

— Говорю тебе, бросать еще раз — толку не будет. Я устал. Я поздно лег. Очень поздно.

— Ну перестань, Рыжий Медведь. Еще раз бросить — не повредит. Брось!

Рыжий Медведь сунул обратно в кожаный мешочек разноцветные раковины и потряс их. И, наклонив мешочек, высыпал раковины на радиоприемник.

— Ладно. На этот раз немного яснее. — Иногда на гадание приходилось настроиться.

— Ну, что видишь?

— Работа. Ты получишь повышение.

Клегг осклабился. У него были большие выпуклые зубы, казалось выпиравшие изо рта.

— Повышение, значит? Пора, знаешь ли! Ты не поверишь, какие недоумки у нас в начальниках ходят! А когда это случится?

— Когда — не знаю. Жди. Кто-то из вышестоящих уйдет на пенсию, уедет или что-то в этом роде. Вот когда это произойдет, тут же и будет тебе повышение.

— Но когда — ты не знаешь. Я вот что спросить тебя хочу. Ты застал Вомбата одного, так?

— Да, он был один.

— И нашел деньги, так?

— Мы нашли.

— Почему же ты мне ничего такого же путного нагадать не можешь?

— Потому что я не в Королевской конной полиции служу и не борьбой с наркоторговлей занимаюсь. — Рыжий Медведь снял темные очки и смерил взглядом Клегга. — А говорю то, что показывают раковины. Хочешь, чтобы тебе наговорили невесть что, обращайся за предсказаниями к кому-нибудь другому.

— Расскажи мне теперь о Мэри, — попросил Клегг. — Что у нас с ней будет?

— Не видно, чтобы вы опять были вместе. По-моему, она собирается подавать на развод. Теперь — о деньгах. Вот с этим тебе явно повезет. — Рыжий Медведь ткнул пальцем в полукружие из трех раковин. — Тебя ожидает хорошая прибыль, и удача будет сопутствовать тебе довольно долго. Препятствий на этом пути для тебя я просто не вижу.

— Мне еще одну вещь надо у тебя спросить.

— Погоди-ка. Ты попросил меня погадать, так будь любезен выслушать до конца.

— Для индейца ты слишком обидчив. Тебе уже говорили об этом?

Рыжий Медведь собрал раковины и ссыпал их обратно в кожаный мешочек.

— Чего это ты делаешь? Ты же сказал, что это еще не конец.

Рыжий Медведь затянул тесемку кожаного мешочка и приторочил его к поясу. Потом вылез из «блейзера» и огляделся. Других машин видно не было. Открыв багажник БМВ, он вытащил оттуда шуршащий бумажный пакет, забросил его в «блейзер» через открытую дверцу и сам влез туда следом.

Клегг вытащил из пакета три пачки банкнотов.

— Семьдесят пять косых. Не много, если учесть…

— Что «учесть»? На семьдесят пять и договаривались.

— Уговаривались мы, что я даю тебе информацию, а ты совершаешь кражу. Заметь, кражу, а не убийство. Как ты собираешься выпутаться после того, что наделал? Вся местная полиция поднята на ноги, если ты еще не в курсе. Так что, хочу я или не хочу, но если в это дело втянут меня, то мне придется за тобой охотиться.

— Не волнуйся, не придется. Вомбат теперь работает на нас.

— Что это ты плетешь такое? Вомбат Гатри мертв. Мертвее не бывает. У него отрублены руки и голова. Ты что, думал, что из-за этого его не сумеют опознать? Так ты ошибаешься! Радио трубит об этом по всем каналам. Парень был один. Убивать его было совершенно лишнее. Зачем ты его убил?

— С чего ты взял, что это я? Этого ты не можешь знать. Когда в последний раз я видел Вомбата, мы заключили с ним договор, что отныне он работает на нас. Поэтому, если его убили, так незачем кивать на меня. И с чего бы тебе за мной охотиться?

— Ты что, хочешь сказать, что не убивал этого парня?

— Я вообще не убиваю людей, Ален. Нет у меня такой привычки. Скорее всего, это его дружки так с ним расправились за то, что опростоволосился и загубил все их дело. Не понимаю, как в эту историю могут втянуть тебя.

— Ладно. Объяснение вроде разумное. — Казалось, Клёгг немного успокоился. — А как твоя команда отнеслась к операции? Небось обомлели.

— Да, наверно. Даже Кевин, который в мои колдовские способности не очень-то верит.

— А хлопот он нам не доставит? Как считаешь?

— Кевин? — Рыжий Медведь глядел на озеро, на мелкие барашки волн. — Нет, с Кевином будет все в порядке.

— Потому что скажу, кто в этом смысле может представлять опасность. Это твой Зубастый или Клыкастый, как там его…

— Клык — просто безвредный наркоман. Разве он опасен?

Клегг взглянул на часы:

— Пора отправляться. К шести мне надо быть в отделении.

— Какую же опасность представляет собой Клык?

— Я не говорю, что он представляет опасность. Я только говорю, что он может ее представлять. Один мой осведомитель недавно сообщил мне кое-что. Некто Нельсон Тиндалл. Человек не слишком надежный, но информатор не из худших. Среди наркоманов. Так вот, старина Нельсон донес мне, что Клык говорил ему, что их команда готовится провернуть на днях крупное дельце. И было это аккурат перед вашим озерным путешествием.

— Крупное дельце? — повторил Рыжий Медведь. — Ну и что в этих словах такого особенного? «Крупным дельцем» можно назвать что угодно.

— А как тебе «крупное дельце с викинг-байкерами?

— С викинг-байкерами? Твой шпик так сказал?

— Нет, по его словам, так сказал ему Клык.

— Это невозможно. Никто из них не знал, что речь идет о байкерах. И ясно им это стало лишь на озере, когда мы направились в сторону Френч-Ривер.

— Нельсон мог что-то и спутать. Я же и говорю, что этот несчастный олух — источник не самый надежный.

Рыжий Медведь выругался. Стащил очки и потер переносицу.

Над западным берегом сквозь облака пробилось солнце. Клегг опустил защитный козырек и тронулся с места.

— Приглядывай за парнем, — сказал Клегг, — вот тебе мой совет.

 

18

Кевин потянулся и закрыл глаза. Все утро он провел в хижине Рыжего Медведя, под неусыпным оком хозяина отмеряя и пакуя товар в пакетики мал мала меньше. Это была жуткая мука — находиться рядом с экстази и не иметь возможности его испробовать. Он даже некоторое время лелеял мысль запихать немного порошка в карман, но Рыжий Медведь был постоянно рядом: о чем-то тихо говорил по телефону. Видно, заключал сделки.

Теперь Кевин лежал на своей койке, пытаясь сочинить стихи про Карен, свою последнюю пассию в Ванкувере. В Алгонкин-Бей ему пока что с женщинами не везло, и он часто возвращался мыслью к Карен. Строго говоря, Карен не была его девушкой, и после одной ночи с Кевином она предпочла остаться с постоянным своим возлюбленным. Кевин вызвал в памяти ее образ. Этот рот, эти ласковые голубые глаза, шелковистые светлые волосы. К сожалению, его охватил порыв сладострастия — состояние не слишком творческое: похоть препятствует созданию хороших стихов. Он одну за другой перечеркнул с десяток начальных строк — каждая хуже предыдущей.

Открылась дверь, и в проеме обозначился Леон — темный силуэт на фоне яркого солнечного квадрата.

— Ты, типа, прошвырнуться не желаешь?

— Я работаю.

— Работаешь?

— Да, Леон. Работаю. Пишу. Некоторые, да будет тебе известно, считают это работой.

— О, прости, пожалуйста. Может, ты у нас, как Уильям, так его растак, Шекспир? Или Эрнест, мать его, Хемингуэй?

— Ты напускаешь мошек, Леон. Я только что прихлопнул последнюю, а ты новых напускаешь!

Леон вошел и прикрыл за собой дверь.

— Хорошо бы это был киносценарий. Вот это писанина хоть выгодная.

— Нет уж, — сказал Кевин и, захлопнув блокнот, поискал под кроватью ботинки. — Я вот что хотел спросить тебя, Леон. В тот день, как Терри уезжала, ты ведь отвез ее на станцию, правда?

— Чего это ты снова-здорово вдруг вспомнил? Я же говорил тебе — только вернулся тогда из Торонто, а Рыжий Медведь возьми и скажи: «Эй, сестренку Кевина надо на станцию подвезти». А она еще так торопилась уехать.

— Ну да, знаю, что она очень рассердилась на меня тогда. Но я позвонил в Ванкувер, а ее соседки больше ее не видели.

— Тут я ответить тебе ничего не могу. Своего расписания — когда и что собирается делать — она мне не давала. Да и были мы с ней едва знакомы. Насколько я знаю, она торопилась на торонтский поезд. А что уж там потом — понятия не имею.

— Я немного беспокоюсь. Денег у нее не так много, и я ума не приложу, куда она могла деться.

— Может, она к подружкам в Торонто закатилась? Почему бы нет? Так или иначе, нам сейчас о другом надо думать. Рыжий Медведь дал нам небольшое поручение.

— Господи… Что на этот раз?

— Да как ты можешь так к этому относиться! Работа у нас с тобой, надо сказать, не пыльная. Все связи, все планы и расчеты — его. А от нас только одно и требуется — изредка доставить товар куда следует.

Это было правдой. Чаще всего Кевин получал свои денежки лишь за то, что встречался с очередным таинственным знакомым Рыжего Медведя где-нибудь в центре города и подвозил его вместе с товаром в условленное место. Просто, как апельсин.

— Ты обленился, парень, вот и все, — продолжал кипятиться Леон.

— Я же объяснил тебе только что — я стихотворение пишу. А что он хочет от нас?

— Клык проболтался кому не надо. Наша задача малость поучить этого остолопа.

— Да кто его слушает, Клыка! Безвреднее нет дурака! — Господи, что это я — слишком долго, видать, рифмы подбирал, подумал Кевин.

Леон поймал мушку.

— Я же не говорю, что его надо бить смертным боем. Нам просто надо будет побеседовать с ним.

Позже, уже в машине, Кевин спросил:

— А в чем, собственно, дело? Почему мы должны с ним беседовать?

Леон переключил скорость, и «транс-эм» с ревом въехал на грунтовую дорогу.

— Рыжий Медведь хочет, чтобы мы ему втолковали, что нельзя болтать о наших делах всем кому ни попадя.

— Так почему он сам с ним не побеседует? Он сделал бы это куда как убедительнее.

— Это называется «делегировать полномочия», Кевин. Рыжий Медведь поручает нам кое-какую работу, понимаешь? В данном случае он не писание стихов имеет в виду.

— Так что от нас требуется?

— Остановить его, только и всего. Как мы это осуществим — наше дела Вот если он не остановится, не прекратит, тогда в дело вступит Рыжий Медведь. И знаешь, что я тебе скажу? Мне что-то не хочется его сердить. А тебе хочется?

На повороте на шоссе их подрезала «тойота-эко», и Леон засигналил.

— Вот кретин! Надо было мне его в ущелье сбросить!

— А кому это Клык проболтался и о чем?

— Судя по всему, наш дурачок проговорился, что мы с викинг-байкерами какие-то дела имеем, а до Рыжего Медведя это дошло. С тебя довольно или требуются подробности, информация в деталях? Может, вернемся тогда в лагерь, и ты устроишь Рыжему Медведю допрос по всей форме?

— Нет, не надо.

— Я тоже так думаю.

Остаток пути до города они проехали в молчании.

Отыскать Клыка поближе к вечеру труда обычно не представляло, потому что в Алгонкин-Бей было всего две бильярдных: «Бильярд-империя Дуэйна» и «Уголок». В «Дуэйне» его не оказалось, но там кто-то сказал, что видел его и что он направлялся в «Уголок».

Они проехали по Самнер, потом свернули влево на О'Райли. «Уголок» располагался в паре кварталов оттуда, вблизи Оджибва-Хай, почему Клык и любил там ошиваться, надеясь продать дозу-другую мальчишкам возле школы и тем заработать несколько баксов.

В отличие от «Дуэйна», которым владел настоящий громила с головой как чугунная наковальня, хозяевами «Уголка» являлась пожилая супружеская пара. Вид у супругов, когда к ним ни зайди, был хмурый и недовольный, и было непонятно, не то они от природы такие неприветливые, не то их удручала обязанность обслуживать оравы молокососов.

Когда Кевин и Леон вошли в бильярдную, старик злобно покосился на них из-за кассы.

Клыка они нашли в баре — он пил вишневую кока-колу, заедая ее рахат-лукумом в шоколаде.

— Привет, ребята, что стряслось? — На его выпиравший резец налипли шоколадные крошки. — Опять на тебе эти чудные бутсы? — Он указал на башмаки Леона. — Ты что, по горам лазать собрался?

— Давай-ка в машину, — сказал Леон.

— Можно минут через двадцать, а? Хочется мне вот с этим парнем поквитаться. — Он ткнул стаканом кока-колы в сторону долговязого юнца, с решительным стуком загонявшего в лузы шар за шаром.

Леон отнял у Клыка его стакан и поставил его на стойку.

— Нет, немедленно, — сказал он.

 

19

Воспоминания теперь шли густо и быстро, одно за другим, и было трудно остановить их поток. Ей то хотелось вспоминать еще и еще, то, наоборот, забыть. Сестры пичкали ее тайленолом, но сильных болеутоляющих теперь не давали. Она хотела заснуть, но был полдень, и ей не спалось. В холле было шумно. К Софии, одной из неудачливых самоубийц, пришли посетители — три хорошенькие блондинки, и они хохотали, истерически взвизгивая. Терри пристроилась в уголке с журналом «Гламур», но сосредоточиться не могла. Ее одолевали воспоминания — непрошеные, беспорядочные, и от их внезапных вторжений и перепадов сердце екало и уходило в пятки.

Например, мухи. Вот уже сотню раз ей вспоминались мухи. Не та мошкара, что ее искусала, хотя она и помнила, конечно, зуд и как болели лодыжки от жалящих укусов. Но кусавшие ее мушки были маленькие и молчаливые. А сейчас ей слышалось гудение, громкое и многоголосое, других мух — больше и жирнее. Они тучами вились в воздухе, роились на солнце. Где это происходило?

Потом возник железнодорожный вокзал. Кевин встретил ее. Он испытывал неловкость и смущенно переминался с ноги на ногу, словно они были мало знакомы. Терри тут же поняла, что он опять принялся за старое. Она не стала с ходу поднимать скандал на вокзале, где плакали дети, шатались взад-вперед забулдыги, а какая-то полоумная кричала что-то нечленораздельное.

Но вот она у Кевина в лагере на каком-то озере. Только странная хибарка. Мебели никакой, не считая раскладушки и шаткого деревянного стола. В окно бьет солнце, и лицо Кевина лоснится от пота.

— Я знаю, что ты опять принялся за старое, — сказала Терри. Слова эти вырвались у нее неожиданно. Не утерпела. Тяжко было видеть, как он прячет глаза, виновато и пристыженно.

— Я только немного, балуюсь.

— Ага. А чем это кончится, знаешь?

— Я это пока. Временно. Когда переживаю стресс.

Сказал и надулся, точно ребенок, которого ругают. Сколько девушек считают очаровательной эту ребячливость Кевина. Терри могла их понять. Волосы вьющиеся, темные, не рыжие, как у нее. Вид бесшабашный — не то спортсмена-бейсболиста, не то завзятого картежника, а иной раз фокусника, который еще секунда — и выхватит у себя из кармана лягушку. К сожалению, обратной стороной этой милой ребячливости была нравственная незрелость. Он уже оттрубил два года в исправительном заведении. Если он попадется на сбыте наркотиков или даже на их употреблении, это будет означать долгий-долгий срок. Нет, даже упоминать его имя нельзя этим полицейским, хотя они так добры и внимательны к ней.

Лагерь. Так называл Кевин это место у озера, где он жил с друзьями. Судя по всему, хижины служили некогда летним лагерем для детей-инвалидов. Когда-то они, видимо, были белыми, теперь же краска вылиняла, домики покосились — жалкие лачуги, непрестанно атакуемые мошкарой. Кевин добыл ключ от хижины по соседству с его собственной и сказал Терри, что она может остановиться в ней, но не больше чем на день-два. Рыжий Медведь не приветствовал пребывание в лагере посторонних, пусть даже и родственников.

— Потрясающе, правда? — сказал Кевин, обводя рукой гигантский ромб озера. — Вид фантастический! Ты только взгляни, Тер, какой простор! Мы на той неделе плыли по озеру ночью, так чтобы переплыть его, нужен час, даже и на моторном катере. А какие звезды ночью над озером! Невероятно!

— Вы плыли по озеру ночью? Зачем?

— Не знаю, но было здорово. Брось, Терри, ты должна согласиться, что иметь в полном своем распоряжении лагерь на все лето — это круто.

Однако на Терри и покосившиеся хибарки, и каменистый пляж произвели лишь удручающее впечатление заброшенности. Они чем-то напоминали виденные ею когда-то фотографии времен Великой депрессии.

И что за странные люди здесь обитают. Кевин и Рыжий Медведь, и этот придурковатый парень с торчащим зубом. Правда, кажется, есть и еще кто-то, но его не видно. В редких своих мейлах Кевин ничего не писал ни о ком из них, и это с самого начала заставило ее отнестись с подозрением к новым его друзьям.

— А ты не считаешь, что для четверых парней это немножко чересчур? — спросила она. — В хижинах и сорок человек могли бы разместиться.

— Да нет, — сказал Кевин. — Это же все одни развалюхи. А жить можно не больше чем в шести из них.

— И все-таки — на четверых и столько домов…

Кевин подвел ее к самой большой из хижин — Рыжего Медведя. Окруженный березовой рощицей и обшитый можжевеловым деревом аккуратный домик над озером. С потолка в нем свешивались полоски клейкой бумаги, на которых трепыхались в предсмертных судорогах мошки.

Рыжий Медведь был сама любезность. Вернее, все, что он делал и говорил, могло бы показаться крайне любезным, если бы не казалось несколько… чрезмерным.

— Да, Кевин столько мне о вас рассказывал, — проговорил Рыжий Медведь и широко улыбнулся. Улыбка, как раздвинутый занавес в театре. Сверкание зубов. — Он говорил, что вы лучшая из сестер, и теперь мне понятно, почему.

Ей тогда в этом почудилась фальшь. Непохоже на Кевина так отзываться о ней, да и, вправду сказать, о ком бы то ни было.

Рукопожатие Рыжего Медведя было крепким, ладонь — сухой. Не крупный, но широкоплечий и, видимо, сильный. Волосы — иссиня-черные, как вороново крыло, и словно сверкают по контрасту с белизной одежды. А рубашка такая белая, что слепит глаза и хочется надеть солнечные очки.

— Пойдемте, я вам на картах погадаю, — сказал Медведь.

Он усадил их возле большого соснового стола, на котором причудливыми узорами разложил карты.

— Бубновый туз, — объявил он. — Это очень хорошо. Ваши перспективы на будущее, Терри, просто лучезарны.

Сразу запомнить впервые названное имя обычно считается признаком вежливости, но Терри от этого почему-то стало не по себе.

— С деньгами вам тоже все благоприятствует. Здоровье отличное. Врагов не заметно. Наверно, Кевин прав, считая вас святой. — Он бросил искоса взгляд на Кевина, и тот ответил ему улыбкой, но Терри отлично знала, что Кевин не таков, чтобы считать ее святой. Да и с чего бы ему так считать?

Щелк, щелк, щелк. Карта за картой, и опять. Выкладывая карты, Рыжий Медведь весело шутил относительно будущего Терри. Но вот трефовый валет лег поверх червонного короля, и тон Рыжего Медведя изменился:

— Так. Облачко на горизонте. Неудача. А может, и чего похуже.

Глаза его, видимо, имели от рождения какой-то дефект — радужная оболочка бледная, почти бесцветная.

— Скажите мне, что, — попросила его Терри, увидев, что он мнется. Она не верила ни в карточные гадания, ни в чтение по руке, ни в какие-то там новомодные пророчества, но иногда прочитывала в газете страничку гороскопов — только для того, чтобы убедиться, как далеки они все от истины. — Скажите, — повторила она. — Я не боюсь.

— Ладно, Терри. — Рыжий Медведь откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Под белыми рукавами рубашки шевельнулись, напрягшись, его мускулы. Он заговорил — сдержанно, безучастно, как доктор, сообщающий дурную весть: — Все, что я только что вам сказал, помните? — отличное здоровье, деньги, беззаботная жизнь и прочее, да? — Все это так и есть…

— Но?

Он постучал наманикюренным пальцем по трефовому валету:

— Это карта смерти.

— Полегче, полегче! — Кевин сидел, навалившись на стол, уперев кулак в подбородок, и, казалось, клевал носом, но тут он встрепенулся, выпрямился. — Зачем говорить такие вещи?

— Ты уж слишком раскипятился, Кевин, — невозмутимо отвечал Рыжий Медведь.

— Разве можно пророчить людям гибель! Что это ты вздумал? Хочешь, чтоб она с катушек слетела? Не забывай, что это моя сестра!

— Хотите меня выслушать или нет?

— Продолжайте, все в порядке, — сказала Терри. — Успокойся, Кевин.

Рыжий Медведь опять ткнул пальцем в ту же карту:

— Я сказал правду. Это действительно карта смерти. Но «смерть» на языке карт — это не обязательно настоящая смерть. Это как тень смерти. Может означать просто большую перемену в жизни. — Рыжий Медведь собрал карты. — И не надо этих мрачных лиц. Я не хотел вас расстраивать — просто сказал, что вижу, обрисовал возможности. Но в жизни-то все зависит от нас.

— Не нравится мне это гадание, — сказал Кевин.

— Это все равно что сказать: «Не нравится мне эта погода». Говори не говори, а погоду этим не улучшить. Ну взбодрись же, развеселись, прошу тебя! Здесь твоя сестра, солнышко светит, зачем же хмуриться?

Хижина, лагерь, Кевин — все это растаяло, растворилось в воздухе, и Терри вернулась к реальности, вновь очутившись в больничном холле.

Девушки в другом углу надрывались от хохота. Их голоса гулко разносились, эхом отскакивая от кафельных стен, пластиковой мебели, и Терри было больно ушам. Она недовольно взглянула в их сторону, но тут перед ней молнией мелькнуло новое воспоминание, затмившее и этот холл, и девушек, и всю эту больницу.

Она просыпается, и солнце играет в струях падающей воды, зажигая крошечные радуги в каскадах водяной-пыли. Она просыпается под шум водопада, к которому примешивается жужжание насекомых. Мухи. Их не так уж много. Несколько мух с жужжанием вьются вокруг какой-то безобразной кучи, валяющейся на полу пещеры. И запах. Зловонный запах! Где это было? Как попала она в это место? Воспоминание, промелькнув, тут же оставило ее, но и доли секунды хватило, чтоб по телу понеслись волны страха и тошноты.

— Вы в порядке?

Терри подняла взгляд к озабоченному лицу склонившейся к ней младшей медсестры.

— Мне надо в уборную, — сказала Терри. — Кажется, меня сейчас вырвет.

 

20

— Сядь-ка за руль ты, — сказал Леон, — а я сзади отдохну немного. Коленка болит зверски.

Кевин сел на водительское место, Клык плюхнулся рядом с ним. Его одежда пропахла травкой.

— Глазам своим не верю, — удивился Клык. — Ты позволяешь другому вести свою «транс-эм»?

— В ногу вступило, — сказал Леон и растянулся на заднем сиденье. — Так чего уж там, подумаешь, большое дело — машину вести.

Но это, как подумал Кевин, было крайне странно. В своем «транс-эм» Леон души не чаял. Пылинки сдувал. В автомойку на ней ездил каждую неделю.

— Так зачем же это я Рыжему Медведю понадобился? — спросил Клык, когда они двинулись. — Опять я чего-нибудь натворил?

— Да нет, — сказал Леон. — По крайней мере, я так не думаю.

Кевин промолчал. Леон распорядился, чтобы он помалкивал и держал путь на Вест-Рок, а когда они съедут с шоссе, Леон скажет ему, куда ехать дальше.

— Ты уверен? — Клык обернулся к Леону. — Тогда чего было отрывать меня от игры и тащить в лагерь, если он не сердится?

— Да не знаю я, Клык-Курлык… Может, у тебя есть что на совести?

— Как это? Ты о чем?

— Вот уж не знаю, Клык-Курлык.

— Не называй меня так. Терпеть этого не могу. «Клык» — еще ладно, но «Клык-Курлык» — это вообще какое-то идиотство.

— Ну да, «Курлык» — это идиотство… И при чем тут, спрашивается, «Клык»? Согласен с тобой. Так повторяю: может, у тебя есть что на совести? Не крал ли ты, например, из неприкосновенного запаса? Ты ведь знаешь, что Рыжий Медведь этого очень и очень не одобряет.

— Героин я не употребляю, сам знаешь. Я только травку курю.

Что было правдой, известной Кевину. Как и Леону. И зачем тогда вся эта игра с их не слишком сообразительным приятелем?

— Что ж, если ты не крал из неприкосновенного запаса, может, ты чем другим проштрафился?

Кевин сделал левый разворот и съехал на Вест-Рок-роуд. Примерно через две сотни ярдов по сторонам дороги потянулся лес. Правда, попадались и дома, довольно красивые.

— Чем это, например, я проштрафился?

— Ну, мелочью какой-нибудь. Чем-то, что на смертный приговор не тянет. Не знаю я, Клык. Может, болтал с кем не следует.

— Я ни с кем не болтаю. О деле то есть. — Клык отвернулся и вперил взгляд в изумрудную древесную зелень. — Если только с родными.

— Мы твои родные, Клык. Так наш начальник говорит, помнишь?

— Помню. И я никому и ничегошеньки не говорил.

— Так зачем тогда волноваться? Успокойся и наслаждайся природой.

В молчании они проехали еще милю-другую. Кевин включил радио, и они стали слушать пение Аланис Морисетт, ее горестные сетования на то, как жестоко обходится с ней некий таинственный незнакомец. Кевин все еще недоумевал, зачем их понесло на Вест-Рок.

