Сорок имен скорби

Блант Джайлс

В маленьком канадском городке Алгонкин-Бей пропадают четыре подростка. Расследование заходит в тупик, и полиция готова сдать дело в архив. С этим согласны все, кроме детектива Джона Кардинала, который своим упорством добивается лишь того, что его увольняют из отдела убийств. Тут-то и обнаруживается изуродованное тело тринадцатилетней Кэти Пайн. Но даже теперь Кардинал остается в одиночестве: никто в этой патриархальной глуши не готов признать, что здесь орудует самый чудовищный из маньяков и очередная жертва — у него в руках.

 

1

В Алгонкин-Бей темнеет рано. Въезжаете на Эйрпорт-хилл февральским днем, в четыре, и когда полчаса спустя отправляетесь обратно, городские улицы внизу сверкают огнями, как взлетно-посадочная полоса. Сорок шестая параллель — не такой уж север: можно забраться еще севернее и при этом остаться в Соединенных Штатах, даже английский Лондон на несколько градусов ближе к Северному полюсу. Но мы-то в канадской провинции Онтарио, так что Алгонкин-Бей в феврале — настоящее олицетворение зимы: в Алгонкин-Бей снежно, в Алгонкин-Бей тихо, в Алгонкин-Бей очень, очень холодно.

Джон Кардинал ехал домой из аэропорта: только что проводил дочь, улетевшую в США через Торонто. В машине еще оставался ее запах или, по крайней мере, тот аромат, который не так давно стал ее «фирменным» — «Рапсодия», или «Экстаз», или еще что-то в этом роде. Для Кардинала, после расставания с женой, а теперь и с дочерью, это был запах одиночества.

Снаружи было много ниже нуля; зима зажала автомобиль мертвой хваткой. Окна «камри» с обеих сторон обледенели доверху, и Кардиналу постоянно приходилось пускать в дело пластиковый скребок, впрочем, мало ему помогавший. Он проехал на юг по Эйрпорт-хилл, свернул налево, вырулив на окружную дорогу, потом — еще раз налево, на Траут-лейк-роуд, и затем двинулся на север, в сторону дома.

Дом (если без Кэтрин и Келли он заслуживал этого названия) представлял собой деревянное строеньице на Мадонна-роуд, самое крошечное среди коттеджей, брошкой-полумесяцем лежащих на северном берегу Форельного озера. Жилище Кардиналов было полностью приспособлено для зимних условий, — во всяком случае, так говорил агент по недвижимости. Но, как выяснилось, «полностью приспособлено» понятие относительное. Келли уверяла, что у нее в спальне можно хранить мороженое.

Подъездную аллею закрывали метровой высоты сугробы, так что Кардинал далеко не сразу увидел машину, загораживающую ему путь, и чуть не врезался в нее сзади. Это была одна из оперативных, без специальной маркировки. Из выхлопной трубы вырывались большие белесые клубы. Кардинал дал задний ход и остановился поперек дороги. Лиз Делорм, в единственном лице представлявшая собой весь отдел специальных расследований полиции Алгонкин-Бей, выбралась из машины и направилась к нему сквозь клубы выхлопных газов.

Местное полицейское управление, при всем «неуклонном стремлении к равенству сотрудников» (как предпочитали выражаться чиновники), по-прежнему оставалось оплотом мужского шовинизма, и здешние умы сходились на том, что Лиз Делорм для своей должности — чересчур уж… (не важно что, но чересчур). Ты на работе, ты пытаешься думать, тебе нельзя отвлекаться. Нет, Делорм не выглядела как кинозвезда. Но «она как-то по-особому на тебя глядит», уверял Маклеод, и в кои-то веки он был прав. Делорм обладала способностью задерживать на себе взгляды немного дольше, чем требуется, пусть на долю секунды, но все равно это мешает. Всему виной серьезные карие глаза. Ощущение такое, словно ее рука при этом скользит к тебе под рубашку.

Короче говоря, Делорм была сущим наказанием для женатых мужчин. Кардинал же опасался ее и по другим причинам.

— Я уж почти отчаялась, — сказала она. Ее акцент канадской француженки отличался непредсказуемостью: как правило, он был почти незаметен, но иногда вдруг исчезали концевые согласные и во фразах удваивались подлежащие. — Я пыталась тебе позвонить, но никто не отвечал, а твой автоответчик — он не работает.

— Я его отключил, — ответил Кардинал. — Какого черта, что ты тут вообще делаешь?

— Дайсон велел мне заехать за тобой. Они нашли тело.

— Меня это не касается. Я не работаю с убийствами, забыла? — Кардинал старался просто сухо излагать факты, но даже сам слышал горечь в собственном голосе. — Можно мне пройти, сержант? — Он добавил «сержант», чтобы еще больше уязвить ее. Два полицейских одного ранга в неофициальной обстановке обычно обращаются друг к другу по имени, если рядом нет младших по званию.

Делорм стояла между своей машиной и сугробом. Она отошла в сторону, пропуская Кардинала к воротам гаража.

— А Дайсон… по-моему, он хочет, чтобы ты вернулся.

— Мне плевать. Ты не могла бы отъехать, чтобы я поставил машину? Если, конечно, Дайсон не против. Зачем он тебя послал, кстати? С каких пор ты сидишь на убийствах?

— Ты наверняка слышал, я ушла из спецрасследований.

— Слышал, что ты хотела уйти.

— Теперь это официально. Дайсон говорит, ты меня научишь всем тонкостям.

— Нет, спасибо. Мне это неинтересно. Кто сядет на спецрасследования?

— Из Торонто один. Еще не приехал.

— Отлично, — отозвался Кардинал. — Абсолютно никакой разницы. Ты не заблудишься на обратном пути? Холодно, я устал и не прочь поужинать.

— Они считают, что это может быть Кэти Пайн.

Пока он переваривал услышанное, Делорм наблюдала за его реакцией, изучая лицо Кардинала строгими карими глазами.

Он, отвернувшись, пристально вглядывался в черноту Форельного озера. Вдали светились огни двух снегоходов, двигавшихся в темноте один за другим. Кэти Пайн. Тринадцати лет. Пропала двенадцатого сентября; ему никогда не забыть эту дату. Кэти Пайн, отличница, вундеркинд-математик из резервации Чиппева, девочка, которую он никогда не видел и которую хотел найти больше всего на свете.

В доме зазвонил телефон, и Делорм посмотрела на часы:

— Это Дайсон. Он дал мне всего час.

Кардинал вошел внутрь. Он не пригласил Делорм войти. Сняв трубку на четвертом звонке, он услышал голос сержанта уголовной полиции Дона Дайсона, холодное раздраженное кваканье: такое ощущение, что их прервали на середине спора и вот теперь, три месяца спустя, они возобновили дискуссию. В каком-то смысле так оно и было.

— Не будем терять время и ворошить старое, — объявил Дайсон. — Хочешь, чтобы я принес извинения? Приношу. Всё. Тема закрыта. Мы нашли труп на островах Маниту, а Маклеод занят в суде. Процесс Корриво. Загружен с головой. Так что дело вести тебе.

Кардинал почувствовал, как в крови у него вскипает давний гнев. Может, я и плохой коп, подумал он, но не по тем причинам, какие мог бы привести Дайсон.

— Вы меня сняли с убийств, помните? По-вашему, дела об ограблениях и кражах со взломом — вот мое призвание.

— Я внес изменения в твой допуск, это — работа сержанта, или ты забыл? Дела давно минувших дней, Кардинал. Все течет. Мы об этом потолкуем, когда ты осмотришь тело.

— Вы тогда сказали, что она сбежала из дома. Что случай Кэти Пайн — не убийство, а побег из дома. Что она уже не первый раз так делает.

— Кардинал, ты опять сядешь на убийства, понятно? Расследование — на тебе. И расхлебывать всю эту кашу — тоже тебе. Понятно, это не обязательно Кэти Пайн. Даже ты, детектив Всегда Прав, наверняка захочешь сначала посмотреть на незнакомое тело, а потом уж его опознать. Но если твой девиз — «Я же вас предупреждал», — тогда уж подключайся к делу, приходи завтра ко мне в кабинет, в восемь утра. Самое лучшее в моей работе — то, что я не должен никуда таскаться ночью, а ведь такие звонки случаются именно по ночам.

— Значит, с этого момента командую я… если соглашусь.

— Тут не мне решать, Кардинал, ты же понимаешь. Озеро Ниписсинг подпадает под юрисдикцию наших высокочтимых братьев и сестер из Полицейского департамента провинции Онтарио. Но даже если это по части ПДПО, все равно они наверняка захотят, чтобы этим занялись мы. И Кэти Пайн, и Билли Лабелля похитили где-то в городе — в нашем городе. Если, конечно, их вообще похитили. В любом случае дело вести нам. Как ты там сказал? «Если я соглашусь»?

— Если начиная вот с этой секунды я не стану главным в расследовании — лучше уж мне и дальше сидеть на ограблениях.

— Попроси коронера бросить монетку, — оборвал его Дайсон и повесил трубку.

Делорм спряталась от холода в дом и теперь робко стояла на кухне, у двери.

— На Маниту — на каком из островов? — крикнул ей Кардинал.

— Виндиго. Это где шахта.

— Ну что, поедем на колесах? Лед выдержит грузовик?

— Смеешься? В это время года такой лед, по нему запросто пройдет товарный состав. — Делорм указала большим пальцем в рукавице в сторону озера Ниписсинг. — Одевайся потеплее, — добавила она. — Этот озерный ветер — он жутко холодный.

 

2

В семи милях к западу от городской пристани, по дороге к островам Маниту, по льду озера бледно-голубой лентой протянулась длинная борозда. Ее тщательно расчищают владельцы прибрежных мотелей: так они заманивают к себе любителей подледного лова — это главный источник дохода в зимние месяцы. В феврале ездить по озеру на машинах и даже грузовиках сравнительно безопасно, однако двигаться быстрее десяти-пятнадцати миль в час не стоит. Четыре автомобиля медленно ползли вперед, их фары превращали снежные вихри в яркую путаницу линий, как на картине абстракциониста.

Кардинал и Делорм молча ехали в головной машине. Делорм время от времени соскребала иней с ветрового стекла перед Кардиналом. Отвалившиеся ледяные чешуйки таяли на приборной доске и у них на коленях.

— Мы словно на Луне высадились. — Ее голос был едва слышен сквозь скрежет сцепления и свист радиатора. Вокруг валил снег самых разных оттенков — от белого, как кость, до угольно-серого; во впадинах и на гребнях сугробов он даже казался темно-лиловым.

Кардинал посмотрел в зеркало заднего вида на процессию, двигавшуюся за ними: машина коронера, следом — огни фургона экспертов, а в хвосте — грузовик.

Еще несколько минут — и в свете фар вырос остров Виндиго, изрезанный уступами, заносимый метелью. Совсем маленький, не больше трех сотен квадратных метров. Как помнил Кардинал по летним плаваниям, узкая прибрежная полоса тут — сплошные камни. Деревянная шахта торчала среди сосен, будто боевая рубка корабля. Светила луна, и острые как бритва тени задрожали и запрыгали при их приближении.

Одна за другой машины прибыли на место и остановились, выстроившись в линию. Фары создавали широкий белый бастион света. А за ним — чернота.

Кардинал и его спутники собрались на льду, подобно группе астронавтов на Луне, неуклюжие в зимних сапогах и пухлых куртках. Они переминались с ноги на ногу, холод заставлял непроизвольно напрягать мышцы. Их было восемь: Кардинал с Делорм, доктор Барнхаус, коронер, Арсено и Коллинвуд, полицейские эксперты, Ларри Бёрк и Кен Желаги, патрульные констебли в синих штормовках с капюшоном; последним на машине без служебных знаков прибыл Джерри Комманда из ПДПО. В ведении этого департамента находилось патрулирование автострад, а кроме того, его сотрудники выполняли функции обычных полицейских во всех городках и поселках, где не было собственной полиции. Озера и индейские резервации также входили в сферу его ответственности. Впрочем, имея дело с Джерри, не приходилось беспокоиться о проблемах юрисдикции.

Все восемь образовали неровный разомкнутый круг, отбрасывая в свете фар длинные тени.

Барнхаус заговорил первым.

— Разве тебе не надо носить колокольчик на шее? — Так он приветствовал Кардинала. — Ты же у нас вроде прокаженного.

— На стадии выздоровления, — уточнил Кардинал.

Коренастый Барнхаус напоминал драчливого бульдога. Борцовское телосложение, широкая спина, низкий центр тяжести, и, возможно, в качестве компенсации — непомерное самомнение.

Кардинал кивнул в сторону долговязой сухопарой фигуры, стоявшей за пределами круга:

— Ты знаешь Джерри Комманду?

— Знаю? Да он у меня вот где сидит, — простонал Барнхаус. — Раньше-то вы занимались делами мегаполиса, мистер Комманда, а теперь вот решили вспомнить свои индейские корни.

— Теперь я представляю ПДПО, — негромко заметил Джерри. — Труп посреди озера. Теперь, похоже, дело за вскрытием, док?

— Я сам знаю, как делать свою работу, и в ваших советах не нуждаюсь. Где остроглазый сыщик, который обнаружил этот подарочек?

Кен Желаги шагнул вперед:

— Только это не мы его обнаружили. Тело нашли двое детей, днем, около четырех часов. Мы с Ларри Бёрком как раз дежурили и приняли звонок. Оградили периметр и вызвали кого следует. Маклеод был в суде, так что мы связались с сержантом Дайсоном. Видимо, он и обратился к детективу Кардиналу.

— К высокоодаренному мистеру Кардиналу, — многозначительно пробормотал Барнхаус. И добавил: — Давайте пока пройдемся с фонарями. Не будем тут ничего портить, затевать суматоху с установкой освещения и прочим.

Он направился к скалам. Кардинал раскрыл было рот, но Джерри Комманда опередил его:

— Держимся вместе, парни.

— Я не парень, — язвительно отозвалась Делорм из глубин своего капюшона.

— Да ладно, — буркнул Джерри. — Сейчас-то не различишь толком.

Барнхаус жестом показал Бёрку и Желаги, чтобы они шли впереди. Следующие несколько минут слышался лишь скрип снега под сапогами. Мороз словно множеством лезвий резал лицо Кардинала. За скалами, вдали, поблескивала нить огней, протянувшаяся по краю озера, — резервация Чиппева, территория, подведомственная Джерри Комманде.

Желаги и Бёрк ждали остальных у ограждения из проволочной сетки, окружавшего шахту.

Делорм толкнула Кардинала локтем и указала на небольшой предмет в метре с лишним от ворот.

— Вы трогали замок? — спросил Кардинал.

— Это так и было, — ответил Желаги. — Мы решили — лучше его так и оставить.

— Дети уверяют, что он уже был сломан, — сообщил Бёрк.

Делорм вынула из кармана полиэтиленовый пакет, но Арсено как опытный эксперт извлек неизвестно откуда бумажный мешочек, открыл и протянул ей.

— Пользуйтесь бумагой. Полиэтилен губит влажные предметы.

Кардинал порадовался, что ее одернули так быстро и что это сделал не он, а кто-то другой. Оставалась бы у себя в спецрасследованиях, с ее-то способностями. Делорм отправила в тюрьму предыдущего мэра и нескольких членов городского совета, в одиночку проделав изнурительную, кропотливую работу, которая, впрочем, не предполагала выездов на место. Теперь она будет вести себя поосторожнее; Кардинал этого и хотел.

Один за другим они подныривали под заградительную ленту, двигаясь за Бёрком и Желаги ко входу в шахту.

Желаги показал на расшатанные доски:

— Входите осторожнее, пол тут в полуметре от поверхности. А дальше все время — голый лед.

Внутри шахты лучи фонарей образовали у их ног качающуюся лужицу света. Сквозь щели в досках ветер завывал, как в каком-нибудь фильме ужасов.

— Господи, — тихо выговорила Делорм.

И ей, и всем присутствующим случалось видеть жертвы автомобильных аварий, иногда — самоубийц, часто — утопленников. Но это не имело ничего общего с тем, что открылось перед ними сейчас. Их била дрожь, но при этом все хранили молчание, как будто молились про себя (кто-нибудь — наверняка). Сознание Кардинала бежало от этого зрелища в прошлое. Ему вспомнилась улыбка Кэти Пайн со школьного фото. Думал он и о будущем — о том, что он скажет ее матери.

Доктор Барнхаус начал официальным тоном:

— Перед нами замерзшие останки подростка… Проклятье. — Он стукнул по диктофону, зажатому в перчатке. — Вечно выкидывает фокусы на морозе. — Прочистив горло, он начал снова, уже не так торжественно: — Перед нами замерзшие останки подростка. Естественное разложение и последствия воздействия животных затрудняют в настоящее время точное определение пола. Торс обнажен, нижняя часть туловища частично одета в хлопчатобумажные джинсы. Правая рука, а также левая ступня отсутствуют. Лицо изуродовано и частично уничтожено животными, нижняя челюсть отсутствует. Боже, — добавил он. — Совсем ребенок.

Кардиналу показалось, что голос Барнхауса дрогнул; впрочем, на месте коронера он и сам бы вряд ли сохранил невозмутимость. Дело было не в повреждениях: они встречали случаи и похуже; но эти останки, вмерзшие в правильный прямоугольник льда толщиной сантиметров двадцать… Пустые глазницы смотрели сквозь ледяной покров вверх, в непроглядную темень за их головами. Один глаз был вырван, он смерзся и валялся возле плеча. Другого нигде не было.

— Волосы отделены от черепа. Они черного цвета, длина — до плеч. Бороздчатость передней части таза может указывать на принадлежность трупа к женскому полу, но без дальнейших исследований точный вывод сделать невозможно. Такие исследования в данный момент осложнены тем, что тело вмерзло в цельный кусок льда. Лед образовался благодаря условиям, свойственным данному месту.

Джерри Комманда осветил фонарем грубые доски у себя над головой и потом перевел луч на вогнутую бетонную плиту, где они стояли.

— Крыша порядочно протекает. Видите — лед.

Они посветили вверх и увидели сосульки между досками. Тени дрожали, стрелами ударяясь в темные глазницы.

— В декабре было три теплых дня, когда все растаяло, — продолжал Джерри. — Похоже, тело закупорило собой сток, и, когда лед потек, помещение заполнилось водой. Потом температура опять упала, и труп замерз.

— Она сохранилась, как в янтаре, — произнесла Делорм.

Барнхаус заговорил снова:

— На останках, а также возле них не обнаружено никакой одежды, за исключением джинсов из синей хлопчатобумажной… хотя об этом я уже упоминал. Да, конечно. Весьма сильное повреждение тканей в брюшной области; кишки и большая часть важнейших внутренних органов отсутствуют. Это вызвано либо травмами, полученными незадолго до наступления смерти или сразу же после нее, либо хищничеством животных. Пока дать точное заключение не представляется возможным. Видны части легких, верхние легочные доли с обеих сторон.

— Кэти Пайн! — вырвалось у Кардинала. Он не хотел называть это имя громко. Он знал, что это может вызвать бурную реакцию — и она последовала в полном объеме.

— Надеюсь, вы не станете уверять меня, что опознали бедняжку по ее школьному дневнику. Пока верхнюю челюсть не удастся сличить с картотекой стоматолога, какая бы то ни было идентификация совершенно исключена.

— Спасибо, доктор, — тихо ответил Кардинал.

— Ирония здесь неуместна, детектив. Пусть вы и выздоравливающий, иронии я не потерплю. — Барнхаус вновь обратил мрачный взгляд на предмет, лежащий у их ног. — Наличествующие конечности практически полностью лишены мягких тканей, но, как мне представляется, на левой лучевой кости имеет место сросшийся частичный перелом.

Он отошел от края бетонной впадины и с воинственным видом скрестил руки на груди.

— Джентльмены… и леди… Я намерен отстраниться от дальнейшего расследования, которое, это совершенно ясно, требует участия Центра судмедэкспертизы. Поскольку озеро Ниписсинг подпадает под юрисдикцию Полицейского департамента провинции Онтарио, я официально передаю расследование в ваши руки, мистер Комманда.

— Если это тело Кэти Пайн, следствие должен вести город, — заметил Джерри.

— Но ведь Кэти Пайн — одна из ваших? Из резервации?

— Ее похитили с рыночной площади у Мемориал-Гарденз. Значит, делом занимается город — да и занимался, с тех пор как она исчезла. Это для Кардинала.

— Тем не менее, — настаивал Барнхаус, — до окончательной идентификации я передаю дело вам.

— Все в порядке, доктор, — сказал Джерри. — Джон, можешь забирать дело себе. Я знаю, что это Кэти.

— Вы не можете знать наверняка. Вот смотрите. — Барнхаус указал диктофоном. — Если бы не одежда, вряд ли можно было бы вообще определить, что это человек.

— Кэти Пайн сломала лучевую кость левой руки, когда училась кататься на скейтборде, — мягко ответил Кардинал.

Они впятером залезли в фургон экспертов по опознанию. Барнхаус уехал, а двое констеблей ждали в грузовике сопровождения. Включенная на всю мощь печка ревела так, что Кардиналу приходилось почти кричать.

— Нам понадобится веревка: с этого момента зоной обследования у нас является весь остров. В шахте нет крови и следов борьбы, так что, скорее всего, здесь просто спрятали труп, а само убийство произошло в другом месте. В любом случае я не хочу, чтобы тут раскатывали на снегоходах всякие любопытные, совали нос куда не надо. Так что давайте хорошенько закроем периметр.

Делорм протянула ему телефон:

— Я связалась с судмедэкспертами. Это Лэн Вайсман.

— Лэн, у нас тут труп, он вмерз в глыбу льда. Подросток. Скорее всего — убийство. Если мы вырежем эту льдину и переправим вам в рефрижераторе, вы сможете с ней работать?

— Нет проблем. У нас есть парочка холодильников, они дают температуру гораздо ниже нуля, и ее можно плавно менять. Мы проведем разморозку при нужной скорости и таким образом сумеем сохранить для вас каждый волосок и волоконце ткани.

В этом было что-то сюрреалистическое — слышать голос человека из Торонто посреди здешнего лунного пейзажа.

— Отлично, Лэн. Мы сообщим вам ориентировочное время прибытия, когда будем готовы. — Кардинал отдал Делорм телефон. — Арсено, вы у нас эксперт. Как нам ее отсюда извлечь?

— Ее довольно легко можно вырезать вместе с кубом льда. Но вот отделить куб от бетона, который под ним…

— Вызовите кого-нибудь из города, они там постоянно имеют дело с бетоном. И вот что: если у кого-то были планы на ближайшее время — смело можете их отменять. Сейчас будем долго копаться в снегу.

— Но ее убили несколько месяцев назад, — возразила Делорм. — Снег нам ничего не даст.

— Неизвестно. С военными у кого-нибудь есть контакты?

Коллинвуд поднял руку.

— Скажите им — нам нужна гигантская палатка. Размером с цирковой тент, чтобы накрыть весь остров: снега на месте преступления и так хватает. И еще нужна пара самых больших нагревателей, они используют такие у себя в ангарах. Растопим снег и увидим все, что под ним.

Коллинвуд кивнул. Он сидел ближе всех к печке, и его перчатка исходила паром.

 

3

Установка дополнительных ограждений и постов круглосуточного наблюдения на острове отняла больше времени, чем они предполагали: в работе полицейских вообще на все уходит больше времени, чем предполагается вначале. В итоге Кардинал добрался домой лишь в час ночи. Он был слишком взвинчен, чтобы уснуть. Уселся в гостиной, плеснув себе пальца на два неразбавленного «Черного бархата» и стал набрасывать план на завтра. В доме было так холодно, что хозяина не могло согреть даже виски.

Келли сейчас уже, наверное, вернулась в Штаты.

В аэропорту Кардинал видел, как дочь опустила один из своих чемоданов на весы, и не успела она поднять следующий, как молодой человек, стоявший в очереди позади нее, подхватил его и поставил на лоток. Ну что ж, Келли девушка привлекательная. Кардинал с обычной отцовской предубежденностью относился к внешности дочери, будучи уверен, что каждый непредвзятый наблюдатель считает ее такой же прелестной. И потом, Кардинал знал, что обладать хорошеньким личиком — это как быть богачом или знаменитостью: люди всегда предлагают тебе свои услуги.

— Тебе не обязательно провожать меня, пап, — заявила она, когда они спускались по лестнице в зал ожидания. — Думаю, у тебя найдутся дела поважнее.

Но у Кардинала не было более важных дел.

Аэропорт в Алгонкин-Бей рассчитан на одновременное обслуживание восьмидесяти пассажиров, но столько набирается очень редко. Малюсенькая кофейня, автоматы, продающие «Алгонкин лоуд» и торонтские газеты, — вот и все. Они сели, и Кардинал купил «Торонто стар», предложил часть газеты дочери, но она отказалась, и он почувствовал, что и сам тоже не должен бы читать. Какой смысл оставаться, если он собирается всего лишь полистать газету?

— У тебя все нормально получается с пересадками? — спросил он. — Успеешь перейти с одного терминала на другой?

— Времени вагон. В Торонто у меня будет полтора часа.

— Не так уж много. Через американскую таможню быстро не проскочишь.

— Меня они всегда пропускают не глядя. Надо мне податься в контрабандисты, папочка.

— Ты говорила, в последний раз тебя остановили. И ты чуть не опоздала на пересадку.

— Редкий случай. Такой таможенник попался. Старый служака, зануда, очень хотел меня помучить.

Кардинал мог это себе представить. Иногда ему казалось, что Келли становится молодой женщиной того типа, который его всегда раздражал: слишком умная, слишком образованная, слишком, черт возьми, самоуверенная.

— Не понимаю, почему не сделали прямых рейсов из Торонто в Нью-Хейвен.

— Это не такой уж центр мира, детка.

— Зато там один из лучших колледжей в мире.

И стоил он бешеных денег. Когда Келли получила бакалавра изобразительных искусств в Йорке, ее преподаватель живописи убеждал девушку поступать в йельскую магистратуру. Келли и не мечтала о том, что ее туда примут, даже когда собрала образцы своих работ и отправила в Нью-Хейвен. Кардинал стал было ее отговаривать, но скоро сдался. «Это же настоящий художественный колледж, папа. Туда приезжают самые знаменитые художники. Если не хочешь поступить в Йель — значит, учись на бухгалтера». Кардинал размышлял, правда это или нет. В его представлении Йель ассоциировался с праздными снобами в теннисной форме, с Джорджем Бушем. Но живопись?

Он поспрашивал знакомых. И те, кто должен быть в курсе, убедили его, что дочь, в общем, права. Если человек хочет засветиться в художественном мире планеты (что на самом деле означает — в художественном мире США), отличный способ для этого — получить магистра искусств в Йеле.

— Ну правда, пап, ехал бы ты домой, а? Тебе незачем тут торчать.

— Ничего. Я сам хочу здесь побыть.

Парень, который помог Келли с багажом, теперь сел напротив. Если Кардинал уйдет, юнец мигом подсядет к его дочери. Я — гнусный собственник, обвинил он себя. Вечно волнуюсь по пустякам из-за близких мне женщин. Так же он вел себя и с женой, с Кэтрин.

— Хорошо, что ты приехала домой, Келли. Тем более в середине семестра. Думаю, мама очень это оценила.

— Да ну? Не знаю. Ей, по-моему, в эти дни было как-то все равно.

— Зато я знаю.

— Бедная мама. И ты тоже бедный. Не пойму, как вы это выносите. Меня-то почти все время не бывает, а вам приходится с этим жить.

— Так оно и бывает. То горе, то радость. То здоров, то болен. Сама понимаешь.

— Сейчас масса народу не мирится с такими вещами. Тебе это как-то удается. Но мама меня иногда просто пугает. Тебе, наверное, жутко тяжело.

— Ей куда тяжелее, Келли.

Они еще посидели молча. Парень напротив вынул роман Стивена Кинга; Кардинал притворился, что читает «Стар»; Келли рассеянно смотрела в окно на пустую площадку перед ангаром, над которой в свете аэродромных огней крутились снежные вихри. У Кардинала уже зародилась надежда, что рейс отменят и дочери придется побыть дома еще день-другой. Но Келли утратила всякую привязанность к Алгонкин-Бей. «Как вы можете жить в этой дыре, в этом затхлом болоте?» — не раз спрашивала она его. В ее возрасте Кардинал ощущал то же самое, но десять лет службы в полиции Торонто убедили его, что у затхлой дыры, где он вырос, есть свои преимущества.

В конце концов самолет прибыл — винтовой тридцатиместный «Дэш-8». За пятнадцать минут его заправят, и он будет готов к вылету.

— У тебя наличных денег достаточно? Вдруг застрянешь в Торонто?

— Ты слишком переживаешь, па.

Она обняла его, и потом он наблюдал, как она катит тележку через контроль (там дежурили две женщины в форме — ненамного старше, чем она сама), направляется к выходу. Кардинал приблизился к окну и стал смотреть, как она сквозь метель пересекает летное поле. Проклятый мальчишка тащился позади нее. Но, выйдя наружу и счищая перчаткой снег с ветрового стекла, Кардинал обозвал себя ревнивым хамом, чересчур опекающим дочку, мешающим ей нормально развиваться. Кардинал был католиком, точнее — бывшим католиком. Но, как все католики, отошедшие или не отошедшие от церкви, он сохранил способность почти радостно обвинять себя в грехах, хотя не обязательно именно в тех, которые совершил на самом деле.

Стакан с наполовину выпитым виски стоял на кофейном столике. Кардинала начало клонить в сон. Он нехотя поднялся с кресла и лег в постель. Перед глазами поплыли картинки: фары над озером, тело, вмерзшее в лед, лицо Делорм. А потом он стал думать о Кэтрин. Хотя сейчас состояние его жены не внушало оптимизма, он старался представить ее смеющейся. Да, уехать бы куда-нибудь вместе, подальше от полицейских забот и от наших тайных горестей, — и смеяться, смеяться.

 

4

Моложавый пятидесятилетний Дон (уменьшительное от Адонис) Дайсон был подтянут, гибок и подвижен, как гимнаст, отличался неожиданно изящными жестами, но, как не уставали подчеркивать детективы из его группы, от Адониса в нем ничего не было. Единственное, что роднило сержанта уголовной полиции Дона Дайсона с музейными статуями Адониса, — холодное как мрамор сердце. Неизвестно, родился он таким или же пятнадцать лет службы в торонтской полиции, посвященные расследованию убийств, еще больше заморозили и без того стылую душу. У этого человека не было ни единого друга, будь то среди сослуживцев или где-нибудь еще. Те же, кто был знаком с миссис Дайсон, утверждали, что муж на ее фоне кажется слезливо-сентиментальным.

Сержант Дайсон был суетлив, бестактен и расчетлив, а еще он обожал высокопарные выражения. Он все время беспорядочно шевелил пальцами — длинными, лопатообразными на концах. Когда он орудовал ножом для вскрытия писем или играл коробочкой со скрепками, пальцы его производили какие-то паучьи движения. Голова с большой лысиной, обрамленной правильным полукругом волос на висках и затылке, представляла собой геометрически совершенный шар. Джерри Комманда терпеть его не мог, но Джерри вообще не выносил начальства, что Кардинал списывал на его индейское происхождение. Делорм говаривала, что могла бы использовать голову Дайсона как зеркало, чтобы выщипывать себе брови. Впрочем, она никогда их не выщипывала.

Упомянутый зеркальный купол нависал сейчас над Кардиналом, который сидел в кресле, поставленном под углом ровно в сорок пять градусов по отношению к столу Дайсона. Сержант наверняка вычитал в каком-нибудь учебнике по психологии лидерства, что такой угол оптимален. Он был человек определенности, и у всего, что он делал, всегда имелись четкие, твердо определенные причины. На углу стола лежал медовый пончик, дожидаясь своей участи: ровно в десять тридцать, ни минутой раньше, ни минутой позже, Дон его съест, запив кофе без кофеина из термоса.

Сейчас Дайсон держал нож между ладонями, словно измеряя им стол. Потом произнес, будто обращаясь к металлическому лезвию:

— Я не сказал, что ты ошибаешься. Я не сказал, что эта девочка не была убита. Ничего такого я не говорил.

— Да, сэр. Я знаю, что вы этого не говорили. — Когда Кардинал раздражался, его тянуло быть особенно вежливым. Теперь он боролся с этой своей склонностью. — А когда вы перевели меня обратно на кражи, это было просто упражнение для развития духовности.

— Забыл, в какие ты нас ввел расходы? Мы тогда экономили на чем могли, и с тех пор мало что изменилось. Мы не Королевская конная полиция, мы такое потянуть не можем. Ты все следственные ресурсы бросил на единственное дело.

— На три дела.

— В лучшем случае — два. — Перечисляя, Дайсон пустил в ход свои плоские пальцы. — Кэти Пайн, за что тебе отдельное спасибо. Возможно — Билли Лабелль. А Маргарет Фогл — нет.

— Сержант, при всем уважении… Не обернулась же она жабой. Не испарилась же.

И снова холеные пальцы, демонстрация образцового ухода за ногтями. Дайсон перечисляет причины, по которым Маргарет Фогл не может быть мертва.

— Ей было семнадцать: она гораздо старше двух других и увереннее чувствует себя на улице. Она не местная, а из Торонто. Она и раньше убегала из дома. Господи, да девчонка просто всем и каждому твердила, что в этот раз ее никто не найдет. Никто. И в конце концов, у нее был приятель, в Ванкувере или еще где-то у черта на рогах.

— В Калгари. Она туда так и не добралась.

И в последний раз ее видели живой в нашем благословенном городе, плешивая ты дубина. Господи, сделай так, чтобы он дал мне Маклеода и отпустил дальше заниматься этим делом.

— Почему ты так упорствуешь, Кардинал? С тех пор как Советский Союз по собственной воле любезно распался, мы живем в самой большой стране в мире . Три железнодорожные линии в разных направлениях пересекают наш громадный каток площадью в миллиард гектаров. И все эти три линии сходятся на нашем тесном берегу. У нас аэропорт и автобусная станция, и всякий, кто пересекает нашу чертовски здоровенную страну, вынужден проехать через нас. И побегов происходит столько, что нам с ними не справиться. Но это побеги, а не убийства. Ты транжирил средства полицейского управления на погоню за призраками.

— Мне уйти? Я-то думал, меня вернули на убийства, — мягко сказал Кардинал.

— Вернули. Я не хотел ворошить старое, это бессмысленно. И все-таки Кэти Пайн, Кардинал, — тут Дон направил на него приплюснутый палец, — в случае с Кэти Пайн не было никаких доказательств, что это убийство. Ни единой крупицы. Кроме того факта, что она была ребенок. Да, видимо, что-то было не так, — но это не улика, когда речь об убийстве.

— Возможно, для суда и не улика.

— Ты заставил меня бросить на это расследование неразумно большое количество людей, чрезмерные служебные ресурсы, а уж потраченное нами время абсолютно неоправданно, оно было просто астрономических масштабов. Не я один так думал, шеф меня тоже этим попрекал.

— Сержант, Алгонкин-Бей не так уж велик. Когда пропадает ребенок, всегда появляется миллион зацепок, каждый хочет помочь. Кто-то якобы вытаскивал нож в кинозале, — проверьте. Кто-то видел девушку, голосующую на дороге, — проверьте. Всем в городе кажется, что они где-то видели Кэти Пайн: на пляже, или в больнице под другой фамилией, или в каноэ в Алгонкинском парке. Каждую из этих ниточек надо размотать.

— Ты мне и тогда это говорил.

— Ничего необоснованного я не говорил. А теперь это становится очевидным.

— Тогда это не было очевидно. Никто не видел Кэти Пайн с незнакомыми людьми. Не видели, чтобы она садилась в машину. Только что она была на рыночной площади — и вот ее уже нет.

— Понимаю. Провалилась сквозь землю.

— Да, земля разверзлась и поглотила ее, а ты без всяких доказательств решил, что ее убили. Время подтвердило твою правоту. Впрочем, с таким же успехом оно могло бы тебя опровергнуть. Единственный бесспорный факт — это что она исчезла, ис-чез-ла. Беспримерная загадка.

Ну что ж, подумал Кардинал, исчезновение Кэти Пайн действительно было загадкой. Уж извините, я-то возомнил себе, что полицейских вызывают, чтобы они раскрывали тайны, даже тут, в Алгонкин-Бей. Ну конечно, ведь девчонка была индианкой, а все мы знаем, какими безответственными бывают эти люди.

— Посмотрим правде в глаза, — сказал Дайсон, ловко вставив нож в небольшие ножны и аккуратно положив рядом с линейкой. — Девочка — индианка. Да, я хорошо отношусь к индейцам. Среди них царит такая тишь да гладь, это почти неестественно. Они, в общем, добродушные, они очень любят детей, и я первый скажу, что Джерри Комманда — первоклассный работник. Но незачем делать вид, что они — такие же, как мы с тобой.

— Господи, да нет, конечно, — вполне искренне ответил Кардинал. — Они совсем другие.

— У них повсюду разбросана родня. Девчонка может быть где угодно, от Маттавы до Солт-Санта-Марии. Нет никаких оснований обшаривать заколоченные шахты посреди какого-то паршивого озера.

Основания были, и еще какие, но Кардинал не стал их перечислять: они укладывались в рамки более важного довода.

— Дело в том, что шахту на Виндиго мы уже обшарили, в ту же неделю, когда пропала Кэти Пайн. Через четыре дня после ее исчезновения, если быть точным.

— Ты мне говорил, что ее могли где-то прятать, а потом убить. Держать ее можно было где угодно.

— Верно. — Кардинал подавил в себе желание продолжить. Дайсон начинал заводиться, и в интересах Кардинала было дать ему выговориться. Нож для вскрытия писем снова был вынут из ножен; заблудившуюся скрепку подцепили, подняли и перенесли к латунному зажиму для бумаг.

— И опять же, — не унимался Дайсон, — ее могли сразу же прикончить. Убийца мог где-то держать тело, а потом сплавить в более безопасное место.

— Не исключено. Думаю, эксперты помогут нам определить место: мы перешлем останки в Торонто, как только поставим в известность мать, — но, так или иначе, расследование обещает быть долгим. Мне понадобится Маклеод.

— Это невозможно. Он в суде, занят процессом Корриво. Можешь взять Делорм.

— Мне нужен Маклеод. У Делорм нет опыта.

— Ты относишься к ней предвзято, потому что она женщина, француженка и, в отличие от тебя, почти всю жизнь прожила в Алгонкин-Бей. Да, ты проработал десять лет в Торонто. А она шесть лет сидела на спецрасследованиях. Не говори мне, что это ничего не значит.

— Я не собираюсь принижать ее заслуги. Дело мэра она провернула отлично. И с мошенниками из школьного совета замечательно разобралась. Пусть она занимается чистой работой, всякими тонкими штучками. Кто вместо нее возьмет спецрасследования?

— Тебе-то что? Эта моя забота, а не твоя. Делорм — прекрасный следователь.

— У нее нет опыта работы по убийствам. Вчера вечером она чуть не уничтожила важную улику.

— Что-то не верится. Какого черта, о чем это ты?

Кардинал рассказал о пластиковом пакете. Даже ему самому это не казалось веским доводом. Но он хотел заполучить Маклеода. Маклеод умел быстро действовать и знал, как правильно браться за такие дела.

Наступило молчание. Подчеркнуто неподвижный Дайсон глядел мимо Кардинала на стену, а Кардинал смотрел в окно, за которым неслись снежные вихри. Впоследствии он не мог бы с уверенностью сказать, была ли следующая фраза Дайсона экспромтом или же запланированным сюрпризом.

— А ничего, что Делорм заодно и тобой занимается?

— Ничего, сэр.

— Хорошо. Заодно подтянешь французский.

В сороковых годах на Виндиго нашли никель и добывали его здесь с перерывами двенадцать лет. Шахта никогда не отличалась особой производительностью, на ней даже в лучшие времена работало всего сорок человек, к тому же ее расположение — посреди озера — затрудняло транспортировку. Не один грузовик провалился под лед, и поговаривали даже, будто шахту проклял дух-страдалец, чьим именем ее назвали. Многие инвесторы из Алгонкин-Бей потеряли деньги на этом предприятии, и в конце концов оно навсегда прекратило свое существование после того, как в Садбери, в восьмидесяти милях отсюда, было открыто месторождение, более удобное для разработки.

Шахта была глубиной сто пятьдесят метров и уходила еще на шестьсот метров вбок. В отделе уголовного розыска дружно вздохнули с облегчением, когда выяснилось, что исследовать придется лишь верхнюю часть шахты, а не ворошить ее по всей глубине.

Когда Кардинал и Делорм прибыли на остров, было совсем не так холодно, как накануне вечером, лишь немногим ниже нуля. Вдали между рыбацкими хижинами шумно сновали снегоходы. Редкие снежинки падали из тучи, напоминавшей грязноватую подушку. Работа по высвобождению трупа была почти завершена.

— Нам не пришлось делать полный распил, — доложил им Арсено. Несмотря на минусовую температуру, на лице у него выступили капельки пота. — Помогла вибрация. Вся глыба вынулась одним куском. Но вот с переносом повозимся. Если подогнать сюда кран, уничтожим следы. Дотянем эту штуку до грузовика на санях. Сани, думаю, лучше взять беговые, они меньше тут напортят, чем тобоган.

— Хорошая мысль. Где вы взяли грузовик?

Зеленая пятитонка, надписи на бортах которой были закрыты черными прямоугольниками, задним ходом подъезжала к шахте. Доктор Барнхаус в выражениях, исключающих двоякое толкование, напомнил им, что, как бы им ни был нужен авторефрижератор, использование продуктового грузовика для транспортировки мертвого тела решительно недопустимо с точки зрения всех санитарных норм, известных человечеству.

— Это грузовик фирмы «Химикаты Кестнера». Они на нем жидкий азот перевозят. Это была их идея — закрыть все надписи. В знак уважения к покойнику. Я подумал, что так будет приличнее.

— Конечно. Напомните, чтобы я их поблагодарил.

— Эй, Джон! Джон!

Роджер Гвинн махал ему из-за веревочного ограждения. А бесформенная фигура рядом с ним, лицо скрыто «Никоном», — это, видимо, Ник Штольц. В ответ Кардинал поднял руку, затянутую в перчатку. Вообще-то с репортером «Алгонкин лоуд» они не называли друг друга по имени, хотя в школе учились примерно в одно и то же время. Гвинн старался обойти конкурентов, делая вид, что круг его близких знакомств шире, чем кажется. Полицейская служба в родном городе дает свои преимущества, но иногда Кардинал тосковал по относительной анонимности, которой он наслаждался в Торонто. Вокруг Штольца суетилась, выбирая место, небольшая операторская группа, а за ними высилась внушительная фигура в розовой куртке, с очень красивой опушкой из белого меха на капюшоне. Грейс Лего из шестичасовых новостей, не иначе. В Алгонкин-Бей не было своего телеканала: местные новости передавали из Садбери, городка, расположенного за восемьдесят миль отсюда. Кардинал еще раньше заметил фургон телевизионщиков, стоящий на льду за полицейским грузовиком.

— Ну, Джон! На три секунды. Что-нибудь для новостей!

Кардинал подвел к ним Делорм и представил ее.

— Я знаю мисс Делорм, — сообщил Гвинн. — Мы познакомились, когда она отправила его превосходительство за решетку. Итак, что вы можете сказать об этом деле?

— Подросток, смерть произошла несколько месяцев назад. Вот и все.

— О, спасибо. Просто сенсация. Какова вероятность, что это — та самая девочка из резервации?

— Я не хотела бы делать предположения, пока мы не получим ответ из Торонто, от экспертов.

— Может быть, это Билли Лабелль?

— Я не хочу делать поспешных выводов.

— Ну что-то же вы должны мне дать. Не зря же я тут задницу морожу. — Низенький, пухлый, ленивый на вид Гвинн, вечный корреспондент «Алгонкин лоуд», отличался грубостью. — По крайней мере, тут — убийство? Можете мне хоть это сказать?

Кардинал поманил приехавших из Садбери:

— Не желаете присоединиться, мисс Лего? Мы не хотели бы повторять все дважды.

Он сообщил обоим журналистам основные факты, не упоминая ни об убийстве, ни о Кэти Пайн, и закончил уверениями, что пресса узнает больше, когда он сам будет больше знать. В знак готовности к сотрудничеству он протянул Грейс Лего свою визитку. Но не увидел никаких проблесков признательности в ее скептических репортерских глазах.

— Детектив Кардинал, — спросила она, когда он уже повернулся, чтобы идти, — а вам известна легенда о Виндиго? Вы знаете, что это за существо?

— Знаю, — ответил он. — Такое мифическое создание.

И мысленно вздохнул. Она раздует из этого целый сюжет для новостей. Лего принадлежала к другой породе, нежели Гвинн: амбиций ей было не занимать.

— Вы здесь закончили? — спросил он у Коллинвуда, когда они с Делорм снова вошли в верхнее помещение шахты.

— Пять фотопленок уже есть. Хотя Арсено говорит — надо продолжать снимать на видео.

— Арсено прав.

Под кусок льда уже были подведены ремни. Лебедку, подсоединенную к генератору «Хонда», выставили в нужное положение. Готовый снимок для обложки, подумал Кардинал, глядя на кусок льда, поднятый на метр из своего ложа и напоминавший полупрозрачный гроб с истерзанной человеческой фигуркой внутри.

— А не надо его чем-нибудь накрыть? — прошептала Делорм.

— Самое лучшее, что мы можем сделать для девочки, — сухо ответил Кардинал, — это обеспечить стопроцентную гарантию, что все, что эксперты найдут в этом куске льда, уже находилось там, когда мы прибыли на место.

— Понятно, — откликнулась Делорм. — Глупая идея, да?

— Глупая идея.

— Извини. — Снежинка упала ей на бровь и растаяла. — Просто… когда видишь ее в таком виде…

— Хватит.

Коллинвуд с разных точек снимал на видео висящую в воздухе ледяную глыбу. Потом оторвал взгляд от своей камеры «Сони» и произнес всего одно слово:

— Лист.

Арсено всмотрелся в толщу льда:

— Похоже, кленовый. Часть листа.

В здешних лесах преобладают сосна, тополь и береза.

— Кто-нибудь плавал в этих местах? — задал вопрос Кардинал.

— Мы с женой примерно в августе прошлого года выезжали сюда на пикник, — отозвался Арсено. — Можно по-быстрому проверить, но, насколько я помню, на этом островке — только сосна и ель. И берез много.

— Мне тоже так кажется, — согласился Кардинал. — Возможно, это подтверждает, что убийство было совершено где-то в другом месте.

Делорм связалась с экспертами и сообщила, что тело прибудет к ним примерно через четыре часа. Затем глыбу с останками спустили вниз по занесенному снегом берегу и погрузили в поджидавший грузовик.

Останки, подумал Кардинал. Неподходящее слово.

 

5

Сержант Лиз Делорм сдавала дела в отделе спецрасследований уже довольно продолжительное время, а точнее — месяца два. Важных разбирательств в это время не было, но ей требовалось уладить массу мелочей. Внесение последних записей в журнал. Уточнение должностных обязанностей. Архивирование документов. Она хотела оставить после себя все в идеальном порядке для того, кто ее заменит: предполагалось, что преемник прибудет к концу месяца. Но за утро она успела лишь удалить конфиденциальную информацию с жесткого диска своего компьютера.