— Эй, а куда это мы едем? — спросил Клык.

— Коротким путем. Ты же уже ездил так.

— Ездил? Места вроде незнакомые.

— Вот почему ты и плутаешь всегда, дороги найти не можешь.

— Да, есть за мной такой грех.

Кевину вспомнилось, как однажды он должен был встретиться с Клыком в пабе «Бык и медведь». Он даже план ему нарисовал, как идти, но Клык все равно заблудился.

— Знаю, зачем я Рыжему Медведю понадобился! — воскликнул вдруг Клык и хлопнул себя по коленке. — Надо же, глупость какая, как я раньше не догадался!

— Зачем? — Спросил Леон, подавшись вперед и перегнувшись через спинку кресла — точь-в-точь собака, послушно внимающая хозяину.

— Да и ты знаешь, — сказал Клык. — Это ты нарочно меня дурачишь — хочешь, чтобы я сам догадался.

— Нет, Клык, ей-богу, не знаю.

— Не морочь мне голову, парень. Знаешь миленький.

— Нет, Клык, не знаю. А ты, Кевин, знаешь, зачем Рыжий Медведь хочет видеть Клыка?

— Нет, понятия не имею, — сказал Кевин.

— Видишь, мы оба не знаем, Клык. Поэтому, если ты догадался, открой нам, в чем тут дело.

— А дело в том, что я дал Рыжему Медведю сведения о себе, ну, там день рождения и прочее, чтоб он звездный гороскоп мой мог составить, понимаешь? И он знает, что завтра мой день рождения. Вот и все, клянусь! Он просто решил устроить мне сюрприз — вечеринку в честь моего дня рождения. Как тебе он делал, помнишь?

Рыжий Медведь и вправду устраивал вечеринку в день рождения Леона — пригласил их всех в «Бангкокский сад». Там он пытался заказать «Дом Периньон», но такого дорогого шампанского в ресторане не оказалось, и им пришлось довольствоваться шабли. Вечеринка удалась на славу, и Рыжий Медведь был в прекрасном настроении.

— Так завтра твой день рождения?

— Ну да! Мне стукнет двадцать семь. Нет, двадцать восемь… Нет, погоди-ка… Что-то я засомневался… по-моему, все-таки двадцать восемь!

— Так это ж здорово, Клык! Вот оно что оказывается. Этим, должно быть, все и объясняется! — Леон тронул Кевина за плечо: — Теперь следующий поворот налево.

Кевин свернул на грунтовую дорогу, и вскоре вокруг потянулась стройка. Строился новый поселок, ни один дом в котором был еще не закончен. Дорога стала ухабистой. Они миновали стоявшие бульдозеры и экскаваторы. Рабочий день окончился, и строители уже покинули площадку.

— Доезжай до конца дороги и сворачивай вправо.

Машину трясло на ухабах и грязных рытвинах. После поворота дорога стала совсем никуда, а потом просто уперлась в тупик — обнесенный забором машинный двор, а дальше лес.

— Могу сказать, какой подарок на день рождения мне бы действительно хотелось, — сказал Клык. — Хорошо бы махнуть на Таити или, может быть, на Гавайи. Ну, в общем, туда, где девушки расхаживают в тростниковых юбочках и с голыми титьками.

— Не думаю, что Рыжий Медведь сделает тебе такой подарок, Клык.

— О, конечно, я знаю. Мне бы и новый компакт-диск не помешал. А можно и фильм какой засмотреть с кулечком поп-корна. Да, вот это и вправду было бы по мне — рвануть в кино всей ватагой. Там как раз фильм новый.

— Ну конечно! В свой день рождения, ты можешь делать, что тебе заблагорассудится. Здесь где-нибудь останови, Кевин.

— Назавтра я закажу большой торт. С голландским шоколадом. В три этажа торт! Вот! А сегодня после кино можно закатиться в «Чинук». Лучше не придумаешь. Куда там «Бангкоку»! Да-да, отправимся в «Чинук».

Кевин выключил мотор. Клык все еще нахваливал таверну «Чинук», когда прогрохотал выстрел. Клыка швырнуло вперед с такой силой, что он головой стукнулся о приборную доску.

— Что это было? — спросил он, усаживаясь на место. Глаза его были вытаращены и бегали из стороны в сторону. Он покачал головой: — Нет, вы слышали?

В ноздри бил запах пороха. Леон сидел выпрямившись, положив пистолет на спинку кресла перед собой.

Кевин хотел подать голос и не смог.

Леон выстрелил еще раз.

Клык качнулся вперед, на этот раз не столь стремительно. Оттолкнувшись от приборной доски, он поднялся.

— Господи, в глазах темно, — сказал он словно спросонья. — Я что-то плохо вижу…

Клык вылез из машины и пошел неверными шагами, хватаясь за крыло машины. Затылок его был мокрым, и по пиджаку струилась кровь.

— Проклятый пистолет, — пробормотал Леон и тоже вылез из машины.

Кевину хотелось бежать, хотелось крикнуть, но ни то ни другое не получалось. Ноги были ватными, точно от новокаина.

Хлопнула дверца багажника, и Леон, обогнув машину, двинулся вслед за Клыком, держа в руках бейсбольную биту. Взмахнув битой, он сильным ударом обрушил ее на голову Клыка, и тот упал.

— С днем рождения, — сказал Леон.

 

21

Джон Кардинал, когда хотел, был неплохим поваром. В отличие от многих мужчин, он в отсутствие жены не стал бы налегать на полуфабрикаты или заказывать себе пиццы. Частые госпитализации Кэтрин давным-давно приучили его не теряться на кухне. Излюбленным его воспоминанием был образ маленькой Келли, «помогающей» ему с готовкой, — как она старательно режет яблоки на дольки, годные разве что для помойного ведра, а волосы ее перемазаны тестом.

Сейчас он приготовил себе курицу под соусом карри и поужинал перед телевизором, следя за новостями. Потом он немного попереключал каналы. Не найдя ничего интересного, он спустился в полуподвал и принялся столярничать. Он мастерил стеллаж с широкими полками для проявочной Кэтрин. Работа несложная, единственная трудность — аккуратное выпиливание желобков. Проявочную для Кэтрин он в свое время оборудовал в первую очередь. Давно это было, а теперь новых проектов он не затевал.

Столярные работы были единственным хобби Кардинала. Ему нравился запах опилок, нравилось ощущение деревянной поверхности под его руками, радовало то чувство удовлетворения, которое он испытывал, когда вещь, даже такая простая, как стеллаж, бывала закончена. В его профессиональной деятельности мало что могло доставить ему подобное удовольствие.

Нередко они с Кэтрин работали в полуподвале одновременно: Кэтрин — в своей проявочной, Кардинал — за верстаком. У них там был старенький пыльный проигрыватель, и они по очереди ставили диски. А иногда Кардинал мастерил что-нибудь внизу, слыша ее шаги у себя над головой. В одиночестве, но вместе. Так ему казалось тогда. Оба мы сейчас одни, но в то же время мы вместе. Порой это оборачивалось близостью более тесной, чем даже секс.

Сейчас шагов над головой не было слышно, и музыку Кардинал не включал. Да и столярничанье не доставляло ему обычной радости. В отсутствие Кэтрин все было не то.

Зазвонил телефон. Кардинал отключил токарный станок, погасил свет над верстаком и поднялся в кухню.

— Что это ты так долго? — сказала Кэтрин, когда он поднял трубку — Девицу с черного хода выпроваживал?

— Привет, дорогая. Я думал, что ты мне еще вчера позвонишь.

— Прости, что не позвонила, — сказала Кэтрин. — Мы снимали допоздна старые силосные башни на берегу. В лунном свете они выглядят просто сказочно. И пивоваренный завод — также. Мы работали так увлеченно, и думаю, студентам это было крайне полезно. А у тебя как двигается работа?

— Одно убийство и одна попытка убийства.

— Господи, так ты тоже, наверно, засиделся допоздна.

— Довольно-таки допоздна. Вчера вечером звонила Келли. Сказала, что просто так, поболтать, но, по-моему, ей нужны деньги. От меня она их, естественно, принять не желает. Очень торопилась поскорее закончить разговор.

— Ой, Джон, не обращай внимания. У нее это пройдет. Ты же знаешь, что пройдет. Только сейчас я не могу об этом, у меня голова другим занята.

На Кэтрин это было непохоже. Обычно, когда разговор заходил о Келли, она была само внимание и сама участливость.

— Как бы я хотел, чтобы ты вернулась, — сказал Кардинал, — или чтобы я был там, рядом с тобой. А то здесь так тихо в доме. — По крайней мере, это он может ей сказать, не рискуя подорвать ее веру в собственные силы.

— Но сейчас я не могу приехать, Джон. Работа еще в самом разгаре, и работа важная.

— Я знаю, милая. И я рад, что работа твоя идет хорошо.

— Самое интересное в этих наших съемках на берегу — это небо, все усыпанное звездами. Звезды и лунный свет. Они заставили меня на многое взглянуть совершенно по-другому. Я что хочу сказать — ведь если ты не какой-нибудь там астроном, ты воспринимаешь звезды ну просто как данность, что ли… А я сейчас все думаю и думаю о них, и, по-моему, во мне забрезжило какое-то их понимание… Впервые… забрезжило.

В ее тоне он уловил бредовые нотки, мысль, грозящую вот-вот соскользнуть с рельсов рассудка. Он пробормотал нечто успокаивающее, вроде:

— Хорошо, хорошо, милая, — мысленно молясь: «Пожалуйста, пожалуйста, дай ей продержаться еще немного. Пожалуйста, пусть это будет дома».

— …и когда снимаешь звезды в их пространственном соотношении со зданиями на берегу, создается ощущение движения. И не только… Начинаешь усматривать замысел. Помнишь, как было, когда мы увидели северное сияние?

— На Ньюфаундленде. Конечно, помню.

В Алгонкин-Бей они не раз видели северное сияние, но тогда, в Бонависта-Бей, все было по-другому: полнеба полыхало цветными вспышками, становясь то изумрудным, то зеленовато-желтым, то багряным. Кардинал тогда, кажется, впервые понял, что означает слово «благоговеть».

— Так вот, сейчас это то же самое! Полночное небо — это не просто небо. Это внеземное послание. Смысл его ты пока еще не в состоянии уловить, но знаешь, что уловить его можно, он внятен тебе!

Давным-давно они с Кэтрин выработали шифр. Это было в один из стабильнейших ее периодов — года два она оставалась в совершенно здравом уме, а это значило очень многое: и остроумие, и жизнерадостность, и щедрость, и главное, — непоколебимое добродушие и легкость характера. С ней бывало легко, как ни с кем другим.

Кардинал воспользовался тогда удобным моментом, чтобы заключить с ней договор.

— Кэт, — сказал он, — надеюсь, тебя не огорчит одна моя просьба, просьба очень важная.

— Тогда не огорчит, — отвечала она. Она разглядывала в лупу листы фотобумаги и, подняв на него глаза, близоруко щурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Я хочу придумать фразу. Шифрованную. Какую-нибудь фразу, произнося которую давал бы тебе понять, что мне ясно — ты на грани. Не просто возбуждена или в шатком равновесии, а совершенно точно готова вновь потерять контроль, хотя сама и не осознаешь этого.

Взгляд Кэтрин затуманился, лицо слегка вытянулось. Кардинал умел читать по ее лицу любую степень боли, которую она испытывала, как и любую степень радости. Ничто так не мучило его, как боль, которую он ей причинял. Он-то боялся, что она рассердится. А вот, пожалуйста — испортил хороший вечер!

— Думаю, это разумное предложение, — сказала Кэтрин, опять склонившись к своей фотобумаге.

— Ты не сердишься?

— Нет. Неприятно немножко. Не страшно. — Ее волосы свешивались, закрывая лицо. Голос звучал чуть глухо. — А какую фразу ты имел в виду?

— Не знаю. Что-нибудь совершенно нейтральное, но так, чтобы мы оба понимали смысл.

И они придумали этот шифр, которым он сейчас и воспользовался, нервно сжимая трубку:

— Милая, по-моему, погода что-то портится.

«Погода портится». Это и был условленный шифр. Пару раз это срабатывало. Примерно столько же — не срабатывало.

— Нет, Джон, погода не портится. На небе ни облачка, и все прекрасно.

— Я говорю тебе, что я вижу, а не что ты чувствуешь.

— Погода не портится. Господи. Как ты можешь говорить мне такое! И это каждый раз, когда я уезжаю или проявляю хоть малейшую независимость!

— Успокойся, лапочка. Ляг, отдохни и постарайся трезво…

Она швырнула трубку.

Кардинал принял душ и лег. Документальный детектив на его тумбочке так и остался нераскрытым. Он не знал, как быть с Кэтрин. Если он сейчас явится в Торонто, это совершенно убьет ее, подорвав ее авторитет в глазах студентов. Если же он не предпримет никаких шагов, ей может стать хуже. Пусть она не теряет рассудка. Пожалуйста, пожалуйста… Пусть вернется домой в хорошем состоянии.

Он щелкнул выключателем. Потом заставил себя сосредоточиться на мыслях о Терри Тейт.

 

22

— Я здесь чужой, Дейв. Ей-богу. Мне здесь обрыдло. Я поэт, а не убийца! Да, я употребляю, и мне это нравится. А еще больше нравится, что это бесплатно. Но убивать людей — нет уж. Мне этот претит. Я это не приемлю. Совершенно и безоговорочно.

Знакомое всем лицо Леттермана ощерилось его знаменитой щелистой улыбкой. Я такой же, как ты, обычный парень, говорила эта улыбка, и не стану ловить тебя на слове.

— Бросьте, Кевин. Что вам мешает уйти отсюда? Чего вы медлите, якшаясь с этими двумя психопатами?

— Мне нужно время, Дейв. Да и не отпустят меня просто так эти парни. Слишком много я знаю. Мне надо придумать, как уйти, не рассердив их. Вам легко сидеть тут и забрасывать меня вопросами! Вы не пережили того, что пережил я. Не видели, как ваш друг… ну, да, положим, другом мне Клык не был, но все равно — ваш приятель получает пулю в башку и как потом его забивают до смерти бейсбольной битой. Если бы вы это видели, так уж, поверьте мне, вам бы тоже потребовалась доза. Так что спасибо, что пригласили на интервью, Дейв, но мне пора: дела, знаете ли… Adios, amigo.

Кевин вдруг засомневался, мысленно он проговаривал беседу с Леттерманом или же говорил вслух. Он прятался в зарослях за хижиной Леона, и мошкара буквально сжирала его заживо. Он приказал себе успокоиться, собраться. Нельзя разговаривать с самим собой, если готовишься совершить набег на личные запасы Леона, предназначенные к сбыту. Не время. Леон больше не партнер по бизнесу. Леон — злодей. И Рыжий Медведь — тоже.

Тогда зачем же этот риск? Ответ был ему ясен: потому что я злостный наркоман и сейчас мне надо получить дозу. По-настоящему надо. Если сейчас, немедленно, я не сниму стресс, я умру.

Хижина стояла темная. Кевин приблизился на несколько шагов. Леон находился у Рыжего Медведя. Эти полоумные негодяи все больше теперь становились неразлей вода. План Кевина состоял в том, чтоб ловко стибрить щепотку из запасов Леона и быстренько насладиться ею. Только так сможет он пережить этот момент, несомненно тяжелейший за всю его жизнь. Основного запаса он трогать не будет.

Основной запас, их кормилец и источник их доходов, был заперт в каменном блочном сарайчике без окон, расположенном дальше по берегу. За его неприкосновенность отвечал Леон, державший ключи постоянно при себе.

Кевин стоял прислушиваясь. Тишина. Из хижины — ни звука. Надо быть осторожным: мало ли что они там в хижине задумали. Он вспомнил, как кровь текла по затылку Клыка, как странно он шел пошатываясь — видно, тело не повиновалось сигналам мозга.

— Поехали, — сказал Леон, прикончив Клыка. — За рулем теперь я.

Он бросил бейсбольную биту в багажник «транс-эма» и сел на водительское место. Кевин сел рядом с ним. Кресло было еще теплое после Клыка.

Леон выезжал со стройки медленно — у машины низкая посадка, как бы не пробить картер двигателя на таких рытвинах, — но глаза его горели возбуждением, а щеки пылали так, будто он только что выиграл престижную гонку.

— Нет, ты видел, как этот кретин пытался уйти? Вот что значит не соображать ничего, не понимать, что все кончено и нечего трепыхаться! Две пули в голову я ему запузырил. Две! А он еще рвется тут расхаживать! Ты видел?

— Угу. Видел.

— Слушай, у меня в машине крови-то нет, а? На приборной доске крови не заметно?

— Нет. Чистая как стеклышко.

— А на сиденье и рядом? Наклонись, посмотри!

Кевин наклонился.

— Нет, думаю, справились хорошо. Без подтеков. А вот пистолет, как выяснилось, ни к черту. Но ничего — я его битой припечатал. Саданул что надо! Разом дух вон!

Когда Клык, спотыкаясь, выбирался из машины, кровь из его пулевых ран текла ручьями, наподобие растрепанных волосяных прядей.

— А ведь знал, подонок, что делает. Уговор был четкий: о деле — никому и никогда. Ни единой живой душе. Я в этом смысле чист, а ты, Кевин? Может, говорил кому? Рассказывал, как мы этих викингов проклятых обчистили?

— Нет-нет. Я ни с кем об этом не разговаривал.

— Так и надо, парень. Вот и я не говорил. А с Клыком тут, конечно, сложности возникли. Ему в башку ничего не втемяшишь — слишком уж тупой этот Клык-Курлык.

— Да, — только и выдавил из себя Кевин. — Клык-Курлык…

Леон окинул его взглядом. Глаза Леона блеснули.

— А ведь ты испугался! Ручаюсь!

— Я просто от неожиданности, Леон.

— Испугался так, что поджилки трясутся! Признавайся!

— Ты прав, испугался. И страх еще не прошел. Не прошел.

— Не волнуйся, Кев. Ты привыкнешь. Только слушайся Рыжего Медведя, и все. Рыжий Медведь знает, что делает. А ты привыкнешь. Все в порядке. Ты делаешь то, что должен делать. А Клык знал условия игры, но решил сыграть по-своему. Кинул карту и проиграл.

— Проиграл крупно.

— Это только справедливо, — сказал Леон. — Болтливый язык мог всех нас погубить.

Он свернул на Одиннадцатое шоссе. Мотор взревел, мощный двойной выхлоп, и «транс-эм» ринулся в направлении к югу.

— Это справедливо, — опять повторил Леон. — Все, как и должно быть.

Наркоманы быстро учатся примечать, где им может обломиться. Потому Кевин знал, что свой личный запас Леон хранит в хижине под половицей. По этой же причине однажды, когда Леон зачем-то на секунду отлучился из хижины, Кевин сдвинул изнутри шпингалет на нужном ему окне. Спать с открытыми окнами было еще рано, так как ночи на озере стояли холодные. К тому же сеток не было, а в открытое окно летела бы мошкара, сейчас кружившая вокруг Кевина.

Отпертое окно находилось с задней стороны хижины, и от дома Рыжего Медведя его видно не было. Кевин приподнял фрамугу дюймов на восемь или десять. Подтянулся, пролез в щель и опустился на руки на пол.

В хижине он прямиком направился к тайнику под кроватью Леона и вскрыл половицу. Спрятанных там бумажных пакетиков с товаром хватило бы, чтобы уложить стадо слонов, но Кевин взял лишь один пакетик и заменил его таким же с сахарным песком, заготовленным заранее. То-то расстроится какой-нибудь бедолага.

Лицо Клыка. Изумленные вытаращенные глаза. Звук, с каким ломается кость о дерево. Кевин никогда не забудет этот звук. При воспоминании об этом ноги начали дрожать так сильно, что он едва не упал, вылезая из окна. Спрыгнул так неуклюже, что чуть не сломал ногу в щиколотке.

Он продирался сквозь заросли обратно к своей хижине. Не хватало еще столкнуться с Леоном! Новым Леоном. Нет, он знал о его жестокости. Были разок-другой случаи, по которым можно было это понять. А как он исколошматил того парня в пабе, Кевин сам видел. Но теперь ему казалось, что Медведь разбудил истинного зверя, дремавшего у Леона в груди. Некое кошмарное существо.

Кевин мчался назад, опережая вившуюся за ним мошкару. Добежал до хижины, запер дверь. Надо отсюда удирать. Это точно. Но сначала необходимо хоть немного успокоиться, обрести ясность мысли.

Он вытащил ложку, которую прятал в стенной обшивке, приготовил зелье, подогрев его на ронсоновской зажигалке. Набрал молочно-белый раствор в шприц. На этот раз сомнения, куда колоть, у него не возникло. Перевязав руку брючным ремнем и крепко стянув, он накачал себе вену и воткнул в нее иглу. Когда он ослабил ремень, в мозг ударила волна почище всякого оргазма. Спустя несколько минут он спрятал свой инструментарий и забрался в постель. Свернулся калачиком, зажав руки между колен. По нервам разливалось блаженство. Живот омывала волна опиума пополам с расплавленным шоколадом.

— Так ты поедешь со мной, Кевин? — настойчиво лез в ухо голос Терри. И в сотый раз Кевин пожалел, что сестра не замужем и никак не оставит его в покое.

— Ты поедешь, ты вернешься со мной, Кевин? — Зеленые глава молили, так молили его. Кевина захлестывали ее любовь и забота.

— О Терри, — попросил он, — оставь меня, будь добра, а? — Наркотик заставлял его при этом глупо хихикать.

Волны наслаждения превратились в медленные валы, а мозг стал прозрачным и сияющим, как море на Багамах. Раскаянию и страху не место в этом небесном блаженстве.

И маленькая черная фигурка на фоне этой синевы почти теряется, поглощаемая ею, — так еле заметная мушка ползет по экрану телевизора. Но это не мушка, это человечек, маленький, словно увиденный с неправильного конца бинокля, и человечек машет Кевину.

Кевин улыбнулся: человечек сообщал ему хорошую новость. Хотя он и не совсем разбирал слова, он знал — новость эта хорошая.

Человечек звал его. Махал руками и звал, звал из синего простора. Как машет потерпевший аварию летящему над ним самолету. Кевин и был этим самолетом. Лица потерпевшего он не мог разглядеть, но знал, что это Клык.

Клык взывал к нему из безбрежной синевы. И просил не волноваться. Смерть — это не так уж плохо, это даже хорошо — смерть. Не надо бояться, Кевин. И беспокоиться не надо. Старина Клык в порядке, дружок. Все просто замечательно.

 

23

— Ты уверен, что он мертв? — спросил Рыжий Медведь. — Не хотелось бы в этом смысле каких-нибудь сюрпризов.

— Мертвее не бывает. — Леон включил стерео погромче. Новейшая модель «Маранца». И вдобавок «R.E.M.». Все-таки великая штука опыт! Старые проверенные группы не переиграешь! — Правда, пришлось приканчивать его бейсбольной битой.

— Ну и как ты, справился?

— Да, вполне. — Леон передернул плечами. — Вот с девочкой мне труднее было. А сейчас приспособился, знаешь ли…

— Надеюсь, что на этот раз ты выбрал другое место. Не потащился снова к водопаду.

— Ясное дело. Мы подальше отъехали, к самому Вест-Рок.

Они одетые лежали вдвоем на огромной кровати, которую Рыжий Медведь привез из Торонто. Кровать была шикарная, не то красного, не то еще какого-то ценного дерева, с пологом, на четырех столбиках и богатой резьбой. Рыжий Медведь знал толк в обстановке. Лампы под красными шелковыми абажурами освещали комнату мягким красноватым светом, окутывая ее атмосферой таинственности и превращая в подобие какой-то декорации.

У окна стоял массивный дубовый комод с хрустальными подсвечниками и щетками для волос с серебряными рукоятками — щетками Рыжий Медведь любил расчесывать волосы так, чтобы они блестели.

Они выкурили по одной-две дозы. Против марихуаны Рыжий Медведь вообще-то ничего не имел, запрещая им только алкоголь. Ну и, конечно, обкуриваться до бесчувствия. Музыка плыла, тянулась, нарастала и таяла в воздухе, как сладкая вата.

Рыжий Медведь повернулся на бок и ухватил Леона за руку:

— Спасибо за твою преданность, Леон. Наверно, ты понимаешь, как дорого я ценю преданность.

— Ага. Я тоже ее ценю.

Рыжий Медведь глядел ему прямо в глаза. Долго выносить этот взгляд Леон не мог, и он отвел глаза.

— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал Леон. — По поводу девушки, а теперь и Клыка.

— Задавай вопрос.

Никогда раньше Леон не позволял мужчинам до себя дотрагиваться. Но в прикосновениях Рыжего Медведя не было ничего женственного, педерастического.

— Почему ты не сделал с ними того, что сделал с Вомбатом? Не мучил, не расчленял?

— Ты, кажется, разочарован?

— Может быть.

Рыжий Медведь поднял палец вверх:

— Луна. Сейчас она не растет. Она на убыли. Жертву надо приносить, когда луна растет.

— Как это?

— Если убийство происходит в то время, когда луна убывает, дух жертвы получает над тобой власть. А это нежелательно.

— Ничего себе! Значит, теперь духи его и ее получили надо мной власть? И будут меня преследовать?

— Вовсе нет. В жертву ты их не приносил и духов не вызывал. А то, что ты сделал, ты сделал с моего благословения. И под моей защитой. А теперь я хочу эту защиту усилить в сотню раз. Сними-ка рубашку.

Леон сел на кровати и стянул рубашку через голову. Рыжий Медведь подошел к комоду, а потом вернулся к кровати, неся в руках деревянную шкатулку с причудливой резьбой. Открыв ее, он вынул оттуда цепочку с висящим на ней золотым амулетом.

— Класс! — сказал Леон. — И что обозначает этот символ?

— Я призвал сюда силу Оггуна.

И Рыжий Медведь повесил цепочку Леону на шею. Амулет холодил грудь.

— Оггун, кажется, с железом что-то делает?

Рыжий Медведь улыбнулся.

— Не только с железом. Со всеми металлами. Например, со свинцом. А этот амулет наделит тебя силой золота. Его чистотой, его мощью, его упругостью. Носи его, и ни одна пуля не сможет ранить тебя. Они будут прошивать тебя насквозь, не оставляя следа.

— Bay! Вот это да! — Леон чувствовал, как постепенно нагревается металл на его коже. Он сделал глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться, чтобы вобрать в себя чистоту, мощь и упругость золота.

— Теперь ты пуленепробиваем, — сказал Рыжий Медведь, — и тебе нечего бояться, друг мой.

Некоторое время они лежали молча. Музыка сменилась — теперь это пела женщина, тихо жалуясь, что нет ей покоя. Мелодия отзывалась какой-то щемящей болью, и Леон не слышал, что говорит ему Рыжий Медведь.

— Что? Что ты сказал?

— Я спросил, не волновался ли ты, когда убивал женщину.

Леон на секунду замешкался с ответом. Что-то в Рыжем Медведе заставляло сказать ему правду. Эти странные глаза, пронизывающие тебя, казалось, убеждали, что правду он знает и так, без твоего ответа.

— Да. Меня потом била дрожь. Страшно было. Может быть, из-за того, что это была женщина. Я потому и убил ее в том самом месте, где ты Вомбата порешил. А вообще-то какая разница? Что такого особенного в этих бабах? Никакой от них радости мне никогда не было, только чувствуешь себя полным ничтожеством. Горе приносить — это они умеют. Вот перед Кевином я виноватым себя чувствую. Он хороший парень, Кевин. Не дай бог узнает, не хочу…

Рыжий Медведь ласково похлопал Леона по груди. Так стучат в крепостные ворота — громко, гулко, так взывает судьба.

— Вот и здесь сказывается твоя преданность, — проговорил Рыжий Медведь. — Я восхищаюсь этой твоей чертой.

— Кевину лучше ничего не знать. Они с сестрой были очень близки.

— Переживет. А к тому, что произошло с Клыком, как он отнесся?

— Напугался. Очень. Как и я в первый раз.

— Я успокою его. А теперь я хочу, чтобы ты лежал тихо. Я собираюсь сделать тебе еще один подарок.

Рыжий Медведь соскочил с кровати и стянул с себя свитер. Он был мускулистым, но ростом немногим выше Леона. От плеч и по всей спине до самого копчика у него шли два длинных шрама, образуя как бы букву V.

— Откуда у тебя эти шрамы? — спросил Леон. — Что это случайность — непохоже.

— Не будем об этом сейчас.

— Но о своем-то шраме я тебе рассказал.

Рыжий Медведь улыбнулся и шагнул из своих эластичных брюк.

— Может быть, когда-нибудь и я расскажу тебе о своих. Но сейчас нам предстоят другие заботы.

И, подойдя к двери, Рыжий Медведь кликнул кого-то. И вслед за этим в комнату вошла миниатюрная светловолосая женщина — голая, с маленькой грудью и чудесной улыбкой. Во внешности ее было что-то русское: широкоскулая, с глубоко посаженными глазами.

— Это Мира, — сказал Рыжий Медведь.

Подойдя, Мира села на кровать. Ухватившись за брючный ремень Леона, расстегнула пряжку.

— А это Катя.

Вторая женщина, темнее, грудастее, как и ее товарка, тоже была совершенно голой.

— Почему-то, — сказал Рыжий Медведь, — мне не кажется, что с этими дамами ты будешь чувствовать себя полным ничтожеством.

 

24

День, когда он получил эти шрамы, Рыжий Медведь помнил досконально — весь, до последней минуты. Это был его двадцать первый день рождения. Дядя Виктор повел его в свою подсобку. До этого дня никто, кроме них, не знал, что происходит в этом бетонном сарайчике, надворной постройке, зажатой между высотными зданиями вокруг. Кто мог заподозрить в колдовстве задворки жилого района в Торонто, прозаичнейшем из городов?

Виктор подвел его к сараю, завязал ему глаза и, взяв за руку, препроводил сквозь мрак к своему святилищу в глубине сарая. К этому времени вонь уже не смущала Рыжего Медведя, или Реймонда, как его тогда звали. Он не только не чувствовал тошноты, он ощущал подъем — вонь заставляла его сердце биться сильнее. Годами тренировки дядя Виктор готовил его к этому дню, приближая к черному бьющемуся сердцу Пало Майомбе. Реймонд чувствовал вокруг себя это биение, пульс черной магии.

— Сегодня важнейший день в твоей жизни, Реймонд. — Хрипловатый и как бы шелестящий бесплотный голос дяди Виктора походил на пение игрушечной дудочки. — Сегодня ты станешь полноправным жрецом Пало Майомбе. Помни, что ты не обязан делать этот шаг. Еще есть время передумать.

— Знаю. Но я хочу этого, дядя.

— Ты уверен?

— Уверен. Я хочу этого больше всего на свете.

Рыжий Медведь, он же Реймонд, глубоко вздохнул, вдыхая в себя запах свечей, аромат экзотических трав, полыни, лапчатки и перебивающий все другие запах гниющего мяса.

— Очень хорошо. Сегодня произойдут два события. Во-первых, ты отдашь свою душу. Во-вторых, будешь исполосован лучами. Понимаешь, что это значит?

— Да, дядя. Моя душа умрет. И значит, мне будет заказан путь как к вечному блаженству, так и к вечному проклятию. Но я стану свободнее всех смертных на этой земле и смогу вместить в себя другие души.

— А что означает «исполосован лучами»?

— «Исполосован лучами» означает принять страдание, боль от шрамов в обмен на свет и могущество Пало Майомбе.

— И ты выбираешь это по своей воле?

— Да.

— Может быть, кто-нибудь, так или иначе, принуждал тебя к этому?

— Нет.

— И ты осознаешь, что раз сделанного уже не переделать?

— Осознаю.

— Очень хорошо. Приступим же.

Реймонд услыхал, как дядя вынимает из футляра церемониальный нож. Потом послышался звук, с каким проводят стальным лезвием о точильный брусок. Дядя закрепил кисти рук Реймонда в свисавших с потолка кожаных петлях. Рот у Реймонда пересох. Он задрожал всем телом.

Шелестящий, сухой, как бумага, голос стал что-то бормотать нараспев на языке выбранной им религии Пало Майомбе. А потом первое прикосновение ножа, вспарывающего его кожу.

Кто перечислит все, что создает монстра? Неживое тело, мозг убийцы, разряд молнии — взмах руки сумасшедшего ученого, и жизнь заструилась по мертвым венам, зло шествует по миру. История Рыжего Медведя куда обыденнее.

Задолго до того, как он стал Рыжим Медведем, он звался Реймонд Белтран, сын малолетней проститутки по имени Глория Белтран, приплывшей в 1980 году с Кубы на угнанном судне «Мариель». Маленькому Реймонду было тогда пять лет, и шаткость его существования в Гаване не шла ни в какое сравнение с тем, что предстояло ему пережить в его странствиях.

Первый приют Глории, как и сотни тысяч других участников этого исхода, был в Майами, где она поселилась вместе с кузиной, выгнавшей ее из дома, когда, раз возвратившись туда, она застала Глорию занимающейся своим ремеслом на диване в гостиной, в десяти шагах от комнаты, где находился ее маленький сын. Следующий ее приют был у дяди, человека значительно старше и более терпимого. К сожалению, Глории приют этот пришлось покинуть из соображений принципа, когда дядя настоял на оплате жилища натурой. Список последующих адресов оказался длинным: две недели здесь, три месяца там, каждый полуподвал хуже предыдущего.

Потом для Глории и Реймонда наступило подобие просвета, когда они связали свою судьбу с Иниго Мартинесом, наркодилером, уставшим от бессмысленных попыток конкурировать со своими майамскими коллегами. Почему и выпало Реймонду Белтрану расти и мужать в Торонто, к востоку от центра города, в районе, называемом Риджент-Парк.

Согласно всем переписям и официальным сводкам, Риджент-Парк является самым бедным районом Торонто. Населяют его в основном недавние иммигранты, пытающиеся хоть как-то приблизиться к воплощению своей мечты. Много здесь и неполных семей, живущих на пособие. И хоть большинство здешних обитателей люди вполне порядочные и законопослушные, не таков был Мартинес. Удачливым дельцом он тоже не был. Его представление о Канаде как об обширной и девственной в плане сбыта наркотиков территории, только и ждущей его благодеяний, оказалось ошибочным настолько, что возмущенный соперник — такой же поставщик, как и он, — сбросил его с собственной крыши в районе высотных зданий Риджент-Парка.

Глории удалось избежать депортации, уговорив одного канадца кубинского происхождения на ней жениться. За небольшое финансовое вознаграждение он согласился явиться несколько раз в бюро по делам иммигрантов, побеседовать там, представить фотографии их «медового месяца» и так далее. Легализовав таким образом свой статус, Глория попыталась выбить из канадца еще и алименты, после чего тот исчез из ее жизни, как это обычно и делают мало-мальски здравомыслящие мужчины.

Поступок этот заставил Глорию растить Реймонда на социальное пособие и деньги, которые она выручала, возобновив торговлю своим телом. Соседи, разумеется, жаловались на нее, и полиция частенько заявлялась к ней в дом. Общество по оказанию помощи детям-католикам не раз тягало ее в провинциальный суд, что на Джарвис, 311, за пренебрежение родительскими обязанностями. Сама бросившая школу в четырнадцать лет, Глория не видела смысла в школьных уроках и для сына — ей больше нравилось, когда он оставался дома.

Кроме матери, другим мощным влиянием на характер Реймонда Белтрана, влиянием, которое, подобно удару молнии, преобразило его, высвободив таившегося в мозгу убийцу, явилось колдовство.

Колдовство, говоря точнее brujeria, воплотилось для Реймонда в фигуре Виктора Беги, их земляка-кубинца, казавшегося подростку столетним старцем. Вега был костист, сутул и скрючен. Одну ногу он приволакивал — следствие давней автомобильной катастрофы. На темном лице выделялись преувеличенные, как в комиксах, брови и скулы.

В общем, неказистая внешность для мужчины, внушавшего почтение и даже страх тем, кто знал, кто он такой на самом деле.

Вега был колдуном, padrone, как это называлось у исповедующих веру Пало Майомбе. Эта вера, как и более популярные вуду и сантерия, является системой религиозных представлений африканцев, чьи боги рядятся в одежды христианских святых. Как и две другие родственные Пало Майомбе религии, она прибегает к колдовским обрядам, в руках Виктора Беги принявших облик черной магии самого жесточайшего свойства.

Он жил на одном этаже с Глорией и Реймондом дальше по коридору, они часто встречались в лифте. Здоровались по-испански, обменивались впечатлениями о погоде — вот, пожалуй, и все. Но старик при этом всегда поглядывал на него с любопытством, словно припоминая давнее с ним знакомство. Однажды, когда они вместе ждали лифта, Виктор сказал:

— Вижу, вы сантерию исповедуете, — и указал подагрическим пальцем на толстый резной браслет на кисти Глории.

— Свечи жгу, — отвечала она. — Иногда обращаюсь за помощью и наставлением.

— А о Майомбе знаете?

— Знаю. Мой двоюродный брат — padrone. Правда, отец с матерью были неверующие, так что знаю не так уж и много.

— И все-таки в семье вашей это осталось.

— Правда?

— Судя по глазам вашего сына. С такими глазами можно видеть будущее.

— Что ж, он и вправду иногда знает вещи, о которых знать не может. — Она повернулась к Реймонду: — Когда ты был совсем маленьким, помнишь, Реймонд, многое из того, что ты говорил, потом сбывалось. Давным-давно, еще в Гаване, ты указал пальцем на Лину Линдо, mulata, и сказал: «Она же мертвая, эта женщина», а на следующий день она действительно умерла.

— О да, конечно. Он, может быть, и сам пока еще этого не знает, но это читается в его глазах. Когда-нибудь он станет могущественнейшим из всех padrone.

С того дня отношения их стали более дружескими. Вега проявлял к мальчику живейший интерес, он занимался им — водил на стадион, когда там играли «Сойки», учил разбираться во всяческих механизмах и чинить машину. Впервые взрослый оказывал Реймонду такое внимание, и оно ему льстило. Он сдружился со стариком больше, чем со сверстниками, а Глория была только рада, что мальчик проводит столько времени в обществе земляка. Все трое очень сблизились.

Нередко Виктор платил Реймонду за помощь в работе, потому что помимо занятий колдовством старик числился чем-то вроде уборщика территории или дворника. Снаружи его подсобка выглядела обыкновенной развалюхой — бетонным сарайчиком с металлической дверью и крышей из рифленого железа. В отсутствие Виктора сарайчик был неизменно заперт, ключа же от него никто, кроме Виктора, не имел. Если бы каким-нибудь местным сорванцам пришло в голову взломать замок, они не нашли бы внутри ничего, кроме обычного набора садовых ножниц, газонокосилок, тяпок и лопат, секаторов и пил для обрезки веток, садовых рукавиц и поливочных шлангов.

Но замка никто не взламывал, и трудно вообразить, кто бы мог отважиться на это, такой вонью несло от сарая. Задняя стена его была уставлена мешками с навозом — коровьим и овечьим, — и летом вонь распространялась далеко окрест.

Первым впечатлением Реймонда от этого места была вонь, бившая в нос, как удар о каменную стену. Легкие невольно сжимались, к горлу подступала тошнота. В первые разы, когда ему разрешили войти внутрь, он был охвачен страхом настолько сильным, что его затошнило еще раньше, чем Виктор открыл перед ним дверь в заднюю комнатку — тайник, который он называл своим «святилищем».

Всякий раз, когда они оказывались наедине, старик рассказывал ему о магии. Он учил его, что на жизнь нашу можно влиять с помощью существ мира нездешнего. Для этого требуется лишь знание о том, как держать их в узде. И это знание, как усиленно намекал Виктор, он и должен передать Реймонду. Мальчик, чем дальше, тем больше стал интересоваться магией и начал приставать к Виктору, чтобы тот обучил его. И Виктор согласился показать ему святилище.

В тот первый день — Реймонду не было тогда и двенадцати лет — Виктор сел перед ним на корточки и крепко ухватил за плечо. От него сильно пахло луком, но этот запах не шел ни в какое сравнение с запахом, каким пропах сарай.

— Знай же, малыш Реймонд, — сказал Виктор, — то, что я собираюсь тебе показать, это великий секрет. Ты уверял, что хочешь научиться колдовству, научиться повелевать духами. Использовать их на благо тех, кого ты любишь, — мамы и меня. Уметь защищаться от врагов. Видеть будущее. Твой интерес к этому еще не пропал?

— Нет, дядя. — Виктор настаивал, чтобы Реймонд называл его «дядя», и к тому времени такое обращение слетало уже с уст Реймонда просто и легко. — Почему это здесь так плохо пахнет, дядя?

— Когда ты научишься колдовству, ты поймешь, что пахнет здесь не плохо, а очень хорошо. А теперь выслушай меня. Ты слушаешь?

— Да.

— Потому что то, что я сейчас скажу, очень важно. Повторяю, чтобы ты как следует понял: я покажу тебе сейчас великий секрет, тайну настолько огромную, что если ты расскажешь кому-нибудь о том, что здесь видел или что я тут делаю, я убью тебя. Понимаешь? Я убью тебя, Реймонд.

Лицо дяди Виктора, темное и сморщенное, придвинулось совсем близко. Черные глаза заглядывали в самую глубь глаз Реймонда, и тот знал, что Виктор видит его страх.

— Я не буду рассказывать, дядя.

— Я люблю тебя, дитя мое, но если ты расскажешь, я убью тебя не колеблясь, как мясник, режущий свинью. Ты умрешь, тебя похоронят, и твоя мать до конца своей жизни будет лить горькие слезы по тебе и вовек больше не узнает радости. Ведь ты же не хочешь этого, не правда ли?

— Нет, дядя.

— Поэтому, если кто-нибудь скажет тебе: «Все-таки чудной этот Виктор. Интересно, чем он занимается там, в своем сарае?» — что ты ему ответишь?

— Ничего.

— Ну а если тебя заставят силой? Начнут выкручивать тебе руки, пытать тебя, чтобы ты заговорил?

— Я скажу, что не знаю, чем ты там занимаешься.

— Нет, ты скажешь им так: «В сарае дядя Виктор держит свой садовый инвентарь». И это все. Больше ни слова. Ведь это чистая правда. И лжецом тебя никто не назовет. Так как ты скажешь?

— В сарае дядя Виктор держит свой садовый инвентарь.

Костлявые пальцы сжимали ему плечо, словно когти хищной птицы.

— Хорошо, Реймонд. Молодец. Ты достоин учиться колдовству. А теперь я покажу тебе святилище.

Виктор подсунул ступню куда-то под стоявшие в ряд мешки с навозом, нажал какую-то педаль. Что-то щелкнуло, и задняя стена повернулась. Вонь стала в десятки раз гуще, и к горлу Реймонда подступила рвота.

— Это ничего, — сказал Виктор. — К запаху ты привыкнешь. А со временем и полюбишь его. Это ведь запах власти.

Святилище оказалось каморкой, маленькой и совершенно темной, если не считать одной-единственной красной лампочки, тускло горевшей под потолком. Когда глаза Реймонда привыкли к темноте, он увидел, что каморка почти пуста: большой стол, на стене топорик и несколько ножей разных размеров. Стена испещрена непонятными знаками. На середине стола стоит большой жестяной котел, из которого торчит пучок палок, длинных и прямых, как стрелы. К гвоздю в столе была привязана курица, черные глазки которой боязливо поблескивали.

Виктор указал на котел:

— Вот источник моего могущества. А по виду не скажешь, правда?

Реймонд чувствовал, что ответа не требуется. Дядя сделал шаг к нему, желая подбодрить. Реймонд отпрянул.

Наклонившись к мальчику, Виктор ласково проговорил:

— Тебе нечего бояться, дитя мое. Совершенно нечего. Я не боюсь ничего из здесь происходящего. И ты научишься обуздывать свой страх. Наступит день, когда ты утратишь все чувства, а утратить все чувства, поверь мне, это в нашем мире великое преимущество. А до той поры твоей защитой буду я. И никакого вреда тебе я не допущу. Никогда.

— Я хочу домой, дядя.

— Поздно, Реймонд. Стой возле меня, и ничего плохого с тобой не случится.

Подняв Реймонда, он поставил его на ящик из-под яблок, чтобы мальчик мог заглянуть в котел. Там застывала какая-то вонючая жидкость, в которой плавали странные куски.

— Нганга, — сказал Виктор. — Это называется «нганга», и сюда мы помещаем наши жертвы богам. Если мы просим милости у бога железа Оггуна, мы можем, например, поместить сюда железный штырь или бросить несколько больших гвоздей. Если нам требуется милость Охоси, бога охотников, сгодится наконечник стрелы.

— Но ведь бог только один, разве не так?

Коричневое лицо неодобрительно качнулось:

— Это совсем другая вера, а я учу тебя вере гораздо более древней и более могущественной. Для христиан существует только один бог, это правда. Но в Пало Майомбе — богов множество. В нгангу мы помещаем также и предметы, нужные нам, чтобы повелевать духами. Сами духи, видишь ли, над людьми власти не имеют до тех пор, пока им не придашь эту власть. Они как утлые суденышки, болтающиеся в качке, если не направить их, не вдохнуть в них силу. Мы, то есть колдуны, наделяем их этой силой — способностью видеть, слышать, перемещаться, брать. — Виктор разжал свою жилистую когтистую лапу и снова сжал ее перед самыми глазами Реймонда.

— А откуда берутся духи?

— Из живых существ. Животных. Иногда людей. Мы забираем их из нашего мира так, чтобы управлять ими в мире нездешнем. Тогда они повинуются нам. Как бы работают на нас. Одни колдуны имеют на это право, обладают такой властью. А теперь молчи. Отторгни от себя всякий страх и только наблюдай за тем, что я делаю. Мы совершим что-нибудь приятное для твоей мамы. Попросим Оггуна сделать ей хороший подарок.

И, повернувшись к нганге, Виктор вознес над ней руки, как католический священник над алтарем. Он заговорил на языке, незнакомом Реймонду. Мальчик лишь знал, что это не испанский, не английский и не французский:

— Бахало! Семтекне бакунерай пентол! — и в сторону, Реймонду: — С ними надо говорить твердо. Мы не молим их на коленях, как это принято у христиан или мусульман. Мы повелеваем ими. Мы приказываем.

Виктор вновь вознес руки над кастрюлей:

— Бахало. Сеено темтем бакунерай пентол!

Виктор снял со стены топорик и, схватив курицу, одним движением отсек ей голову и бросил голову в котел. Уже безголовая, курица порывалась бежать, металась туда-сюда на привязи, еще не осознавая своей смерти.

Реймонд заплакал. Он пытался унять слезы и не мог: все его тело сотрясалось от рыданий.

Взяв курицу за ноги, Виктор отцепил от нее привязь и поднял все еще бьющуюся в его руках птицу над нгангой. Он держал ее вниз головой, так, чтобы кровь ее ручьем лилась в кастрюлю. Произнеся несколько непонятных слов, он повернулся к Реймонду и встряхнул его за плечи:

— Кончай плакать, Реймонд! Слышишь меня? Кончай плакать! — Костлявые пальцы крепко сжимали его плечи. — Если покажешь, что боишься, духи овладеют тобой. А это никуда не годится. Прекрати немедленно! Переведи дыхание, покажи им, что ты в порядке.

Реймонд старался так и сделать, но в первый день это оказалось невозможным.

На той же неделе, придя однажды из школы, он застал у Глории клиента. Реймонд сразу же отправился к себе в комнату, где пытался не слушать пыхтение мужчины и деланные вопли женщины, имитирующей оргазм. Когда клиент ушел, Глория заглянула к сыну.

— Пойдем-ка, — сказала она. — У меня для тебя сюрприз.

На стареньком лифте они спустились вниз. Глория повела его на парковку, где усадила в новенькую «хонду-прелюд» с кожаными креслами и чудесной автомагнитолой; в салоне пахло так, как пахнет новая машина, солнце сияло на отполированных частях.

— Ну, как тебе мамочкина «хонда»?

Реймонд тронул руль.

— Фантастика, правда? — сказала она. — Дядя Виктор добыл ее для меня у своего друга.

— У кого? — переспросил Реймонд.

— У друга. А какого — не знаю. Но какая разница?

Она завела мотор, и они выехали на Джеррард-стрит. Через пять минут они уже мчались по скоростной автостраде Гардинер. Озеро Онтарио искрилось солнечной серебристой синевой. Редкие облачка на этом фоне казались ослепительно белыми. Глория открыла все окна и крышу, и волосы их трепал ветерок. Реймонду не надо было задаваться вопросом, откуда машина. Это сделал Оггун. Это он подарил им машину, как и повелел ему Виктор.

Время шло, и Реймонд все больше осваивался в дядином святилище. В последующие месяцы, а затем и годы Виктор обучал его искусству повелевать духами. Он учил его забирать душу существа в момент его жесточайшего страдания. Жертва должна была умирать в муках, вопя от боли, — только так можно овладеть ее душой. Стоит выказать малейший признак страха, и дух в конце концов одолеет тебя.

Он показывал ему, как надо удалять когти или лапки, постепенно, палец за пальцем, чтобы жертва могла цепляться, как отрезать лапки и бросать их в нгангу, чтобы она корчилась, и как потом, уже в последних ее судорогах, надо поглядеть жертве прямо в глаза, предупреждая ее, что явишься к ней в аду. Последним в нгангу надо бросить мозг, тогда жертва обретет способность понимать твои приказы и умение думать.

В первые разы Реймонда рвало. Но потом все стало так, как и предсказывал дядя Виктор, — Реймонд привык. Страх уменьшился, а годам к четырнадцати и вовсе прошел. Куры, бараны, собаки, кошки — кого бы ни приносили в жертву, теперь Реймонду это было безразлично. Он крепко сжимал в руках вопящую жертву и глядел ей в глаза момент гибели.

Потом дядя научил его вызывать дух жертвы, объяснил, как заставить дух повиноваться.

А в свой двадцать первый день рождения Реймонд знал, каким долгим может казаться время, когда режешь не ты, а тебя. Горячая кровь стыла на его спине, голову ломило — так сильно стискивал он зубы от боли.

Дядя снял повязку с его глаз, и Реймонд невольно зажмурился от яркого света горевших в несколько рядов свечей. Виктор снял с его кистей кожаные петли и опустил тело Реймонда на пол.

— Не беспокойся, — сказал дядя Виктор. — Раны скоро заживут.

Он смочил его спину холодной водой, бережно промокнул ее.

— Теперь тебе нечего бояться. С первой минуты, как я тебя увидел, помнишь? Внизу у лифта? Я заглянул в твои глаза и сказал Глории: «Ваш сын станет жрецом. И жрецом могущественным».

Реймонд помнил эту историю, но старик не уставал вновь и вновь повторять ее.

Дядя Виктор втер какую-то мазь в глубокие продольные борозды на спине Реймонда. Боль стала стихать, ее уже можно было вытерпеть.

— Ты больше не будешь испытывать страха, Реймонд. Поверь мне. Ты станешь самым могущественным из жрецов. Великим ловцом душ.

А потом Виктор сделал вещь совершенно неожиданную — встал на колени и поклонился Реймонду.

 

25

Стивен П. Расселл приехал хорошо экипированный: соломенная, с обвислыми полями шляпа, сетка от насекомых, жидкость «Офф» для прогулок по лесу — он был во всеоружии. Будучи самым продаваемым акварелистом в Алгонкин-Бей, Стивен П. Расселл гордился своей привычкой работать в любую погоду и на любой натуре. Его древний фургончик «вольво» был набит сапогами, зонтиками от дождя и солнца, сандалиями плюс дождевик и термос с кофе, не считая обычных принадлежностей художника-любителя — мольберта, кистей, красок и шаткого раскладного стульчика.