Делорм не терпелось переключиться на дело Пайн, пусть даже в двусмысленном положении наблюдателя за коллегой. Похоже, Кардинал пока предпочитал держать ее на некотором расстоянии; но она в общем-то не могла его за это винить. Она бы тоже на его месте не доверяла человеку из спецрасследований.

Все началось с телефонного звонка среди ночи. Сначала она подумала, что это Пол, ее бывший приятель, имевший манеру каждые полгода напиваться и звонить ей в два часа ночи, слезливо бормоча о чувствах. Но это был Дайсон.

— Через полчаса — совещание у шефа дома. Дома, а не в конторе. Одевайся и жди. За тобой заедут лошадники. Не хотим, чтобы твою машину видели у его дверей.

— В чем дело? — Спросонья она говорила невнятно.

— Скоро узнаешь. У меня для тебя билет.

— Пусть это будет Флорида. Или еще какое-нибудь теплое место.

— Билет на выход из Отдела спецрасследований.

Делорм оделась ровно за три минуты и села на край дивана. Нервы у нее были напряжены до предела. Она шесть лет проработала в спецрасследованиях, и за все это время ей не довелось посетить ни одной полуночной летучки, и дома у шефа она ни разу не была. Билет на выход из спецрасследований?

— Бессмысленно меня о чем-то спрашивать, — заявила юная сотрудница конной полиции, хотя она даже еще не раскрыла рта. — Мое дело — доставка, вот и все.

Они послали за мной женщину — какой такт, подумала Делорм.

В детстве она мечтала о службе в конной полиции. Алая форма, кони, — все это сразу пленило девичье сердце. Она отчетливо помнила, как первый раз увидела музыкальный парад в Оттаве: гармония движений наездников и лошадей рождала неповторимую красоту. А потом, в старших классах, им рассказали о героической истории великого похода на запад. Части Северо-западной Королевской конной полиции, как она тогда называлась, покрыли тысячи миль, чтобы отразить экспансию Соединенных Штатов. Эти части заключали соглашения с аборигенами, заставляя американских захватчиков несолоно хлебавши возвращаться назад в Монтану или еще в какие-нибудь разбойничьи логова, откуда они являлись, и эти же части устанавливали верховенство закона, не дожидаясь, пока местное население надумает его нарушить. Королевская канадская конная полиция стала образцом для сил правопорядка всего мира и приманкой для туристов.

Делорм всем сердцем приняла этот образ — целиком и полностью (для чего и предназначены такие образы). Когда в ранней юности она увидела фотографию женщины в алой саржевой форме, то серьезно задумалась, не подать ли ей заявление.

Но реальность исподволь разрушала образ, и реальность эта была совсем не такой привлекательной. Один из сотрудников конной полиции продавал секретную информацию Москве, другого арестовали за контрабанду наркотиков, третьего — за то, что сбросил жену с балкона небоскреба. А потом — позорный роспуск всей Секретной службы Королевской конной полиции. Тогда казалось, что по сравнению с ее сотрудниками даже в ЦРУ — сплошные гении.

Она бросила взгляд на свеженькое личико девушки, сидящей рядом с ней в машине: бесформенный пуховик, светлые волосы собраны в аккуратную косу. Они остановились на светофоре — угол Эджуотер-роуд и Траут-лейк-роуд, — и уличные огни серебрили пушок на щеке девушки. Даже при этом бледном свете Делорм узнавала себя десятью годами младше. Эту девчонку тоже очаровала красивая картинка, и она полна решимости поддерживать образ. Ну и молодец, заключила Делорм. Возможно, ковбои, чье оружие — отвага и невежество, и предали идеалы истинного Севера, но это не значит, что юный энтузиаст совершает глупость, вливаясь в их ряды.

Они остановились на Эджуотер-роуд перед довольно впечатляющим зданием с двускатной крышей, доходящей до фундамента. Такое неплохо смотрелось бы где-нибудь в Швейцарских Альпах.

— Звонить не надо, сразу входите. Он не хочет, чтобы разбудили детей.

Делорм предъявила удостоверение сотруднику конной полиции, дежурившему у боковой двери. «Вниз по лестнице», — сказал он.

Вступив в подвальный этаж, пропахший «Тайдом» и «Дауни», пройдя мимо громадной печи, она оказалась в большой комнате из красного кирпича и темной сосны: было здесь что-то от клуба для джентльменов с его запахом дорогой кожи и ароматом роскошных сигар. Балки под дуб в стиле поздней английской готики скрещивались на оштукатуренных стенах, увешанных сценами охоты и морскими пейзажами. В камине мерцало слабое пламя. Со стены голова лося созерцала голову Р. Дж. Кендалла, руководителя полицейского управления Алгонкин-Бей.

Кендалл предпочитал держать себя открыто и подчеркнуто дружелюбно: возможно, отчасти и потому, что хотел компенсировать небольшой рост (Делорм была на голову выше своего шефа). Плюс постоянный громкий смех, часто сопровождавшийся похлопыванием по спине. По мнению Делорм, он слишком много смеялся, производя из-за этого впечатление человека нервного, каковым, возможно, и был. Но Делорм не раз видела, как эта приветливость мгновенно с него слетает. В гневе (к счастью, гневался он довольно редко) Р. Дж. Кендалл разражался воплями и бранью. Все управление слышало, как он буквально в клочки растерзал Адониса Дайсона за то, что на зимний фестиваль меха было направлено недостаточно полицейских, в результате чего праздник превратился в скандальное действо, без всяких оснований заполнившее всю первую полосу «Лоуд».

Но в разговорах Дайсон по-прежнему лестно отзывался о Кендалле, как и большинство получавших осколочные ранения при взрывах шефа. Когда вспышка гнева проходила, то это было окончательно, и глава управления делал обычно один-два успокаивающих жеста, чтобы пригладить растрепанные перышки своего сотрудника. В случае с Дайсоном он в телеинтервью, вопреки обыкновению, отметил положительную роль подчиненного в снижении числа краж и разбойных нападений. Предшественник Кендалла никогда бы на такое не пошел.

Сам Дайсон сидел сейчас в одном из кресел, обитых красной кожей, беседуя с кем-то, кого Делорм не могла увидеть. Он вяло помахал ей, как будто ночные совещания были для него делом привычным.

Шеф вскочил, чтобы пожать руку Делорм. Пожалуй, ему было уже под шестьдесят, но он разыгрывал из себя мальчишку, как поступают некоторые облеченные властью мужчины.

— Сержант Делорм. Спасибо, что так быстро приехали. Притом вас ведь не предупредили заранее. Выпьете чего-нибудь? В нерабочее время, полагаю, мы можем себе позволить немного расслабиться.

— Нет, спасибо, сэр. В такой час это меня просто свалит с ног.

— Тогда перейдем сразу к делу. Хочу вас кое с кем познакомить. Капрал Малькольм Масгрейв, Королевская конная полиция.

Капрал Малькольм Масгрейв поднялся из красного кожаного кресла, как гора, внезапно выросшая среди равнины. Он сидел спиной к Делорм, поэтому вначале появилась гранитная вершина — голова, белесые волосы на которой переходили в песчаного оттенка щетину, затем — глыба плеч, а когда он повернулся к ней, стала видна обширная грудь, напоминающая мощный утес. Последовало каменное рукопожатие, сухое и прохладное.

— Слышал про вас, — сказал он ей. — С мэром вы неплохо сработали.

— Я тоже о вас слышала, — ответила Делорм, и Дайсон кинул на нее мрачный взгляд. Масгрейв, находясь при исполнении, застрелил двух человек. Оба раза поговаривали о превышении должностных полномочий, и оба раза он как-то выпутывался. «Так вот кто нам понадобился», — не без иронии подумала Делорм.

— Капрал Масгрейв служит в Садберийском отряде. Второй человек в группе по борьбе с финансовыми преступлениями.

Конечно, Делорм это знала. В ее родном городе у конной полиции больше не было отдельного отряда, Алгонкин-Бей подпадал под юрисдикцию Садбери. В качестве подразделения федеральных сил конная полиция занималась преступлениями государственного масштаба: наркотики, фальшивомонетчики, разного рода коммерческие аферы. Алгонкинская полиция часто сотрудничала с ними в расследовании крупных дел, связанных с наркотиками, но, насколько Делорм было известно, Масгрейв в этих совместных действиях участия не принимал.

— Капрал Масгрейв приготовил для нас сказочку на ночь, — произнес шеф. — Боюсь, вам она не понравится.

— Слыхали о Кайле Корбетте? — Глаза у Масгрейва были блекло-голубые, почти прозрачные, Делорм никогда не встречала такого оттенка. Казалось, тебя разглядывает ездовая собака.

Да, она слыхала о Кайле Корбетте. О нем все слыхали.

— Крупный наркодилер, да? Сфера влияния — все земли к северу от Торонто?

— Видимо, работа в спецрасследованиях мешает вам быть в курсе. Кайл Корбетт сменил профиль года три назад, когда открыл для себя все прелести подделки денег. Удивляетесь? Думали, с тех пор как Оттава перешла на цветные банкноты, фальшивомонетчикам пришел конец? Плохие парни перешли на скучные американские бумажки, их так легко печатать. И вы совершенно правы, именно этим они и стали заниматься. А потом появилась такая вещица — цветной ксерокс. И еще одно изобретение — сканер. Теперь кто угодно может в субботу с утра пораньше явиться к себе в контору и напечатать кучу липовых двадцаток. Казначейство сильно переживает по этому поводу. И знаете что? Меня это не меньше беспокоит.

Делорм пожала плечами:

— Разве налогоплательщики так много из-за этого теряют?

— В точку, — похвалил Масгрейв, как будто она была его ученицей. — Да, фальшивые канадские банкноты обходятся бизнесу и частным лицам примерно в пять миллионов долларов в год. Крохи. И, как я уже сказал, в основном это — «фальшивомонетчики выходного дня».

— Тогда почему такой шум вокруг Корбетта? Если фальшивые банкноты вас не так уж волнуют…

— Кайл Корбетт подделывает не банкноты. Кайл Корбетт подделывает кредитные карты. Тут уж пахнет не пятью миллионами, а сотней миллионов. И от этого страдают не какие-нибудь забегаловки типа «Ночной кофейни у Боба» или «Кухоньки Этель». Нет, речь о крупнейших банках, а когда расстраиваются «Бэнк оф Монреаль» или «Торонто доминион бэнк», они громко выражают свое неудовольствие, уж поверьте. Вот почему наши и ваши ребята, не говоря уж о ребятах из ПДПО, все эти три года проводят совместную операцию, чтобы изловить Корбетта.

Дайсон наклонился вперед, видимо опасаясь выпасть из разговора.

— Совместная межведомственная операция. Начата в ноябре девяносто седьмого.

— В ноябре девяносто седьмого. В ней участвует кое-кто из наших, от ПДПО — Джерри Комманда, а из ваших — Маклеод и Кардинал. Вот представьте: у нас есть точные сведения, что у разудалой шайки Корбетта в закрытом клубе возле Эйрпорт-роуд есть станок для штамповки и пять тысяч болванок для карточек, а еще им доставляют голограммы, что обходится очень недешево. Но когда в клуб врываются силы правопорядка, Корбетт и компания всего-навсего играют на бильярде и попивают «молсон».

Шеф разворошил кочергой угли в камине. Полетели искры.

— Расскажи ей следующую серию.

— Август девяносто восьмого. Разведка засекает Корбетта и его весельчаков в Вест-Ферри. Выясняется, что они связаны с «Идеальным кругом». Вы о нем никогда не слышали, так что не пытайтесь сделать вид, будто вам что-то известно. «Идеальный круг» — группировка, которая проворачивает в Гонконге самые крупные аферы по части фальшивок. У них взаимовыгодное соглашение с Корбеттом. Иначе говоря, они обмениваются украденными номерами счетов, прямо через океан. Покупаешь в Торонто новую «хонду» по карточке «Америкэн экспресс», выданной в китайском Каулуне, и, пока никто ничего не сообразил, скрываешься на этой тачке в неизвестном направлении. Или наоборот — покупаешь там по карточке, выданной здесь. А еще «Идеальный круг» производит чертовски идеальные голограммы. Оправдывает свое название. Они же азиаты, понятно? Супертехнологии у них в крови.

— Между тем два наших всадника двинулись каждый по своей дорожке. Один ушел в частный бизнес, другой отбывает срок по статье «от пятнадцати до пожизненного» за убийство жены.

— О да. Птица высокого полета.

— Если бы вы знали его жену, вы бы поняли причину. Далее. Ваш детектив Маклеод связан по рукам и ногам делом об убийствах в Корриво, а Джерри Комманду ПДПО отправляет в Оттаву на какие-то курсы. Несомненно, важные.

— Нет необходимости препятствовать постоянному повышению квалификации личного состава, — заметил шеф. — Вы хотите сказать, что единственный сотрудник, который сможет обеспечить преемственность расследования по делу Кайла Корбетта, — это детектив Кардинал?

— Именно так. Барабанную дробь, пожалуйста.

Кендалл повернулся к Дайсону:

— Не вы ли мне рассказывали, что, когда Кардинал служил в Торонто, там о нем ходили какие-то слухи?

— Мы выполнили домашнее задание. Как выяснилось — ничего существенного не было.

Но Масгрейв не успокоился:

— Мы живем в эпоху глобализации. И вот «Идеальный круг» предпринимает грандиозную операцию, направляя своих людей из Гонконга в Британскую Колумбию , чтобы укрепить филиал в Ванкувере. Есть достоверная информация, что они направляются в Торонто, а по пути нанесут визит вежливости в Алгонкин-Бей. По этим сведениям, у Корбетта назначено рандеву с Желтой Чумой в отеле «Пайнкрест». В «Пайнкресте»! Можно подумать, они состоят в обществе «Женщины в поддержку ветеранов войн». Короче говоря, парни из «Идеального круга» прибывают вовремя. В назначенное время наши врываются в отель. Нет, мы не подъезжали к нему в парадной форме и с оркестром. Действовали мы тихо и в штатском. И как вы думаете, что происходит?

Делорм не ответила. Капрал Масгрейв наслаждался своей лекцией. Прерывать этот поток красноречия не стоило.

— Не происходит ничего. Нет ни Корбетта, ни «Идеального круга». Пример того, как в очередной раз сели в лужу Королевская конная полиция, ПДПО и Алгонкинское управление. И что говорят люди? Эти дубины легавые. Просто идиоты. Ничего не могут сделать как следует.

Шеф стоял у камина с кочергой в руке, лицо его скрывалось в тени. Редко удавалось провести с Кендаллом больше десяти минут и ни разу не услышать его знаменитый бессмысленный смех, но, видимо, его расстроил рассказ Масгрейва, который он перед этим уже успел выслушать полностью.

— Дальше — хуже, — проговорил он подавленно.

Дальше действительно было еще хуже. Снова получены достоверные сведения, снова известны дата и время… Единственная разница — Джерри Комманда, сторонник решительных мер, представлявший ПДПО, тоже участвовал в операции. Еще один рейд. И опять — ничего.

— На этот раз, — добавил Масгрейв, — Корбетта вполне можно было упечь за сексуальное домогательство.

— Помню, — сказала Делорм. — Я тогда подумала, что это забавно.

Дайсон бросил на нее свирепый взгляд.

Масгрейв заворочался в кресле, подтверждая гипотезу, что материки движутся.

— Вы получили факты. Выводы делайте сами. Есть у вас вопросы?

— Только один, — ответила Делорм. — Что вы имеете в виду под «достоверными сведениями»?

Единственный раз за ночь шеф рассмеялся. Но на лицах остальных не появилось ни тени улыбки.

Теперь, два месяца спустя, Делорм в своем кабинете в спецрасследованиях кормила бумагоуничтожитель документами и без особого оптимизма надеялась, что ее новый партнер будет ей доверять. Неся к сжигателю корзину обрезков, она увидела, что Кардинал надевает куртку.

— Я могу чем-то помочь? — спросила она.

— Да нет. Мы установили личность по зубам. Еду сообщить Дороти Пайн.

— Не хочешь, чтобы я поехала? Точно?

— Не надо, спасибо. До скорого.

Обалдеть, пробормотала Делорм, опустошая корзину. Он понятия не имеет, что я его проверяю, и все равно не желает, чтобы мы были партнерами по расследованию. Великолепное начало.

 

6

Чтобы добраться до резервации Чиппева, надо ехать по Мэйн-стрит на запад, мимо железнодорожных путей, и на пересечении с Семнадцатым шоссе свернуть налево сразу после дома Матери святого Иосифа (раньше тут была католическая школа для девочек, а теперь — приют монахинь, ушедших на покой). Никаких указателей «Резервация Чиппева», никаких ворот: индейцы оджибва перенесли столько страданий от белого человека, что запирать перед ним дверь было бы бессмысленно.

Кардинал часто думал, что самое любопытное при въезде в резервацию — то, что невозможно понять, ты уже на ее территории или еще нет. Здесь выросла одна из его первых подружек, и даже в те времена он вряд ли мог бы счесть резервацию обособленной территорией. Сборные домики, обшарпанные машины на улицах, дворняги, бегающие друг за другом по сугробам, — все это можно наблюдать в любом месте Канады, где живут люди с доходом ниже среднего. Да, конечно, охраной порядка здесь теперь ведал ПДПО, но это изменение не увидишь глазом. Единственное зримое отличие от других районов Алгонкин-Бей состояло в том, что тут было полно индейцев, которые обычно существуют в канадском обществе (или, вернее, бок о бок с ним) молчаливо и невидимо, как призраки.

Народ-тень, подумал Кардинал. Мы не знаем даже, тут они или нет. Он остановился метрах в ста после поворота и теперь, пользуясь солнечной погодой (было минус десять — вполне по сезону), шел пешком вместе с Джерри Коммандой по обочине дороги к сверкающему побелкой бунгало.

Джерри не был сегодня запакован в толстую куртку с капюшоном и выглядел весьма тощим, даже хилым. Но сложение обманчиво: он четырежды становился чемпионом провинции по кикбоксингу. Трудно было понять, как ему это удается, но самый отпетый бандит, вздумавший сопротивляться Джерри, неизменно оказывался в горизонтальном положении, издавая громкие жалобные стоны.

Кардинал никогда не работал с ним в паре, но вот Маклеод работал — и заявлял, что, живи они двумя веками раньше, он забыл бы про собственных предков и с радостью сражался на стороне Джерри против белых. Когда Джерри от них уходил, сотрудники устроили в его честь грандиозную вечеринку, но сам он на нее не явился, потому что не любил суеты и громких изъявлений чувств. Перейдя в ПДПО, он мог бы выбрать себе любой городок или поселок из подведомственных департаменту, но попросился служить исключительно в резервациях. Он получал то же жалованье, что и сотрудники муниципальной полиции, но — за это он яростно бился — его освободили от подоходного налога.

Накануне вечером Джерри вызвал у него раздражение, сделав вид, будто не знал, что Кардинал отстранен от расследований убийств. У Джерри было странноватое чувство юмора. Да еще и обезоруживающая привычка (вероятно, плод бесчисленных часов, проведенных на допросах подозреваемых, которых надо было уличить во лжи) — резко менять тему беседы. Сейчас он так и сделал, спросив о Кэтрин.

Кардинал ответил, что у Кэтрин все отлично, — тоном, показывающим, что лучше бы им обсудить что-нибудь другое.

— А как насчет Делорм? — полюбопытствовал Джерри. — Как ты с ней ладишь? Иногда она очень достает.

Кардинал ответил, что с Делорм у него тоже все отлично.

— У нее классная фигурка, глаз не оторвешь.

Кардиналу неловко было в этом себе признаться, но ему тоже так казалось. Когда привлекательная женщина работает где-то в спецрасследованиях — ничего страшного: у нее отдельный кабинет, она ведет дела, не имеющие ничего общего с твоими. Но когда вы с ней партнеры по службе…

— Лиз — хорошая женщина, — продолжал Джерри. — И следователь она хороший. Нужна храбрость, чтобы вот так припереть мэра к стенке. Я бы сдрейфил. Но я знаю, она устала от чистенькой работы. — Он помахал старику с собакой, переходившему улицу. — Конечно, может, она и за тобой заодно следит.

— Спасибо, Джерри. Это как раз то, что я хотел услышать.

— Новые фонари-то у нас работают. — Джерри жестом охватил фонари. — Увидишь, как тут станет уютно.

— И все покрасили, я гляжу.

— Мой летний проект, — кивнул Джерри. — Каждый подросток, которого я заставал за пьянкой, должен был полностью выкрасить один дом. Причем в белый цвет, это неприятнее всего. Пробовал когда-нибудь летом побелить дом?

— Нет.

— Глаза при этом дико режет. Ребята меня теперь ненавидят, но мне плевать.

Разумеется, у них не было к нему ненависти. Трое темноглазых мальчишек с коньками и хоккейными клюшками следовали за ними с тех пор, как Джерри вышел из своего дома. Один из них кинул снежок и попал Кардиналу в руку. Перчаток не было, но он, слепив снежок, нанес ответный удар и сильно промазал. За последние лет десять он не бросал ничего, кроме разве что гневных упреков. Последовала перестрелка, в ходе которой Джерри безропотно вынес два попадания в свою костлявую грудь.

— Десять против одного, что этот мальчишка — твой родственник, — предположил Кардинал. — Смышленая бестия.

— Племянник. И симпатяга — в дядюшку.

Джерри Комманда и правда был симпатяга. Шестьдесят три килограмма обаяния.

Ребята болтали на языке оджибва. Кардинал, не будучи знатоком языков, не понимал ни слова.

— Что они говорят?

— Говорят — походочка-то как у фараона, а снежки бросает, как девчонка: может, он голубой?

— Как мило.

— А мой племянник: «Видать, он арестует Джерри за кражу этой чертовой краски». — Джерри продолжал монотонно переводить. — «Это тот самый легавый, который тут околачивался осенью. Придурок, не смог найти Кэти Пайн».

— Джерри, ты зарыл свой талант в землю. Тебе бы в переговорах на высшем уровне участвовать.

Чуть позже ему вдруг пришло в голову, что Джерри, может, вовсе и не думал ничего переводить: это было бы вполне в его манере.

Они обошли новенький сверкающий пикап и приблизились к дому Пайнов.

— Я неплохо знаю Дороти Пайн. Хочешь, пойду с тобой?

Кардинал покачал головой:

— Может, заглянешь к ним позже.

— Ладно, загляну. Что за люди убивают девочек, Джон?

— Слава богу, таких очень мало. Вот поэтому мы его и поймаем. Он отличается от большинства.

Кардинал совсем не был в этом уверен, но надеялся, что голос его звучит убедительно.

В сентябре прошлого года он узнавал у Дороти Пайн, кто дантист ее дочери, чтобы получить стоматологическую карту девочки. Для Кардинала это было самое трудное задание в жизни. Оплывшее лицо Дороти Пайн, жестоко обезображенное угрями, не выражало никакого горя. Он белый, он представитель закона, почему она должна при нем?..

До тех пор опыт ее общения с полицией ограничивался присутствием при арестах ее мужа, который был добрейшей души человек и безжалостно избивал ее, когда напивался. Вскоре после того, как Кэти исполнилось десять, он отправился в Торонто на поиски работы, но нашел лишь острие пружинного ножа в ночлежке на Спэдина-роуд.

Палец Кардинала слегка дрожал, когда он нажимал кнопку звонка.

Дороти Пайн, крошечная женщина, достававшая ему лишь до пояса, открыла дверь, посмотрела на него и сразу поняла, зачем он пришел. Других детей у нее не было, так что причина могла быть одной-единственной.

— Ясно, — ответила она, когда он рассказал ей, что тело Кэти найдено. Всего одно слово — «ясно», и она уже закрывала дверь. Дело кончено. Единственный ребенок мертв. Копы, а тем более белые копы, ничем тут не помогут.