Березовые рощицы были его хлебом и даже с маслом, особенно когда ветви были покрыты снегом или каплями дождя. Два-три таких пейзажа с березками он каждые выходные в конце недели продавал на сельской ярмарке. На такой доход, конечно, не проживешь, но в качестве добавки к пенсии, выплачиваемой ему попечительским советом школы раздельного обучения в Ниписсинге, это было очень даже неплохо. Особой его гордостью было умение передавать серебристый оттенок березовых листьев — деталь, над которой он сейчас и трудился.

Крепкий ветерок ерошил листву, как кошачью шерсть. Возле берез росли еще и хилые сосёнки, но ими художник особенно не занимался — мазанет потом зеленым, и вся недолга. Что удобно в акварели, так это то, что всегда можно прибегнуть к размытым пятнам там, где не желаешь особенно выписывать. Сосны Стивену П. Расселлу не очень-то удавались.

Вот с березовой листвой надо будет повозиться, она требует максимума внимания и сосредоточенности. Однако уже некоторое время сосредоточенность его слабела, а внимание рассеивалось. При том что он мог работать часами, думая лишь о технике и предмете изображения. Но сегодня он чересчур рано прикончил свой кофе в термосе, и человеческая природа брала свое.

Он отвернулся от мольберта — за спиной у него была строительная площадка. Нет, идти надо в другом направлении. Он с трудом встал со своего стульчика — о эти боли и ломота в костях, радости так называемого заслуженного отдыха! — и затрусил на плохо гнущихся ногах в сторону зарослей.

Поначалу он не понял, что это там такое. Это «что-то» находилось сбоку от него, и зрение к тому же застилала сетка. Он даже вздрогнул сперва, испугавшись, что его застигли облегчающимся прилюдно. Лишь подняв «молнию», он осмелился конфузливо повернуться и только тогда понял, что замеченный им человек был не в состоянии что-либо увидеть.

 

26

К тому времени, когда Кардинал прибыл на место, там уже собралась кучка полицейских. От нее отделился и стал заполнять бланк бледный худощавый мужчина. Ветер срывал бланк с планшетки, завивая уголки листка. Кардиналу повезло и на этот раз: коронером был доктор Майлс Кеннан. Оторвав папиросную бумагу копии, Кеннан вручил ее Кардиналу.

— Совершенно очевидно, что тут мы имеем дело с умышленным убийством, детектив. — Говорил Кеннан негромко, с придыханием. — Так что не забудьте передать от меня привет и наилучшие пожелания Центру судебно-медицинской экспертизы.

— «Причина смерти, — прочитал Кардинал на листке, — огнестрельное ранение и/или травма от удара тупым предметом». Вот как?

— Когда вы взглянете, то поймете, что я имею в виду, — выдохнул Кеннан. — Причиной смерти могло стать как то, так и другое. Лишь патологоанатом скажет вам это точно. — Доктор шлепнул себя по шее: — Господи, как же надоела эта мошкара!

— А время смерти?

— Этот вопрос вам также придется адресовать Центру. На мой взгляд, с момента смерти прошло не меньше двенадцати часов и не более суток.

— Хорошо. Спасибо, доктор.

Кардинал подлез под заградительную ленту. Там ползали на четвереньках и с пакетиками для вещдоков Арсено и Коллинвуд. Делорм разговаривала по мобильнику, видимо, беря кого-то за грудки.

— Звонишь в Центр? — спросил Кардинал.

Она кивнула.

— А нас кто вызвал?

— Местный художник. Знать ничего не знает.

— Хорошо, Лэн. Спасибо, — сказала она в трубку и дала отбой. — Я просила Вайсмана задержать кого-нибудь из баллистиков.

— Но уже и так поздно.

— Ага. Вайсман так и сказал. — Делорм пожала плечами. — А я уж так старалась его охмурить.

— Не получилось. Не на такого напала. Труп идентифицирован?

— К сожалению, не удалось. При нем нет ни бумажника, ни документов — ничего. На вид лет двадцать пять — двадцать восемь, рост пять футов девять дюймов, вес — фунтов сто пятьдесят. Кроме этого, ничего сказать не можем.

— В карманах ничего нет?

— Десятидолларовая купюра, немного мелочи и пластиночка спичек из «Бильярд-империи Дуэйна».

Немного отойдя, Кардинал оглядел место преступления. Грунтовая дорога упиралась в заросли. Даже Кардинал, не будучи экспертом-криминалистом, замечал свежеполоманные ветки и сучья. Возле головы убитого натекла лужа крови. Брызги крови были и выше — на белых стволах берез. Определенно его и убили здесь, не просто бросили сюда.

— Не очень представляю себе, как это происходило, — сказала Делорм. — Вряд ли убийца сидел здесь в машине, поджидая жертву. Наверно, они вместе, вдвоем, а может быть, их было и больше, приехали сюда зачем-то. Потом между ними произошла какая-то ссора, и один пришил другого.

— Пулю в затылке трудно посчитать случайностью, — сказал Кардинал.

— Верно. Это больше смахивает на казнь.

— Шина, — произнес Коллинвуд, как всегда, односложно.

Сидя на корточках, он чуть откинулся назад, чтобы они могли увидеть кусочек белого пластыря, над которым он склонился. Затем он поднял пластырь, перевернул его и показал четкий отпечаток.

— Отличная работа, — похвалил его Кардинал. — Остается только надеяться, что этот автомобиль принадлежал убийце, а не подрядчику на стройке.

Арсено находился в нескольких метрах от них. Сейчас он поднялся, делано стеная, дескать, ох как хрустят коленки! В руках он держал маленький пластиковый пузырек, которым и взмахнул сейчас, подзывая Кардинала, как машут палкой собаке.

— Сейчас, сейчас, Шерлок, — сказал Кардинал. — Ну что там у тебя?

— Взгляни-ка, друг. Ну не молодец ли я?

Кардинал вгляделся. В пузырьке лежала крохотная, почти прозрачная чешуйка, похожая на крошку кукурузной шелухи.

— Это ведь личинки, кажется? — сказал Кардинал. — Ну и что тут такого?

— Но труп-то далеко, — сказал Арсено. — Черви могут падать с трупа. Сырный клещ, тот вообще фута на два отскакивает. Но наш-то удалец на целых восемь футов отскочил и лег в аккурат в след ботинка.

— Не хочешь же ты сказать, что кто-нибудь из нас принес его на башмаках.

— Никоим образом. След глубокий, по-видимому, от туристского ботинка. Ни на ком из нас туристских ботинок нет, и к трупу ни один из нас с этой стороны не приближался и не отходил от него. Можно по видео проверить. — Он махнул рукой, указывая на видеокамеру, мигавшую красным глазком на своем штативе.

Кардинал еще раз окинул взглядом всю картину:

— Ты прав. И, судя по шинным отпечаткам, след остался позади машины возле багажника. Видимо, предполагаемый убийца, возвращаясь к машине, обошел ее со стороны багажника и лишь потом сел на водительское место. Но почему на его ботинке оказалась эта личинка?

— Вот и я задаюсь этим вопросом, — сказал Арсено, — почему и доставлю нашего удальца в личном его лимузине-оболочке к доктору Чину.

— Еще недавно ты и слышать о докторе Чине не желал.

— Ну, наверно, я развиваюсь под твоим руководством и с твоего благословения. Он произвел на меня впечатление, ясно?

Кардинал вновь оглядел все представившееся глазам, потом приблизился к телу. Должно быть, он либо ахнул, либо чертыхнулся, потому что Делорм сказала:

— Именно. Ужас какой-то, правда?

Лицо человека было разбито самым зверским образом. Полчерепа — просто вдребезги.

— Интересно, что они сделали сначала — пристрелили его или проломили ему голову, — сказал Кардинал.

— Какая нам, в сущности, разница? — задумчиво проговорила Делорм.

Приобретшей профессиональный опыт на преступлениях «белых воротничков», Делорм нередко приходилось делать в этом смысле скидку, о чем вынужден был постоянно напоминать себе Кардинал.

— Треснуть кого-то по башке, а затем пристрелить его — это один тип убийцы, — сказал он сейчас. — А тот, кто выстрелил, а потом еще размозжил жертве голову, как ты думаешь, что это за человек?

— Либо он законченный злодей, либо… — Карие глаза Делорм вопросительно взглянули на Кардинала: — …либо, может быть, пистолет у него был неисправен, а? Как ты думаешь?

— Думаю, и то и другое.

 

27

В Алгонкин-Бей убийства так редки, что когда подобное случается, детективы стараются, так сказать, не выпускать жертву из рук, держа ее под постоянным контролем. Да, разумеется, труп можно просто переправить в Торонто. Да, разумеется, о результатах вскрытия легко узнать и по телефону. То же самое относится и к результатам баллистической и прочих экспертиз. Но такой подход чреват задержками даже более длительными, нежели восемь часов пути в автомобиле до Торонто и обратно. Долгие годы работы в Отделе специальных расследований приучили Делорм высоко ценить личный, с глазу на глаз, контакт. Почему они с Кардиналом и мчались сейчас по шоссе на юг, в сторону Торонто, до которого было 450 километров. Если Кардиналу и была не по душе эта вторичная, и вскоре после первой, поездка в Торонто, внешне он этого не выказывал.

Они ехали в Центр судебно-медицинской экспертизы провинции Онтарио к самому Лэну Вайсману — почти все эксперты уже разошлись, а Лэн любил самолично и первым взглянуть на тело.

В прошлый раз, когда Делорм приезжала сюда в связи с убийством, они с Арсено побились об заклад насчет реакции Вайсмана. Тогда это была ссора двух гомосексуалистов, закончившаяся трагически: мужчина убил своего любовника в припадке ревности. Убил жестоко — следы от ног обнаружили даже внутри тела.

Арсено спорил, что Вайсман при виде трупа и глазом не моргнет.

Делорм же не могла себе представить, чтобы человек, кто бы он ни был, мог спокойно смотреть на подобное.

Еще в грузовом отсеке Вайсман расстегнул молнию на мешке. Взглянул на следы от подошв внутри грудной клетки, подбоченился и бросил лишь одно: «Размер девять с половиной, да? Как вы думаете?»

«Надеюсь, что я такой не стану», — думала Делорм, пожимая сейчас ему руку.

— Входите, входите. Припозднились вы. Пациента уже час как доставили. — Вайсман всегда называл трупы «пациентами».

— Вижу, вы уже на озеро собрались, — сказал Кардинал. Наряду с твидовым пиджаком, галстуком и джинсами на Вайсмане были допотопного вида сандалии.

— Моим ногам вечно жарко, — сказал Вайсман. — Кровообращение ни к черту.

Он провел их в свой кабинетик. Стол был завален рапортами и научной литературой. Тут же стоял магнитофон и были разбросаны несколько апельсинов, слегка подгнивших и распространявших сильный запах. На мониторе высвечивалась страница какого-то токсикологического веб-сайта. Вайсман сгреб в охапку форменный халат и на ходу, когда они уже шли по кафельному коридору, стал надевать его. Он придержал дверь, впуская их в собственно морг, где над трупом склонялся бородатый мужчина в белом халате.

— Доктор Сринигар, а это детектив Лиз Делорм и детектив Джон Кардинал из полиции Алгонкин-Бей.

Доктор Сринигар наклонил голову в легком поклоне:

— Простите, что я не пожимаю вам рук. Вы такой путь проделали, наверно, устали еще больше, чем я.

Выговор у него был приятный, не то индийский, не то пакистанский. Делорм не могла решить, какой именно. Из-под медицинской шапочки выбивались черные с проседью волосы.

— Спасибо, что задержались, доктор, — сказал Кардинал. — Ну, что можете нам сообщить?

— Нашему молодому пациенту сильно не повезло — конец его оказался поистине плачевным. Всего двадцать семь или двадцать восемь лет — и вот, пожалуйста: его мозг на чашке весов. Немного тяжелее нормального, но всего лишь до момента, когда из него извлекли порядочное количество свинца, то есть, говоря точнее, две свинцовых пули.

— Вы эти пули сохранили?

— О нет, нет. Я их тут же переправил баллистикам. Надеюсь, что не нарушил этим служебных предписаний?

— Разумеется, — сказала Делорм. Приятно все же повстречать безукоризненно воспитанного человека. В их сфере деятельности таких не так уж много.

Поверх маски на нее поглядывали темно-карие глаза доктора — взгляд простодушный, чуть ли не до глупости.

— Поначалу я решил, что пуля в передней затылочной кости была всего одна, но это из-за серьезной попутной травмы тупым предметом. Извлеченные из черепа кусочки дерева говорят о том, что орудием послужила какая-то деревянная дубинка, возможно бейсбольная бита.

— А что было раньше? — спросила Делорм. — Пули или бита?

— О, сперва в него конечно же стреляли. Это несомненно. Осколки черепных костей вдавлены в пулевые отверстия.

— Когда они набросились на него с битой, он был уже мертв?

— Тут можно спорить. Есть доводы за и против. А в конечном счете честно признаюсь, что не знаю этого. Лично я считаю, что сначала последовали выстрелы. Первый лишь задел мозг, второй повредил правый зрительный нерв. Зрение, слух, вестибулярный аппарат должны были отозваться нарушениями, и нарушениями катастрофическими. Но в данном случае, с пулями не столь мощными, эффект мог быть не сиюминутным. Угол поражения свидетельствует о том, что жертва оставалась на ногах по крайней мере до первого удара бейсбольной битой.

— Так, может быть, убийца сделал это с досады, — предположила Делорм. — Когда он увидел, что жертва не падает, он набросился на нее с битой.

— Такое объяснение вполне согласуется с наблюдаемой мной картиной. Вы в высшей степени правы, детектив.

— Спасибо, доктор.

Кардинал повернулся к Вайсману:

— А из баллистиков кто этим занимается?

— Некто Корнелиус Венн. Хороший парень. Вам уже приходилось с ним работать?

— Ты будешь в восторге, — сказал Кардинал, обращаясь к Делорм. — Я разрешу тебе задавать еще вопросы.

Стопроцентно хороший парень, подумала Делорм; когда увидела Корнелиуса Венна с его желтым галстуком-бабочкой и чистосердечным взглядом из-под очков, воплощение христианских добродетелей. Такие являются к вам на порог с Библией в руках и улыбкой, широкой, как озеро Ниписсинг. Такого рода парень расшибется в лепешку, помогая вам обустроить жилище, и научит вас, где закупить для пикника хот-доги подешевле.

Кардинал представил ему Делорм.

— Ваши пули очень расплющились, — объявил Венн, — так что большой точности не ожидайте.

— Я ничего не ожидаю, — сказала Делорм, — кроме того, что вы прибегнете к вашей интуиции. Я слышала о вас хорошие отзывы.

— Серьезно? Уверен, что это было просто из любезности. — Он склонился над микроскопом, поправляя фокус. — Каждый старается проявить максимум любезности. Да и что другое могли они сказать? «Вот Корнелиус Венн, наш худший эксперт по оружию»?

Делорм старалась отгадать, чем занимается Венн в свободное от работы время. Ей почему-то казалось, что хобби Венна должно быть как-то связано с машинами, но не с людьми.

Она покосилась на Кардинала, но тот лишь сделал большие глаза.

— Хм… — Венн педантично кашлянул в платок, словно был туберкулезником. — У вас тут имеются две пули тридцать второго калибра. Одна совершенно видоизменилась и потому бесполезна. — Сказано это было неодобрительно: дескать, зачем было представлять ему столь негодную вещь, пускай даже и обнаруженную в трупе.

— Вторая покорежена лишь частично, и я сейчас пытаюсь извлечь из нее хоть какие-то стоящие сведения. — Он покрутил регулятор настройки, поворачивая пулю под объективом.

— Да, кое-что извлечь можно. Я только сделаю увеличение поменьше, чтобы не мешал мусор. Потом выдам вам распечатку заключения в популярной форме.

Что это, астрофизика какая-нибудь, что ли, мысленно возмутилась Делорм. Парень, кажется, воображает, что работает в НАСА.

— Шесть левосторонних нарезов, — решительно сказал Венн, не отрываясь от микроскопа.

— И у вас достаточно материала, чтобы их измерить? — спросила Делорм.

— Ваше нетерпение не идет на пользу дела, детектив.

— Я только задала вопрос, мистер Венн. — Он вскинул на нее взгляд. Лампочка микроскопа сверкнула двойными бликами в стеклах его очков.

— Вопрос, вынуждающий меня занять оборонительную позицию.

— Нет, единственное, чего я хотела, — это информации.

— То-то и оно! Вы хотите сказать, что такой тупица, как я, без вас не в состоянии понять, что главное, за чем вы приехали, — это информация.

Делорм бросила взгляд на Кардинала, но на помощь к ней он не пришел.

Венн опять погрузился в микроскоп:

— Соотношение нарезов к полю примерно один к одному. Нарезы — 0,56, поле нареза — 0,60.

Своего знакомства с этими характеристиками он не выказал.

— «Кольт полицейский образцовый», не так ли? — спросил Кардинал.

Венн крутанулся на своем стуле, словно впервые увидев Кардинала:

— Наряду с другими возможностями.

— Так почему бы нам не взять быка за рога и не сравнить это с пулей, извлеченной на прошлой неделе из нашей Имярек?

— Вы принесли номер дела?

Кардинал открыл портфель и вытащил бланк. Потом продиктовал номер, и Венн направился к стеллажу, состоявшему из маленьких пластиковых ящичков — в таких умельцы хранят свой инструментарий. Выдвинув один из них, он вытащил оттуда пулю, извлеченную из черепа Терри Тейт, подсунул ее под левый объектив микроскопа, закрепив на стекле воском.

— Как вам известно, детектив, такими пулями стреляют из «Дж. С. Хиггинса, модель 80».

— Спасибо за дополнительную информацию, — сказала Делорм, — но интересует меня лишь одно, если, конечно, вы готовы мне это сообщить уже сейчас. Не думайте, что я тороплю вас и все прочее. Тот ли это пистолет. Поле нареза, нарезы и даже их узор сами по себе не скажут нам об этом. Ведь правда?

— О господи, да вы ученица хоть куда! — проговорил Венн. Он тронул левую пулю, потом правую. И через секунду сказал: — Отличительной особенностью кольта являются бороздки, следы от которых остаются на пуле, когда вгоняют патрон. Но так или иначе, могу вам сообщить с места в карьер, что это то же самое оружие. Вот, взгляните-ка сами.

Он откатил свой стул, и Делорм склонилась к микроскопу.

— Наведите фокус, — сказал Венн, и влажные пальцы прижали руку Делорм к регулятору настройки. Делорм покрутила регулятор, и изображение из расплывчатого стало кристально четким. Насечки и зазубрины на обеих пулях были совершенно идентичны.

— Прекрасно, — сказала Делорм. — Просто прекрасно. Спасибо, мистер Венн.

— Могу я еще чем-то быть вам полезен?

— Нет-нет, спасибо, — сказала Делорм. Несмотря на то что эксперт оказался порядочной дрянью, она не могла сдержать улыбки. — Думаю, этого достаточно.

— В таком случае, спасибо, что обратились к нам в Центр и мы так чудесно провели время.

Позже, когда они уже отъехали обратно миль на четыреста, Делорм сказала:

— Что это с ним, с этим Венном? Такое впечатление, что он намеренно старается быть сволочью и успешно упражняется в этом.

— Не знаю, что именно происходит с баллистиками, — отвечал Кардинал, — но происходит это с ними довольно быстро.

Те, кто уверяет, что обратный путь в Алгонкин-Бей можно проделать часа за три с половиной, бессовестно врут. Путь из центра Торонто в Алгонкин-Бей занимает четыре часа. К тому времени как Кардинал добрался до Траут-Лейк-роуд и ехал по ней на север к дому, он мечтал лишь о бутылочке холодного пива, перед тем как лечь в постель. Больше одной бутылки он себе не позволит: в отсутствие Кэтрин много пить не годится — тоску нагоняет.

Закончив вместе с Делорм беседу с баллистиками, он подумал было заглянуть в отель к Кэтрин — «Челси» находился совсем рядом с Центром судебно-медицинской экспертизы. Но тут надо было решать головоломку. Если бы Кэтрин была в хорошем состоянии, тогда, разумеется, появление его в отеле было бы воспринято адекватно. Но сейчас она пребывает в шатком равновесии, заботу его считает чуть ли не преследованием, и его неожиданное появление может оказаться шагом порочным. В конце концов, идею эту он отверг и сейчас беспокоился, где она и что поделывает. Хорошо бы она была в номере и смотрела телевизор. Или в режиме онлайн через ноутбук заказывала себе какие-нибудь фотопринадлежности. Как только он войдет в дом, то сразу ей позвонит.

Зазвонил его мобильник. Это оказался Ларри Берк, в тот день дежуривший в больнице. Его голос звучал напряженно и взволнованно.

— Хорошо бы ты сейчас приехал, — сказал Ларри. — Похоже, наша рыжеволосая приятельница исчезла.

 

28

Ларри Берк ждал его в дверях. Вид у него был мрачный.

— Как это произошло, Берк? Ты хоть понимаешь, что ей грозит опасность?

— Да знаю я. Но мне же ни словом не намекнули, что она может сбежать. Велели строго следить за всеми, кто входит, но насчет того, чтобы ей никуда не выходить, уговора не было. Она же не преступница какая-нибудь и не подозреваемая.

— Расскажи толком, как это случилось.

— Ничего особенного. С первого дня здесь она разгуливала по отделению. Все к ней очень хорошо относились, и она входила и выходила когда ей вздумается. Поначалу я немного нервничал, но она всегда говорила мне, куда идет, и всегда возвращалась как положено.

— А на этот раз как она объяснила, куда идет?

— Сказала, что хочет навестить одну пациентку в отделении. Она и раньше к ней захаживала. Ту девушку зовут Синди, и лежит она в триста сорок восьмой палате.

— И ты ее не сопроводил?

— Она этого не хотела. Наверно, скверно себя чувствуешь, когда вроде здоров, а тебя держат в больнице. Вот я и решил дать ей послабление, позволил побыть одной. Как я уже сказал, меня же не предупредили, что она может сбежать. Так чего же мне было волноваться, что она куда-то собралась?

— Если это она собралась. Откуда нам знать, что ее не выкрали те, кто хотел ее убить?

— Так никакого шума не было! Если б ее забирали насильно, был бы шум, крики.

— К ней кто-нибудь приходил? Какой-нибудь посетитель?

— Никто не приходил. Ни единой души не было.

— Дай-ка мне свою рацию.

Берк отстегнул рацию и передал ее Кардиналу. Кардинал позвонил в Управление и велел диспетчеру разослать ориентировку на Терри Тейт. Дав ее приметы, он нажал кнопку отбоя.

— Ты всех дежурных опросил? Ты уверен, что никто не видел, как она покидала больницу?

— Я спрашивал всех. Никто ее не видел.

— А ведь заметна должна быть с такими огненно-рыжими волосами. С девушкой из триста сорок восьмой палаты говорил?

— Ну да. Зовут ее Синди Пил. Сообщить могла не много.

— Ну, я тоже с ней поговорю. А тебе почему бы не уйти с дежурства раньше положенного?

— Ты считаешь меня виноватым, что она исчезла?

— Я себя считаю виноватым. Надо было вдолбить каждому, чтобы глаз с нее не спускал.

Кардинал поднялся в палату Терри. Постель была смята, но не расстелена. Он открыл шкаф. То немногое из одежды, что было у Терри, пропало.

Кардинал прошел по коридору к палате 348. Девушка в наушниках, откинувшись на подушки, вяло смотрела телевизор. Светлые волосы производили впечатление немытых, а левое запястье было забинтовано. Когда Кардинал вошел, она не оторвалась от экрана. Кардинал указал на ее наушники.

— Это еще что такое! — вскинулась она с таким раздражением, словно он мучил ее не первую неделю.

— Снимите наушники, Синди, пожалуйста!

Она скинула наушники, и они повисли у нее на шее. Лицо ее было карикатурным выражением крайней досады.

Кардинал представился.

— Свинство какое! Почему меня никак не могут оставить в покое!

— Дело не в вас. У меня к вам несколько вопросов по поводу девушки с другого конца коридора.

— Что я ей, сестра-близняшка, что ли?

— Она заходила к вам несколько раз, правда?

— Ну и что из того? Арестуете меня за это?

Девушка так и пылала гневом. Кардиналу вспомнилась Келли в подростковом возрасте. Почти все то время Кэтрин провела в больнице, и полный набор проявлений тогдашнего негативизма Келли он испытал на собственной шкуре.

— Зачем она приходила к вам?

— Ну во-от еще! Наверно, со скуки. Здесь же скука смертная!

— О чем вы с ней говорили?

— Да ни о чем таком особенном. О жизни. Она все старалась подбодрить меня. Типа.

Столько ярости в этой малышке. Ведь и росту-то в ней, как прикинул Кардинал, не больше пяти футов четырех дюймов. Хрупкая. Вроде Терри Тейт. Может быть, чуть поплотнее.

— А о себе она что-нибудь рассказывала? Откуда она? Куда направлялась?

— Говорила, что она из Британской Колумбии… нет, кажется, из Ванкувера. Откуда-то оттуда… Училась на актрису. Хочет, типа, прославиться. А больше она сама вопросы задавала.

— Какие вопросы?

— Ну, типа, где живешь? Сколько у тебя братьев и сестер? А я расспрашивать терпеть не могу. Типа, парень у тебя есть? Вроде того.

— Она говорила вам, зачем приехала в Алгонкин-Бей?

— Нет.

— А почему у нее на голове пластырь, говорила?

— Пластырь?

Ну конечно же, подумал Кардинал, ты даже этого не заметила. В мире ведь существуешь только ты сама.

— Она попросила мой сотовый. Я разрешила. Она сказала, что у нее нет мобильника, а больничный телефон не работает.

— Когда это было?

— Вчера вечером. Около семи.

— Вы знаете, кому она звонила?

— Понятия не имею. Куда-то в Ванкувер. Спросила сначала, не возражаю ли я. А мне-то что?

— Она звонила женщине или мужчине, вы не знаете?

— Что я, шпионка, что ли? Да я сразу наушники нацепила, как только она стала набирать номер.

— Не делилась ли она своими планами покинуть больницу? Куда она могла податься?

— Вот уж не знаю. А чего вы так всполошились? Что она, крупный криминальный авторитет, что ли?