— Миссис Пайн, может быть, разрешите мне войти на несколько минут? Я два месяца не занимался этим делом, мне надо кое-что освежить в памяти.

— Это еще зачем? Вы же ее нашли.

— Ну да, но теперь мы хотим поймать того, кто ее убил.

У него было такое чувство, что, не упомяни он об этом, мысль о том, чтобы отыскать человека, убившего ее дочь, никогда не пришла бы Дороти Пайн в голову. Для нее важен был лишь сам факт смерти девочки. Уступая ему, она слегка пожала плечами, и он прошел вслед за ней в дом.

В коридоре застоялся запах бекона. Была уже почти середина дня, но занавески в гостиной были еще задернуты. Электронагреватели высушили воздух, загубив растения, теперь безжизненно изгибавшиеся на полке. Тут было темно, как в склепе. Смерть вошла в этот дом четыре месяца назад и так его и не покинула.

На круглой скамеечке для ног Дороти Пайн уселась перед телевизором, где Уайл И. Койот шумно гонялся за Птицей Бегунком. Руки бессильно повисли между колен, слезы мелкими каплями падали на линолеум.

Все эти недели Кардинал пытался найти девочку: сотни опросов одноклассников, друзей и учителей, тысячи звонков, тысячи объявлений, — и он надеялся, что Дороти Пайн наконец станет ему доверять. Но этого не произошло. Первые две недели она звонила каждый день, всякий раз не только представляясь, но и объясняя причину: «Я просто узнать, не нашли ли вы мою дочку, Катарину Пайн», — как будто Кардинал мог об этом забыть. А потом вдруг перестала звонить.

Кардинал вынул из кармана школьный снимок Кэти, размноженные копии которого полицейские показывали на автобусных остановках и в отделениях «скорой помощи», в супермаркетах и на бензоколонках: «Вы не видели эту девочку?» Теперь убийца дал ответ: о да, он видел эту девочку, еще как. Кардинал положил фотографию на телевизор.

— Можно мне еще раз взглянуть на ее комнату?

Темноволосая голова качнулась, плечи вздрогнули. Еще одна капля упала на покрытый линолеумом пол. Прикончили мужа, а теперь и дочку. Говорят, у эскимосов существует сорок разных слов для обозначения снега. Насчет снега не знаю, подумалось Кардиналу, а вот сорок слов для обозначения скорби людям действительно нужны. Печаль. Горе. Тоска. Их слишком мало, их не хватит для этой матери, лишившейся единственного ребенка, оставшейся в пустом доме.

Кардинал прошел по короткому коридорчику в спальню. Дверь была открыта, желтый медвежонок одним оставшимся стеклянным глазом хмуро глядел на него с подоконника. Под потертыми лапами — плетеный коврик с изображением лошади. Дороти Пайн продавала такие коврики в магазин «Гудзонов залив» на Лейкшор-стрит. Магазин выручал сто двадцать долларов за каждый, но вряд ли Дороти Пайн много перепадало из этих денег. С улицы доносился звук вгрызающейся в дерево бензопилы. Где-то каркала ворона.

Под подоконником стояла детская скамеечка, она же — сундучок для игрушек. Кардинал открыл его ногой и увидел, что внутри до сих пор лежат книжки Кэти. «Черная красавица», «Нэнси-Росинка», сказки, которые любила его собственная дочь, когда была маленькой. Почему мы думаем, что они от нас так уж отличаются? Он отворил комод. Носки, нижнее белье, все аккуратно сложено.

Там же хранилась изящная шкатулочка, прозвеневшая мелодию, когда он поднял крышку. В ней обнаружились разные колечки, сережки, два браслета — один кожаный, другой вышитый бисером. На Кэти был браслет с брелоками в тот день, когда она исчезла, вспомнил Кардинал. В зеркало комода вставлен набор из четырех фотографий, сделанных в автомате: Кэти со своей лучшей подружкой строят жуткие рожи.

Кардинал пожалел, что оставил Делорм в отделе охотиться за экспертами. Она могла бы увидеть в комнате Кэти то, на что он не обратит внимания, что-нибудь такое, что замечают только женщины.

Несколько пар обуви собирали пыль под шкафом, в том числе кожаные босоножки, похоже, что это модель «Мэри-Джейн»? Кардинал купил такие же Келли, когда той было семь или восемь. Туфли же Кэти Пайн достались ей, видимо, через Армию спасения: на подметке еще виднелась цена, выведенная мелом. Много в них не пройдешь; зато свои найковские кроссовки Кэти в день исчезновения положила в рюкзачок и взяла с собой в школу.

К внутренней стороне дверцы шкафа была прикреплена кнопками фотография школьного ансамбля. Кардинал не помнил, чтобы Кэти в нем участвовала. Математика — вот к чему у нее был талант. Она представляла Алгонкин-Бей на математической олимпиаде провинции и заняла второе место. В доказательство на стене висел вымпел.

Он позвал Дороти Пайн. Она почти тотчас же появилась, с красными глазами, комкая смятую гигиеническую салфетку.

— Миссис Пайн, это не Кэти вот здесь, на снимке, в переднем ряду? Девочка с темными волосами?

— Это Сью Кушье. Кэти иногда баловалась с моим аккордеоном, но ни в каком ансамбле не играла. Они были лучшие подруги, она и Сью.

— Теперь припоминаю. Я с ней беседовал в школе. Рассказывала, что они с ней занимались главным образом тем, что смотрели канал «Больше музыки». Записывали любимые песни на видео.

— Сью неплохо поет. Кэти хотела быть как она.

— Кэти не занималась музыкой? Не брала уроки?

— Нет. Но хотела быть у них в ансамбле, это уж точно.

Они смотрели на фото — отражение былых надежд. На картину будущего, которое теперь уже никогда не станет реальностью.

 

7

После резервации Кардинал свернул налево и двинулся на север, к больнице Онтарио. Достижения фармацевтики наряду с сокращением правительственного финансирования опустошили целые флигели отделения психиатрии. Морг служил одновременно коронерской лабораторией. Но Кардинал приехал не к Барнхаусу.

— Сегодня ей намного лучше, — сказала палатная сестра. — Она стала спать по ночам, принимает лекарства, так что, видимо, со временем состояние ее стабилизируется. Но это, конечно, только мое мнение. Доктор Синглтон на обходе, вернется через час, если вы хотели с ним поговорить.

— Нет, не беспокойтесь. Где она?

— На зимней веранде. Через двойные двери, а потом…

— Спасибо. Я знаю, где это.

Кардинал думал, что она по-прежнему утопает в слишком большом для нее махровом халате, однако сейчас Кэтрин Кардинал была в джинсах и красном свитере, которые он сам для нее укладывал. Подперев рукой подбородок, она сгорбилась в кресле у окна, созерцая снежный пейзаж и далекую березовую рощицу.

— Привет, любимая. Я был в резервации. Вот решил на обратном пути заскочить.

Она даже не взглянула на него. Во время обострения визуальный контакт был для нее мучителен.

— Вряд ли ты приехал меня отсюда забрать.

— Пока еще нет, детка. Мы должны это обсудить с врачом.

Подойдя ближе, он увидел, что губы у нее подкрашены неровно и один глаз подведен сильнее, чем другой. Кэтрин Кардинал, когда чувствовала себя хорошо, была милой, прелестной женщиной: соломенные волосы, большие ласковые глаза и совершенно беззвучное хихиканье, на которое Кардинал так любил ее подбивать. Слишком редко я делаю так, чтобы она засмеялась, частенько думал он. Я должен бы доставлять ей больше радости. Но когда у нее началось нынешнее ухудшение, он занимался расследованием краж и сам почти все время пребывал в скверном расположении духа. Тоже мне, помощничек.

— Ты неплохо выглядишь, Кэтрин. Думаю, долго ты тут не пробудешь.

Ее правая рука безостановочно двигалась, выводя указательным пальцем новые и новые кружочки на ручке кресла.

— Я знаю, я — ведьма, со мной тяжело жить. Я бы давно себя убила, но… — Она осеклась, не отрывая взгляда от окна. — Но это ведь не значит, что у меня безумные идеи. Я не из тех, кто… Вот дерьмо. Сбилась с мысли.

Бранное слово и упорные, маниакальные движения руки по кругу были плохим признаком. В нормальном состоянии Кэтрин так не выражалась.

— Какая мерзость, — с горечью произнесла она. — Даже фразу закончить не могу.

В этом были виноваты лекарства, которые дробили ее мысли на мелкие кусочки. Видимо, потому-то они и считались эффективным средством — прерывали цепочки ассоциаций, бредовых идей. Правда, Кардинал все равно чувствовал горячую струю гнева, бурлившую в душе жены, сметавшую все на своем пути, как поток в половодье. Теперь она рисовала безостановочные круги уже обеими руками.

— У Келли все хорошо, — жизнерадостно сообщил он. — Судя по голосу, она просто влюбилась в свою преподавательницу рисования. Та в восторге, что девочка приехала.

Кэтрин посмотрела в пол, медленно покачала головой. Нет уж, спасибо, не надо мне никаких хороших новостей.

— Скоро тебе станет лучше, — мягко сказал Кардинал. — Мне просто вдруг захотелось тебя повидать, так, ни с того ни с сего. Думал, может, поболтаем. Я не хотел тебя расстраивать.

Он увидел, что Кэтрин на глазах мрачнеет. Голова поникла, одной рукой она, как козырьком, прикрыла глаза.

— Послушай, Кэт, детка. Ты поправишься. Я знаю, сейчас тебе кажется, что это невозможно, что никогда больше ничего не наладится, но мы же раньше с этим справлялись, справимся и теперь.

Многие думают, что депрессия — это просто ощущение грусти, и в легких случаях, наверное, так оно и есть. Но разве можно сравнить, скажем, расставание, вызывающее слезы, или чувство утраты и эти мощные, опустошающие приступы тоски, которые мучают Кэтрин.

— Как будто в меня что-то вселилось, — рассказывала она ему. — Это как черные клубы какого-то газа, которые в тебя проникают. Это уничтожает всякую надежду. Убивает всякую радость.

«Убивает всякую радость». Эти ее слова он никогда не забудет.

— Не надо так, — уговаривал он теперь. — Кэтрин… Ну пожалуйста, милая. Успокойся.

Он положил ей руку на колено и не дождался ни малейшего отклика. Он знал, что в сумятице мыслей у нее сейчас сильнее всего — отвращение к себе самой. Она признавалась ему:

— Вдруг оказывается, что я не могу дышать. Из комнаты выкачали весь воздух, и меня давит, давит. А хуже всего — сознавать, на какую ничтожную жизнь обречена. Я же к тебе прикована, как камень. И тяну тебя на дно, все глубже и глубже. Ты должен меня ненавидеть. Я сама себя ненавижу.

Но сейчас она ничего не говорила, просто оставалась неподвижной, с мучительно наклоненной вперед головой.

Три месяца назад Кэтрин была веселой и приветливой, и это было ее нормальное состояние. Но постепенно, как это часто бывало зимой, жизнерадостность сменилась манией. Она стала заговаривать о переезде в Оттаву, и это у нее стало единственной темой. Внезапно ей срочно понадобилось встретиться с премьер-министром, она должна была сделать важное заявление в парламенте, объяснить политикам, что надо сделать, чтобы спасти страну, спасти Квебек. Ничто не могло отвлечь ее от сумасбродных мыслей. Начиналось это с утра, во время завтрака, и прекращалось лишь ночью, когда она засыпала. Кардинал думал, что так он и сам спятит. Затем идеи Кэтрин обрели межпланетный масштаб. Она стала толковать о НАСА, о безотлагательных исследованиях, о колонизации космоса. Три ночи подряд она не спала, безостановочно делая записи в дневнике. Потом пришел телефонный счет на триста долларов за переговоры с Оттавой и Хьюстоном .

Наконец, на четвертый день она рухнула, подобно самолету с отказавшим двигателем. Неделю пролежала в постели, с опущенными шторами. Однажды в три часа ночи Кардинал проснулся, услышав свое имя: она его звала. Он обнаружил ее сидящей на краю ванны. Шкафчик с лекарствами был открыт, ряды упаковок с таблетками (само по себе ни одно из этих лекарств, в общем-то, не было смертельным) ждали своего часа.

— Думаю, лучше мне лечь в больницу, — вот и все, что она сказала. В тот момент Кардинал счел это добрым знаком: раньше она никогда не просила о помощи.

И вот он сидит рядом с женой на жаркой веранде, смущенный глубиной ее тоски и отчаяния. Он еще раз попробовал ее разговорить, но она продолжала хранить молчание. Он обнял ее: было такое чувство, будто он обнимает деревяшку. Ее волосы слабо пахли чем-то животным.

Вошла сиделка с таблеткой и соком в бумажном стаканчике. Поскольку Кэтрин никак не отреагировала на ее уговоры, сиделка ушла и вернулась со шприцем. Спустя пять минут Кэтрин спала в объятиях мужа.

Первые дни всегда проходят тяжело, уверял себя Кардинал, спускаясь на лифте. За несколько дней нервы ей успокоят, и это непрестанное отвращение к себе ослабнет. Когда это случится, она станет… какой? Печальной, предположил он. Ей будет стыдно. Вымотанной, истощенной, полной печали и стыда — вот какой она будет. Но она хотя бы будет при этом жить в реальном мире. Кэтрин была для него как Калифорния: солнечный свет, вино, синий океан, но помешательство прошло по ней словно горный разлом, и Кардинал все время страшился, что когда-нибудь тектоническая трещина окончательно расколет их жизнь, лишив обоих всякой надежды на спасение.

 

8

Лишь в воскресенье у Кардинала появилась наконец возможность заново пересмотреть материалы дел. Весь день он провел дома, со стопкой папок, озаглавленных «Пайн», «Лабелль» и «Фогл».

В городе с пятидесятивосьмитысячным населением пропажа одного ребенка — крупное событие, а исчезновение двух — редкая сенсация. Тебя донимает шеф, местные власти, не говоря уж об «Алгонкин лоуд» и телевизионщиках, да и вообще тебе не дает ни минуты покоя весь город. Этой осенью Кардинал, даже просто заходя в бакалейную лавчонку, всякий раз выдерживал шквал вопросов и советов насчет Кэти Пайн и Билли Лабелля. У каждого были свои идеи, свои предположения.

Конечно, была тут и положительная сторона: добровольных помощников хватала. Что касается Лабелля, то местные бойскауты целую неделю обшаривали лес за аэропортом. Но имелись здесь и свои недостатки. Телефоны в полиции не умолкали, и весь небольшой штат сотрудников буквально захлестывало обилие ложных следов, а ведь по каждой ниточке надо было рано или поздно пройти. Папки распухали от дополнительных отчетов («дополнух», как их не очень-то уважительно называли) — результатов расследований по всем этим указаниям, приводившим, подобно лживым картам, в никуда.

И вот Кардинал сидел, грея ноги у камина; на плите его ждал свежий бескофеиновый кофе, а он просеивал лежавшую перед ним информацию в поисках фактов. Он надеялся, что, взглянув на эти неопровержимые факты свежим взглядом, сумеет сконструировать хотя бы одну заслуживающую доверия идею, хотя бы один фрагмент теории, потому что пока у него ничего такого не было.

Военные любезно одолжили им тент, достаточно большой для того, чтобы накрыть весь остров Виндиго, и два нагревателя, которыми когда-то отапливали ангары местной эскадрильи, летавшей на «F-18». На коленях, как археологи, Кардинал с коллегами по крупицам перебрали каждый квадратный метр снега. Это заняло почти целый день. Затем, постепенно увеличивая степень нагрева радиаторов, они медленно растопили снег и изучили открывшийся под ним сырой ковер из сосновых иголок, песка и камешков. Жестянки из-под пива, окурки, рыболовные снасти, обрывки полиэтилена — все это было выброшено на помойку, так как не имело никакого отношения к преступлению.

На замке отпечатков пальцев не обнаружилось.

Кардинал отметил первый невеселый факт: их изнурительные поиски не дали ни одной зацепки.

Кэти Пайн пропала двенадцатого сентября. В тот день она была в школе и ушла сразу после уроков вместе с двумя подругами. Вот первоначальное сообщение — телефонный звонок от Дороти Пайн. А вот дополнухи: беседа Кардинала со Сью Кушье, беседа Маклеода с другой девочкой. Три девочки пошли на передвижную ярмарку, расположившуюся возле Мемориал-Гарденз. Кардинал отнес это к неопровержимым фактам.

Долго там девочки не задержались. В последний раз они видели Кэти, когда та бросала шары по каким-то кеглеобразным мишеням, надеясь выиграть понравившуюся ей мягкую игрушку — панду, ростом почти с Кэти, которая в свои тринадцать выглядела самое большее на одиннадцать.

Сью вместе с другой девочкой ушли в небольшую темную палатку, чтобы мадам Роза погадала им. Когда они вернулись в игровой павильон, Кэти там не было. Они поискали ее, не нашли и решили, что подружка ушла без них. Было около шести часов.

Далее шли материалы беседы Кардинала с молодым человеком, обслуживавшим павильон. Нет, мишку она не выиграла, и он никого рядом с ней не заметил и как она ушла — не видел. Вообще никто не видел, как она ушла. Словно сквозь землю провалилась, как сказал бы Дайсон.

А потом — опрос тысяч людей, тысячи объявлений и листовок, но все это не дало Кардиналу никаких новых сведений об ее исчезновении. До этого она дважды убегала из дома к родственникам в Маттаве. Но ее вынуждали к этому вспышки ярости пьяного отца, после смерти которого побеги прекратились. Дайсон тогда отмел это возражение.

Кардинал встал, накинул халат, поворошил угли в печи и снова уселся. Было всего пять, но уже стемнело, и пришлось включить настольную лампу. Металлическая цепочка выключателя была холодной на ощупь.

Он открыл дело Лабелля. Уильям Александр Лабелль, двенадцать лет, рост 120 сантиметров, вес 36 килограммов: очень маленький для своего возраста. Адрес: Сидергроув. В этих местах селятся люди, принадлежащие к верхушке среднего класса. Католическое образование, приходская школа. Родители и родственники исключены из числа подозреваемых. Тоже убегал из дома, но всего один раз. Все равно для Дайсона этого было достаточно. «Ну гляди, Билли Лабелль — третий ребенок в семье, где все чего-то добились. Его братья — звезды футбола, а у него — весьма скромные спортивные успехи, понятно? И отметки у него куда хуже, чем у его энергичных сестриц. Ему тринадцать, а самооценка у него — на нуле. И вот Билли Лабелль решил ненадолго ускользнуть, ясно? Прогуляться».

Куда именно паренек решил прогуляться, было не столь ясно. Билли пропал четырнадцатого октября, спустя месяц после исчезновения Кэти Пайн, канув в неизвестность из Алгонкинского торгового центра, где он шатался с друзьями. Среди дополнительных материалов по этому делу были беседы с учителями, а также опрос трех мальчиков, с которыми он зашел в магазин. Вот он играет в «Смертельную схватку» в павильончике фирмы «Радио Шек» (показания продавца и кассира), а вот он уже говорит, что ему надо домой и пора бежать на автобус. Из четырех друзей только он живет в Сидергроуве, так что уходит он один. Никто больше его не видел. Билли Лабелль, двенадцати лет, из Алгонкинского торгового центра попадает сразу в полицейские досье.

Дайсон после исчезновения Билли дал Кардиналу несколько недель «свободного полета», но он быстро кончился: никаких доказательств убийства, в прошлом — побег из дома, другие расследования не терпят отлагательства. Кардинал возражал, настаивая, что обоих детей убили, скорее всего — одно и то же лицо. Вот что сказал Дайсон о деле Билли Лабелля: «У него было столько проблем, сам подумай. Что ему еще оставалось? По мне, так он где-нибудь свел счеты с жизнью. По весне всплывет во Френч-Ривер».

Почему же он раньше не пытался покончить с собой? Почему не было никаких внешних признаков депрессии? Но Дайсон притворялся, будто не слышит этих вопросов.

Кардинал отбросил досье Лабелля, налил себе еще чашку кофе и подбросил еще одно полено в печь. Искры взлетели как осколки.

Он открыл дело Фогл, где почти ничего не было, кроме титульного листа — фактов из первоначального рапорта, любезно предоставленных полицией Торонто. Я должен был предвидеть, как все обернется, подумал Кардинал. Конечно, должен был. Дайсон прав: потрачено много денег, много человеко-часов. А что еще прикажете делать, когда дети растворяются в воздухе?

Маргарет Фогл — семнадцать лет, не такой уже ребенок — стала для Дайсона каплей, переполнившей чашу терпения. Семнадцатилетняя девица, сбежавшая из Торонто? Нет уж, спасибо, это не относится к приоритетным делам. Последний раз девочку видела собственная ее тетка в Алгонкин-Бей. В папке имелась также дополнуха Маклеода с характерными ошибками в правописании (не «вместе», а «в месте»: «Ее родители не жили в месте»). Предполагаемый пункт назначения девочки: Калгари, провинция Альберта. «А значит, ее поисками обязаны заниматься несколько сотен полицейских участков, это полконтинента, — заметил Дайсон, узнав об этом. — Слышишь, Кардинал? Ты не единственный полицейский в стране. Пускай лошадники в кои-то веки оправдают свое жалованье».

Ну хорошо, он согласился насчет Маргарет Фогл. Но если исключить ее из уравнения, становится еще яснее, что здесь работает серийный убийца.

— Да почему ты все время это талдычишь? — кипел Дайсон, окончательно утратив черты приятного и благожелательного собеседника. — Насильники? Маньяки? Они охотятся либо на мальчиков, либо на девочек, но на тех и других — почти никогда.

— Лоренс Кнапшафер охотился на тех и других.

— Лоренс Кнапшафер. Я так и знал, что ты вспомнишь про Лоренса Кнапшафера. Нет, Кардинал, по мне — это уж слишком.

Десять лет назад Лоренс Кнапшафер убил в Торонто пятерых детей — троих мальчиков и двух девочек. Одной девочке удалось убежать, благодаря чему его в конце концов поймали.

— Исключение, подтверждающее правило, вот что такое Лоренс Кнапшафер. Нет трупов — нет и убийства. У тебя нет никаких улик. Ни малейших.

— Даже это можно рассматривать как доказательство убийства.

— Что — это?

— Недостаток улик. Только подтверждает мою теорию.

Во взгляде холодных голубых глаз Дайсона он видел захлопывающиеся двери, задвигающиеся засовы.

— Побег — вещь зримая. Того, кто удрал, могут увидеть пассажиры автобуса, билетеры в кино, гостиничные служащие, торговцы наркотиками. Побег заметен. Потому-то мы их и находим. Беглец оставляет следы: записка, лишняя одежда, которую он взял с собой, деньги, пропавшие у родителей, предупреждения друзьям. Но убитый ребенок… Убитый не оставляет ничего: ни предупреждения, ни записки. После Кэти Пайн и Билли Лабелля ничего не осталось.

— Уж извини, Кардинал. Твои доводы — как из «Алисы в стране чудес».

На следующее утро Кардинал приказал провести тщательный поиск по секторам (для него — третий за шесть недель). Результат оказался нулевым. Чуть позже, днем, Дайсон в негодовании отстранил его от ведения дел Пайн и Лабелля. В обозримом будущем ему вообще запрещалось расследовать убийства.

— Прижми Артура Вуда. Он грабит в городе направо и налево.

— Не могу поверить. Двое детей пропали, а вы меня перебрасываете на кражи?

— Ты нам слишком дорого обходишься, Кардинал. Здесь тебе не Торонто. Если ты так скучаешь по крупным делам, почему бы тебе туда не вернуться? А пока — принеси мне голову Артура Вуда.

Папка Фогл легла поверх других.

Кардинал разогрел мясной пирог, который перед этим разморозил. Кэтрин когда-то выманила рецепт у подруги, французской канадки, но Маклеод, однажды попробовавший это блюдо, заявил, что они украли рецепт у его матери и что их изобличает шалфей.

Он ел перед телевизором и смотрел новости по садберийскому каналу. Главной темой выпуска было обнаружение трупа на острове Виндиго. Ведя репортаж с острова, Грейс Лего откинула капюшон, и снежинки мерцали, как звезды, в ее львиной гриве каштановых волос. На экране она выглядела гораздо выше.

— Согласно легенде индейцев оджибва, — начала она, — Виндиго — дух охотника, заблудившегося зимой в промерзших лесах, где он вынужден был питаться человечиной. В легенду легко поверить, когда ступаешь на этот безлюдный остров, где вчера днем двое катавшихся на снегоходах обнаружили труп неизвестного подростка.

Вот спасибо, Грейс, мысленно сказал ей Кардинал. Теперь нас ждут заголовки типа «Убийца-Виндиго» или просто «Виндиго». То-то повеселимся.

Потом, под снятые осенью кадры, на которых сотрудники ПДПО прочесывали драгой дно озера Ниписсинг, Лего рассуждала, чье это может быть тело — Билли Лабелля или Кэти Пайн. Затем показали Кардинала на острове. Он держался бодро-официально и заявил: «Давайте подождем — и тогда увидим». Самодовольная скотина, вот я кто, подумал он. Фильмов насмотрелся.

Хотелось бы сейчас поговорить с Кэтрин, но ей не всегда бывали в радость такие звонки, сама же она ему из больницы почти не звонила. «Меня это смущает, мне стыдно», — говорила она, и Кардинал убеждал себя, что она и вправду способна испытывать такие чувства. Но где-то в глубине души у него таился гнев — на то, что она могла вот так его покинуть. Кардинал знал, что она не нарочно, и старался никогда не винить в этом жену, но все же он вел сейчас какую-то псевдохолостяцкую жизнь и иногда злился, что его на долгие месяцы оставили одного. Но потом начинал обвинять себя в эгоизме.

Он написал короткую записку Келли, приложив к ней чек на пять тысяч долларов. Написал, что без нее и Кэтрин дом кажется слишком большим, потом разорвал листок и бросил в корзину. Он быстро нацарапал: «Знаю, тебе это пригодится», — и запечатал конверт. Дочерям нравится, когда отцы неуязвимо-непроницаемы, и Келли всегда поеживалась при малейших проявлениях чувств с его стороны. Вот ведь странно: человек, которого он так любит, может никогда не узнать о нем правду, не узнать, как он добыл деньги, которые заплатил за ее обучение. Странно и грустно.

Потом он стал думать об исчезнувших людях вообще и о пропавших детях в частности. Дайсон прав: пересекая страну, проезжаешь через Алгонкин-Бей, вот почему на наш город приходится такая большая доля побегов. Кардинал собрал в отдельную папку первые листы из дел, расследовавшихся в других районах — Оттаве, атлантических провинциях, даже в Ванкувере. Эти материалы пришли по факсу за прошедший год.

Требовалось собрать кое-какую статистику, и он набрал номер дежурного сержанта Мэри Флауэр — женщины с добрым сердцем и лошадиным лицом. В ее должностные обязанности это не входило, но он знал, что Флауэр к нему слегка неравнодушна и выполнит его просьбу. Позвонила она, как раз когда он раздевался, чтобы принять душ. Голый, покрывшийся гусиной кожей, он прижал трубку плечом, пытаясь одновременно влезть в рукава купального халата.

— Вы сказали — за последние десять лет? — У Мэри был пронзительный гнусавый голос. Как ножом по стеклу. — Готовы записывать?

Он торопливо нацарапал номера в блокноте. Потом позвонил Делорм. Подошла она не сразу.

— Привет, Делорм, — сказал он, когда она взяла наконец трубку. — Ты не спишь?

— Не сплю, Джон. — Вранье. Только спросонья она могла назвать его по имени.

— Угадай, сколько народу — подростков — у нас числится пропавшими в позапрошлом году?

— Считая и тех, кто не из нашего города? Не знаю. Семь? Восемь?

— Двенадцать. Ровно дюжина. В предыдущий год таких было десять. До этого — восемь за год. До этого — десять. До этого — снова десять в год. Понимаешь, к чему я клоню?

— Десять в год. Ну, плюс-минус.

— Причем плюс-минус ровно два. В среднем каждый год — по десять.

Голос Делорм вдруг стал яснее и четче.

— Но ты ведь позвонил рассказать насчет прошлого года?

— За прошлый год пропавших подростков, включая неместных, было целых четырнадцать.

Делорм негромко присвистнула.

— Вот как я это вижу. Некий субъект убивает ребенка, Кэти Пайн, и обнаруживает, что ему это нравится. Он испытал острейшие ощущения в своей жизни. Тогда он хватает другого ребенка, Билли Лабелля, и проделывает все снова. Он в полном восторге, но к этому времени уже весь город разыскивает пропавших детей. Он начинает вести себя умнее, похищая детей постарше. Детей, живущих не в нашем городе. Он знает, что вокруг исчезновения семнадцатилетних или восемнадцатилетних такого шума не поднимется.

— Особенно если они нездешние.

— Ты же видишь, во всех нераскрытых делах — дети отовсюду. Трое из Торонто, остальные — откуда угодно.

— Эти материалы у тебя дома? Я сейчас приеду.

— Нет-нет, можем встретиться в отделе.

Последовала кратчайшая пауза.

— О господи, Кардинал. Ты думаешь, я все еще работаю в спецрасследованиях? Думаешь, я за тобой слежу? Скажи честно.

— Ничего подобного, — возразил он любезным тоном. И подумал: боже, какой же я лжец. — Просто, видишь ли, я человек женатый, Лиз, а ты — чертовски миленькая и все такое. Не ручаюсь за себя.

Делорм долго молчала. Потом положила трубку.

 

9

Они завалили папками три стола, действуя на нервы рыжему Йену Маклеоду, полицейскому с рельефной, слишком развитой мускулатурой и взлелеянной манией преследования. Последнее время он много занимался делом Корриво (двойное убийство в охотничьем домике) и теперь безуспешно пытался наверстать отставание по другим расследованиям. Безусловно, следователь он хороший, однако даже в лучшие времена Маклеод отличался сварливостью, упрямством и невоздержанностью на язык. А из-за дела Корриво он стал почти невыносимым.

— Может, вы потише, а? Не будете орать как резаные, чтоб вам провалиться?

— Он сейчас так чувствителен, — заметил Кардинал. — Ты не пробовал записаться на курсы психотренинга «Новые мужчины»?

— Я хочу подогнать другие дела, все, что угодно, только не Корриво, ясно вам? О нормальных вещах подумать. Чтоб мне сдохнуть, у меня были занятия поинтереснее, пока братцы Корриво не решили прикончить своего паршивого тестя и его вонючего партнера. И у меня все еще остались такие занятия, какая-то другая жизнь, только я даже вспомнить не могу, что это за жизнь, потому что я днюю и ночую в этой заднице, в полицейском участке.

Кардинал уже не слушал его.

— Ни одно из этих дел не было закрыто, — сказал он, обращаясь к Делорм. — Давай разделим эту стопку пополам и быстренько пробежимся по материалам. Представим себе, что они только что очутились перед нами на столе. Похоже, по ним вообще ничего не сделано.

— Слышу, слышу, — проорал Маклеод через всю комнату. — Не-ет, меня не проведут мои братья по оружию. То есть, извиняюсь, братья и сестры по оружию. Вот вы все охотитесь за удравшими сопляками, а между тем его честь судья Люсьен Тибо, по кличке Тупица, распоряжается всей вашей жизнью. Похоже, он считает себя личным адвокатом фирмы «Корриво и его сукины дети».

— Про тебя никто не говорит, Маклеод. С годами ты становишься параноиком.

— Ага, детектив Джон Кардинал, по кличке Бессмертный, призывает меня не быть параноиком. Тут уж я точно спячу. Судья Люсьен Тибо, по кличке Ублюдок, уже во сне мне является, завывает насчет цепочки доказательств и насчет того, что яблоко от яблоньки недалеко падает. Все эти долбаные скоты заодно.

— Выбирай выражения, Маклеод. — Делорм была небольшого роста, но иногда от ее взгляда кровь стыла в жилах.

— Буду выражаться как хочу, с вашего позволения. Мать у меня тоже была француженка. Только, в отличие от тебя, она не была тайной сепаратисткой.

— О господи.

— Хватит, — сказал ей Кардинал. — Незачем говорить с ним о политике.

— Я только сказал, что у квебекцев есть законный повод для недовольства. О чем это он, черт бы его побрал?

— Давай не будем, а? Пожалуйста.

Под бормотание Маклеода Кардинал и Делорм меньше чем за час разобрались в трех делах путем простого сопоставления первоначальных рапортов с последующими факсами, сообщавшими, что объект нашелся. Оставшиеся дела они разложили по степени важности: два рапорта были разосланы по всей стране, а значит, не было особых оснований считать, что пропавшие (с Ньюфаундленда и острова Принца Эдуарда) вообще когда-либо ступали на землю Алгонкин-Бей.

— Интересная штука. — Делорм показала фото, присланное по факсу. — Ей восемнадцать, но выглядит она на тринадцать. Сто пятьдесят сантиметров, сорок килограммов всего-то. Ее видели на автобусной станции.

— Не убирай, — оказал Кардинал, поднимая трубку. — Уголовная полиция, Кардинал слушает.

— Лэн Вайсман… Ну да, вечером в воскресенье я в морге… Почему? Потому что один детектив женского пола превратил мою жизнь в ад. Она хоть понимает, что Торонто — довольно большой город? Соображает, сколько через нас проходит дел? Ей известно, какая у нас напряженная работа?

— Жертве было тринадцать, Лэн. Ребенок.

— Потому-то я с вами и разговариваю. Единственная причина. Скажите вашей помощнице, что в следующий раз она будет ждать своей очереди, как все остальные. Химики вам звонили?

— Нет. Пришли только данные по зубам, еще вчера.

— Химики вам наверняка что-то готовят, слишком уж долго они ее держат у себя.

— А вы что нам приготовили, Лэн?

— Особенно не с чем было работать, вы же видели тело. В общем, перехожу к главному. Кое-что дали конечности: на одном запястье и одной лодыжке — следы перетяжек: получается, ее связали и в таком виде где-то держали; может, химики вам расскажут об этом подробнее. Теперь гвоздь программы. У нас есть одно глазное яблоко и фрагменты верхних легочных долей. И там и там доктор Гэнт обнаружила признаки точечного кровотечения. Если бы она не была заморожена, никаких следов не осталось бы. Мы бы ничего не увидели.

— Вы говорите, ее задушили?

— Задушили? Нет. Доктор Гэнт этого не утверждает. Сами знаете, от шеи не так много осталось, и следы стяжек искать не на чем. Подъязычной кости тоже нет. Сами позвоните доктору, если желаете, но удушение… Нет, я не думаю, что останки шеи нам что-то могут дать. Хотя, как бы то ни было, она задохнулась.

— Еще нашли что-нибудь?

— Поговорите с Сетевичем из химического отдела. В своем отчете он упоминает об образце волокна — красного, скрученного из трех нитей. А кровь и волосы — только самой девочки.

— Есть что-нибудь еще об этом волокне?

— Узнайте у Сетевича. Да, тут еще запись. У нее в кармане джинсов нашли какой-то браслет.

— В день исчезновения на Кэти был браслет с брелоками.

— Ясно. Тут и сказано — с брелоками. Пришлем вам вместе со всем остальным. Детектив Делорм с вами?

— Да.

— Никогда ее не видел, но готов поспорить — она хорошенькая. Сексуально привлекательная — на все сто, а?

— Да, можно сказать и так. — В этот момент Делорм сосредоточенно прищурилась, читая факс, между бровями у нее появились морщинки. Кардинал пытался уверить себя, что это не придает ей сексуальной привлекательности, но тщетно. — Вам, может, телефончик дать, Лэн?

— Я подумаю. По-моему, она привыкла добиваться своего. Да, кстати, позови ее. Дай мне с ней поговорить.

Кардинал передал трубку Делорм. Она закрыла глаза и стала слушать. Постепенно щеки ее порозовели; это чем-то напоминало подъем ртути в градуснике. Потом она повесила трубку и сказала:

— Понятно. Очень хорошо. В общем, некоторые мужчины… они неадекватно реагируют, когда на них оказываешь нажим.

— Слышу-слышу, Делорм! — крикнул Маклеод с другого конца комнаты.

 

10

Похороны Кэти Пайн оказались куда более многолюдными, чем можно было предположить. В церковь Святого Бонифация, небольшое здание из красного кирпича на Самнер-стрит, помолиться над небольшим закрытым гробом пришло пятьсот человек. Явилось много журналистов. Делорм узнала Роджера Гвинна и Ника Штольца из «Лоуд». Когда она была подростком, Ник Штольц сфотографировал ее в обнимку с приятелем — на скамейке в том месте, которое потом стало называться парком Тичерз-колледжа. Из-за этого фото у нее потом были неприятности. Для Ника и большинства читателей «Лоуд» снимок был просто картинкой летней неги, но родители Делорм узнали, что, оказывается, дочка провела этот вечер не «вместе с подружками на школьном собрании». На две недели ей запретили выходить из дому, в результате чего ее дружок, воспользовавшись предоставленным тайм-аутом, переключился на соперницу Делорм. С тех пор в представлениях Делорм об аде фотографы занимали место не многим почетнее насильников.

Еще Делорм заметила ведущую новостей из Садбери, приехавшую вместе с женщиной-оператором и звукорежиссером, весящим не меньше ста тридцати килограммов. Перед церковью она видела фургон Си-би-эс, а двумя рядами выше них сидел репортер «Глоб энд мейл», который сделал материал о Делорм после того, как она засадила в тюрьму мэра Алгонкин-Бей, проведшего на своем посту три срока. Не каждый день на пустынном островке посреди замерзшего озера находят убитого ребенка, но Делорм все-таки не думала, что это новость государственного масштаба.

Репортер «Глоб» бросал жадные взгляды охотника за сенсациями на подавленную горем Дороти Пайн. Ее вели вверх по ступенькам. Репортер подался вперед, но Джерри Комманда ухитрился заслонить от него скорбящую мать. Когда же проход между рядами опустел, журналист опустился на скамью с таким видом, словно у него внезапно схватило живот.

Полиция присутствовала здесь не только для того, чтобы отдать дань памяти погибшей девочке, но и имея в виду очень малую вероятность того, что убийца может явиться на похороны. Делорм сидела в последнем ряду — хороший наблюдательный пункт, откуда можно увидеть всякого, кто решил бы укрыться от взглядов. Кардинал стоял впереди, сильно наклонившись вбок. В черном костюме он выглядел мрачным, но — не могла не признать Делорм — меланхолически-привлекательным. Темные круги под глазами придавали его внешности некоторую томность, которая могла бы очаровать романтическую душу. Впрочем, Делорм никогда не считала себя романтичной. Он был фанатично верен жене, этот Кардинал, невзирая на ее припадки помешательства, если, конечно, слышанное Делорм было правдой. В отделе говорили об этом редко, да и то шепотом.

Заниматься расследованием убийства вместе с объектом ее собственного наблюдения… Она бы предпочла, чтобы ее уход из отдела спецрасследований был обставлен иначе. Это плохой способ заводить друзей или оказывать влияние на людей. Хотя, конечно, в спецрасследования приходишь ведь не за этим.

Джон Кардинал казался таким же неподкупным, как любой из знакомых Делорм полицейских, и ей трудно было разделить беспокойство Масгрейва на его счет. Перед началом заупокойной службы объект ее наблюдения дружески поболтал со старым священником, которого Делорм определила как пьяницу, не слишком скрывающего свой порок. Вряд ли Кардинал такой уж истовый прихожанин. В церкви Святого Винсента она его никогда не видела. Впрочем, едва ли можно было ожидать, что встретишь его во французском храме.

Откровенно говоря, она плохо его знала. Сам характер работы, которой она занималась, держал ее на расстоянии от остальных сотрудников полиции. Служа в спецрасследованиях, понимаешь: у каждого есть тайна, притом всегда не та, которую ты предполагаешь узнать. Поэтому она мысленно отодвинула подальше мысли о конной полиции с ее Кайлом Корбеттом и торонтских сплетнях и сосредоточилась на жителях Алгонкин-Бей, которые сочли нужным прийти на похороны убитой девочки.

Арсено с Коллинвудом работали снаружи, снимая на видео и скорбящих граждан, и номерные знаки машин. Делалось это явно напоказ, потому что у полиции пока не было ни подозреваемых, ни сколько-нибудь значимых сведений о номерах.

Допустим, преступник появится, воображала Делорм. Скажем, он сидел бы сейчас рядом со мной вместо этой седовласой дамы в кричаще зеленом костюме. Как мне его отличить? По запаху? По клыкам и длинному хвосту? По копытам? У Делорм не было большого опыта общения с убийцами, но она понимала: было бы глупой фантазией ожидать, что преступник так уж внешне отличается от Кардинала, или мэра, или любого парня с улицы. Может, это тот тяжеловесный мужчина с эмблемой «Кленовых листьев»: какой идиот наденет хоккейный свитер на похороны? Или тот индеец в комбинезоне с надписью «Алгонкинская водопроводная служба» на спине: почему он не подошел к кучке людей, окружающих миссис Пайн? Делорм узнала по крайней мере трех своих бывших одноклассников: преступником мог быть один из них. Она вспоминала снимки из книг о серийных убийцах: Беркович, Банди, Дамер… все — ничем не примечательные. Нет, нет, убийца Кэти Пайн — особенный, он отличается от окружающих, но это не значит, что он по особому выглядит.

Надо было загрузить меня побольше, подумала Делорм, взглянув на Кардинала. Ты должен был днем и ночью меня понукать, чтобы я проследила до конца даже самые тонкие ниточки. Нам следовало превратить жизнь экспертов в кошмар, вытрясти из них все, что им удалось узнать.

А вместо этого Кардинал каким-то образом убедил Дайсона поручить ей наименее спешные из кардинальских дел. Хитрый ход? Чтобы она не успевала за ним приглядывать? А может, для Союза мужчин-шовинистов это в порядке вещей? Им повезло, что я, так уж вышло, горжусь своей работой в спецрасследованиях. Я не замужем, я еще молодая — ну, достаточно молодая, скажем так, — и, если захочу, могу посвящать расследованию все свое время. А что еще мне остается? — добавила бы она в более грустную минуту. Какое это было острое наслаждение — подобраться к мэру, уличить его дружков-взяточников. И ведь Делорм все это сделала одна. Но Дайсон, Кардинал, Маклеод и прочие… иногда она внутренне проклинала их тупые англосаксонские головы, всю эту шайку.

— Вы должны выполнять свой долг, Делорм, — проквакал ей Дайсон сегодня утром. Она боролась с искушением схватить у него со стола пончик и проглотить, просто чтобы увидеть выражение его лица. — Все выполняют свои обязанности. Став членом команды, не сразу возносишься на вершину. Так не бывает.

— Я шесть лет провела в спецрасследованиях. Видимо, для вас это ничего не значит. Я не хочу заниматься всякими примитивными кражами со взломом.

— Все работают по кражам. И вы тоже будете. Потому что, во-первых… — Тут он стал загибать по очереди свои странноватые плоские пальцы, что всегда бесило Делорм. — Кардинал ведет важнейшее дело об убийстве, и у него нет времени на все прочее. Во-вторых, потому что по штатному расписанию вы — его помощник. И в-третьих, потому что Кардинал чертовски настойчиво попросил меня поручить вам эти дела. Загадка раскрыта, дискуссия завершена. Вам же все равно нужен повод, чтобы малость от него отдалиться? Соблюдать какую-то дистанцию? Трудновато ведь держать под наблюдением парня, с которым вы весь день разъезжаете в полицейской машине без маркировки. Между прочим, вы могли бы осмотреть его дом и еще много чего сделать, если вам вдруг сама собой выпадет такая возможность.

— Я не имею права обыскивать помещение без ордера.

— Конечно нет. Я просто подчеркиваю, что вы — партнеры. Будете много времени проводить вместе. Если вы вдруг окажетесь у него дома… сами представьте. Притом, имейте в виду, я вовсе не считаю, что он виновен.

— Я не могу его проверять, пока занята разбором старых дел. Когда прикажете заниматься материалами по Корбетту?

— Всем известно, что я ценю сотрудников, работающих сверхурочно. Я не такой скряга, каким меня изображают Маклеод, Кардинал и им подобные.

— Но, при всем моем уважении, сержант, почему мы занялись этим именно сейчас? Ведь дело Пайн перевешивает все остальные.

— Кайл Корбетт — не просто бывший наркоторговец, а ныне — фальшивомонетчик. Он — хладнокровный убийца, и мир об этом узнает, если только мы изловим подонка. И если раньше его все время кто-то отмазывал — это не шуточки. Это — коррупция. Содействие убийце. И я хочу, чтобы виновный был изгнан из числа моих сотрудников — если он, конечно, в их числе — и отправлен в тюрьму, где ему и место.

— Но я… мне кажется, мы с ним оба должны быть сейчас в Торонто, подстегивать экспертов.

— Экспертиза сделает свою работу и без ваших понуканий. Кстати, у нас тут поднакопилось дел о кражах, я надеюсь, к концу недели вы их разгребете. Мы все знаем, кто этим промышляет, теперь надо просто его схватить.

Снег бил в стекло у него за спиной. Окно белым правильным ромбом отражалось в глянцевой лысине Дайсона. Ее так и подмывало шлепнуть его по голове.

Миловидная индейская солистка допела свою версию «Пребудь со мной», и на кафедру взошел священник. Он говорил о том обещании, которое несла в себе жизнь Кэти Пайн. Он с теплотой вспомнил ее ум и чувство юмора, и всхлипывания в передних рядах стали громче. Если бы не постоянные маленькие заминки перед произнесением имени Кэти, Делорм подумала бы, что он действительно знал девочку. Гроб окропили святой водой. Воскурили ладан. Пропели тридцать третий псалом. После чего гроб откатили в заднюю часть церкви, а затем четыре служителя неуклюже подняли его на поджидавший катафалк, который отправится в крематорий, где все, что осталось от Кэти Пайн, обратится в дым и пепел.

В этот же день, позже, Делорм вынесла из своего бывшего кабинета коробку с личными вещами и водрузила ее на свой новый стол: теперь они с Кардиналом сидели спина к спине. Она опустила взгляд на его имущество без малейшего чувства вины. Столы в отделе стояли впритык друг к другу, и то, что на них лежало, было доступно всеобщему обозрению. Рабочее место Маклеода было завалено распухшими папками, конвертами с вещдоками, записями показаний, дополнительными рапортами, всюду — застывшие бумажные гейзеры.

Рядом располагался стол Кардинала, похожий, наоборот, на голое поле. Металлические подставки для бумаг должны были напоминать по фактуре дуб, но у них это плохо получалось. Почти все, с чем имел дело Кардинал, лежало на виду среди этих фальшивых узоров. На стене висела деревянная доска, к которой был прикреплен последний циркуляр Дайсона. (Новейшие автоматические пистолеты «беретта»; каждый сотрудник обязан в совершенстве овладеть этим новым оружием к концу февраля, давайте зададим перцу нашим соперникам на грядущих соревнованиях, где вечно выигрывают проклятые лошадники. Дайсону и в голову не приходило объяснить эти победы несопоставимостью бюджетов.)

Висело тут и фото дочери Кардинала, милой девушки с папиной уверенной улыбкой, рядом — уведомление о штрафе за нарушение правил парковки автомобиля. Делорм перегнулась через стол, ни к чему не прикасаясь, и прочла адрес на уведомлении: Флеминг-стрит, 465. Центр города. Может быть, в этом что-то кроется.