— Мы вовсе не всполошились. Просто мы пытаемся ее защитить.

— Ненавижу, когда меня защищают, — заявила девушка так негодующе, словно все вокруг только тем и занимались, что защищали ее.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Часа два назад.

— Что было на ней надето?

— Больничный халат.

Терри могла надеть его поверх другой одежды, а выйдя из больницы, снять.

— А что было, когда вы встретились?

— В каком смысле «что было»? Она вошла, мы поболтали. Потом она ушла. Что она куда-то собирается, я знать не знала. Да и какое мне дело?

— Нам надо выяснить, куда она звонила. Можно я взгляну на ваш мобильник?

— Да вот он, пожалуйста. Угощайтесь.

Кардинал взял лежавший на ее тумбочке мобильник. Аппарат был розовый, как морская раковина, с миниатюрным стикером со словами «не тронь». Кардинал нажал кнопку памяти, и на крохотном экране возникли номера. Номер с кодом Ванкувера был всего один.

— Она этот номер набирала?

Недоуменно-преувеличенное пожатие плечами. Скучающий взгляд.

— Ей-богу, не знаю. Я клевала носом, когда она набирала.

Кардинал записал номер.

— Клевали носом, пока она была еще в палате?

— А что еще здесь делать, как не спать?

— Вы проверили свои вещи? У вас ничего не пропало?

— Нет. Ничего.

Кардинал открыл шкаф. Бумажная куртка, брюки-клеш, теплое трико и несколько футболок на полочке.

— Моя кофтушка! — вскричала девушка. — Эта сучка стащила мою кофтушку!

— Кофтушку?

— Ну да! Футболку с длинными рукавами и капюшоном! Темно-синюю! Вот зараза! Ведь дорогая футболка-то! Да я убью ее!

— Не вы одна можете захотеть это сделать.

— Сучка несчастная! — Бледные руки забарабанили по кровати.

— Послушайте, Синди, — заговорил Кардинал. — Мне очень жаль, что вы лишились футболки, но благодарю вас за помощь. Надеюсь, что скоро вы поправитесь.

— Типа.

Девушка вновь надвинула наушники и исключила его из поля зрения.

Выйдя в коридор, Кардинал вытащил свой мобильник и набрал ванкуверский номер. Лающий механический голос сообщил ему, что номер временно не обслуживается.

— Простите, — обратился он к дежурной сестре, — сколько женских туалетов здесь на этаже?

— В каждой палате по туалету, — отвечала сестра. Выглядела она едва ли старше Синди, но уж, конечно, не излучала такой злобы. — Вас, наверное, интересуют общие туалеты?

— Да, конечно, именно общие.

— Их два. Один — прямо напротив. — Она ткнула в дверь пальцем. — А второй — возле лифта.

Кардинал показал ей свое удостоверение:

— Я ищу вашу пациентку Терри Тейт, и мне надо проверить оба туалета. Вы меня проводите?

Подойдя к ближайшему туалету, сестра громко постучала в дверь и распахнула ее.

— Здесь никого нет.

Вместе с ней Кардинал прошел в поблескивающее белым кафелем и фарфором помещение.

— А что вы здесь ищете?

— Сам не знаю.

Кабинок было всего две. Он проверил каждую.

— Другой туалет покажите, пожалуйста.

Вслед за ней он прошел к лифту. Она вновь громко постучала в дверь, прежде чем войти.

Кардинал открыл первую кабинку. Затем вторую. Там на крючке висели больничная ночная рубашка и халат. Наклонившись, сестра подобрала клочок бумаги — бирку, удостоверяющую личность пациента.

— Бирку так и не сменили, — сказала она.

Кардинал взял в руки бирку. На ней все еще значилось: Имярек.

Уже из машины Кардинал позвонил Делорм домой. В трубке послышался шум и затем отозвался заспанный хриплый голос Делорм.

— Я разбудил тебя. Сожалею.

— А по голосу этого не скажешь.

— По правде говоря, нисколько. Терри Тейт исчезла из больницы.

Голос Делорм сразу стал звонче:

— Думаешь, ее выкрали?

— Похоже, она раздобыла одежду и ускользнула. Конечно, может быть, ее кто-то ждал в машине. Из ванкуверской полиции никаких сведений?

— Ничего. Я раздобыла номер ее социальной карты и жду отзывов работодателей.

— Значит, нам до сих пор неизвестно, есть ли у нее в округе родственники?

— Боюсь, что так.

— Думаю, вполне вероятно, что она и раньше здесь бывала. Что она знает место, где ее примут. И что, если постараться, мы отыщем это место и тех, кто ее приютил.

— А пока чем мы займемся?

— У меня есть номер телефона, который будет нам зацепкой. По этому номеру она звонила из больницы.

— Местный?

— С кодом Ванкувера, но это может оказаться мобильный. Я уже разослал ориентировку. Такую рыжую уж наверняка раньше или позже заметят. А пока я хочу лечь спать.

— Где ты сейчас?

— На Траут-Лейк-роуд. Возвращаюсь из больницы.

— Тебе никогда не хотелось сменить род занятий? Выбрать себе что-нибудь совсем не похожее на работу полицейского?

— В мечтах мне иногда видится столярная мастерская. Но заниматься этим и только этим весь день, наверное, мне тоже быстро бы наскучило.

— А я иногда жалею, что не стала бизнес-леди. В свое время я делала успехи на поприще экономики, пока не пошла по смежной дорожке.

Окончив разговор, Кардинал вдруг понял, что это было самое интимное их общение за последние полгода.

 

29

Все жалюзи были опущены, и в доме царила тусклая серая мгла чистилища. Терри подложила под себя кофту, но даже и в сложенном виде та не могла скрыть твердой жесткости пола. Беги, беги, беги. Этот рефрен все звучал и звучал в ушах саундтреком ее жизни. Она вперилась взглядом в кирпичный камин, внутри черный от копоти. Последние обитатели, конечно, основательно вычистили и вымыли дом, прежде чем навсегда закрыть за собой дверь. Интересно, кто они и были ли здесь счастливы. В самом доме, конечно, нет ничего особо выдающегося, таких домов в округе сотни, но Терри здесь было хорошо.

Странно, что теперь она так несчастна, ведь детство у нее было самое лучезарное. Она отлично ладила с родителями, со своим младшим братиком Кевином. Но потом пришла беда, и Терри с Кевином перебрались в Ванкувер, где стали жить у дяди с тетей, которые Терри не очень-то нравились. Ей помнился скверный запах дядиной трубки, помнилось, как тетя все называла «прелестным» или «очень милым», и словечки эти заставляли Терри скрипеть зубами от злости.

Тетя была сестрой матери, но трудно себе представить двух людей, столь различных. Они были вовсе неплохие, тетя с дядей, но заменить ей родителей не могли, и это заставляло ее их ненавидеть.

Этот дом — последний, где Терри была по-настоящему счастлива и беззаботна, как и полагается ребенку. Она вспомнила, как в холодные зимние вечера горел огонь в камине. Перед камином был стеклянный экран, а они с Кевином вечно дрались за кусок ковра перед экраном, где, лежа на пузе, можно было смотреть телевизор. Он стоял в углу, но на Рождество его сдвигали, чтобы освободить место для мохнатой елки, которая всякий раз ставилась в комнате.

Поднявшись, Терри еще раз прошлась по той части комнаты, где была столовая. Мебельный гарнитур в ней был очень массивный, шведский современный гарнитур, и если сесть на другом конце стола напротив папы, оказываешься уже в гостиной. В кухне ей вдруг вспомнилось, как она, вытирая посуду, вдруг потеряла сознание, когда в руках у нее был нож-резак. Нож упал и воткнулся острием в пол и был еще там, когда через несколько секунд она очнулась и увидела склонившиеся над ней взволнованные лица. Небольшая анемия, объявил доктор родителям.

Ее комната показалась ей гораздо больше, чем представлялось в воспоминаниях. Конечно. Ведь раньше комнату загромождали кровать и письменный стол с комодом, и одежда, и диски, и компьютер, и скейтборд, и огромный мягкий тигр, которого притащил ей однажды папа, когда она болела. Теперь же это была пустая комната с узким окном и щербинами в полу. Терри приподняла угол жалюзи. В иные годы снега выпадало так много, что сугробы достигали окна. Во дворе сейчас висели качели, которых не было в ее детстве — качели на черных ремнях, похожие на пыточный станок инквизиции. Она спустила жалюзи, отчего в воздух полетели клубы пыли, так что она расчихалась.

Водопроводный вентиль в полуподвале она нашла с легкостью. Когда ей было лет двенадцать, прорвало трубу, и отцу пришлось перекрыть воду. Она тогда спустилась с ним вниз и все время оставалась рядом — маленькая сорвиголова в непромокаемых сапогах помогала отцу, в то время как Кевин, который был на пять лет младше ее, пускал по лужам на полу игрушечный миноносец, голосом изображая взрывы. Сейчас, поднявшись наверх, она отвернула кран холодной воды. Сначала раздалось клокотание и шипение, и только потом в раковину хлынула струя бурой, омерзительно пахнущей воды. Она села на пол — пускай течет.

Единственно отрадное в этом посещении заброшенного дома, полного вязких ностальгических воспоминаний, это то, что они отвлекли ее — всего на несколько минут — от воспоминаний более свежих, подобно кинокадрам проносившихся в мозгу.

Кадр первый. Солнце заливает лагерь, такое беспощадное, что Терри кажется — ей вот-вот станет плохо. Она гуляет по усеянному мелкими камешками берегу и заходит туда, где уже, кажется, кончается лагерь. На обратном пути она сворачивает в заросли, и ее атакуют рои мошкары. Неожиданно она выходит к еще одной хижине, меньше других, с заложенным кирпичами единственным оконцем. На двери поблескивает медный замок. От хижины исходит зловоние, и Терри опять направляется к воде.

Кадр второй. Они с Кевином гуляют в городе. Они развлекаются вовсю — прошлись по Мэйн-стрит, потом завернули на набережную. Побродили по пристани, посетили сельскую ярмарку. День такой чудесный, редкий день, ясный, солнечный, и Кевин совсем такой, как прежде, — забавный, озорной, не знающий наркотиков Кевин, мальчик, рядом с которым она росла. Он повез ее в разбитом «ниссане» — рыдван, который он гордо именует машиной. Они обогнули озеро и выехали обратно на шоссе. Хороший день растопил ледяную броню, в которой уже сколько дней пребывала Терри, и она вновь возрождается к проблеме его губительного пристрастия к наркотикам. Молчать она не может.

— Почему мы просто не бросим все и не уедем отсюда? — говорит она. — Сорваться и уехать обратно в Ванкувер! Ты говоришь, что тебе здесь хорошо, но я что-то этого не вижу.

— Ах, Терри, не начинай ты опять! — досадливо говорит Кевин — мальчишка, которого обидели. — Мы так хорошо проводили время!

— Знаю. Вот я и хочу, чтобы ты продолжал в том же духе. Мне не улыбается однажды утром отправиться на похороны моего маленького братика!

— Слушай, перестань, а? Никакой я не маленький братик, понятно? Я не забыл, что после того, как умерли папа с мамой, ты заботилась обо мне, вроде как опекала. Когда мы очутились в другой семье, в другом городе, ты была, ничего не скажешь, на высоте. Но теперь-то я не ребенок.

— Однако ты по-прежнему мой брат. И я люблю тебя, хоть ты меня, может быть, уже и разлюбил.

— Я почти не прикасаюсь к наркотикам, Терри.

— Ты не работаешь, а значит, как я думаю, чтобы заплатить за них, занимаешься их сбытом. Подумай о том, что будет, когда тебя поймают. Знаешь, какой срок тебе дадут на этот раз?

— Я собираюсь оставаться здесь, лишь покуда не накоплю денег. А потом — давай бог ноги, уеду в Грецию или еще куда-нибудь и буду только писать и валяться на солнышке.

Иногда это был Танжер, иногда Марракеш. Идею Греции, как она знала, он позаимствовал у Леонарда Коэна. Одно время он не расставался с толстым томом его биографии.

— Почему ты не хочешь честно признаться, что боишься Рыжего Медведя? Разве ты не видишь, как он опасен?

— Я не хочу касаться этой темы. Он вовсе не так плох, как тебе кажется.

— По-моему, он сумасшедший.

— Я знаю к нему подход.

— С таким, как Рыжий Медведь, никакие подходы не помогут, Кевин. Ты видел его глаза? Они же мертвые, Кевин! В них ничего нет — сердца, во всяком случае. Нет жизни. Поэтому он и темных очков не снимает. Не хочет, чтобы видели эти его глаза!

Кевин взглянул поверх ее головы и притормозил, пропуская вперед грузовик.

— Послушай, Терри. Ты моя сестра. Ты не мать мне и не должна мне указывать, что мне делать, и чего не делать, и как строить свою жизнь!

— Единственное, чего я хочу, чтобы у тебя была эта жизнь, Кевин! Думаешь, для меня это такая радость — выслеживать тебя? Думаешь, мне очень приятно быть твоей не то компаньонкой, не то служанкой, не то уж не знаю кем? Я тоскую по работе, мне надо совершенствоваться в профессии, впереди у меня маячат два просмотра — ей-богу, Кевин, есть дела более увлекательные, чем колесить по этой треклятой стране за тобой следом, пытаясь выдрать шприц у тебя из рук!

— За чем же дело стало, Терри? Действуй, пожалуйста! Возвращайся в Ванкувер, займись собой и оставь меня, в конце концов, в покое!

— Не могу я оставить тебя в покое! Ты погибнешь либо от передозировки, либо в какой-нибудь идиотской ссоре с Рыжим Медведем и его дружками. Ты губишь себя, и я не собираюсь стоять в стороне и спокойно смотреть на это. Зачем ты прижимаешься к обочине?

Они ехали по шоссе, и он крутанул машину к гравиевому откосу. Мимо с ревом пронеслись, сигналя, несколько машин.

— Что ты делаешь, Кевин?

— Бери, к черту, эту машину. Я возвращаюсь в город! Там, по крайней мере, никто не учит меня, как себя вести!

— Ой, не надо, Кевин, подожди!

Выскочив из машины, она пробегает несколько шагов, пытаясь догнать его. Гравий скрипит под ногами, гарь ест глаза. Кевин идет, быстро удаляясь от нее — упрямая спина, поднятые плечи. Какая там ледяная броня! Когда он такой, говорить с ним бессмысленно.

Кадр третий. Она не помнит, в тот же день это было или на несколько дней позже. Она в «гостевой хижине» запихивает вещи в рюкзак. Сердце колотится, и единственное ее желание — бежать. Кевин запропастился где-то, а она знает, что ей необходимо поскорее убраться отсюда, из этой хижины, из этого лагеря. Руки дрожат так сильно, что она не может застегнуть молнию на рюкзаке. Дверь открывается — беззвучно, без стука, — и она вскрикивает.

На пороге стоит Рыжий Медведь — черный силуэт в светлом прямоугольнике дверного проема.

Она роняет рюкзак, наклоняется, чтобы поднять его, опять роняет.

— Вам пора уезжать от нас, — произносит Рыжий Медведь довольно дружелюбно.

— Я знаю, знаю. Вот уже вещи складываю.

Она отступает назад, за койку, инстинктивно желая увеличить расстояние между собой и Рыжим Медведем.

— Кевин отвезет меня в город.

— Кевина сейчас нет. Он уехал на некоторое время.

— Тогда я сяду на автобус.

— До автобуса несколько миль. Я распоряжусь, чтобы вас отвезли.

— Ничего. Не стоит беспокоиться. Я поймаю попутку.

— Я не могу этого допустить. — Рыжий Медведь не снимает темных очков, но она чувствует, как он оглядывает ее с ног до головы. — Вас могут изнасиловать. Вас когда-нибудь насиловали, Терри?

Терри растерянно молчит. Ответ, конечно, отрицательный, но его и не требуется.

— Я ничего не видела. Клянусь.

Рыжий Медведь все еще стоит неподвижно — сгусток тьмы в дверном проеме.

— Я ничего не видела, — опять повторяет она. — Я не собираюсь никому ничего рассказывать.

— Конечно, не собираетесь. Ведь это было бы плохо для Кевина. А мы же оба не желаем ему зла, верно?

И он уходит.

Но что она видела? И кто прогнал ее из лагеря? Припомнить это Терри не может. Последнее ее воспоминание о лагере — это распахнутая пустая дверь. Сейчас Терри поднимается с пола. В раковину теперь бежит чистая холодная вода. Горячей воды в доме нет, нет и электричества, чтобы подогреть воду. И все равно так приятно умыться, смочить лицо водой, как будто смывая страх, который вызывал в ней Рыжий Медведь.

Как бы оторвать от него Кевина? В мозгу начали возникать первые наметки плана, и она застыла перед раковиной, не выключая воды, надеясь, что наметки эти вскоре оформятся, приобретут более четкие очертания руководства к действию.

Она все обдумает, сопоставит и соединит воедино, а после — беги, беги, беги. Только на этот раз делать это они будут вдвоем.

 

30

— Объясните мне кое-что, Кардинал.

Сесть детектив-сержант Шунар Кардиналу не предложил. А если бы даже и предложил, сесть в кабинете было негде: каждый стул в нем служил той или иной частью лелеемой Шунаром картотечной системы, коль скоро нагромождение папок могло именоваться системой. Но при всей своей безалаберности от подчиненных Шунар требовал неукоснительного порядка и ответственности, почему в данный момент щеки его и пылали. Детектив-сержант страдал гипертонией, и когда он сердился, лицо его наливалось краской с удивительной скоростью.

— Объясните-ка мне, если сможете, каким образом удалось потеряться хорошенькой девушке с ярко-рыжими волосами и пластырем на голове. Как такое оказалось возможным и кто сторожил ее, когда это произошло?

— Дежурил Ларри Берк, но виноват я. Мне надо было проинструктировать его более четко.

Шунар покачал головой и покраснел еще больше:

— Избавьте меня от полицейской солидарности и покрывательства. Берк облажался — вот в чем суть.

Кардинал как мог объяснил произошедшее. Счастье еще, что Берк не был в непосредственном подчинении у сержанта.

— Вы, надеюсь, разослали ориентировку на девушку?

— Да. В ту же секунду, как узнал.

— Чертов Берк. Задам я ему перцу!

Раздался звонок, и Шунар снял трубку переносного телефона.

— Хорошо, я ему скажу, — произнес он и повесил трубку. — Боб Брэкет приехал и ждет вас. Счастливо отделались.

Боб Брэкет был маленьким кругленьким человечком с золотой серьгой в ухе. При первом взгляде на него трудно было предположить, что этот шарик был самым находчивым и остроумным адвокатом Алгонкин-Бей. Неудивительно, что он доставлял немало хлопот полицейскому управлению в роли стойкого защитника криминальных слоев, рыцаря судебных поединков, где для него не существовало никаких препон и никаких авторитетов. Стиль его выступлений был столь безукоризненно гладок и изыскан, что многие простодушные следователи обоих полов (ибо в зале суда Брэкет забывал о половых различиях, отстаивая тем самым полное равноправие женщин) далеко не сразу осознавали, что их выводы совершенно изничтожены, высмеяны и дискредитированы.

— Прошу учесть и занести в протокол, детектив Кардинал, что мой клиент вовсе не обязан был являться сюда. — Усевшегося за стол допросов Брэкета почти скрывали раскрытый портфель и шляпа. — Во-первых, у вас нет судебного постановления, а во-вторых, местожительство его вне вашей юрисдикции.

— Я это понимаю, мистер Брэкет. Почему и вызвал вас, хотя мог бы обратиться в полицию провинции Онтарио. Уверен, что они были бы только счастливы изловить для нас парочку-другую байкеров.

— Почему же вы не обратились к ним?

— Хотел, чтобы эта встреча прошла максимально гладко. Ведь единственная наша цель — это выявить очевидных подозреваемых.

— Прекрасно. И отметьте, пожалуйста, что мистер Лассаль находится здесь исключительно из чувства гражданской ответственности и долга перед погибшим товарищем.

— Речь идет о байкерах, мистер Брэкет, а вовсе не о ветеранах войны.

— Я лишь подчеркиваю, что…

— Понял вас, мистер Брэкет. Продолжим же обсуждение.

— Круто! — заметил Стив Лассаль. — Возможно, из вас и вышел бы толк, не выбери вы карьеру копа.

Брэкет предостерегающе поднял палец, приказывая клиенту помолчать. Лассаль откинулся на спинку стула и сел нога на ногу, улыбаясь Кардиналу как старому приятелю. На нем была дорогая спортивная куртка, рубашка с открытым воротом и тщательно выглаженные джинсы. Мокасины его были начищены до блеска, и выглядел он скорее владельцем какой-нибудь небольшой Интернет-компании, чем главой местных викинг-байкеров.

— Когда вы в последний раз видели Вомбата Гатри? — задал вопрос Кардинал.

— Ровно двадцать один день назад. Примерно в четыре часа пополудни.

— При каких обстоятельствах?

— Вомбат был оставлен дежурным. Его обязанностью было охранять кое-что из нашего имущества. Когда на следующий день мы вернулись, Вомбат исчез вместе с имуществом.

— Другими словами, он вас ограбил.

— Это вы так сказали, не я.

— Но вот что вы утверждали несколько дней назад. — Кардинал перелистнул страницы записей. — «В последний раз, помнится, я видел его в компании. Мы смотрели видео. Потом Вомбат плюхнулся на диван и отключился. С ним такое бывает. Когда мы заявились туда утром, он исчез». Как видите, история с тех пор несколько видоизменилась.

Лассаль посовещался с адвокатом.

— Думаю, моему клиенту не стоит развивать далее эту тему.

— Вы также сказали… — Кардинал вновь заглянул в записи. — «Старине Вомбату придется с нами… как бы это выразиться… побеседовать, что ли».

— Ну да. Это по свежему впечатлению. Разве знал я тогда, что он вообще, навсегда исчез?

— Ну теперь, я думаю, оснований сомневаться в этом нет.

Кардинал вытащил из папки и бросил на стол фото, сделанное экспертами.

Лассаль секунду не мог отвести от него взгляда. Он старался сохранить хладнокровие, но подбородок у него побелел.

— Господи, — произнес он. — Ужас какой…

Брэкет взял фото, поглядел и, фыркнув, бросил обратно на стол.

— Ей-богу, детектив, мой клиент и без того вполне сотрудничает со следствием, так что шоковую тактику применять ни к чему.

— Ваш клиент признает, что у него были причины для мести, мистер Брэкет.

— Нет, он признает лишь то, что его товарищ стал жертвой убийства. И поэтому он сейчас здесь. Чтобы помочь выяснить, кто совершил это злодеяние, чудовищно надругавшись над человеком. То, что образ жизни моего клиента не похож на ваш образ жизни, еще не делает его лжецом.

— Откуда вы знали, что Вомбат убит, пока я вам это не сообщил?

— Так вы думаете, я от вас узнал? — воскликнул Лассаль. — По правде, вовсе нет. Хотите верьте, хотите нет, но в смысле информации я копов вообще в расчет не беру. А что Вомбат мертв, я знал с самого начала, с того момента, как он исчез.

— Повторяю вопрос: откуда вы могли это знать?

— По его мотоциклу. Его конь все еще там, где он его оставил, когда мы виделись с ним в последний раз.

— Не очень убедительное доказательство убийства, мистер Лассаль.

— Но речь-то идет о байке ценой сорок тысяч долларов! Не такой пустяк, чтобы оставлять его надолго без присмотра.

— В каком же именно месте он его оставил?

— Этого я сообщить вам не могу.

Кардинал покосился на Брэкета:

— Итак, сотрудничество со следствием окончено?

Брэкет шепнул что-то на ухо Лассалю.

Лассаль взглянул на Кардинала.

— Могу только сказать, что место это не в вашей юрисдикции. — Он взял опять фотографию, поглядел на обезглавленный, с обрубленными кистями рук труп и покачал головой.

— Не очень полезная информация, — сказал Кардинал. — Вы говорите, что знаете место, где в последний раз видели Гатри. Что его мотоцикл все еще стоит на этом месте. Что, по всей вероятности, Гатри оттуда похитили, после чего замучили и умертвили. Но говорить, что это за место, вы отказываетесь. Таковы, видимо, и дружеская спайка байкеров, о которой мы столько слышали, и их знаменитый кодекс чести.

— Перед вами главарь викинг-байкеров, — уткнувшись в свой двойной подбородок, сказал Брэкет. — Не надо бросаться словами.

— Предположим, мы обратимся в полицию Онтарио или в Королевскую конную полицию с просьбой досмотреть место ваших сходок. Как быстро смогут они, по вашему мнению, произвести тщательный досмотр?

— Место наших сходок тут ни при чем, — отрезал Лассаль. — Не надо меня унижать. Я же все-таки не идиот, и вы это видите.

— Пока что, мистер Лассаль, все, что я вижу, — это труп одного из викинг-байкеров и мотив для совершения убийства.

— Я не убивал его, — сказал Лассаль. — И никто из байкеров тоже его не убивал.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что, если бы это были мы, вы бы его не нашли.

Лиз Делорм поймала себя на том, что тратит много времени, размышляя, кем бы она могла стать, если б не стала копом. Получив в Оттаве степень бакалавра экономики, она очень серьезно подумывала заняться бизнесом. Но последующий курс по этике бизнеса оказал на нее двоякое влияние. Во-первых, частное предпринимательство утратило в ее глазах флёр романтизма, во-вторых, этот курс пробудил в ней интерес к служебным преступлениям среди чиновников. Интерес этот привел Делорм в полицейский колледж в Эйлмере и, в конечном счете, в Отдел специальных расследований, где она протрубила шесть лет, занимаясь не только внутренними полицейскими разборками, но и так называемыми щекотливыми делами, то есть преступлениями среди тех слоев, которые обычно не считаются криминогенными, — законопослушных банкиров, юристов, политиков и т. д.

Работа в Отделе специальных расследований давала ей кое-какое удовлетворение, высшей точкой которого стал, пожалуй, арест бывшего мэра, но превратила ее как бы в изгоя. Другие копы, пока она работала в отделе, не слишком ей доверяли. Кроме того, служить по уголовно-следственной части казалось ей куда как веселее, и в конце концов она подала рапорт о переводе.