Телефонная картотека «Ролодекс» была открыта на номере Дороти Пайн. Делорм перебросила карточки обратно и двадцать минут добиралась от «А» до «F», не ища ничего определенного. Здесь, было полно наспех нацарапанных имен, которые ей ничего не говорили, и номеров разных адвокатов, чиновников, осуществляющих надзор за условно осужденными, социальных работников — телефоны, которые должен иметь под рукой каждый полицейский. Имелся здесь и Кайл Корбетт, но этого следовало ожидать. Кроме того, имелось три адреса и несколько телефонов. Делорм переписала все к себе в записную книжку.

Снаружи донесся шум, и Делорм отвернулась к своему столу. Приглушенные голоса, смех, кто-то захлопнул дверцу шкафчика. Делорм подняла трубку телефона Кардинала и нажала кнопку автоматического повтора последнего звонка. Ожидая соединения, она разглядывала снимок, приколотый рядом с приказом Дайсона. На нем был явный преступник: крупный мужчина с плоской головой, которая казалась еще более приплюснутой из-за стрижки ежиком. Он откинулся назад в машине, очевидно, отдыхая, при этом машина значительно осела под его весом. Полицейские часто хранят фото своих любимых злодеев, тех, кого они поймали, тех, кто в них стрелял, и прочее в том же роде.

Размышления Делорм прервал голос в трубке, она его узнала:

— Судмедэкспертиза.

— Извините. Ошиблась номером.

Верхний ящик стола у Кардинала был открыт: виновный вряд ли так себя бы повел; с другой стороны, возможно, это уловка, продуманный жест человека, который в действительности серьезно виновен.

Дверь со стуком распахнулась, и раздалось громогласное:

— Просто чудесно! Какой сюрприз: представитель Отдела спецрасследований проводит небольшое частное изыскание.

— Уймись, Маклеод. Я теперь здесь работаю, забыл?

— Видимо, все дни, включая воскресенье. — Он держал в руках большую картонную коробку с надписью «Кэнэдиэн тайр» и, глядя поверх нее, подозрительно изучал Делорм. Веки у него были красноватые. — Мне-то казалось, я тут единственный, на хрен, энтузиаст.

— Так и есть. Я просто вещи переношу, — сказала Делорм.

— Отлично. Добро пожаловать. Чувствуй себя как дома. — Маклеод плюхнул коробку на свой стол. Внутри что-то лязгнуло. — Только не подходи к моему столу.

 

11

Кардинал позвонил Влатко Сетевичу из отдела микроанализа. Эксперты взяли пробы волос и тканей с оттаявшего тела Кэти Пайн.

— Мы нашли всего несколько посторонних волокон. Такие можно встретить и в помещении и на улице. Их используют в автомобилях, в подвалах домов… Красные волокна, скрученные из трех нитей.

— А как-то сузить? Назвать марку машины? «Форд»? «Крайслер»?

— Невозможно. Очень распространенная штука. Вот разве что цвет…

— А что насчет волос?

— Нашли всего один волосок, не принадлежащий девочке. Длиной семь с половиной сантиметров. Каштановый. Скорее всего, принадлежит белому.

Делорм не скрывала досады, когда Кардинал сообщил ей о результатах экспертизы.

— Это все совершенно бесполезно, — заявила она. — До тех пор, пока у нас нет другого трупа. Что они так долго там возятся? Почему мы до сих пор не получили отчета патологоанатома?

Следующие два дня Кардинал провисел на телефоне, пытаясь раздобыть подробности тех дел, которые завели не в их городе. Связывался с соответствующими полицейскими управлениями, звонил родителям и другим людям, от которых поступали первоначальные заявления. Помогала ему Делорм, если не была занята изучением давних краж. Они отработали еще пять дел. Осталось два таких, следы которых могли бы привести в Алгонкин-Бей: девочка из Сент-Джона (ее видели на местной автобусной станции), а также мальчик из Миссисоги, что близ Торонто.

О пропаже Тодда Карри сообщили в декабре. Объявление о розыске — стандартный факс, направляемый в таких случаях во все управления полиции. Снимок невысокого качества. Кардинал подметил одну деталь: в деле указан рост ребенка — 162 сантиметра, вес — 43 килограмма. Пристрастие убийцы к некрупным детям могло сделать Тодда Карри весьма желанной добычей.

Кардинал связался с полицией района Пил и установил, что ни родители, ни друзья мальчика уже два месяца ничего о нем не знают. В Службе розыска пропавших ему дали имя родственника Тодда, проживающего в Садбери: Кларк Карри.

— Мистер Карри, это Джон Кардинал, алгонкинская полиция.

— Вы, видимо, насчет Тодда.

— Почему вы так решили, сэр?

— Полиции я нужен только тогда, когда с Тоддом случается что-то неладное. Слушайте, я же просто его дядя. Все, что было в моих силах, я сделал. На этот раз я не могу вернуть его обратно.

— Мы его не нашли. Мы все еще пытаемся его разыскать.

— Парнишку из Миссисоги ищет полиция Алонкин-Бей? Дело выходит на федеральный уровень, не иначе.

— Тодд как-нибудь связывался с вами после декабря? Точнее, после двадцать второго числа?

— Нет. Его все рождественские каникулы не было. Родители его просто обезумели, да вы сами можете представить. Он мне звякнул из Хантсвилла в тот день, когда удрал, и сказал, что сел на поезд. Спросил, можно ли ему пожить у меня. Я ответил — можно. Но он так и не появился. С тех пор я о нем ничего не слышал. Поймите, парень давно себя травит.

— В каком смысле? Наркотики?

— Тодд в первый раз нюхнул клея в десять лет и с тех пор навсегда переменился. Одни ребята просто балуются наркотиками, а другим достаточно один раз попробовать — и это превращается в страсть. У Тодда одна радость в жизни — наркота. Если это, конечно, можно назвать радостью. Кстати, Дейв с Эдной уверяют, что он совсем соскочил, но я что-то сомневаюсь. Очень сомневаюсь.

— Можете оказать мне любезность, сэр? Не могли бы вы позвонить мне, если Тодд все-таки даст вам о себе знать? — Он продиктовал Карри свой телефон и повесил трубку.

Кардинал уже много лет не передвигался на поездах, хотя, проходя мимо станции, всегда вспоминал долгое путешествие на Запад, которое они с Кэтрин совершили в медовый месяц. Практически всю поездку они провели в узкой, тесной, раскачивающейся вагонной постели. Кардинал сверился со справочником Канадских железных дорог и выяснил, что Хантсвилл по-прежнему был предпоследней остановкой на Северной линии перед Алгонкин-Бей. Невозможно было сказать, сошел с поезда Тодд в Саус-Ривер или в Алгонкин-Бей. Он мог задержаться в Хантсвилле, а мог продолжать путь на север — до Темагами или даже Хёрста. Кардинал прошелся к Кризисному центру, что на углу Стейшн-стрит и Самнер-стрит. В Алгонкин-Бей не было специальных приютов для подростков, и иногда сбежавшие из дома дети оказывались в Центре, который располагался всего в двух кварталах от железнодорожной станции. Заведение это в общем-то предназначалось для жертв домашнего насилия (преимущественно для избитых жен), но заправлял им долговязый священник-расстрига по имени Нэд Феллоуз, про которого было известно, что случайного беглеца он всегда приютит, если найдется свободная комната.

Как большинство домов в центре города, Кризисный центр представлял собой двухэтажное строение красного кирпича с серой гонтовой крышей, на крутых скатах которой снег не задерживался. Рабочие, чинившие крышу веранды, закрыли фасад дома лесами. Звоня в дверь, Кардинал слышал, как они у него над головой ругаются по-французски: «tabarnac», «ostie», — бранные слова у них из церковного языка, а вот англосаксы обращаются к привычному сексуальному словарю. Мы сквернословим, взывая к тому, чего боимся, подумалось Кардиналу, но ему не хотелось развивать эту мысль.

— Да, я его помню. Надо сказать, с ним пришлось нелегко. — Нэд Феллоуз вернул Кардиналу факс со снимком. — Провел у нас одну ночь. Где-то на Рождество.

— Вы не могли бы уточнить, когда это было?

Феллоуз провел его в маленькую приемную, которая служила когда-то гостиной. Камин из цветного кирпича был забит журналами для соцработников и статьями по психологии. Феллоуз обратился к большому темно-бордовому гроссбуху и стал водить пальцем по спискам фамилий.

— Тодд Карри. Останавливался на ночь двадцатого декабря, в пятницу. Выбыл в субботу. Помню, я удивился: он попросил разрешения остаться до понедельника. Но явился в субботу и сказал, что нашел классное местечко — заброшенный дом на Мэйн-Вест.

— На Мэйн-Вест. Это развалюха, где раньше была Святая Клара? Тот самый дом? Рядом с гостиницей «Касл»?

— Трудно сказать. Сами понимаете, он не оставил адреса для пересылки корреспонденции. Проглотил пару сэндвичей — и был таков.

На Мэйн-Вест пустовал лишь один дом. Стоял он не в самой оживленной части города, но через два квартала от него улица обретала вполне респектабельный вид. Монастырь Святой Клары снесли пять лет назад, в результате чего открылась обозрению кирпичная стена с бледными следами рекламы, призывавшей пить «Северный эль» — продукт местной пивоварни, не варившей ничего вот уже как минимум три десятка лет. Вслед за монастырем пали и другие строения, освобождая место для постоянно расширяющейся автостоянки «Сельский стиль». В окружении некошеной травы и пней, оставшихся от давно погибших деревьев, притулившийся на углу парковки дом напоминал последний гнилой зуб, ожидающий, когда его выдернут.

Неглупый выбор, рассуждал Кардинал, пока ехал по Макферсон-стрит в сторону озера. Дом всего в одном квартале от «Д'Анунцио» — излюбленного места тусовок подростков. И совсем близко от школы. Юный беглец не мог бы подыскать адрес получше. Кардинал почувствовал, как кровь загудела у него в жилах.

Справа от него выросла гостиница «Касл», и он оставил машину перед обветшалой зубчатой оградой, которую душил кустарник. Подойдя к воротам, он сквозь нависавшие ветви посмотрел на то место, где некогда стоял дом. Отсюда хорошо было видно заведение «Д'Анунцио» — в соседнем квартале, на Алгонкин-авеню.

Характерный запах сгоревшего дерева все еще хорошо ощущался, хотя развалины покрывал снег. Обломки здания оттащили в сторону, собрав их бульдозером в одну кучу. Кардинал стоял, уперев руки в бока, словно оценивая материальный ущерб. Обугленная балка два на четыре дюйма пронзила тонкое снежное одеяло, черным пальцем грозя облакам.

 

12

Делорм не терпелось узнать, добыл ли Кардинал какие-либо сведения. Ее злило, что опять приходится возвращаться к мелким расследованиям, а между тем на свободе разгуливает убийца. Потратив пол-утра на разбор бумаг по делу Артура Вуда (по кличке Выдра), Делорм поняла, как сильно ей хочется поймать убийцу Кэти Пайн. Может быть, только женщина так страстно стремится наказать мучителя-детоубийцу. Делорм было тридцать три, и она часто представляла себе, что у нее будет ребенок, даже если придется воспитывать его одной. Сама мысль о том, что кто-то мог отнять юную жизнь, вызывала в ней безудержную ярость.

Но разве ей позволили работать, начать выслеживать это мерзкое, отвратительное, тошнотворное, злобное нечто? Нет. Она должна была допрашивать Артура Вуда, он же Выдра, подозреваемого в сущей ерунде. Чуть раньше Делорм ехала за ним по Оук-стрит в машине без полицейских знаков. После того как он разогнался, чтобы проскочить на светофор, она заставила его остановиться за «игнорирование желтого сигнала» и увидела на сиденье рядом с ним старый макинтошевский гитарный усилитель. Она прямо на улице прочла ему по своей записной книжке описание этого предмета — вплоть до серийного номера.

— Ладно, — говорил Выдра, пока она вела его из камеры. — Ну, пусть вы каким-нибудь чудом засадите меня за эту мелочевку. Но пожизненное-то мне навряд ли светит, как по-вашему, инспектор Делорм? Видать, вы француженка. Меня всю школу пытались накачать французским, но что-то никак не удавалось, уж не знаю почему. Такая мисс Биссонет. Просто фашистка. А вы, кстати, замужем?

Делорм не отреагировала на эту тираду.

— Надеюсь, Выдра, остальную часть краденого ты не продал. Иначе вдобавок к десяти годам в Кингстоне тебе, возможно, придется возмещать материальный ущерб. Представил себе? Было бы очень любезно с твоей стороны вернуть все вещи владельцам. Тебе же будет легче.

Обаятельные преступники — редкость, и, если такие вдруг попадаются, полиция склонна относиться к ним с чрезмерной благосклонностью. Артур Вуд, он же Выдра, был обескураживающе обаятельным юношей. Вопреки всякой моде он носил длинные бакенбарды, делавшие его похожим на певца рокабилли пятидесятых. Подпрыгивающая, развинченная походка, тощие сутуловатые плечи—все это как-то располагало к нему людей, особенно женщин, как начала понимать Делорм. Сейчас она словно вела спор с собственным телом: нет, нельзя так реагировать на физическую привлекательность какого-то недалекого воришки. Я этого себе не позволю.

Пока она сопровождала его в комнату для допросов, Выдра проорал приветствие сержанту Флауэр и тут же начал оживленную беседу с ней. Сержант Флауэр прекратила болтовню, лишь когда заметила откровенно сердитый взгляд Делорм. Затем Выдре понадобилось поздороваться с Ларри Бёрком, который только что вошел. Бёрк задержал его полгода назад с автомобильным радио в руке: «я не снимал его, а ставил», утверждал тогда Выдра.

— Послушай, Выдра, — начала Делорм, когда они оказались в допросной.

На одном из стульев кто-то оставил «Торонто стар», и Выдра жадно схватил газету.

— Ох уж эти «Листья». Просто поверить не могу. Команде, похоже, нравится самой себя разрушать. У них к этому страсть. Нездоровая.

— Выдра, послушай меня… — Делорм отняла у него газету. На две колонки растянулся заголовок: «Убийца-Виндиго: никаких зацепок».

— Серия краж на Уотер-роуд меня очень разозлила, понятно? Что касается дельца на Уиллоу-драйв, то тут улики налицо, я могу тебя прижать к стенке. Но я знаю, что и другие кражи — твоих рук дело. Можешь сэкономить время и силы — и свои и мои. Признайся в одном, и, возможно, мы забудем об остальных.

— Погодите.

— Повторяю: признайся в одной краже, и я посмотрю, что я смогу сделать. Мне известно, что ты провернул и остальные.

— Не гоните лошадей, начальник. Вы не знаете, что их провернул я. — В блаженной улыбке Выдры не было ничего хитрого или подозрительного, ни единого следа дурных намерений. Так должны улыбаться честные люди. — Вы допускаете преувеличение, вот как это называется. Если вы меня подозреваете в какой-то давней краже — ладно, это я еще могу понять. В конце концов, известно же, что у меня хранилось кое-какое барахло, которое мне в общем-то не принадлежит. Но подозревать и знать — не одно и то же. Между «подозревать» и «знать» — порядочное расстояние.

— Здесь дело другое, Выдра. А если кто-нибудь тебя видел? Тогда что? Если кто-то видел, как синий «шеви-вэн» отъезжает от мотеля «Ниписсинг»? — На самом деле хозяин мотеля не очень-то его разглядел, но он видел, как кто-то отъезжал на автофургоне, похожем на Выдрин. Украден телевизор, оценочная стоимость — триста долларов. Ювелирные украшения не тронуты.

— Если бы он меня видел, вы бы, думаю, устроили опознание, выстроили бы всех в ряд и все такое. Мисс Делорм, вы ведь одна живете, верно?

— А если твою машину видели? Если у нас есть ее номер?

— Если бы вам сказали номер, вы, думаю, сумели бы мне пришить это дело. Сдается мне, вы женщина одинокая. Такое вы производите впечатление. Вам надо выйти замуж, начальник. Не знаю, как бы я справлялся со всякими жизненными передрягами, не будь Марты и Самосвальчика. Семья, дети… Они же уполовинивают наши скорби и удваивают радости, вот чего. Это самая важная штука, другого просто нет. А работа в полиции — это ж такое напряжение.

— Попытайся сосредоточиться, Выдра. Видели, как синий фургон «шевроле» уезжает после ограбления на Уотер-роуд. Ты утверждаешь, что был дома, но, по словам других свидетелей, твоего «шевроле» у подъезда не было. Добавь к этому показания того, кто видел твою машину на месте преступления. И что мы имеем в итоге? Десять лет.

— Да как вы можете такое говорить? Всем же известно, на свидетелей, которые что-то якобы видели, полагаться нельзя. Елки-палки, да вы не хуже моего знаете, никто меня при этом никогда не видит. Не люблю, чтобы меня отвлекали, когда я работаю. Господи, мэм, я не для того выбрал такую профессию, чтобы знакомиться с людьми.

В дверь постучала сержант Флауэр:

— Явилась его жена. Оплатила залог.

— Я посажу тебя за всю эту серию краж, Выдра. Признай себя виновным в менее тяжком — или я тебя заставлю признаться. Но тогда уж будешь отвечать за все.

— Если бы я хотел знакомиться с людьми, я бы стал уличным грабителем.

Делорм очень гордилась своим умением выкидывать из головы то, что в данный момент не имело первостепенного значения. Когда позже в этот же день она ехала по ветреному южному участку Пенинсьюла-роуд, Артур Вуд уже совершенно не занимал ее мысли, и она в очередной раз погрузилась в мутные воды раздумий о подозрениях капрала Масгрейва.

Дорога все сужалась, и вот отягощенные снегом ветви уже начали задевать крышу машины. Белые леса напомнили ей одну давнишнюю поездку на санях. Они с тринадцатилетним Рэем Дюроком лежали среди беспорядочной кучи подростков и целовались с закрытыми ртами, пока у нее не начали кровоточить губы. По последним дошедшим до нее сведениям, Рэй живет теперь где-то на другом краю земли — в Австралии, Новой Зеландии или еще в каком-то богом забытом месте, где деревья не белые, а зеленые, а солнце действительно хоть как-то греет.

Ориентируясь по фамилиям на почтовых ящиках, она резко свернула налево и, только проехав почти всю улицу, увидела то, что ей было нужно. На дереве не было таблички-указателя. Она остановила машину на обочине и дальше пошла пешком. В конце улицы стоял большой коричневый «мерседес». Не хотелось даже думать о том, сколько такой стоит.

По сравнению с мрачным капралом Масгрейвом бывший старший констебль Джо Бернсайд был как глоток свежего воздуха. Блондин, рост 193 сантиметра без каблуков, — где это Королевская полиция берет такую породу, подумала Делорм, — и при этом радостный, как дитя.

— Вы из спецрасследований? Я вас знаю. Это вы прищучили мэра Уэллса! Просим! Просим!

Делорм сбросила сапоги и прошла на кухню, где он налил ей дымящегося кофе. Она уточнила свою прикидку: 198 сантиметров, не меньше.

— Надо бы вам бросить полицию и начать заколачивать бабки, — убеждал он ее десять минут спустя. Они сидели в мягких креслах, лицом к ослепительно-белому заливу Четырех миль. — С вашей квалификацией! С вашими достижениями! Вы — само совершенство! Поглядите на меня: восемь лет оттрубил капралом в отделе коммерческих расследований, а теперь у меня свой бизнес! У меня, у Джона Бернсайда! Уж поверьте, никогда не мог подумать, что я на такое способен. Кто угодно, только не я. Мне даже приходится отказываться от многих предложений, мы просто не справляемся с потоком. А знаете, с кем такого не бывает? С теми, кто работает в Королевской полиции. Извините, секунду… — Он подошел к дивану, на котором, свернувшись, мирно спал костлявый колли. Наклонившись, он завопил так громко, что у Делорм заломило уши: — Проваливай, лентяй паршивый!

Собака открыла тусклый глаз и мирно на него поглядела.

— Глухой как пень, — пробормотал он, стаскивая пса за ошейник, и отвел его к камину, где тот снова улегся, вернувшись к своим собачьим снам. — Все мне советуют его усыпить. Ну, то есть те, у кого собак нет, так говорят. За пятнадцать лет ты на бедную животину не тратишь ни цента, а как только ей случается захворать, все сразу лезут с советами: прикончи ее. Извините, у вас был ко мне деловой разговор. Я просто рассердился. Нет у людей жалости. Сколько вы прослужили в «белых воротничках»?

— Шесть лет.

— Видали, что делается? Это я насчет сокращения бюджета. Не знаю, как вы, ребята, но лошадники теперь просто остались без зубов. Беззубые. Знаете, почему теперь всех копов снимают с чистой работы и гонят на улицы? Потому что если ты служишь на улице, твоя деятельность зрима, не то что у «белых воротничков». Налогоплательщикам нравится, когда они видят, на что именно уходят их денежки. А если от дел отстраняются лошадники, тогда, значит, эстафетную палочку должен перехватить кто-то другой. Старые добрые частные сыщики. То есть, рад в этом признаться, — я. Двухмесячное расследование нарушений авторского права? Пиратство? Сорок тысяч баксов. И американский бизнес готов за это платить. Компании из Штатов — вот кто к нам в основном обращается. Американцы замечательны тем, что они тебе не верят, пока ты не стребуешь с них кучу денег.

В следующей жизни ему бы подошло стать священником, подумала Делорм. Но произнесла только:

— Кайл Корбетт.

— О-о-о, — театрально прорычал Бернсайд. — Не напоминайте. Кайл Корбетт. Больно при одной мысли.

— Вам обеспечили прикрытие. У вас были неопровержимые улики. И вы с Джерри Коммандой провалили дело.

— У нас был источник. Притом хороший источник. Парень по имени Ники Белл много лет работал с Корбеттом, но Корбетт не знал о его тайном пристрастии к компьютерному порно.

— И он назвал вам время и место.

— Время? Место? Нет-нет-нет. Ники Белл напел нам такое, что разве что Горди Лайтфуту под силу. Он нам добыл материала на месяцы работы. Мы с Джерри обложили зверя со всех сторон. Но триумфально завершить дело планировалось в «Кристал-Диско», что возле Эйрпорт-роуд, и для этой операции нам потребовался один из ваших ребят. Мы подключили Джона Кардинала — смышленый парень, но какой-то он вечно подавленный, так мне показалось.

— И что было дальше?

Приветливость вдруг покинула его. Лицо Бернсайда, вначале такое же яркое и открытое, как залив Четырех миль, внезапно помрачнело. Это было как солнечное затмение.

— Вы сами знаете, что было дальше, — ответил он. — Иначе бы вы сюда не приехали.

— Вы ворвались в клуб. И ничего не нашли.

— Точно.

— Что прошло не так?

— Все было так. В том-то и штука. Все прошло как надо. В полном соответствии с планом. Выверено, как механизм швейцарских часов. Вот только одна мелочь: Корбетта кто-то предупредил. Вы это знаете. И я знаю. Но если вы ждете, что я вам скажу, кто, как мне кажется, это сделал, то вы обратились не по адресу. Улик нет никаких.

— А что сказал ваш источник?

— Ники? Если вы думаете, что кто-нибудь еще когда-нибудь увидит Ники Белла, то вы идете по ложному пути. Его жена подтвердила: из дома исчез чемодан и кое-какая одежда, но, думаю, это была просто инсценировка. Полагаю, Кайл Корбетт отправил его на дно Форельного озера.

Пес вернулся на диван, но Бернсайд, похоже, этого не заметил.

Когда Делорм надевала сапоги, он смерил ее взглядом с ног до головы. Она знала, что привлекательна, но поняла: на сей раз на нее смотрят не как на женщину.

— Вы ведь и этим Виндиго занимаетесь, верно? Я же знаю.

— Да, это так. Ухожу из спецрасследований.

— Виндиго — мерзкое дело.

— Угу.