Был один из тех дней, когда она сожалела о своем решении. Во-первых, потому, что пришло заключение патологоанатома насчет Вомбата Гатри. Пробы на гистамин подтвердили, что ужасные увечья были нанесены жертве еще при жизни. К тому же из тела буквально выкачали кровь.

Во-вторых, тоска Делорм по расследованию преступлений «белых воротничков» усилилась, когда она села напротив Харлана Калхуна по прозвищу Сноп. Сноп Калхун был, что называется, всем байкерам байкер. Выглядел он так, словно не то что не носил белых воротничков, но даже не знал, что это за штука такая. В комнате для допросов он громоздился на пластиковом стуле, в то время как его обутые в ботинки из змеиной кожи ноги лежали на столе.

— У вас нет адвоката, мистер Калхун?

— Я ничего такого не сделал. Зачем мне адвокат?

— Если вы желаете обратиться к помощи юриста, мы можем отложить допрос, чтобы вы могли проконсультироваться с ним.

— Задавайте ваши вопросы. Поехали.

Делорм указала на видеокамеры. Одна была подвешена наверху в углу, другая находилась сбоку.

— Наша беседа будет записываться, и хотя сейчас вам не предъявлено обвинения, должна вас предупредить, что все сказанное вами может быть использовано против вас в случае обвинения, предъявленного вам впоследствии.

— Ничего себе!

Калхун шевельнулся на стуле, и стул издал пронзительный скрип. Калхун выпрямился и положил подбородок на сжатые кулаки.

— Когда в последний раз вы видели живым Уолтера, известного также под именем Вомбат Гатри?

— Три недели назад. Следующий вопрос.

— При каких обстоятельствах?

— При таких, что я видел его в последний раз.

— Где это происходило?

— На штаб-квартире.

— Той, что невдалеке от Одиннадцатого шоссе? Где я вас недавно и застала?

— Да. Сколько, по-вашему, у нас штаб-квартир-то?

— Ответьте на поставленный вопрос.

— Да, на той самой, где вы меня недавно застали.

— В какой точно день это было? Не спешите, подумайте.

— Вторник был, второго июня, в три часа дня. Достаточно точно, по-моему.

— Что вы оба там делали?

— Пластали одну лесбияночку из наших.

— Пластали?

— Он употреблял ее с одного конца, а я с другого. Хотите, могу показать, как это было.

— Как ее звали?

— Джинджер Эйл.

— Но это же не может быть настоящим именем!

— Так было написано в ее удостоверении личности. Она была при документе, чтобы доказать, что совершеннолетняя и ей можно подавать спиртное. Ну а если это и не настоящее имя, какое мне дело? Вомбат называл ее Джинджер.

— Где я могу ее найти?

— Убей меня, не знаю. Разве что в «Ху из х…».

— Так когда это было?

— Во вторник. Третьего июня в три часа дня.

— Вы только что называли другую дату. Что не является доказательством вашей искренности, мистер Калхун.

— Ну, так второго июня, значит. А если вам искренность требуется, чего было вызывать викинг-байкеров?

— Нам нужно выяснить, кто убил Вомбата Гатри. Неужели вам все равно? Вы же только что сказали, что он был вашим сексуальным партнером.

Калхун сделал слабое движение головой, словно перед тем как ее наклонить. Хотя между ними было расстояние в несколько футов, Делорм вдруг почудилось, что он к ней принюхивается.

— Вы не отвечаете на вопрос.

— Откуда у вас этот шрамик над глазом? По виду вроде свежий.

— Убийца Вомбата сначала отрезал ему пальцы на руках и ногах, отрезал гениталии. Пытался заживо содрать с него кожу. Неужели вам не хочется, чтобы он был пойман?

Калхун наклонился вперед:

— Я скажу вам, чего мне и вправду хочется. Мне хочется опрокинуть вас на стол и воткнуть хорошенько пару-тройку раз вам в задницу!

Он откинулся на спинку стула и засмеялся.

— Мне недавно уже говорили в точности эти слова, — сказала Делорм.

— Ну да?

— И было это в Пенитангской больнице закрытого типа для умалишенных преступников.

Делорм щелкнула своим ноутбуком, закрывая его.

— Прошу отметить, что мистер Калхун содействия следствию не оказывает. На сегодня допрос окончен. Впоследствии он будет возобновлен. До свидания, мистер Калхун.

— А что, этот педрила Кардинал сейчас здесь?

— До свидания, мистер Калхун.

Делорм держала распахнутую дверь. Калхун поднялся. Делорм почувствовала себя медом, к которому приближается медведь. В последний момент она отступила, чтобы он не задел ее.

Уже выйдя за дверь, Калхун прокричал:

— Скажите Кардиналу, что я жду не дождусь встречи с ним.

Над перегородками показалось несколько голов — Желаги, Маклеод.

— Вы угрожаете полицейскому, мистер Калхун?

Калхун подмигнул Делорм:

— А тебя я еще сцапаю, киска!

 

31

Рыжий Медведь открыл медный замок и ступил в свое святилище. Запах, от которого вырвало бы самого стойкого полицейского, на Медведя действовал совершенно иначе. Он вдыхал глубоко этот запах — так турист, выйдя из палатки, с наслаждением вдыхает свежую утреннюю прохладу. Медведь чувствовал бурление крови в жилах и знакомое пощипывание каждого нерва — самое верное из всех удовольствий. Он был так взволнован, что не замечал даже мошкары.

Луна пошла на убыль, и жертв он пока что приносить не будет. Но все же, входя в хижину, он испытывал восторг. Кевин с Леоном в городе, и весь лагерь в его полном распоряжении. Естественно, он, не медля, отправился в святилище. Попозже, днем, он встретится с учениками, теперь же ему необходимо проконсультироваться с нгангой.

Он возжег в курильнице древесный уголь, бросив в огонь несколько щепоток полыни и корня дудника. Даже в лучших оккультных магазинах Торонто не всегда бывали нужные ингредиенты, и ему нередко приходилось выписывать их из Нью-Йорка. Окон в этой хижине не было, он зажег над нгангой три ряда свечей, и предметы вокруг обрели очертания. Он закрыл дверь и запер ее.

Нганга ощетинилась палками. Двадцать восемь священных palos требовалось для того, чтобы подчинить себе дух и донести смысл молитвы. Духа надо тормошить, толкать и погонять, как быка, только так можно добиться результата.

— Бахало! — Его крик срезонировал от бетонных стен. — Бахало! Семтекне бакунерай пентол!

Не надо становиться на колени, не надо просить — так учил его дядя.

— Бахало. Сеено темтем бакунерай пентол!

Подобно католическому священнику он простер руки над нгангой, на несколько секунд погрузился в размышления — чего именно ему угодно. Собраться, сконцентрироваться — для успеха это главное. Он желает, чтоб дух обрел способность двигаться для него.

— Сеено темтем нака нова валдор.

Он помешал палками вонючую жижу. На поверхность всплыла ступня — бледная, без пальцев. Палками он отогнал ее к краю котла и стал шарить в глубине, пока не показалась вторая ступня.

— Сендекере мам коко, пантиби. Иди для меня, дух, для меня, давшего тебе ноги, чтобы передвигаться, повелевшего тебе идти, двигаться во имя мое, прозревать во имя мое.

Погрузив ступни обратно на глубину, он стал шарить в поисках рук. Рук как таковых не было, были только беспалые кисти, отрубленные в запястьях, и сами пальцы, отдельно, которые он отрезал один за другим для нганги. Воспоминание об ужасе жертвы, об агонии заставляло его сердце биться сильнее. Ужас, агония — это те врата, через которые смертная плоть входит в бессмертие духа. Через ужас и агонию он, Рыжий Медведь, достигает духа умерших, чтобы повелевать ими. Ужас и агония — его друзья.

Некоторые из палок были расплющены на концах, образуя нечто вроде ложек. Он выловил ими несколько пальцев. Пальцы были белые и сморщенные. На одном оставалось кольцо с изображением черепа и костей.

— Кандопей варонауэй д'кран. Бентак по бентак мам тинпей. Нактак по нактак мам кеннетей. Приблизься ко мне, дух. Сплоти воедино моих союзников. Ополчись на моих врагов.

Рыжий Медведь вновь помешал темную жижу, упиваясь запахом. Теперь в нганге выплыл самый крупный предмет. Он возник ныряльщиком из адских пучин, колышась на поверхности, медленно вращаясь. Из глаз и ноздрей струйками стекали вода и кровь. Полуоткрытые глаза были устремлены куда-то вдаль, поверх плеча Рыжего Медведя.

Рыжий Медведь стал читать нараспев заклинание на непонятном языке:

— Дух, начинай движение во имя мое, учись во имя мое, чтобы дать мне знание. Дух, мозгом, которым я одарил тебя, открой мне то, что мне требуется знать. Ступай, дух, ступай и выполняй то, что тебе велено.

 

32

Кардинал сидел у стойки бара «Д'Аннунцио» — помеси фруктовой лавки с кафетерием, — достопримечательности Алгонкин-Бей, которую он помнил чуть ли не с младенчества. Здесь торговали лучшими в городе сэндвичами, почему Кардинал и находился сейчас здесь. Куриный салат на булке он давно уже заглотал, но все сидел за старой деревянной стойкой, составляя наметки плана.

Джон Кардинал уже давно не верил ни в какое вдохновение. И даже в ловкость и ум свои он перестал верить. Он не признавал за собой особого следовательского дара, а убедился в том, что для успешного расследования требуется лишь не жалеть на него времени. Ты не гений и не Шерлок Холмс, ты лишь частица, более или менее успешная, некой структуры, занимающейся всесторонним рассмотрением совершенного преступления до тех пор, пока оно не будет раскрыто.

Поэтому, когда впервые он ощутил вдохновение, в которое не верил, он отбросил его как нечто совершенно излишнее. Слишком легко, решил он. И мало правдоподобно.

Он составлял наметки плана, как станут они допрашивать байкеров. Пока что повесить на них убийство Вомбата он не мог, не имея существенных доказательств. «Привлечь Масгрейва», писал он. «Заняться видеозаписями». И «позвонить Джерри Комманде». Запись «проверить Обратный справочник» он вычеркнул.

Эту задачу он уже выполнил. Уголовный розыск располагал справочниками не только по Алгонкин-Бей, но и по всем крупным городам Канады.

Кардинал искал в нем ванкуверский номер, по которому Терри звонила из больницы, но номер этот там не значился. Тогда он обратился в справочную Ванкувера, но и там этого телефонного номера не оказалось. Молодой человек на другом конце провода сообщил ему, что это номер мобильника.

Тогда он позвонил в компанию «Белл» и сказал, что произошел несчастный случай — застрелена молодая женщина, и он пытается известить ее близких. Единственное, в чем смогла помочь ему компания «Белл», — это сообщить, что номер зарегистрирован на имя Кевина Тейта. Адреса его у них нет, так как за обслуживание он заплатил карточками предоплаты. Нет, сказать, почему телефон отключен, они не могут. Скорее всего, абонент перерасходовал оплаченное время. На получение более подробной информации требуется соответствующее разрешение.

Чтобы получить разрешение, Кардиналу нужен был час-другой. Но он не хотел сейчас тратить время на изучение этой стороны дела. Так что же в результате он узнал? Терри Тейт звонила брату на мобильник. Не бог весть какая ценная информация. Предполагать, что Кевин Тейт находится за пределами Ванкувера, оснований нет. Но с другой стороны, это номер мобильника, а значит, он может пребывать где угодно.

Следующим шагом Кардинала явился просмотр криминальных дел. Выяснилось, что Кевин Тейт три года назад был осужден за хранение героина с целью его сбыта и приговорен к двум годам без одного дня.

Звонок в Ванкуверскую полицию оказался безрезультатным. Полицейского, который арестовал Тейта, перевели в другое место, а оставшиеся и не могли, и не горели желанием помочь Кардиналу. Он продиктовал свою фамилию и номер телефона детективу Отдела по борьбе с наркотиками, который обещал ему перезвонить.

Это все ладно, но где ты, Кевин Тейт? Кардинал понаставил в свой блокнот знаки вопроса. Но тут на передний край выступила другая мысль: что, если Терри Тейт в Алгонкин-Бей не чужая? Что, если это не первый ее приезд сюда, а возвращение? Мысль вдохновляла, хотя он и боролся с этим. Но возможен ли подобный сценарий? Ведь если Терри Тейт выросла здесь, к этому времени, несомненно, кто-нибудь стал бы ее разыскивать. Но может быть, они жили здесь не так уж долго.

Вернувшись на службу, Кардинал позвонил в Школьный комитет Ниписсинга. Строго говоря, записи там — это конфиденциальная информация, и на получение справки требуется разрешение. Но строгостей, как в крупных компаниях типа «Белл», здесь нет. Иногда при известной гибкости можно добиться послабления, все зависит от того, с кем говоришь. В его случае это оказалась молодая женщина, хрипловатый голос которой заставлял предполагать, что она только что кричала и ругалась. На первый же вопрос Кардинала женщина отозвалась досадливым, но решительным «нет».

— Я понимаю ваше нежелание, — сказал Кардинал. — Я даже восхищаюсь им. Нужны именно такие люди, как вы, чтобы информация не попала в руки злоумышленников.

— Но почему бы вам не запастись разрешением, а тогда уже и наводить справки?

— Такое, конечно, возможно. Но это отняло бы много времени, а я не хочу из кожи вон лезть, чтобы потом вы мне сказали, что подобной информацией не располагаете. Поэтому, не вдаваясь в подробности, не могли бы вы просто подтвердить, что некая Терри Тейт обучалась когда-либо в местной школе?

— Просто подтвердить? Вам не нужны ее оценки и всякое такое?

— Нет-нет. Я никогда бы не посмел интересоваться этим, не имея на то разрешения. — При этом он думал: я притворщик, каких мало, мог бы и в актеры податься. — Если бы вы поделились со мной этой информацией, я был бы вам крайне признателен.

На другом конце провода Школьный комитет Ниписсинга погрузился в молчание. Даже в молчании этом явственно чувствовалось раздражение.

— Повторите по буквам фамилию, пожалуйста.

— Терри Тейт, — громко и отчетливо повторил Кардинал, а потом это же сказал по буквам. К счастью, имя писалось не совсем обычно.

Последовала долгая пауза, во время которой Кардинал рылся в телефонной картотеке «Ролодекс», ища телефон Комитета частных школ. Туда будет его следующий звонок.

И вновь голос молодой женщины:

— Да, Терри Тейт в начале девяностых училась в старших классах школы Оджибва. Два года проучилась. Оценки — девять и десять.

Удача, промелькнуло у Кардинала. Попал в точку.

— Ну а ее родители?

— Подполковник авиации Кеннет Тейт. Супруга Мэрилин. О боже мой… Здесь значится, что оба погибли в авиакатастрофе. На частном самолете. В девяносто втором году. Детей увезли на запад родственники.

— Меня интересует адрес в Алгонкин-Бей, — сказал Кардинал. — Вы говорите, что отец служил в летных частях. Не знаете, они жили в авиагородке или еще где?

— Не знаю. Последний адрес, который у нас зафиксирован, — Делорейн-драйв, 145.

Значит, в авиагородке.

— А как успевала Терри по математике, по химии? — Кардинал хотел дать почувствовать женщине, что она хорошо справляется с задачей.

— Право же, инспектор, вы не должны требовать от меня таких сведений, не имея на то разрешения!

— Согласен, — сказал Кардинал. — Я немедленно займусь его получением.

Он повесил трубку и снял с крюка свою куртку. Его телефон звонил, но он направился к двери, не обращая на это внимания.

Местные жители гонят от себя эту мысль, но более чем вероятно, что времена расцвета Алгонкин-Бей остались позади.

В середине прошлого века, когда город был на пике процветания, через него проходили целых три железнодорожных линии. В настоящее время функционирует лишь одна. Несколько лет назад дотла сгорел один из вокзалов — к сожалению, ибо здание имело свое лицо, что большая редкость в этом скучно-консервативном городе. Другой бывший вокзал, классическое строение из известняка на Оук-стрит, теперь превратили в железнодорожный музей. Действует лишь один бывший вокзал, да и то как административное здание.

«Холодная война» благоприятствовала Алгонкин-Бей. Собравшись с силами и поднапрягшись, Канада тогда объединилась с США в создании системы НОРАД — радарных установок и авиабаз для распознания и предотвращения всякой угрозы со стороны русского Заполярья.

К середине 60-х местные авиабазы имели штат в три тысячи человек и располагали арсеналом ракет «Бомарк» с ядерными боеголовками. Министерство обороны продолбило скалу возле Форельного озера, установив в ней трехэтажный радар, детище доктора Стрейнджлава, бывшее тогда последним писком.

Но «холодная война» закончилась. С ракет сняли боеголовки, а затем и разобрали их. Вооруженные силы сокращались и хирели. В результате в Алгонкин-Бей осталось лишь сто пятьдесят военных, а надолго ли — никто не знал.

Кардинал подъехал к контрольно-пропускному пункту. Иногда там был дежурный, иногда он отсутствовал. Все зависело от обстановки и степени военной угрозы. В тот день дежурных не было, и Кардинал проехал контрольно-пропускной пункт, даже не сбавив скорости, что заставило его усомниться в обороноспособности страны.

Кардинал опирался на одно не всем известное обстоятельство: расформирование воинских частей и, как результат, наличие в авиагородке пустующих домов. Об этом предпочитают помалкивать, да и военные не склонны афишировать этот факт. Выставить пустующие дома на продажу невыгодно, так как это сбило бы цены на жилье повсеместно в городе. Таким образом, неведомо для большинства жителей, Алгонкин-Бей располагал большим количеством пустующих домов, достаточным для размещения целого воинского подразделения, доказательством чего и служил вид авиагородка, представший взору Кардинала.

Единственным отличием авиагородка от прочих военных городков шестидесятых является то, что дома в нем не просто похожи, а совершенно одинаковы: многоуровневые, типа ранчо, с гаражами на две машины и гостиными, в которые надо спускаться по ступенькам. Улицы тоже совершенно одинаковы — все эти подъездные аллеи, переулки, серпантины, фальшивые выезды и тупички, видимо спроектированные с целью запутать советских захватчиков.

Кардинал считал, что знает, как попасть на Делорейн-драйв, но выяснилось, что это не так. Проехав в третий раз мимо одного и того же покосившегося дорожного знака, он вырулил на обочину. На противоположном тротуаре он заметил одинокую фигуру, к машине приближался человек в летной форме Канадской почтовой службы: белая рубашка с короткими рукавами и синие шорты. Двигался он самым причудливым образом — пройдя шага три-четыре, отступал, раскачиваясь и изображая левой рукой перебор на невидимой гитаре.

Если кто-то и имеет право изображать из себя гитариста, подумал Кардинал, так это, несомненно, Спайк Уиллис. Спайк учился с ним в одной школе, будучи немного старше, и с шестнадцати лет играл в лучших рок-группах, которыми мог похвастаться Алгонкин-Бей. В семидесятые он перебрался в Торонто, что ни год меняя группы. Он записал там немало дисков и завоевал славу музыканта, умевшего заставить свой раздолбанный инструмент разве что не петь человеческим голосом. Потом он неожиданно все бросил, вернулся в Алгонкин-Бей, где и обзавелся семьей. Почему он уехал из Торонто, Кардинал не знал и не спрашивал Спайка, так как не был с ним для этого достаточно накоротке. Все, что было ему известно о Спайке, — это что тот, играя блюзы, мог исторгать слезы у взрослых мужчин.

Он окликнул Спайка.

— Вот черт! Сдаюсь, сдаюсь, офицер!

Спайк поднял руки, улыбаясь во весь рот. Он всегда казался Кардиналу примером человека искренне и подлинно счастливого.

— Знаешь, ведь я вырос в этом городе, — сказал Кардинал, — и уже двенадцать лет здесь прожил после возвращения, а вот заблудился. Как такое возможно?

— О господи, да здесь всякий заплутается! — Спайк вздернул повыше на спину свою почтальонскую сумку, чтобы отогнать мушку, помеху, видимо, ничуть не убавившую его веселого добродушия. — Я вырос тут, в самом авиагородке, и могу рассказать тебе один случай. Это было на самом деле. Однажды вечером я, немного поднабравшись, а по правде сказать, поднабравшись порядочно, вернулся домой, открыл дверь, вошел и вдруг понял, что все мои, видно, куда-то переехали — мама, отец, сестренка — словом, все. А в дом вселились другие люди. Вселились и переменили мебель. И даже аквариума не пожалели. Как будто сыграли со мной какую-то дурную шутку. Я глазам своим поверить не мог.

— Ты вломился в чужой дом?

— И поселился там. Немножко чересчур, правда? А что ты ищешь?

Кардинал сказал, и Спайк указал ему дорогу.

— А много здесь пустующих домов?

— Господи! Исчисляются тоннами! Я уж даже и тележку сюда не беру.

— А заброшенными дома не кажутся.

— Военные следят за порядком. Считают, что только начни, допусти, чтоб что-то порушилось, и всего городка как не бывало. Наверно, они правы.

— Ну, а в районе Делорейн что? Одни призраки обитают?

— Да не сказал бы. Власти стараются, чтоб на каждой улице кто-то да жил. Сдают дома в аренду, знаешь ли. И, как я слышал, за очень дешево.

— Происшествий каких-нибудь на Делорейн за последнее время, чего-нибудь из ряда вон выходящего не замечал?

— Нет. Все идет как обычно.

— Ладно, спасибо. Где твой следующий концерт? — спросил Кардинал.

— В Тоуд-Холле, через две недели, в субботу будет.

— Постараюсь прийти.

— Не пожалеешь. С нами заезжий вокалист выступает. Так эта черная образина всех за пояс заткнет.

Спайк пошел дальше по улице, кланяясь и покачиваясь, посылая очередные блистательные, хоть и безмолвные соло в широкий небосвод.

Делорейн-драйв, как оказалось, оканчивалась тупиком. Кардинал припарковался на тесной парковочной площадке, откуда прошел к дому № 145, последнему из трех многоуровневых домов. Газон был подстрижен, крыльцо подметено, все в полном порядке, как и говорил Спайк. Кроме опущенных жалюзи, других признаков, что дом пустует, не было.

Кардинал поднялся на переднее крыльцо. Дверь была заперта, и непохоже, что ее открывали. На переднем венецианском окне он также не заметил никаких следов вскрытия. Он спустился вниз на газон и проверил окно, за которым, видимо, была спальня. Карниз и выступ его толстым слоем покрывала нетронутая пыль.

Обойдя кругом дом, Кардинал заметил, что одно из полуподвальных окон приоткрыто как раз настолько, чтобы можно было, просунув руку, открыть его полностью. Когда он опустился на колени, в ухо ему тут же впилась мушка. Выругавшись, он прихлопнул ее, распахнул окно, влез в него и спрыгнул на пол полуподвала.

Помещение оказалось маленьким, вмещавшим лишь стиральную машину и сушку, все еще стоявшие там. Он поднял крышку стиральной машины. Пусто. Таким же пустым и пахнущим лишь бетоном был и весь полуподвальный этаж.

Он поднялся по ступенькам, толкнул дверь и очутился в кухне. Кроме все еще остававшихся в доме холодильника и плиты, в кухне ничего не было. Он постоял с минуту, поглощая пустоту — не ту, что остается в промежутке между двумя сроками аренды, но пустоту полной заброшенности, унылости места, служившего некогда домом многим и многим обитателям и ставшего ныне лишь скоплением кирпичей и деревянных деталей в сочетании с затхлостью. Казалось, он слышит голоса детей, отголоски давних ссор и споров взрослых, слова былых упреков и извинений. Он улавливал запахи тысяч ужинов, приготовленных на этой кухонной плите.

Раковина была мокрой. Кто-то включал воду и лил ее из крана. Кардинал открыл шкафчик под раковиной и обнаружил там бумажный пакет с яблочным огрызком и банановой кожурой, еще не успевшей почернеть.

Он быстро прошел в гостиную, смежную со столовой. В некоторых местах слой пыли был явно стерт. Он поднялся на полпролета выше: в ванной — ничего, в главной спальне — также. Но в одной из малых спален на жалюзи виднелись следы от рук — кто-то приподнимал жалюзи. Кардинал открыл раздвижные створки шкафа для одежды, но там висели лишь вешалки, а на них, как призрачные тени, высохшие пластиковые чехлы.

Он ступил в коридор и, подняв голову, вгляделся в квадрат потолочного люка, ведшего на чердак. Он знал здешние чердаки — крохотные душные каморки, помимо пластиковых труб мало что вмещавшие, так, пару-другую чемоданов.

Чтобы добраться, туда и влезть в люк, требовалась лестница или стремянка, люк же был вроде в неприкосновенности.

Он опять спустился вниз и открыл шкаф в прихожей. Пусто. Он стоял в маленькой прихожей, размышляя, что делать дальше. Все полицейские посты предупреждены о розыске сбежавшей пациентки с ярко-рыжими волосами. Но «кофтушка» с капюшоном прикрывает эти волосы. Потом он заметил чулан под лестницей, и на секунду на него нахлынули воспоминания.

Когда ему было лет девять, он дружил с мальчишкой из авиагородка, которого звали Томми Браун. Дом у Томми был точно такой же, как этот, и они обожали заползать в чулан под лестницей и, укрывшись там, пугать друг друга страшными рассказами. Томми брал с собой в чулан своего колли Танго, и спертый воздух пах тогда собачьей шерстью.

Кардинал подошел к маленькой дверце. Задвижка была сдвинута. Он потянул за ручку, и дверь отворилась. Встав на одно колено, он заглянул внутрь чулана. В полумраке он увидел забившуюся в дальний угол испуганную и бледную Терри Тейт.

 

33

— Вы в порядке, Терри? — спросил Кардинал.

Она потупилась, и лицо ее погрузилось в тень.

— Уйдите, пожалуйста.

— Вылезайте, Терри. Никто вас не обидит.

Кардинала поразила эта грустная картина: несчастная девушка, скорчившись в темном чулане, прячется от единственного, как мог он предполагать, человека, который пытается ей помочь.