— Просто мерзкое, мисс Делорм. Но расследовать деятельность собственного партнера… Многие полицейские — лошадники, ПДПО, да кто угодно, их полно… так вот, многие копы сказали бы, что наблюдать за партнером по расследованию — гораздо омерзительнее.

— Спасибо за кофе. Мне надо было взбодриться. — Делорм доверху застегнула кнопки на куртке, надела перчатки. — Но я вам ни слова не сказала, за кем я наблюдаю.

 

13

Заведение «Д'Анунцио» по-прежнему как магнит притягивало подростков — так было и в годы детства и юности Кардинала. На первый взгляд это было просто нечто среднее между лавкой «Овощи-фрукты» и киоском с газированной водой — место, мало подходящее для тусовок. Но дело в том, что Джо д'Анунцио, человек с повадками монаха и талией оперного певца, числил каждого, кто приходил к нему в магазин, своим другом. Он с опытностью бывалого бармена обращался со своими автоматами для газировки, а к юным клиентам относился точно так же, как к пожилым, позволяя тинейджерам часами просиживать в деревянных кабинках в задней части зала со своими кока-колами, чипсами и шоколадными батончиками. В детстве Кардинал с другими церковными служками обычно прибегал сюда прямо из собора, после мессы, а потом они выросли из своих сутан и стихарей и приходили сюда уже вместо церкви, заменяя сигаретами «Ротманс» и «Плейерс» запах ладана, а воздушным шоколадом и молочными коктейлями — хлеб и вино.

Кардинал мелкими глотками пил кофе и смотрел на парнишку, прилипшего к игровому автомату.

Во времена его детства тут стоял бильярдный автомат. Это была более осязаемая, менее отвлеченная игра, и за десятицентовую монетку ты получал массу звона и треска. Теперь же под управлением юнца, нажимавшего на кнопки, преемник этой машины издавал раздражающие попискивания и гудки.

— Когда сгорел тот дом, Джо?

— На Мэйн-Вест? — Джо подал две вишневые кока-колы двум девочкам-блондинкам, одинаково подстриженным: с одной стороны волосы ежиком, с другой — длинные. У обеих в ноздрях сверкали сережки, напоминавшие Кардиналу хромированные прыщики. В его время девочки носили длинные волосы с пробором посередине, и в этом было что-то нежное и томное — по крайней мере, так сейчас казалось предавшемуся ностальгии Кардиналу. Почему нынешние девчонки уродуют себя ради моды?

Джо обогнул стойку и вернулся к кассовому аппарату.

— Вроде бы в ноябре. В начале ноября. Пять или шесть пожарных машин приезжало.

— Ты уверен, что это было не позже? Не после Нового года?

— Точно нет. Горело до того, как мне грыжу оперировали, а операция была десятого ноября. — Джо ловко повернулся и подлил Кардиналу кофе. — Как это ты пропустил такой пожар?

Двое пропавших детей. И потом, Кэтрин как раз в ноябре начала выпадать из реальности. У него были тогда другие заботы.

Он отнес чашку на другой конец стойки, поближе к фасадному окну. На западной стороне площади из церкви выходила похоронная процессия, четверо мужчин в черных костюмах несли на плечах гроб. Без верхней одежды они страшно замерзнут. По другую сторону площади на пустой парковке стоял человек в зеленой с золотом теплой куртке и шляпе без полей той же расцветки. Он делал какие-то записи, пар от его дыхания подсвечивало солнце.

Кардинал вышел из заведения и, лавируя в потоке машин, выбрался на Алгонкин-роуд. Тот человек заполнял бланк, лежащий на планшете. Кардинал представился.

— Том Купер. Строительная компания «Купер констракшн». Просто отмечаю, как медленно у них подвигается дело с расчисткой. Они должны были все убрать еще ко вторнику. А сегодня пятница. В этом городе трудно найти профессионалов. Я имею в виду — настоящих профессионалов.

— Мистер Купер, как я понимаю, владельцы строительных фирм приглядывают за подобными участками. Вы случайно не знаете, есть еще какие-нибудь незаселенные дома на Мэйн-Вест?

— Никаких. На Мэйн-Вест — нет. Есть один на Макферсон, еще один — на Траут-лейк. Но тут, в городе, они подолгу не пустуют.

— Я просто слышал, на Мэйн-Вест простаивает какой-то дом. По крайней мере — простаивал в декабре. Там любили собираться подростки, возможно — употребляли наркотики. Вы не слышали о таком месте? — Кардинал чувствовал, как глухо звучит его голос. След слабый. Совсем тонкая ниточка, легко может оборваться.

Купер сунул планшет под мышку и бросил взгляд на западную часть улицы, словно там могло внезапно возникнуть пустое здание.

— На Мэйн и Мэйн-Вест, насколько я знаю, ничего такого нет. А, так вы, может, имеете в виду Тимоти-стрит? — Он повернулся обратно, совершив ловкий разворот, казалось, на одних каблуках. — Формально адрес — не Мэйн, но это на углу.

— Угол Тимоти и Мэйн-стрит? Рядом с железной дорогой?

— Именно, — кивнул Купер. — Но подростки там вряд ли могли тусоваться. Там все заперто, как в крепости. Уже больше двух лет на здание наложен арест из-за дела о наследстве. Какое-то вздорное семейство, насколько я слышал.

— Спасибо, мистер Купер. Вы мне очень помогли.

— Это как-то связано с той дикой историей на Виндиго, нет?

Купер, как и все жители Алгонкин-Вей, пристально следил за этим делом. Есть подозреваемые? Тут замешаны только местные? Может, подключится конная полиция? Не стоит никого винить за любопытство. Кардиналу удалось освободиться не раньше, чем он выслушал целую теорию, в которой, в числе прочего, упоминалась секта сатанистов.

Он миновал пяток кварталов, направляясь к Тимоти-стрит, и сбросил скорость, переезжая через железнодорожные пути. По северной ветке ходили в основном товарняки, доставлявшие нефть в Кокрейн и Тимминс. В детстве Кардинала каждую ночь будил свисток тепловоза, пересекавшего Тимоти-стрит. Одинокий звук в тишине, но какой-то уютный: такое же впечатление на него всегда производил крик гагары.

Это был старый викторианский дом, опоясанный террасой. Красный кирпич над заколоченными окнами потемнел от железнодорожной копоти: слепое здание с черными глазницами. Громадные сосульки свисали с углов крыши как горгульи. Большой по меркам Алгонкин-Бей двор был окружен высокой живой изгородью.

Кардинал вылез из машины и встал на снегу там, где должна была проходить подъездная дорожка. На ней не было никаких следов, кроме слабых, похожих на иероглифы отпечатков птичьих лап.

Лестница на террасу была завалена слежавшимся снегом. Хватаясь за перила, Кардинал протоптал путь наверх и проверил входную дверь, которая оказалась заколоченной. Печать органов опеки осталась нетронутой. К замку никто не прикасался. Он оглядел забитые окна и, продолжая осмотр, обошел дом.

На переезде зазвенел сигнал, и, как раз когда он проверял боковую дверь, мимо пролязгал длинный состав.

Если кто-то и проникал в дом, то он, скорее всего, заходил сзади, где были только высокая живая изгородь и железнодорожные пути. Воры любят окна цокольных этажей. Только вот эти окна были сейчас погребены под толщей снега. Каблуком сапога Кардинал прорыл в снегу траншею вдоль задней стены дома.

— Черт. — Он поцарапал ногу о толстую корку льда. В метре с небольшим от угла дома обнаружилась верхняя часть окна. Убрав ледяную корку, он отгреб остатки снега руками.

— Есть, — произнес он тихо.

Провинциальный суд располагается в Алгонкин-Бей на Мак-Гинти-стрит. Это современное кирпичное здание, простое, без претензий; оно вполне подошло бы для школы или клиники. Возможно, в качестве компенсации этой простоты вместо таблички, указывающей, что перед вами Провинциальный суд, здесь нечто размером с рекламный щит.

Дежурный сообщил ему, что судья Поль Ганьон до обеда занят транспортными слушаниями, а во время обеда у него намечено совещание.

— Посмотрите, может быть, ему удастся выкроить для меня время. Это касается дела Кэти Пайн. — Кардинал знал, что Ганьон никогда не выдал бы ему ордер на обыск по делу какого-то сбежавшего юнца из Миссисоги, которому теперь уже шестнадцать с лишним. Он заполнил необходимую форму и, ожидая выхода судей, позвонил в отдел. Делорм уехала по делу Выдры и вернется не ранее чем через час. Кардинал ощутил укол вины за то, что не подпускал ее к этому расследованию: вряд ли ей весело разгребать накопившиеся у него папки.

Судья Ганьон — маленький человечек с очень маленькими ступнями, в парике чуть светлее его собственных волос — был несколькими годами моложе Кардинала. Политик до мозга костей, тонущий в мантии, словно ребенок в слишком большой одежде. Голосок его напоминал звук тростниковой дудочки.

— Звучит не очень-то убедительно, детектив. — Ганьон повесил мантию на крючок и натянул пиджак верблюжьей шерсти. — Вам кажется, что лицо, убившее Кэти Пайн и похитившее Билли Лабелля, могло скрываться в доме Коварта? И вы основываете свое заключение на информации, полученной из вторых рук через Нэда Феллоуза из Кризисного центра, причем эта информация не имеет прямого отношения к убийце, а скорее к другому пропавшему — Тодду Карри. — Ганьон поправил галстук перед зеркалом.

— В дом незаконно проникали, ваша честь. Я уверен, что те, кто сейчас ведет спор за наследство, в любом случае захотят, чтобы это было расследовано. Но если я буду действовать через них, это отнимет много времени и еще больше встревожит людей, которых эта тяжба и без того расстраивает.

Ганьон скептически взглянул на него в зеркало.

— По вашим же собственным словам выходит, что туда вполне мог проникнуть кто-то из членов семьи. Возможно, чтобы забрать какое-нибудь спорное имущество: скажем, что-то из мебели. Фамильную ценность. Кто знает?

— Окошко всего сантиметров двадцать пять высотой, а шириной около семидесяти пяти.

— Тогда ювелирные изделия. Дедушкин брегет. На мой взгляд, детектив, у вас нет достаточных оснований предполагать, что там находился убийца.

— Это единственное место, где, как я могу предполагать, бывал убийца, — за исключением шахты на острове Виндиго. Возможно, ему нравятся заброшенные строения. Когда этого парня, Карри, последний раз видели живым, он говорил, что собирается пожить в пустом доме на Мэйн-стрит.

Ганьон сел за свой стол, став еще меньше, и изучил бланк.

— Судя по адресу, это на Тимоти-стрит, детектив.

— На углу Тимоти и Мэйн. И на первый взгляд кажется, что дом стоит на Мэйн. Этот Карри был не здешний. Он, видимо, подумал, что это — на Мэйн-стрит.

Судья Ганьон посмотрел на часы:

— Мне надо бежать. У меня обед с Бобом Грином.

Боб Грин был членом парламента от здешнего округа. Крикун и пустозвон.

— Просто подпишите ордер, ваша честь, и я от вас отстану. Понимаете, у нас никаких зацепок по делу Билли Лабелля, и по Кэти Пайн — тоже. Этот след—все, что мы имеем. — «Кэти Пайн» — это были волшебные слова. «Кэти Пайн» плюс «Билли Лабелль» — это сочетание могло бы повернуть выключатели в крошечном сердце Ганьона. Кардинал словно бы слышал, как приходит в действие механизм: шумное дело… не упустить возможность… продвижение по службе… соблюдение справедливости… Все это было взвешено на весах и оказалось равноценным.

Судья нахмурил лобик, изображая упорство, как невеликих способностей актер.

— Если бы в доме жили люди, я бы, разумеется, подписал. Но на столь сомнительных основаниях я никак не могу дать вам право нарушить неприкосновенность чужого имущества.

— Поверьте, ваша честь, я сам знаю, что это очень шаткие основания. Я бы сам хотел представить вам что-то твердокаменное. Но, к сожалению, убийца решил не оставлять записку со своей фамилией и адресом рядом с телом Кэти Пайн.

— Полагаю, это не очень-то вежливо звучит. Вы же не читаете мне мораль, верно?

— О господи, нет. Если бы я хотел читать мораль судьям, я стал бы политиком.

Судья Ганьон исчез в пальто, как в тумане, затем решительно возник из воротника и обшлагов. Он схватил со стола Библию и сунул ее Кардиналу.

— Вы готовы поклясться, что содержание вашего заявления — истинная правда, да поможет вам Бог?

Через пять минут Кардинал снова стоял у дома Ковартов, пригоршнями отгребая снег от подвального окна. Колени у него одеревенели. Слои снега перемежались со льдом. Кардинал вернулся к машине и извлек из багажника лопату.

На доске, прибитой к фанерному щиту, виднелись следы лома; гвозди были расшатаны. Доска вынулась легко; следом — фанера. За ней не оказалось стекла.

Кардинал снял куртку и поежился от морозного воздуха. Он встал на четвереньки и спиной полез в проем. Снег набивался под рубашку и в брюки, таял на теле. Он ощутил под ногами какую-то поверхность: стол? Видимо, его подтащил тот, кто сюда залезал, чтобы облегчить себе выход наружу.

Кардинал втянул за собой куртку, поборолся с молнией и потом встал на столе, охлопывая себя руками и дрожа от холода. Слабый свет, сочившийся в окно, мало что позволял разглядеть.

Он слез со стола (гладильного стола, как он теперь разглядел) и включил фонарь — мощный прибор на шести больших круглых батарейках, при необходимости служивший полицейской дубинкой. Стекло в нем давно треснуло, корпус покрылся зазубринами. Белый луч конусом обежал безмолвную обстановку комнаты — стиральную машину, сушилку, набор инструментов, которому он тут же позавидовал. Здесь имелась рычажная пила, которую он видел в «Кэнэдиэн тайр» почти за пятьсот долларов.

Даже в холоде он чувствовал запах камня и пыли, старого грубого дерева, белья из стиральной машины и сушилки. Он открыл дверь, сметая фонарем паутину, и увидел полки, забитые консервами; тут были персики, сливы, даже четырехлитровая банка красного перца, похожего на яркие сердечки.

Новая лестница, еще недостроенная, вела неизвестно куда. Луч фонаря не высветил отпечатков ног, но Кардинал все равно держался ближе к краям и шагал через ступеньку, чтобы сохранить следы, которых мог не заметить.

За дверью оказалась кухня. Кардинал ненадолго остановился, чтобы впитать в себя ощущение этого дома. Холод и темнота дышали безнадежностью. Кардинал старался обуздать охотничий азарт, предчувствие — «сейчас что-то случится». Он давно понял, что таким чувствам не стоит доверять: они почти всегда обманчивы. Доказательство взлома не означает, что тут был убийца — или даже скиталец Тодд Карри.

Кухня выглядела нетронутой. На всех поверхностях лежал тонкий слой пыли. В углу, под узким лестничным пролетом, приткнулся буфет. Кардинал поднял задвижку носком сапога и увидел аккуратные ряды консервов. На стене над буфетом висел календарь из местного магазина спорттоваров, изображавший мужчину в охотничьей куртке-шотландке, удящего рыбу; рядом с ним — смеющийся мальчик. Внезапно он вспомнил Келли, летние каникулы, коттедж; как она по-детски восторгалась, поймав рыбку, с какими ужимками сажала наживку на крючок; как бронзовые волосы дочери пламенели на фоне ярко-синего неба. На календаре был июль позапрошлого года — месяц, когда умер хозяин дома.

В пластмассовом мусорном ведре он нашел только смятую картонную упаковку от пончиков (из «Тима Хортона»).

Столовая была обставлена старинной тяжелой мебелью, и Кардинал, не будучи специалистом, не мог определить, настоящий ли это антиквариат. Картина, висевшая на стене, выглядела старой и смутно знакомой (что-то знаменитое), но Кардинал не был и искусствоведом. В свое время Келли ужасалась, что он понятия не имеет о «Группе Семи», — видимо, звездах канадской живописи, навсегда вписанных в историю. За прозрачными дверцами горки виднелась аккуратно расставленная посуда. Кардинал открыл буфет и обнаружил бутылки арманьяка и коньяка «Сиграм» особой выдержки. Лишь у кресла во главе стола имелись подлокотники, и обивка на нем была куда более потертой, чем на остальных. Интересно, старик хозяин продолжал совершать трапезы в родовом гнезде еще долгие годы после того, как его семейство рассеялось по свету? Может быть, он сидел здесь, воображая рядом жену и сына?

Фонарь Кардинала осветил раздвижные двери: видимо, раньше они вели в гостиную, но теперь намертво замерзли. Он вернулся на кухню и по задней лестнице поднялся на второй этаж.

Наверху размещались спальни. Судя по всему, сюда никто не проникал. Он ненадолго задержался в хозяйской: ее должны были бы покинуть позже остальных. На старинном комоде стоял небольшой телевизор, который легко можно было украсть.

В ванной, в аптечке, — антигистаминные препараты, слабительное, зубная паста «Фиксодент» и громадная бутыль обезболивающих таблеток «Фросст-222».

Кардинал спустился по парадной лестнице в кабинет, почти все пространство которого занимал старый рояль. На нем стояла пара изящных серебряных подсвечников в окружении фотографий семейства Ковартов. Более пристальный осмотр крышки рояля показал, что канделябры передвигали — шестиугольные подставки оставили отпечатки в пыли, и, судя по огаркам, свечи здесь жгли совсем недавно. Итак, кто-то сидел за роялем при свечах Возможно, Тодд Карри. Крышка, закрывавшая клавиши, была вся в отпечатках пальцев. Кардинала пронзила дрожь; кости ныли от холода.

Гостиная выглядела как сценическая декорация: два кресла, стойка для растений с мертвым цветком, круг коврика перед кирпичным камином. Камином пользовались. На решетке лежали угли, покрывшиеся белым налетом снега. Да, здесь нужен огонь. Ни отопления, ни электричества, — всякий, кто планирует пожить здесь в декабре, должен сразу же разжечь пламя. Оно осветило бы комнату. А они не опасались, что кто-нибудь увидит дым? Нормальный человек опасался бы, но я не ищу нормального человека, напомнил себе Кардинал. Я ищу сбежавшего наркомана и убийцу детей — и бог знает кого еще.

Кардинал обвел фонарем каминную полку, большой телевизор. Над диваном висел старинный темный портрет, изображавший мужчину в черном, испанца, судя по остроконечной бородке. На капюшоне из струящегося черного бархата виднелись необычные письмена.

Диван под картиной выглядел так, словно кто-то опрокинул над ним здоровенную банку краски, тем самым совершенно уничтожив рисунок ткани. Когда Кардинал наклонился пониже, он увидел, что это не краска, а кровь. Кровь, в большом количестве.

Он направил луч на стену и разглядел, что на обоях — не узоры, как ему сначала показалось, а капельки крови. Следы расходились вверх, как если бы кто-то размахивал здесь тяжелым орудием. Теперь он увидел, что и на портрете — тоже кровь. То, что он принял за иероглифы на плаще испанца.

Стоя перед диваном, он медленно переводил луч фонаря с одного конца ложа на другой. Одна из диванных подушек была без чехла. Взломщик мог бы вынести в нем добычу, но зачем чехол понадобился убийце? Он не стал обременять себя серебряными подсвечниками и маленьким телевизором, вспомнил Кардинал. Потому что он делает это не ради денег.

Кардинал дрожал от холода (по крайней мере, ему казалось, что причина — холод). Надо было сообразить, куда тот мог спрятать труп. Наружу он его не вытаскивал, Кардинал был в этом твердо уверен. А наверху все выглядело нетронутым. Он спустился в подвал. Отчаянно хотелось, чтобы света было побольше.

Он остановился под лестницей, перед хлипкой на вид дверью. В старых домах под лестницей часто располагался угольный желоб, хотя углем уже давно никто не топил. В пыли виднелись следы: здесь что-то тащили.

Кардинал поставил фонарь на пол. Он нагнулся, чтобы открыть низкую дверцу, и его сгорбленная тень метнулась по стене. Дверь подалась со скрипом и лязгом. Он знал, что должно быть там, внутри. Даже не чувствуя запаха, все равно знал. Холод притупил обоняние. Он хотел увидеть то, что внутри, потом убраться отсюда к чертям и вернуться уже с оперативной группой. Он взял с пола фонарь и нырнул в тесную каморку.

Тело было полузавернуто в полиэтиленовую пленку, что придавало ему сходство с дорогим подарком в черной шкатулке. Труп идеально сохранился на холоде; он лежал скрючившись — почти как зародыш в утробе. Голова уткнулась в колени, на ней был какой-то мешок, он затвердел от мороза и почернел от крови, но Кардинал узнал в нем чехол с диванной подушки. Почему закутали голову? Брюки: черные хлопчатобумажные, сбились вокруг голеней. Обувь: высокие черные кроссовки. Кардинал помнил приметы наизусть: «Мужского пола, европеоидной внешности, был одет в…»

Кардинал чувствовал, как в горлу подкатывает, тошнота, но не обращал на нее внимания. В голове у него прокручивались необходимые формальности, звонки, которые он должен сделать: коронеру, Делорм, адвокатам, занимающимся этим зданием, судебному поверенному. Все это проносилось у него в мозгу, но при этом он замечал детали: дешевенькие часы на тонком запястье; истерзанные половые органы. Кардинал всем сердцем сочувствовал родителям, которым надо сообщить и которые, наверное, цеплялись за надежду, что их сын все еще жив. Существует или нет жизнь после смерти, но мертвые — уже за пределами страдания, стыда, обиды. Почему же он чувствовал сейчас безотчетное желание прикрыть тело мальчика? Ведь совсем недавно он осудил Делорм за подобный порыв.

Выбравшись наружу, Кардинал смог передохнуть. Он мысленно возблагодарил мороз и снег, сократившие толпу зевак до приемлемого размера. Коронер, ребята из опознания, служба перевозки… столько людей и оборудования — в подвале было не повернуться. Уже стемнело, и двор перед зданием был залит светом, как Канадская национальная башня . Весь квартал был забит машинами.

В нем начало нарастать легкое недовольство. Он проделал отличную работу — пусть без всякой новомодной техники, но провернул все отлично. Видимо, я просто не настолько хороший человек, говорил он себе. Недостаточно хороший полицейский. Иначе я бы все-таки ощутил хотя бы тень удовлетворения. Он с грустью вспоминал того «честного копа», которым был много лет назад, и в очередной раз ему захотелось, чтобы он не делал того, что однажды совершил, — словно лишь потому, что теперь это отравляло ему торжество. Если Делорм его изучает, если она копнет поглубже и кое-что найдет… Вряд ли, однако не исключено. Это может случиться когда угодно. Дай мне хотя бы довести до конца это дело, взмолился он Богу, в которого иногда верил. Дай мне хотя бы покончить с тем, кто расправился с Тоддом Карри.

Плотная кучка журналистов теснилась у ленты, огораживающей двор. На сей раз приехали не Гвинн и Штольц из «Лоуд» и даже не садберийские телевизионщики. Пожаловали представители торонтских газет, вездесущего радио Си-би-эс и канала Си-ти-ви. Всем хотелось знать: «Это снова Убийца-Виндиго?» Кардинал мог изложить только голые факты, пока не поставлены в известность ближайшие родственники. Моторы машин громко ревели.

— Мисс Лего? На секунду. — Он отвел ее чуть в сторону от группы репортеров. — «Убийца-Виндиго», — процитировал он. — Вы должны гордиться. Пресса так и уцепилась за это название.

— Перестаньте. Остров же называется Виндиго. Рано или поздно они бы сообразили.

— Но это придумали вы. Не надо себя недооценивать.

— За февраль — два убийства. Примерно в два раза больше, чем обычно бывает за весь год, верно?

— Не совсем.