Она захлюпала носом, на щеках заблестели слезы.

— Терри, выходите и давайте решим, чем я могу вам помочь в ваших намерениях. Согласны? Давайте вместе выработаем план.

Кардинал пожалел, что рядом с ним не было Делорм. Правда, с той сталось бы просто-напросто выволочь ее наружу и строго спросить, что это она, черт возьми, такое учудила. С хорошенькими женщинами Делорм не очень-то церемонилась.

Терри выползла из чулана и встала, поеживаясь, хотя в доме и не было холодно.

Кардинал указал на лестницу:

— Почему бы вам не присесть?

— Я лучше постою.

— Да сядьте же, бога ради! Вид у вас такой, что, кажется, вы вот-вот в обморок упадете!

Взяв Терри за плечи, он усадил ее на ступеньку.

— Чего вы так испугались? — спросил он. — За кого вы меня приняли?

Терри пожала плечами. На ней была синяя «кофтушка». Рукава висели, прикрывая пальцы, и это делало ее похожей на девочку-сиротку, что было, впрочем, недалеко от истины.

— Вы подумали, что это может быть тот, кто в вас стрелял?

— Нет. Я ведь даже не знаю, кто это был.

— Вернитесь со мной в больницу. Там вам не надо будет прятаться в чуланах.

— Мне не нужна больница. Я здорова.

— Кто-то пытался вас убить, Терри. До тех пор пока мы не отыщем этого человека, вы в опасности. Вернитесь со мной.

— Не хочу. Можете мне верить или не верить, но у меня есть своя жизнь, и я желаю жить своей жизнью.

— В пустом заброшенном доме? Где вы не жили уже лет десять-двенадцать?

Терри вскинула на него глаза. Зеленые глаза, в которых теперь светилась память и проглядывала бы там ни была личная биография, уже не выглядели столь наивно-простодушными.

— Расскажите мне о вашем брате Кевине.

— Я не хочу говорить о Кевине.

— Вы звонили ему вчера вечером. Его номер не обслуживается.

— Кевин сейчас в отъезде.

— Где именно?

— Откуда мне знать!

— Я пытаюсь помочь вам, Терри. Ваш брат в прошлом был связан с наркодилерами. Вас мог пытаться убить кто-то из его знакомых.

— Говорю вам, что ничего об этом не знаю и ничего не помню. Вы хотите арестовать меня за то, что я посягнула на чужую собственность или за что-нибудь еще?

— Я не собираюсь вас арестовывать. Я пытаюсь вас защитить.

— Почему? Какое вам дело до меня? Вы же даже не знаете меня толком?

— Согласен. Мне надо узнать вас получше. Я не смогу вам помочь, если не узнаю вас получше. Расскажите, почему вы задержались здесь? Вы сказали, что брат ваш в отъезде. Может быть, он тоже находится в городе? Знаете, я ведь могу узнать в телефонной компании, откуда он звонит, так что вы вполне можете сказать мне это и сами, с тем же успехом. Если его здесь нет, зачем же вы здесь?

Терри скрестила руки на груди и отвела взгляд.

— Поглядите мне в глаза, Терри. Ваш брат в городе? И вы находитесь в городе по этой причине.

— Ей-богу, это не ваше дело.

— Думаю, что брат ваш здесь, и это привело вас сюда. И думаю, что вам точно известно его местонахождение.

— Мне это неизвестно.

— Мне надо поговорить с ним, Терри. Он был причастен к сбыту героина, а это дело серьезное и жестокое. Стрелять в вас мог даже и он.

— Нет, это был не он.

— Откуда вам знать? Вы же не знаете, кто это был.

— Я знаю, что это был не Кевин.

— Скажите мне вот что. Вы говорили, что остановились в мотеле у озера. Наверное, вы не вспомнили еще название этого мотеля.

— Да, пока еще не вспомнила.

— А расспрашиваю я вас, потому что нам, похоже, никак не удается найти этот мотель.

— Мы ведь в северном Онтарио, так? Здесь на озерах полно мотелей.

— У нас в Алгонкин-Бей мотелей ровно двенадцать. Мы побеседовали с владельцем каждого из них, и ни один не вспомнил неожиданно исчезнувшую рыжеволосую девушку.

— Значит, это какой-то другой мотель. И другое озеро. Откуда мне знать название? Я здесь так давно не была.

— На других озерах мотелей нет. Скажу вам свою версию, а вы поправите меня, если я ошибаюсь. Я думаю, что вы вернулись сюда, чтобы разыскать брата. Думаю, что он здесь и вы намеревались с ним повидаться. Думаю, что вы точно помните, где он находится. Вы не желаете мне это сообщить и, по моим предположениям, потому, что он занимается чем-то уголовно наказуемым. Но мне на это наплевать, понимаете? Пока что единственное, чего я хочу, — это засадить за решетку того, кто пытался вас убить, кто бы там он ни был.

— Всего неделю назад я получила пулю в голову, детектив. И память моя еще не восстановилась полностью. Почему вы не хотите считаться с этим?

— Доктор Пейли утверждает, что при таких травмах головного мозга, как у вас, не бывает, что пациент что-то уже помнит, а чего-то еще не вспомнил. По крайней мере, он о таком не слышал. Память в подобных случаях возвращается сразу и вдруг, а не отдельными, удобными для вас порциями.

— Доктор Пейли не может читать мои мысли и не знает, что я помню, а чего нет.

— И это очень, очень удобно, если вам хочется что-то скрыть, не так ли?

— Вам виднее. Вы детектив.

— Но существует одно обстоятельство, которое вам, Терри, следует знать. Тот, кто выстрелил вам в голову, кто бы он там ни был, сделал то же самое с другим человеком. Только этому юноше не так повезло, как вам. Получив две пули в голову, он умер, Терри.

Кардинал вовсе не был уверен в правильности своего шага, и тем не менее он отвернулся от нее и направился к двери. Отодвинул щеколды и вышел.

Догони меня, мысленно молил он. Тебе же отчаянно хочется узнать. Догони меня.

Он открыл дверцу машины, но прежде чем успел усесться в нее, раздался крик:

— Подождите!

Она торопливо, босиком сбежала по ступенькам.

— Подождите, детектив!

Кардинал влез в машину и включил мотор.

Терри рывком распахнула переднюю дверцу и села рядом с ним.

— Кто это был? — Ее бледная кожа теперь была совсем белой. — Тот, кого убили… кто он был?

— Мы пока еще этого не знаем.

Зеленые глаза сверкали паническим страхом.

— Вы обязаны мне сказать! Сколько ему лет? Как он выглядит? Худой, долговязый?

Кардинал раскрыл портфель и вытащил сделанный экспертами снимок. Размозженная голова, лужа крови.

Терри прикрыла рот рукой.

— Это ваш брат?

Все еще не отнимая руки от рта, она покачала головой. Кардиналу показалось, что ее вот-вот вырвет прямо в машине.

— Парню этому лет двадцать пять-тридцать. Рост примерно пять футов пять дюймов. Волосы светло-русые.

Она перевела дух:

— Это не Кевин. Кевин моложе. И волосы у него темные. И росту в нем почти шесть футов.

— На месте убитого могли быть вы или ваш брат, — негромко сказал Кардинал. — Убийца или убийцы действовали наверняка. Пистолет, которым они воспользовались, оказался неисправным, и, похоже, они это поняли. Когда пули не убили его, они его прикончили, раскроив ему череп бейсбольной битой. В следующий раз, когда меня вызовут на место подобной трагедии, я не хочу, чтобы жертвой оказался ваш брат, а в особенности вы.

Теперь Терри сидела откинувшись в кресле. Она казалась совершенно выдохшейся.

— Вы хотите, чтобы я прекратил допрашивать вас. Больше вопросов не будет. Пойдите обуйтесь, и я отвезу вас в безопасное место.

Терри, не мигая, смотрела прямо перед собой.

Теперь или никогда, думал Кардинал. Либо она поедет со мной, либо я ее навек потеряю.

— Только не в больницу. — Ее голос был едва слышен.

— Только не в больницу.

 

34

— Где ты пропадал? — набросилась на него Делорм, едва он вошел в Управление. — Мы тебе названивали без конца.

— В Кризисный центр ездил, — отвечал Кардинал. — Я нашел Терри Тейт.

— Нашел Терри Тейт! — Бровь Делорм поползла вверх, скрыв маленький шрам над глазом. — Каким же это образом?

— По школьным записям. А вдобавок я проверил ее брата Кевина Тейта. Выяснилось, что он отсидел два года за попытку сбыта наркотиков, и я думаю, что он сейчас в городе.

— Вот почему она скрытничает. Не хочет, чтобы на этот раз ее братец получил срок по полной программе.

— А зачем вы мне звонили?

— Судебно-медицинская экспертиза определила личность убитого. По зубам. Тебе знаком некто Моррис Тилли? Известный также как Клык, почему специалисты-стоматологи и сумели так быстро выяснить, кто это. У него имелся дополнительный резец.

— Ничего не слышал о таком человеке.

— Еще бы! Ведь тебя не привлекают к пустяковым делам. А между тем Морриса Тилли мы задерживали раза три, если не больше, главным образом за кражи. А кроме того, он торговал наркотиками, по большей части травкой. Беда Морриса Тилли в том, что он был законченным наркоманом и без марихуаны не мог обойтись. Но уже год, как о нем ни слуху ни духу.

— Может, он решил встать на путь добродетели.

— Ха-ха! На что бы он стал жить, если б не наркотики и не мошенничество в бильярдной!

— Родителей известили?

Делорм одарила его приятнейшей из улыбок, что всегда служило преддверием какой-нибудь очередной гадости.

— Родительницу, — поправила она. — Я надеялась, что мы сделаем это вместе с тобой.

Дом Тилли стоял на Мэйн-Вест позади парковки «Пончиков по-деревенски». Благодаря общенациональной страсти к выпечке точка эта разрасталась и распространялась быстрее прочих городских заведений, и парковочная площадка ее поглотила уже и выстроенное из известняка здание соседнего монастыря, и несколько мелких магазинчиков, и ряд эдвардианских особняков. Дом Тилли находился в пятидесяти ярдах к западу оттуда, среди красных кирпичных домиков, которые за последнее время обзавелись безобразными вывесками: «Салон Дейрдрс», «Кондиционеры Прента и Фалько».

Бывает иногда, что жестокие преступления приводят полицейских по какому-нибудь приличному адресу, где обитают воспитанные выпускники лучших университетов. С Кардиналом раз или два случалось подобное. И все же это редкость. Убийство же Морриса Тилли было самого заурядного свойства.

Его мать впустила их в прихожую, темноватую и тесную, где пахло не то плесенью, не то ветхой материей, как в лавке подержанных вещей… Миссис Тилли оказалась маленькой, похожей на воробышка женщиной в линялом платье в цветочек, зорко вглядывавшейся в них сквозь толстые стекла очков.

Кардинал представился и представил Делорм.

— Вы миссис Тилли, мать Морриса Тилли?

— Да. Что, у Морриса опять какие-то неприятности? Он не нарочно. Он просто не думает, что делает, понимаете? Увлекается так, что себя не помнит. И марихуана тоже сослужила ему плохую службу. Вот многие матери жалуются, что у них дети чересчур уж компьютерами увлекаются, видеоиграми там всякими, а я что угодно бы отдала, чтобы Моррис увлекся чем-нибудь в этом роде! Он ведь, знаете, как попробовал марихуану в двенадцать лет, так с тех пор и пошло это наваждение. Но он зла никому не делает, правда-правда! Он хороший мальчик. Парень то есть. Хотя во многом он еще мальчик. Ну а что он на этот раз натворил? Надеюсь, не очень страшное?

— Боюсь, у нас новости похуже, миссис Тилли. Присядьте-ка лучше.

— Да, конечно, конечно. Пройдемте в гостиную.

В гостиной запах лавки подержанных вещей оказался еще гуще. Кособокая качалка, обитая коричневым винилом, пухлый диван, продранный с обеих сторон так, словно его терзали тигры.

— Может быть, чаю? Или кофе?

— Нет, спасибо. Сядьте, пожалуйста, миссис Тилли.

Слегка переваливаясь, она подошла к дивану и, побледнев теперь, как будто из нее выдернули электрический шнур, села на драный диван и покорно сложила руки на коленях.

— Боюсь, что ваш Моррис мертв, миссис Тилли. — Сердце Кардинала колотилось как бешеное. Нет, никогда он к этому не привыкнет. — Его убили.

— Убили? — Рука женщины медленно поползла вверх ко рту.

— Мне очень жаль.

Миссис Тилли повернулась к Делорм, словно надеясь услышать от женщины нечто более вразумительное.

— Зачем же было кому-то убивать Морриса? Ведь он… ведь Моррис… такой покладистый… он же мухи не обидит. Вот марихуану он курит слишком уж много, это верно. И на работе никак не удержится, но с работой ведь сейчас трудно, знаете ли. А Моррис, он разборчивый. За что ни попадя не возьмется. Но он не драчун, нет. Не может это быть он. Должно быть, что-то напутали… Убили не его, другого.

— Личность была установлена по записям у стоматолога, — сказала Делорм. — По зубному ряду. Ведь у вашего сына, кажется, был лишний резец?

Последовавшая затем пауза была краткой, а тишина — гробовой. Где-то тикали часы: секунда, другая, третья. А затем тишину разорвал вопль миссис Тилли. Вопль был громкий, протяжный, издали его можно было принять за собачий вой. Она ловила ртом воздух, почти задыхалась, а потом издала новый вопль, показавшийся Кардиналу уже не таким пронзительным, но не потому, что вопль этот был тише, а потому, что в протяжный и горестный этот звук, казалось, вплелись все страдания рода человеческого.

Делорм вернулась из кухни со стаканом воды, а Кардинал и не заметил, когда она вышла. Не сразу, но Делорм в конце концов удалось успокоить женщину. Вопли стали глуше, перейдя в рыдания, а потом и в беззвучные слезы, после которых та обрела способность говорить.

— Мне надо его увидеть, — сказала она, — иначе я до конца не могу поверить.

— Да, конечно, — отозвалась Делорм. — Мы договоримся с Центром судебно-медицинской экспертизы в Торонто, если желаете. Либо они свяжутся с тем похоронным домом, который вы выберете, и вы повидаете его уже там.

Это вызвало новый приступ слез. Опыт Кардинала подсказывал, что нельзя допускать слишком уж безоглядную скорбь родственников, если желаешь получить от них информацию. Рискуя показаться черствым, он прервал ее рыдания первым вопросом:

— Миссис Тилли, когда вы в последний раз видели сына?

— Совсем недавно. Месяца два-три назад.

— Месяца два-три?

— Ну, скорее два. Моррис был очень занят какими-то планами и так далее. Я месяцами не видела его. А однажды я вернулась от Лоблоу, гляжу, а он сидит за столом в кухне и ест сэндвич. С таким аппетитом и радостный такой. Он хороший сын. Иногда даже цветы мне приносит. В последний раз были тюльпаны. Помнит, что я люблю тюльпаны. Вот братья его — те никогда цветов не приносят.

— Последний его адрес, насколько нам известно, — Марсден-роуд, — сказала Делорм. — Это в Гринвуде?

— Да, в Гринвуде. Он там вместе с друзьями живет.

— Как он выглядел во время вашей последней встречи, каким он вам показался?

— О, обычным, таким, как всегда. Он не меняется с двенадцати лет — одинаковый — веселый, радостный, беззаботный. Немножко рассеянный иногда. Думаю, это из-за марихуаны. Он все говорил, что хорошо зарабатывает сейчас.

— На чем же это?

— Он работал в грузовой компании — погрузить-разгрузить. Работа нехитрая, а платили хорошо.

— Он упоминал название?

— Нет-нет. Сказал только, что предприятие солидное. Так в точности и сказал. «Мама, — говорит, — наконец-то я работаю в солидном предприятии». Я, правда, не очень-то поверила, что это продлится долго. На одном месте он никогда не удерживался. Но я была рада, что у него завелись деньги. Он даже со мной делился. Бывало, ни слова не скажет и уйдет — вижу, под коробкой с печеньем сотенная бумажка лежит.

— Он знакомил вас с теми, на кого работает, с друзьями?

— Нет. Правда, с одним своим другом познакомил. Сэма он иногда приводил ко мне. Сидят, бывало, в кухне и печенье за обе щеки уплетают, целую коробку за один присест умять могли. «Отшельники» особенно он любил. Знаете, печеньица такие — с корицей и изюмом, не очень сладкие? Уж эти-то печенья, если Моррис тут случался, в доме не задерживались!

— Миссис Тилли, а как фамилия этого Сэма, не знаете?

— Нет, не знаю, к сожалению. Красивый такой паренек.

— Описать его можете?

— Лицо бледное. Волосы очень темные, а кожа бледная-бледная. Ростом меньше меня, а во мне-то только пять футов три дюйма.

— Сэм Динс это быть не может? — спросила Делорм. — Коренастый и застенчивый немного.

— Похоже, похоже. Фамилии его я никогда не знала, а Моррис, уж конечно, звал его Сэмми, словно маленького мальчика. На самом-то деле мальчиком оставался Моррис, все никак не мог повзрослеть. Теперь уж не повзрослеет.

Миссис Тилли прикрыла глаза рукой и несколько секунд раздавались всхлипывания. Делорм отыскала коробку с бумажными платками «Клинекс».

— Миссис Тилли, вы абсолютно уверены, что не встречали больше никого из друзей Морриса или его товарищей по работе? — спросил Кардинал. — Это крайне важно.

— Боюсь, что Моррис был не из тех, кто любит приводить в дом гостей. Старался не делать этого. Он был парень компанейский, но к вечеру предпочитал приходить домой один — и всегда так, с самого раннего детства.

Было нетрудно понять, что миссис Тилли практически ничего не знала о делах сына. После еще нескольких вопросов и ответов она проводила их к дверям; плетясь вперевалку за ними следом, она не переставала извиняться, что не так много смогла им рассказать, и прочувствованно благодарила их за доброту.

— Вот с чем я никогда не смирюсь в убийствах, — сказала Делорм, когда они уже сели в машину, — так это с тем, что жертвами их становятся не только убитые, но и их близкие.

— Мы обязаны отыскать парня, который это сотворил, Лиз. Разве не для этого вся наша служба? Расскажи мне об этом Сэме Динсе, о котором ты упомянула. По-моему, в этом вопросе ты меня обштопала.

— Это потому, что я общаюсь в более интересных кругах, чем старшие инспекторы вроде тебя.

— Герои прошедших лет, развалины вроде меня?

— Именно. А Сэмми Динс живет в своего рода общине. В Гринвуде, как нам и сказала миссис Тилли.

В свое время Гринвуд был одним из первых районов строившегося Алгонкин-Бей. Здешний адрес считался как бы элитным, но Гринвуд, как, впрочем, и многое в Алгонкин-Бей, растерял часть своего престижа. Ныне район этот — убежище небогатых пенсионеров, приют малолитражных автомобилей, припаркованных возле кирпичных домиков с их ярко-зелеными лужайками. Некоторые же из улиц вообще утратили всякую живописность.

Одной из таких и была Марсден-роуд, протянувшаяся за ночным магазином Беккера и насчитывавшая всего три дома. В первом обитал какой-то псих, не снимавший даже в жару старой, времен Второй мировой войны, шинели. Второй дом выгорел в пожаре, случившемся два года назад, но из-за каких-то налоговых сложностей не ремонтировался и не сносился.

Последним же на этой улице было двухэтажное строение, некогда белое, теперь же приобретшее серо-черный оттенок. Еще не полностью вытоптанные участки газона покрывал мусор. Выбитые окна загораживали покоробленные листы фанеры. Сквозь асфальт подъездной дороги пробивались сорняки, там же громоздился «малибу» 70-х годов, выглядевший так, будто его сбросили с крутизны.

— Вот прислушайся, — сказал Кардинал, подъехав к дому.

— К чему это?

— Слышно, как машина покрывается ржавчиной. Я ясно различаю звуки.

— Не знала, что ты автомобильный фанат.

— Я и не фанат. Просто терпеть не могу, когда за машиной не следят.

Они поднялись на переднее крыльцо и громко постучали.

— Солнце еще высоко, — сказал Кардинал. — Почему ты считаешь, что они уже проснулись?

Делорм опять постучала в дверь.

— Мне плевать, проснулись они или не проснулись.

За дверью послышалось:

— Кто там?

— Полиция. Откройте.

Кардинал взглянул на часы:

— Сколько времени им потребуется, чтобы спустить в унитаз улики, как ты думаешь?

— Да не больше минуты. Поднаторели.

Дверь открылась, и перед ними предстал молодой человек в одежде, которая была ему велика номера на два. Один глаз косо прикрывала сальная челка.

— Предупреждаю, что у меня уже есть адвокат, — сказал он, — так что без него отвечать на ваши вопросы я не собираюсь.

Типичный потребитель героина, подумал Кардинал. У них всегда вид, как из преисподней, а говорят с трудом, будто словам приходится прорываться сквозь толщу воды.

— Мы не по вашу душу, Сэмми, — сказала Делорм. — Во всяком случае, в данный момент. Можно войти?

— А ордер у вас имеется?

— И обыска мы делать не будем, — заверил его Кардинал. — Хотим лишь задать несколько вопросов по поводу Морриса Тилли.

— Клыка? Я его уже сколько дней не видел.

— А когда видели в последний раз?

— Вот уж не знаю. Давным-давно. В прошлой жизни.

— А поточнее нельзя? — сказал Кардинал.

— Да в чем дело-то? Вы что, опять его замели?

— Кто-то выпустил в него две пули и размозжил ему череп бейсбольной битой.

— О господи, это уж чересчур. Перебор то есть.

— Это преступление, Сэмми. И мы хотим, чтоб преступник ответил за это, был схвачен, для чего нам и нужна связная, толковая информация.

— Твою мать! Простите, ей-богу. Я только что глаза продрал. Не знаю прямо, что сказать.

До чего может докатиться человек, думал Кардинал. И ответ пришел сам собой: до чего угодно, если он это себе позволит.

— Вы знаете парня по имени Кевин Тейт? — спросила Делорм.

Сэмми передернул плечами:

— Это приятель Клыка. Видал его разок-другой.

— Наркотиками он промышляет?

— Э-э, друг, я сказал, что видал его, но что расспрашивал — не сказал. Выпытывать, как кто живет и чем занимается, я не люблю.

Вслед за Сэмми Кардинал и Делорм прошли в комнату, служившую некогда гостиной. Сейчас это была спальня — на полу валялся матрас, а рядом — проигрыватель и разбросанные компакт-диски. К стене был прислонен мотороллер. Сверху донесся звук спускаемой воды.

— Присядьте, Сэмми, — сказала Делорм. — Вид у вас хуже некуда.

— Ничего. Я постою.

— Да сядьте же! — Нажатием на плечи Делорм заставила его опуститься на матрас. — Ну а теперь вспомните, когда в последний раз вы видели Морриса Тилли?

— Наверно, недели три назад. Да, точно, три недели. В бильярдной. Клык здорово в пул режется.

— Резался, — поправил его Кардинал.

— Резался.

— Но вы же с ним вместе живете. Как же могло случиться, что вы уже три недели не встречали его? — спросила Делорм.

Сэмми потеребил свою челку:

— Клык теперь, похоже, другие знакомства водит.

— Да?

— Связался с одним индейцем. Тот за городом живет. Клык, правда, темнил тут, но было понятно, что очень индеец этот его в оборот взял.

— У индейца этого есть имя? — осведомился Кардинал. — И адрес?

— Адреса не знаю. Клык ничего такого не разглашал. А имя… имя вроде как Черная Туча. Ну знаете, как у индейцев.

— Вы с ним знакомы? Видели его когда-нибудь?

Сэмми покачал головой. Он обхватил себя руками, словно от холода, хотя в комнате было невыносимо жарко. Над верхней губой его блестели капельки пота.

— Сигаретки у вас не найдется?

— Нет, к сожалению, — сказала Делорм.

— Сколько еще людей здесь проживает? — спросил Кардинал.

— Семь или восемь.

— Так семь или восемь?

— Думаю, семь. Если Клык не вернется.

— Он не вернется. И мы хотим поймать того, по чьей вине это случилось. С кем приятельствовал Клык, с кем он терся, кроме вас?

Вопрос, казалось, шокировал Сэма:

— Да не терся я с ним! Просто он здесь живет, вот и все. Жил.

— Так с кем же он терся?

— Не знаю, ей-богу. Слушай, хватит, а? Дай передохнуть.

Костяшками пальцев Кардинал побарабанил по лбу Сэма:

— Эй, Сэмми, просыпайся, очухайся! Я же не спрашиваю тебя, у кого он брал наркотики. Я спрашиваю, кто был у него в приятелях.

— Да не знаю я! Был какой-то шкет, думал, он всех круче.

— Имя, — сказала Делорм. — Нам надо знать его имя.

— Эй, Пако! — крикнул Сэмми кому-то наверху. — Как этого мерзавца зовут, с которым Клык якшается? Ну этого, что на большой машине ездит?

На лестнице показался темнокожий паренек. Лицо его смешно исказил дикий, преувеличенный страх.

— Кошмар! Ты что, с полицией разговариваешь?

— Клыка убили, Пако. Скажи же мне имя, черт возьми.

Пако спустился с последней ступеньки. Одежда его пропахла марихуаной.

— Ты про того, что на внедорожнике? Леон, а фамилии — не знаю.

— Как он выглядит? — спросил Кардинал.

— Ну, не знаю. Обыкновенно выглядит. Волосы русые и вроде как жирные. Ездит на этой идиотской машине с подвеской. Черной. «Транс-эм», что ли, она называется.

— Ой, да, — перебил его Сэмми. — Я вот что вспомнил. У него вроде как шрам на лбу. Рваный. Вот такой! — Он показал длину шрама, примерно в дюйм, раздвинув большой и указательный пальцы.

— Об унитаз небось стукнулся, сучонок, — сказал Пако и повернулся, чтобы опять уйти наверх.

— Эй, повремени-ка малость! — Кардинал преградил ему дорогу. — Нам надо поговорить с тобой и со всеми, кто здесь живет. Собери их внизу. И не трусь. Если б мы пришли сюда за наркотиками, тебя бы сейчас уже везли в перевозке.

Кардинал и Делорм допросили остальных пятерых обитателей дома — каждый последующий казался им безнадежнее предыдущего. Кардинал давно уже заметил эту особенность наркоманов — люди они по большей части неплохие, просто окончательно сбитые с толку и запутавшиеся. Один-два из допрашиваемых могли бы стать полезными членами общества, если б не губительное пристрастие к игле. Что ж, у каждого должна быть в жизни какая-то опора, правда, некоторые из таких опор сами по себе вредят и калечат.

Никто из бывших товарищей Клыка по общежитию не смог добавить ничего существенного к уже имевшейся информации. Да, парня по имени Кевин Тейт они встречали. Нет, знакомы с ним они не были. Вернувшись в Управление, Делорм засела за компьютер. И позднее она подошла к Кардиналу с распечаткой в руке.

— Я проверила всех Леонов, которых мы арестовывали за последние три года. Знаешь, сколько их набралось?

— Понятия не имею. Три?

— Черта с два! Ни одного. Но взгляни-ка, что я получила от Масгрейва!

— От Масгрейва? Ты имеешь в виду сержанта Малькольма из Королевской конной полиции? Ты уже успела ему позвонить? У тебя что, с ним роман, о котором я не подозревал?

— Роман с Масгрейвом? Не смеши.

Кардинал взял распечатку и быстро проглядел ее.

— Ладно. Некто Леон Рутковски был подвергнут аресту за сбыт героина в Садбери. Провел восемь лет в Миллхейвене. Ранее был замечен в неоднократных драках с нанесением тяжких телесных повреждений. Горячий, видно, этот Леон.

— Описание совпадает с тем, что дали нам приятели Клыка, — сказала Делорм, по-прежнему не поворачиваясь к нему лицом.

— Русые волосы, голубые глаза, шрам на лбу…

— Погляди, в какой машине его задержали.

— Черная «транс-эм». Имя Черная Туча, правда, нигде не всплывает?

— Пойду еще раз звякну Масгрейву, — сказала Делорм.

Дожидаясь ее, Кардинал позвонил в отель Кэтрин. Шансов застать ее было очень мало, и он это понимал, лишний раз пожалев об отсутствии у нее мобильника. Он оставил сообщение, заверив ее, что думает о ней. Точнее было бы сказать — беспокоится о ней, и, нажав отбой, ощутил в себе досаду на то, что беспокоится о собственной жене, вместо того чтобы думать только о деле. И в ту же секунду его охватил стыд за эту досаду.

Делорм схватила ключи от машины, надела куртку:

— Прокатиться не желаешь?

— А куда?

— Масгрейв связал меня кое с кем.

 

35

Кардинал скользнул на пассажирское сиденье рядом с Делорм. Дав задний ход, она резко развернулась на двух колесах, взвихрив мусор на покрытии. За рулем Делорм сосредоточенно хмурилась, а выразительнее бровей, чем у нее, Кардинал, пожалуй, не встречал, причем легкая отметина над ними лишь увеличивала их прелесть.

— Итак, с кем же мы должны встретиться? — поинтересовался Кардинал.

— С Аленом Клеггом. Он у Масгрейва борьбой с наркотиками теперь занимается, по крайней мере в пределах нашей округи.

— Брось. Вот уже лет десять как это подразделение ликвидировано.

— Это и не подразделение, а патрульная группа, временно размещенная в здании Федеральной администрации. В группе два человека, но по большей части Клегг работает в одиночку.

Припарковавшись на задах почты под надписью «Только для служебных машин», они поднялись на лифте на третий этаж. Кардинал помнил времена, когда Королевская конная полиция имела в Алгонкин-Бей свое постоянное представительство. Помещение маленькое, потому что и людей в подразделении было не густо — от силы четыре человека, выделенные из числа местных копов. Потом начался период урезываний и сокращений, и это подразделение наряду со многими другими было прикрыто.

Ален Клегг, должно быть, услышал их шаги, потому что вышел им навстречу в коридор, где высился темным силуэтом на фоне окна.

— По-видимому, вы и есть Делорм, — сказал он.

— А это мой коллега Джон Кардинал, — сказала Делорм.

Они обменялись рукопожатиями. Клегг был широкоплеч и коренаст, с фигурой борца среднего веса. Он выглядел бы лет на сорок, дай он себе волю. Клегг провел их в тесный кабинетик, вмещавший в качестве мебели лишь два металлических стола и, считай, ничего больше. Пахло в кабинете кофейными опивками и жевательной резинкой.

— Как я понимаю, вы хотите обсудить со мной проблему сбыта наркотиков, — сказал Клегг. — Расскажу все, что смогу, не раскрывая источников.

Делорм покосилась на Кардинала, и тот кивнул ей. Инициатива принадлежала ей, значит, ей было и начинать, и снимки показывать.

— Возможно, вы слышали о произошедших у нас не так давно двух убийствах, — сказала она.

— О Вомбате Гатри, конечно же. А кто второй убитый — еще не знаю.

— Моррис Тилли.

— Моррис Тилли? — повторил Клегг. — Не припомню что-то.

Делорм вытащила фотографию, взятую у миссис Тилли.

— А лицо знакомое, — сказал Клегг. — По-моему, он попадался на моем пути, но где и при каких обстоятельствах, убей меня…

— Два эти убийства взаимосвязаны, — сказала Делорм. — Пистолет, из которого стреляли в Морриса Тилли, еще недавно принадлежал Вомбату Гатри. А еще он был применен в нападении…

Кардинал положил руку ей на плечо:

— А вот этих подробностей не надо.

— Я и не собиралась! — она не смогла скрыть возмущения.

Губы Клегга тронула улыбка:

— Я вас понимаю.

— Что вы можете сказать о Вомбате Гатри?

— Ничего хорошего, абсолютно ничего. В банде викинг-байкеров с незапамятных времен. Наркотиками промышлял тоже не первый год. Слыхал я, что новый главарь викингов Гатри недолюбливает.

— А еще что-нибудь можете сообщить?

— Вомбата оставили караулить значительную партию товара. Точное количество наркотика не скажу, но было его там немало. Когда байкеры вернулись, ни товара, ни Гатри на месте не было.

— Так они его убили, как вы считаете?

— Вполне возможно. Парни они вспыльчивые.

— Тилли проживал вместе с другими наркоманами в своего рода общине, — заговорила Делорм. — Мы хотели бы назвать вам несколько имен, чтобы вы сказали, нет ли среди этих парней кого-то, кто был каким-то образом связан с Вомбатом Гатри.

Все незадачливые компаньоны Клыка решительно отрицали какое бы то ни было знакомство с Вомбатом Гатри, хотя некоторые и признались: дескать, да, имя это они слышали, но где и в какой связи, сейчас уже вспомнить не могли.

Кардинал и Делорм продиктовали шесть имевшихся у них фамилий. Клегг с готовностью записал их в блокнот огрызком карандаша. Фамилии были ему знакомы, но связи их с Гатри он не усматривал. Потом настал черед Сэмми Динса.

— Вот о Сэмми Динсе нам известно многое, — сказал капрал Клегг. — А в последнее время мы все гадаем, не занялся ли он сбытом наркотиков, вместо того чтобы просто портить ими вены.

— Не похоже, — заметила Делорм. — Вот за кражи со взломом мы его не раз тягали. А что насчет его дружка Пако Фернандеса скажете?

Клегг рассмеялся:

— Пако Фернандес? Да я, ей-богу, думаю, что он как насмотрелся в детстве мультиков про Чика и Чонга и как поставил себе целью сравняться с ними, так ни к чему серьезнее и не притронулся. Да он в жизни ни одного поставщика себе не найдет! Нет, такими, как Динс и Фернандес, мы не интересуемся. Это все мелкая сошка и проблемы местные.

— А вот Леон Рутковски должен, наверное, вас больше заинтересовать, — сказал Кардинал.

— Несомненно, — согласился Клегг. — Мне случилось задержать его однажды. Был пойман с шестью граммами героина в багажнике своего «транс-эм». В Алгонкин-Бей он и сейчас часто наведывается, но ведет себя тихо — не подкопаешься. — Клегг щелкнул пальцами. — Вспомнил! Вот где мне попадался ваш Моррис Тилли! Я видел его в компании Леона, как они вместе выходили из «Бильярд-империи Дуэйна». Правда, особо близкими друзьями они мне не показались.

— Нам об этом судить трудно, — сказала Делорм. — Мы лишь слышали, что они общаются.

— Возможно. Думаю, что поначалу, попав в город, Леон собирался обосноваться здесь и наладить дело — заиметь что-нибудь вроде фургончика с мороженым, откуда и торговать героином — ухватить, так сказать, судьбу за хвост. Но ему помешали два обстоятельства. Первое — он напоролся на меня. Какая неожиданность! Перспектива опять угодить в Миллхейвен лишила его энтузиазма, заставив, так сказать, спустить на тормозах.

Второе обстоятельство — это викинг-байкеры. Ведь те к торговле наркотиками подходят со всей серьезностью. Крутя пируэты на их территории, нельзя ожидать аплодисментов. Пускай они в этот город и носа, считай, не кажут, все равно они, без всякого сомнения, контролируют оборот наркотиков в городе и из города — оборот героина, во всяком случае. Если Леон и совершает сделки, то очень мелкие.

— А он наркоманит? — осведомилась Делорм.

— Да нет. Раньше амфетамином баловался.

— На его счету пара серьезных драк.

— Да, Леон, когда на него найдет, бог знает на что способен. Правда, уже давненько ничего подобного себе не позволял. По крайней мере, я о таком не слышал. Я приглядываю за ним, но он ведет себя так тихо, что приходит в голову, уж не завязал ли он, встав на путь истинный. Но с другой стороны, для этого ему потребовалось бы найти себе работу.

— А еще мы слышали, что Моррис Тилли, известный также как Клык, водит дружбу с одним аборигеном. Имя у того индейское, что-то вроде Черная Туча.

— Это мошкара, что ли, имеется в виду? — хохотнул Клегг. — В этом году ее не так уж много.

— Черная Туча. Или похожее на это.

— О, да я знаю, о ком вы толкуете. В прошлом году в город наезжал парень, которого звали Рыжий Медведь. Фигура довольно загадочная. Утверждал, что по картам предсказывает судьбу и всякое такое. Словом, шаманствовал, так это, кажется, называется? Месяц или два назад он повстречался мне в Ридс-Фоллз в компании других парней — не Леона. Так или иначе, вмешиваться я не стал: Ридс-Фоллз — не моя территория, она под юрисдикцией провинции Онтарио. Знаю, что он из резервации Красного озера. Такая информация вам что-нибудь прояснит?

— Конечно, — отвечал Кардинал, — ведь мы о нем ничего не знаем.

— Сожалею, что не смог помочь вам больше. Но ведь следить за всей этой шушерой дело не мое.

— Но среди байкеров у вас есть источники информации, не так ли? — сказал Кардинал.

— Скажем так: мои источники время от времени делятся со мной информацией насчет байкеров. Подобная формулировка будет вернее.

— Так что же вы можете сообщить о них нам? — осведомился Кардинал, — Убийство викинг-байкера и мертвый не из их шайки, несомненно, как-то связаны. К тому же у нас есть основания полагать, что жертв вскоре может стать и больше.

— Правда? А кто следующий в этом хит-параде? — пошутил Клегг.

Кардинал мысленно выругал себя.

— Я хотел сказать лишь то, что убийца или убийцы активизировались и пострадать может еще кто-нибудь.

Клегг секунду помолчал, думая.

— Мы ждем от вас хоть каких-нибудь ориентиров, — сказала Делорм. — Байкеры молчат, наркоманы не в курсе, так мы остаемся один на один с проблемой.

— Ладно. Шума будет много, но я уж как-нибудь выдержу. Как вам, если я назову место, где Вомбата последний раз видели живым?

 

36

Они установили посты слежения за домом викинг-байкеров возле Френч-Ривер: два рыбака оставались в лодочке, несмотря на свирепые атаки мошкары. Два монтера сидели на столбе, хотя их мошки кусали еще нещаднее. Дежурство это длилось четыре часа, в течение которых никто не входил в дом и не выходил из него. Ни машин, ни мотоциклов около дома не было припарковано.

И все же они предприняли меры предосторожности. Четыре машины, не считая их собственной, оснащенные пулеметами и пуленепробиваемыми щитами. Они трудились не жалея сил. Взломав переднюю дверь, произвели быстрый осмотр дома, комнату за комнатой, и заключили, что дом пуст. Осмотр они закончили в кухне, выглядевшей так, словно ее вычистили профессиональные уборщики. Кухонные принадлежности, раковины и столы просто сверкали.

— Да я бы их и к себе в дом охотно пригласила, — сказала Делорм. — Пусть помогут с уборкой, пока меня дома нет.

Судя по всему, в доме не жили и даже сюда не наезжали. В трех комнатах, по-спартански обставленных самым необходимым, стояли койки армейского образца. Шкафы и кладовки были пусты и пахли дезодорирующим распылителем. Паркетный пол весь в щербинах и потертостях, какие оставляют тяжелые башмаки. В холодильнике они нашли джем, йогурт и соус-карри, которые на поверку оказались именно джемом, йогуртом и соусом-карри и ничем иным.

Кардинал спустился в полуподвал. Там пахло озерными и речными запахами, навевавшими воспоминания о сине-белом просторе, но все забивал запах труб и бетона. Пол на зависть гладкий по сравнению с лунными кратерами в собственном подвале Кардинала. Он заглянул под лестницу, осмотрел внутренность, так же как и внешние панели сушилки и стиральной машины. Сплошное запустение — пыль, плесень и паутина.

В комоде из «Икеи» обнаружилась темно-синяя футболка с надписью крупными буквами на спине: «Полицейское управление Нью-Йорка».

— По крайней мере, в чувстве юмора им не откажешь, — заметила Делорм.

— Но спрашивается, почему группа таких боевых канадских парней, как викинг-байкеры, заимев дом в таком живописном месте, не пользуется им?

— Может, они мошкару не любят, — сказала Делорм. — Лично я не разделяю все эти восторги относительно загородных домов. Приезжаешь в такой, и оказывается, что здесь шумнее, чем на Мэйн-стрит.

— Мне это знакомо, — сказал Кардинал.

Собственный его дом был тихим убежищем, круглый год атакуемым снегоходами, моторками и всеми другими мыслимыми разновидностями двигателей внутреннего сгорания.

— Здесь так чисто, что можно подумать, будто они ожидали обыска.

— Да, мне такое тоже пришло в голову, — сказал Кардинал. — А может быть, это они просто так, на всякий случай. Ведь как-никак убили их товарища.

Он потянул за уголок экземпляр «Алгонкинского магнита». Первая страница была посвящена новости двух-трехнедельной давности: победитель ежегодного конкурса сумел отгадать, в какой именно день вскроется озеро Ниписсинг.

— А с другой стороны, — сказал Кардинал, — может, дом этот слишком опасное местечко для проживания. Потому что, если это перевалочный пункт для торговли наркотиками, никому не охота здесь жить. Случись рейд, и виновным в первую голову окажется тот, кого обнаружат в доме.

В пустом доме гулко разнесся голос Арсено — он звал их.

Нашли они его стоящим на четвереньках и исследующим внутренность шкафа. Одну доску пола он уже снял.

— Я нашел здесь в глубине частички белого порошка. Их совсем немного, но для экспертизы достаточно. Ведь порошок этот летучий, и чисти не чисти, что-нибудь да останется. Думаю, они хранили здесь порядочное количество наркотика. И тайником этим пользовались не один раз.

— Стало быть, теперь мы точно знаем, что это перевалочный пункт торговцев героином, — сказала Делорм. — Я потрясена. Другого слова не найти.

— И сторожить всю партию они оставили одного Вомбата. О чем это говорит?

— О том, что для них это дело самое обычное. Совершенное не раз и не два.

— Именно. Они чувствовали себя абсолютно уверенно. Но потом приходит кто-то и не только грабит их, но и убивает Вомбата, расчленяя его тело. Кто же мог такое сотворить?

— Возможно, банда конкурентов?

— Но каких и откуда? Других байкерских сообществ ближе чем в Торонто здесь нет, иначе мы бы об этом знали. Эй, Желаги! — крикнул Кардинал куда-то в прихожую. — Ты Вомбата по «Викласу» пробил?

Дверной проем загородила массивная фигура Желаги:

— Нет его там. Нигде не упоминается и ни с кем не связан.

— И даже в «висяках» его нет?

— В «висяках» не в «висяках» — нет, и точка.

— А про знаки на стене тоже ответа нет? Может, ты не посылал?

— Посылал конечно. — Казалось, Желаги обиделся. — Я просил их проверить и то, и это. Заключение утром вам на стол положил.

— Не могу себе представить, что им не удалось ничего нарыть, — сказала Делорм. — На них это непохоже.

— Лучше подумаем насчет оружия, — сказал Кардинал. — Нам известно, что Вомбат выкрал его где-то примерно месяц назад.

— Но напасть с ним на Клыка после своей смерти он не мог.

— Верно. Значит, убивший Вомбата, кто бы он там ни был, заодно стащил у него и пушку. Позднее он или она разрядили ее в Терри Тейт и Клыка. Каждый из них связан тем или иным образом с наркоторговлей — Терри через брата. Но кроме пуль, ничем существенным, объединяющим Терри с Клыком и Вомбатом, мы не располагаем.

Делорм в раздумье морщила лоб.

— Что? — спросил Кардинал. — О чем ты думаешь?

— А если предположить, что байкеры говорят правду — что кто-то посторонний их ограбил и что Вомбата сами они не убивали, так, наверное, это дело рук серьезного преступника, не такого, с каким запросто в обычной жизни могла общаться Терри Тейт, да и Клык тоже. Ведь этот тип за короткое время убил двоих, хотел убить и третьего. Такое можно расценить как крайнюю жестокость, редкую даже в среде наркодилеров, — впечатление, что он просто ищет повод убивать.

— Согласен. А это значит, что он, вероятно, все еще не оставил своих поползновений.

 

37

Изучение энтомологии и в связи с этим необходимость практических занятий подтолкнули Энгуса Чина организовать среди поросших соснами холмов территории Канадского Северного университета нечто вроде опытных полей, где он сейчас и собрал группу студентов — своих подопечных. Они сгрудились в березовой роще, склонившись, как над гробом, над трупиком дохлой крысы. Крыса была помещена в клетку, словно чтобы помешать ей сбежать, но на самом деле ограждение это должно было уберечь ее от более крупных плотоядных — лис, собак и ворон, в то время как мухам и личинкам дозволялось поедать крысу в свое удовольствие.

Увидев приближающихся к нему Кардинала и Арсено, доктор Чин поручил студентам самостоятельно продолжать работу, осматривая другие важные поля и производя записи, которые он с ними впоследствии обсудит. Мистера Филберта он подвел к пришедшим, придерживая его, как слепого, за локоть.

— Вы уже осматривали нашу маленькую лабораторию на свежем воздухе?

— Хм… нет, — отвечал Кардинал. — Было бы крайне интересно ее когда-нибудь осмотреть, но сегодня у нас для этого мало времени.

— Не беда. Будем говорить на ходу. Так это обычно называется в кино. Примерно раз в год ко мне обращаются с просьбой выступить в качестве консультанта телевизионной постановки или картины. Это гораздо менее интересно, чем можно подумать.

Он махнул рукой в сторону заключенного в клетку и обглоданного трупика:

— У нас, видите ли, имеется восемь так называемых опытных площадок, на каждой из которых ведутся наблюдения за трупом. Крысы поступают к нам уже дохлыми.

— За это ответственен факультет психологии, — заметил Филберт. — В психологии немало дохлых крыс.

— Мы одновременно помещаем их в разные условия, а затем наблюдаем, кто из насекомых и как долго станет пировать на трупе. Наблюдения эти нас очень развлекают, не так ли, мистер Филберт?

— Развлекают некоторых из нас. Остальные занимаются делом, которым предпочли бы заниматься мы.

— Мистер Филберт стал очень самонадеян, потому что получил очередной грант за свои макабрические опыты над ДНК. Министерство юстиции, Служба государственной безопасности от него просто без ума. Конечно, почему бы нет? Ведь это мой ученик.

Филберт ткнул пальцем в сторону клетки, стоявшей подальше:

— Видите, вот это мы поместили на южной стороне. Здесь много солнца, что ускоряет процесс разложения.

— Ускоряет, — подтвердил Арсено. — По-моему, процесс этот вообще окончен.

— Перешел в сухую стадию, — сказал Чин. — Все соки постепенно вытекли. Но панцирным жучкам сейчас раздолье. — Он опустился на корточки перед трупиком. — Да, вот они, тут как тут. Жуют, вгрызаются… Хр-хр. — Он распрямился. — А теперь давайте посетим ее сородича на противоположной стороне холма.

— Нам требуется ваше заключение, док, по поводу ранее представленных вам образцов. А кроме того, мы принесли вам и кое-что новое.

— Чудесно, чудесно. Чем больше, тем лучше.

Они спустились с другой стороны холма к кампусу. За деревьями было видно, как студенты играют в мяч. Крики их гулко разносились среди холмов. На кисть его руки села мушка, и он смахнул ее. Она опустилась на другую его кисть и укусила его.

— Вот, глядите. Этот грызун был помещен сюда в то же самое время, что и его сородич на другом склоне холма. Но здесь, как говорится, мы наблюдаем совершенно иную картину.

Крыса почернела, и трупик весь сочился влагой.

— Как называется эта стадия, мистер Филберт?

— Черное гниение. Так это именовалось в некоторых из ваших лекций.

— Ц-ц-ц… Такое количество сарказма в человеке столь молодом… Да, это черное гниение. Совершенно иная стадия процесса на том же временном отрезке после смерти организма. И что самое интересное: вы можете наблюдать за этой крысой хоть целый день и не увидеть здесь даже одного-единственного панцирного жучка.

— Ни одного и ни парочки.

— О, мистер Филберт, вы все время отпускаете шпильки в мой адрес.

Чин опять присел рядом с клеткой.

— Да, здесь имеются Calliphoridae и Sarcophagidae еще в стадии куколки. Удивительно, как разница в несколько градусов может изменить всю картину. Впрочем, зима — это совершенно другое дело.

— До снега, после снега, — подхватил Филберт, — выше нуля, ниже нуля — тут уж совсем впору запутаться.

Кардиналу и самому случалось иметь дело с трупами, найденными зимой, но сейчас он не хотел вдаваться в подробности. Не пора ли отправиться в лабораторию и перейти непосредственно к делу?

Чин провел их мимо еще двух клеток с дохлыми крысами, комментируя картину, как это делают музейные гиды. Наконец они очутились в лаборатории, и Чин снял с полки какую-то папку. Пролистав ее с начала до конца, он извлек оттуда несколько компьютерных распечаток и углубился в них.

— Вот, пожалуйста. Труп ваш пролежал не меньше трехсот двенадцати и не больше трехсот тридцати шести часов.

— Четырнадцать дней, — подсчитал Кардинал. — Но это вы нам сказали и в прошлый раз.

— Ну а теперь это установлено совершенно точно, так что может использоваться в суде. В разновидностях насекомых мы теперь не сомневаемся, так как дали им возможность вызреть. Уверен, что мистер Филберт будет рад свидетельствовать для вас в суде. Вряд ли у него найдутся другие дела.

— О, конечно, лишь томительные часы одиноких прогулок, — сказал Филберт. — Почему бы вам не продемонстрировать факты?

Чин повернул в их сторону монитор, и на экране высветилось изображение.

— Последовательные стадии, — сказал Чин. — Все стадии развития членистоногих мы вносим в наши базы данных.

— Имеется в виду, — сказал Филберт, — что вношу их я, он же лишь получает за это аплодисменты.

— Мистер Филберт — вовсе не ученый. Он сбежал из сумасшедшего дома, и я был бы вам крайне признателен, если б вы забрали его у меня, когда будете уезжать. — Чин набрал что-то на клавиатуре, и изображение поменяло цвет, потом слева появился список, а экран заполнили цифры.

— Слева мы вводим данные обнаруженных нами Calliphoridae, Cynomyopsis, Staphylinidae и прочих. У каждого из них имеется свое время яйцекладки, окукливания, свое время развития. Вы вводите в компьютер все эти данные, отмечаете стадии развития, а далее и компьютер вам по существу не нужен. Вы лишь суммируете количество дней. Единственная цифра, объясняющая нам возможность нахождения этих существ в одном месте и в одно и то же время, это…

Чин нажал кнопку «Ввод», и экран высветил цифры.

— От трехсот двенадцати часов до трехсот тридцати шести, — сказал Кардинал. — Весьма наглядно.

— Против науки не попрешь. — Чин поднял на них взгляд и улыбнулся. — Даже Филберт это понимает.

— Да что там я, — сказал Филберт, — ничтожный прихвостень, и больше ничего.

Арсено вытащил два пузырька и передал их доктору Чину.

— А вот другое мертвое тело, — сказал он. — Можете что-нибудь сказать, исходя из этого?

— Ну, здесь в основном яйца. Куколок почти нет. Труп свежий, не так ли?

— Правильно.

Доктор Чин, постучав по пузырьку, извлек из него одно яичко и сунул его под микроскоп. — Phorma regina — ну, это встречается где угодно. — Он подсунул под микроскоп еще одно яичко. — Lucilia illustris, — сказал он, поправляя фокус. — Зеленая муха. Любит открытые сухие места.

— Подходит к нашему случаю, — сказал Кардинал.

Доктор Чин положил под микроскоп еще одно яичко и стал вертеть взад-виеред колесико.

— Phaenicia sericata. Известная также как овечья муха. Обитает на ярком солнце. Появляется рано. В первую очередь — на озерах. В открытых солнечных местах. Я бы сказал, что в данном случае с момента смерти прошло часов двенадцать-четырнадцать.

— Тело так и выглядит, — сказал Арсено.

— Но в первом случае названных разновидностей вы не обнаружили, — сказал Кардинал.

— Да уж. Первая жертва лежала за водопадом и находилась там две недели. П