— Я имею в виду — убийства такого типа. Понятно, что мы не о преступлениях на бытовой почве. Между прочим, есть какая-нибудь возможность провести нормальное интервью? Не под запись и без камер. — Прохладные репортерские глаза пристально изучают его. Так кошка глядит на мышь, подумалось Кардиналу.

— Верите или нет, но у нас тут начинается горячее время. Не знаю, смогу ли…

— Верите или нет, но телевизионщиков в глупости не обвинишь.

— Нет-нет. Я ни в чем вас не смею обвинять.

Мисс Лего настаивала:

— Если я глупа, помогите мне. Научите уму-разуму.

Казалось, сейчас она говорит искренне. У Кардинала была слабость к искренним людям. Такой была Кэтрин. И вероятно, он сам.

— Если вы называете «Виндиго» убийцу Кэти Пайн, — сказал он, — значит, для вас главное—сенсация.

— Считать это отказом?

Кардинал показал в сторону дома:

— Извините. Должностные обязанности.

Служба перевозки трупов — двое мужчин, работавших на местные похоронные компании, когда не работали на коронера, вынесли из здания мешок и погрузили его в заднюю часть катафалка. Тот, что помоложе, беспрестанно щурился на яркий свет и, казалось, нетвердо стоял на ногах.

Сразу за ними вышла Делорм.

— Как любезно с вашей стороны, что вы меня сюда вызвали, дорогой коллега. Как глубоко вы проникнуты духом коллективизма. Как цените работу в команде.

— Я звонил. Тебя не было.

— Будь я мужчиной, ты бы меня дождался. Если мы не будем работать вместе, тогда, может, мне вернуться в спецрасследования? А с Дайсоном сам объяснишься.

— Можно подумать, ты уходила из спецрасследований.

Она окинула его пристальным взглядом с головы до ног, обшарила глазами, словно прожекторами.

— Ты заговорил как Маклеод, не чувствуешь? Если у тебя развивается паранойя, тут уж я тебе ничем не смогу помочь. Но сама не собираюсь в этом увязать. — Она посмотрела на отъезжающий катафалк. — Они отвезут его сразу в Торонто?

Кардинал кивнул.

— Maudit Артур Вуд. Убила бы этого гаденыша.

— Готова поехать в Торонто?

— Прямо сегодня вечером? В экспертизу? — От воодушевления голос ее мгновенно изменился. Она заговорила как девочка.

— Ближайший самолет только утром, а я не хочу ждать. — Кардинал кивнул на темную квадратную фигуру доктора Барнхауса. Коронера было слышно, наверное, за полквартала: он зычно распекал кого-то за «грубое и неприкрытое нарушение законодательства». — Пойду узнаю новости у Барнхауса, а через полчаса тебя заберу. Обгоним перевозку перед Грэйвенхёрстом. Хочу увидеть, как эксперты вскроют этот подарочек.

 

14

Убийство для Канады — событие редкое. Настолько редкое, что практически во всех десяти провинциях страны — лишь по одному учреждению судмедэкспертизы, которое обычно находится в самом крупном городе провинции. Экономный подход, да и удобный при расследовании убийства в Торонто или Монреале. Кардиналу же и Делорм пришлось преодолеть больше двухсот миль, причем порядочную часть пути следуя за автоколонной тягачей с бревнами. В здании коронерской службы на Гринвилл-стрит сикх в синей форме и в белом тюрбане позвонил в находящийся внизу морг и сообщил об их прибытии.

Лэн Вайсман встретил их в вестибюле и провел в тесный кабинет. Лэн был маленьким, плотным мужчиной с копной жестких черных волос. Очки в модной темной оправе, белый лабораторный халат и, в странном несоответствии с медицинской обстановкой — белым кафелем и линолеумом, — кожаные сандалии.

Прежде чем стать директором морга, Вайсман десять лет отдал расследованию убийств. Его полицейский значок и сержантские нашивки красовались в рамке на стене за его столом. Вокруг, в рамках же, висело несколько цитат и фотография, на которой Вайсман обменивался рукопожатием с мэром Торонто.

— Садитесь, садитесь, — пригласил он дружески. — Чувствуйте себя как дома.

В морге — как дома, мысленно уточнил Кардинал. Интересно, Делорм тоже так подумала? Бедняжка совсем скисла. По пути в кабинет в вестибюле они прошли мимо мертвой женщины—совсем юная, она лежала на каталке у лифтов, как на тележке в магазине. Перевозочный мешок доходил ей до шеи, и из белого пластика, словно из кокона, выступало бледное лицо с венчиком золотистых волос. Они были прекрасны — по цвету что-то среднее между шафраном и золотом; наверное, всего несколько часов назад она их расчесывала — горделиво и увлеченно, как это свойственно хорошенькой женщине.

— Кому-нибудь кофе? Чаю? — Было такое впечатление, что Вайсман находится сразу везде: пронесся по кабинету, открыл дверцу, резко нагнулся, чтобы открыть ящик, извлек папку. — В столовой есть автомат с напитками. Спрайт? Пепси?

Но Кардинал и Делорм отказались.

На обратном пути Вайсман сбил телефонный аппарат, но ловко подхватил его на лету.

— Я только проверю, как там наш патолог, готов или нет. Только что привезли пациента, двадцать минут назад.

Кардинал успел забыть, что покойников здесь называли «пациентами» — как будто молчаливые обитатели этих пластиковых мешков и металлических ящиков могли выздороветь.

В дверь постучали, и вошел патолог. Это была высокая женщина лет тридцати с небольшим, широкоплечая, с выступающими скулами, придававшими ее лицу что-то от изваяния.

— Доктор Гэнт, познакомьтесь — детективы Кардинал и Делорм, полиция Алгонкин-Бей. Доктор Гэнт сегодня дежурит. Если желаете, можете пойти вместе с ней.

Они проследовали за ней в морг. Мертвую девушку увезли, и теперь белый кафель и линолеум напоминали обычную клинику. Дух смерти в морге совершенно не ощущался; здесь витал лишь слабый запах каких-то химикатов. Они прошли главный зал для вскрытия и попали в боковую комнату, предназначенную для «вонючек». Доктор Гэнт выдала обоим по хирургической маске, и они сразу их натянули. Когда фотограф приготовился к съемке, Гэнт надела хирургические перчатки и открыла молнию на мешке. Делорм подавила тошноту.

— Грязный, — негромко отметила доктор Гэнт. — Где вы его нашли — в угольном подвале?

— Именно так. Угольный подвал в старом заколоченном доме. Видимо, труп начинает оттаивать.

— Хорошо, перво-наперво сделаем рентген. Это рядом.

Она отвергла их неуклюжие попытки помочь ей и покатила «пациента» на тележке в соседнее помещение, где стоял наготове аппарат с огромной стальной дугой. Управлял им неряшливого вида человек в рубашке с короткими рукавами и синих джинсах, четко обрисовывавших его ягодицы всякий раз, как он наклонялся.

— Этот куль… ему обмотали им голову, да? Так и было, когда вы его нашли?

— Это чехол от диванной подушки, доктор. Не знаю, зачем убийца обмотал ему голову. Вряд ли от раскаяния. Брезгливым я бы его тоже не назвал.

— Вызовем сюда кого-нибудь из химиков, пока мы здесь ничего не нарушили. Начни с торса, Брайан.

Она подошла к висящему на стене телефону и что-то тихо сказала в трубку. Интонации были дружеские, но голос звучал твердо. Человек на том конце провода крайне занят или крайне глуп, если не выполнит ее распоряжение.

— Разве вы не вынете его из пластикового мешка? — спросила Делорм.

Доктор Гэнт покачала головой:

— Мы делаем им рентгенографию не раздевая. Так мы не пропустим пуль или обломков лезвия, они ведь могли застрять где-то в одежде. — Она кивнула в сторону стола. — Брюки спущены к лодыжкам: возможно, перед убийством имели место сексуальные действия.

Оператор сделал последние приготовления и закрыл дверь. Затем он включил рубильник, и комнату наполнило слабое комариное жужжание. На флуоресцирующем экране появились кости ступней. Пучок рентгеновских лучей продвигался вверх по телу, но доктор Гэнт хранила молчание, пока перед ними не возникло изображение грудной клетки.

— Ясно видна серьезная травма: сломаны седьмое, пятое и третье ребра. Пока никаких чужеродных предметов.

— Вот темное пятно. — Делорм указала на тусклый кружок на экране. — Это не пуля?

— Возможно, медальон или нательный крест.

Изображение изменилось: начали появляться кости руки.

— Осматриваем конечности, — коротко пояснила доктор Гэнт. Она показала на длинную белую линию, разломанную надвое, как шоссе после землетрясения. — На левой руке раны, нанесенные нападавшим; сломаны локтевая кость и запястье. На правой руке схожее повреждение локтевой кости… Ключица вырвана.

Голова все еще была скрыта чехлом, пропитанным кровью, но на экране рентгеновского аппарата уже появилась раздробленная сфера — череп.

— Ну что ж, — негромко произнесла доктор Гэнт. — Видны множественные повреждения. — Она сказала в микрофон: — В середине какая-то белая линия, Брайан. Нельзя сделать порезче?

— Картинка отличная, доктор. Это что-то там, внутри.

Доктор Гэнт придвинулась к экрану:

— Нож для колки льда. Или скорее лезвие отвертки. Видимо, ее воткнули в верхнюю часть черепа, а ручка потом отвалилась.

Некоторые лицевые кости были сломаны. Доктор Гэнт сделала по этому поводу лаконичное заключение, предположив, что все эти повреждения были нанесены молотком.

Установку выключили, и жужжание затихло, оставив в комнате лишь призрачный отголосок.

Комнату заполнила грусть. Они смотрели на маленькое существо, которое, пока было живым, безуспешно пыталось отвести чудовищные, гибельные удары. А потом пришла смерть. Может быть, шестнадцатилетний Тодд Карри был диким, распущенным и ленивым парнем, но такой смерти он не заслуживал.

К ним присоединился Влатко Сетевич из химического отдела.

— Полицейские Великой белой северной пустыни, — провозгласил он. — У вас все трупы замороженные?

Сетевич отмотал кусок белой бумаги от большой катушки в конце стола. Они осторожно подняли тело, с которого так пока и не были сняты покровы, и положили его на белый лист.

— Отлично, — сказал Сетевич. — Ослабим чехол вокруг головы, а потом я его сниму и положу вот на этот стол, рядом. Надо все делать плавно. Это займет какое-то время.

Сетевич бережно приступил к работе, а доктор Гэнт вместе с ассистентом снимали с торса мальчика пластиковый мешок, почерневший от сажи и крови. Еще один ассистент фотографировал. Пластик был перевязан тонким шнуром, на таких вешают жалюзи. Внутри мешок покрылся толстым слоем запекшейся крови. То и дело сверкала фотовспышка, напоминая прибор для прерывистого освещения.

И всякий раз высвечивалось недвижное скрюченное тело.

— Я взял пробы волос и тканей с внешней стороны чехла, — сообщил Сетевич. — Погляжу на них у себя.

Делорм бросила взгляд на лицо мальчика и отвернулась.

Доктор Гэнт обошла тело, не притрагиваясь к нему.

— Повреждение теменной области в результате сильного удара, слева — глубокая вмятина, сделанная тяжелым предметом, по-видимому — молотком. В передней части теменной области, справа, — круглая вмятина диаметром около двух с половиной сантиметров. Возможно, удар нанесен молотком, трудно сказать. С левой скулы частично содраны кожа и мышечные ткани, вероятно, также с применением грубой силы.

— Припадок безумия? — спросил Кардинал. — Все как-то чересчур.

— Можно и так сказать, если учесть, что нападение было жестоким и яростным. Но, как я понимаю, действия преступника не были совершенно неуправляемыми. Обратите внимание: раны располагаются на удивление симметрично. Обе скулы, обе стороны челюсти, оба виска. Не думаю, что такая симметрия случайна. И вот еще что. — Она указала на верхнюю часть головы. — В затылочной кости — отверстие примерно десяти миллиметров в диаметре с неровными краями. Видимо, оно проделано тем инструментом, обломок которого мы видели на рентгене. В ярости вы не станете вкручивать отвертку в голову жертвы.

— Верно.

— Любая из этих ран могла стать причиной смерти, но до вскрытия нельзя сделать определенное заключение, а вскрытие возможно, лишь когда он оттает.

— Неплохо, — сказал Кардинал. — И сколько он будет оттаивать?

— Самое меньшее — двадцать четыре часа.

— Надеюсь, вы шутите, доктор.

— Вовсе нет. За сколько размораживается девятикилограммовая индейка?

— Не знаю. Часа за четыре, за пять.

— А при какой температуре окружающего воздуха находился пациент — минус сорок? Для нормальной разморозки внутренних органов нужны как минимум сутки, а то и больше.

— Тут что-то есть. — Делорм стояла у стола, заглядывая в пластиковый мешок.

Кардинал приблизился и тоже посмотрел. Потом надел хирургические перчатки и акушерским движением запустил руки внутрь. Медленно и осторожно он извлек предмет за углы — расколотый, запачканный кровью, покрытый сажей.

— Аудиокассета, — произнесла Делорм. — Видимо, примерзла к его одежде и упала, когда он начал оттаивать.

— Не радуйся раньше времени: она, скорее всего, без записи, — сказал Кардинал, отправляя кассету в бумажный пакет для вещественных доказательств. — Будем надеяться, что на ней есть хотя бы отпечатки пальцев.

 

15

— Я хотел сказать доктору Гэнт, что такой милашке не место в морге, но потом решил, что она сочтет это насмешкой.

— Конечно, — откликнулась Делорм. — Я бы сочла.

— Такой женщине лучше быть врачом по внутренним болезням — скажем, кардиологом. И с чего она вздумала всю жизнь заниматься трупами?

— Чтобы бороться с плохими парнями. Как и ты, Кардинал. Я тут загадки не вижу.

Они находились в Научном центре судмедэкспертизы, который располагался рядом со зданием коронерской службы. Кассету они покрыли порошком для фиксации отпечатков и теперь поднимались на лифте в химический отдел.

Сетевич склонился над микроскопом и не поднял головы, когда они вошли.

— Один волос не принадлежит жертве. Длина семь с половиной сантиметров, цвет — каштановый, средней интенсивности. Принадлежит европеоиду, скорее всего — мужчине.

— А волокно?

— Красное. Витое из трех нитей.

— Это наш, — заключил Кардинал.

— Вы не знаете наверняка.

— Два похожих убийцы, и у обоих — красный коврик? На ограниченном пространстве Алгонкин-Бей? Вероятность нулевая.

— Тодд Карри провел какое-то время в том же месте, что и Кэти Пайн, — вмешалась Делорм. — Это почти наверняка. В той же машине, так?

Сетевич, улыбаясь, покачал головой:

— Не улика. Такой материал часто используют в подвалах, внутренних двориках, где угодно. И не только у нас, но и в Штатах. Я вам уже это говорил, когда мы нашли такой же кусочек на теле той девочки, Пайн. Уж поверьте мне, хорошо? Не считайте меня дураком. Что-нибудь еще для меня есть? Что в мешке?

— Мы хотим узнать, что на этой штуке. — Кардинал протянул ему пакет с кассетой.

Сетевич заглянул внутрь:

— Уже обработали порошком?

— И отнесли данные на анализ в соседнюю комнату. Компьютер их пережевывает, но мы ни на что особо не надеемся. У вас случайно нет под рукой кассетника?

— Есть, но так себе.

— Ничего. Нам просто надо понять, есть ли на пленке запись.

Сетевич провел его в небольшой кабинет, который он занимал вместе с двумя другими химиками. На всех доступных поверхностях стопками громоздились научные журналы.

— Извините за беспорядок. Мы здесь только отчеты пишем да иногда отсюда звоним.

Он залез в ящик стола и достал маленькую захватанную «Айву». Нажал на кнопку: раздался голос женщины средних лет, наговаривающей биологический отчет: «В образце преобладают лейкоциты, что служит признаком развивающейся…» Голос перешел в бормотание и умолк.

— Мэнди! — позвал Сетевич, глядя на дверь. — Мэнди! У нас есть пальчиковые батарейки?

Вошла ассистентка и вручила ему упаковку с четырьмя батарейками. Какое-то время она смотрела, как он сражается с крышкой аппарата, потом протянула идеально наманикюренную руку, и он отдал ей магнитофон, а ассистентка профессиональным движением сняла крышку, вынула старые батарейки и заменила их новыми. Нажала на кнопку, и отчет возобновился на нормальной скорости.

— Благодарю. Органы правопорядка благодарят вас тоже.

Когда Мэнди закрыла за собой дверь, он кивнул в ту сторону и, подняв брови, осведомился у Делорм:

— Ну как, по-вашему, имею я у нее успех?

— Она вас терпеть не может.

— Знаю. Это все мое славянское обаяние. — Он вставил кассету и нажал на кнопку. — Что там, по-вашему, может быть?

— Понятия не имею. Например, группа «Аэросмит». В акустике.

Возникли звуки.

Несколько щелчков. Кто-то дует в микрофон, постукивает по нему, проверяя.

Делорм и Кардинал взглянули друг на друга — и сразу же отвели глаза. Не надо так уж воодушевляться, убеждал себя Кардинал. Это может быть что угодно, кто угодно. Запись может не иметь к делу совершенно никакого отношения. Он вдруг понял, что затаил дыхание.

Новые щелчки, шорох ткани. Потом — мужской голос, далеко от микрофона, что-то сердито, неразборчиво говорит.

Девочка, очень близко, голос дрожит: «Мне пора. Мне надо в восемь быть в одном месте. Меня убьют, если я не приду».

Тяжелые шаги. На заднем плане возникает музыка — финал рок-песни. Едва слышно: «…или ты очень меня рассердишь».

«Я не могу. Я хочу уйти. Сейчас».

Голос мужчины, теперь — слишком далекий, чтобы разобрать слова: «(невнятно)… снимки».

«Зачем мне это надевать? Я дышать не могу».

«(звук искажен)… тем скорей ты отправишься восвояси».

«Одежду я не буду снимать».

Тяжелые шаги приближаются к микрофону. Несколько шлепков, громких, как выстрелы. Крики. Потом стоны. Потом приглушенные всхлипывания.

— Сволочь, — прошептал Кардинал.

Делорм смотрела в окно, словно ее очень заинтересовал многоквартирный дом на той стороне Гринвилл-стрит.

Фоновая музыка, теперь — «Роллинг стоунз».

Череда отдаленных щелчков.

— Видимо, это фотоаппарат, — отметила Делорм, не отрываясь от окна.

Девочка: «А теперь отпустите меня, ну пожалуйста. Я никому не скажу, честное слово. Фотографируйте, а потом отпустите меня. Богом клянусь, я никому ничего не скажу».

«…Еще раз повторяю…»

«Вы не слушаете! Мне надо быть в одном месте. У нас репетиция группы. Очень важная! У нас будет концерт в Оттаве, и если я сегодня не приду, они полицию вызовут! Будут неприятности! Я же вам помочь хочу!»

(Неразборчиво.)

«Где? Я живу в резервации. Чиппева. Но папа у меня — полицейский. Он из ПДПО. Я вас просто предупреждаю. Он взбесится, если…»

(Неразборчиво.)

«Нет. Не хочу это делать. Не буду».

Шаги приближаются. Оглушительный шорох материи. Потом — голос девочки, почти совсем невнятный: «Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Мне к восьми надо на репетицию. Если я не…» Треск — видимо, клейкой ленты, дальше голос девочки превращается в глухой шепот.

Щелчки продолжаются.

Смена музыки: теперь это известная певица.

Невнятные вздохи, всхлипы.

Щелчки.

И еще.

Шорох.

Мужской кашель, рядом с микрофоном.

Еще шорох, шелест.

Девяносто секунд тишины.

Последний щелчок: запись останавливают.

Больше на этой стороне кассеты ничего не было. На второй стороне тоже. Они полчаса слушали шипение пленки, чтобы в этом убедиться. Кардинал, Делорм и Сетевич сидели в полном молчании. Заговорили они не скоро. Голос Кардинала показался невыносимо громким даже ему самому.

— Кто-нибудь из документального отдела может нам помочь разобраться с этой пленкой?

— М-м… нет, — пробормотал Сетевич, еще не выйдя из оцепенения.

— Только что мы слышали запись убийства девочки, и я хочу узнать об этой кассете все, что возможно. У вас что, в документальном отделе нет таких специалистов?

— В документальном? Там они изучают только писанину. Подлоги бумаг, всякое такое. Но я… — Сетевич кашлянул. Прочистил горло. Крупный мужчина, вполне способный, по мнению Кардинала, за себя постоять; но и он все никак не отойдет после прослушанной записи. — Дам вам телефон, — выговорил он наконец. — Есть один парень, к нему часто обращается ПДПО.

Строительство новой штаб-квартиры Канадской телерадиокорпорации на Фронт-стрит обошлось в скандальную сумму, и Кардинал теперь видел почему. Атриум купался в мягком свете искусственного небосвода, простиравшегося восемью этажами выше; по обилию деревьев — просто какой-то зимний сад. Под ногами блестел мрамор. Итак, он не зря платит налоги.

Кардинал и Делорм проследовали за сияющей дежурной к лифту. Вокруг скользили худые, бледные мужчины. Дежурная провела их мимо студийных помещений в конец длинного коридора, где открыла малиновую дверь, и они вошли в сумрачную студию звукозаписи.

За пультом располагался человек в клетчатом пиджаке с наушниками на голове. На шее аккуратнейшим образом сидела желтая бабочка. Свежайшая белая рубашка выглядела так, словно ее только что отгладили. Кардинал никогда не встречал такого изящества в одежде.

Дежурная громогласно представила их:

— Ваши друзья из полиции, Брайан.

— Спасибо. Присядьте. Я сейчас. — В отличие от большинства людей, которым приходится разговаривать в наушниках, голоса он не повысил.

Кардинал и Делорм сели на вращающиеся кресла с высокими спинками, стоящие рядом с ним.

— О-о, — протянула Делорм, нежно поглаживая кресло. — Мы выбрали себе не ту работу.

В студии стоял резкий запах недавно настеленного коврового покрытия (оно закрывало даже стены); здесь царила приятная тишина.

Пять минут они смотрели, как бледные руки инженера легко порхают среди кнопок и клавиш, то плавно передвигая вверх ползунок, то вращая диск с цифрами. По всему пульту перемигивались огоньки, мерцали светящиеся кривые. Отражение серьезного, отрешенного лица Брайана парило над пультом, словно душа, покинувшая тело.

В динамиках звучало интервью, два скрипучих мужских голоса рассуждали о федерализме. Делорм закатила глаза и жестом показала, что здесь тоскливо и скучно. Наконец беседа закончилась, и инженер, сняв наушники, повернулся вместе с креслом вокруг своей оси, протягивая руку в пространство.

— Брайан Фортье, — представился он. У него был голос как у диктора на радио, глубокий и звучный. Его рука спокойно ждала пожатия, и Кардинал вдруг понял, что перед ним слепой.

Он пожал руку инженеру, назвав себя и Делорм.

Пухлым большим пальцем Фортье указал на записи:

— Готовим кое-какой архивный материал, скоро снова пустим в эфир. Это Джон Дифенбакер с Норманом де По. Не допустим, чтобы они снова взялись за старое.

— Так это Дифенбакер? Когда я был маленький, он превратил мой родной город в ядерный арсенал.

— Значит, вы из Алгонкин-Бей.

— А вы-то, вы ведь тоже с севера? — поинтересовалась Делорм.

— Нет-нет. Я мальчишка из Оттавской долины. — Он что-то сказал Делорм по-французски; Кардинал не очень понял, о чем речь, но увидел, что Делорм тут же расслабилась. Слова Фортье вызвали у нее совершенно девчоночий смех. Кардинал героически учил французский вплоть до двенадцатого (последнего) класса. Но в Торонто язык практически не требовался, и он его почти забыл к тому времени, как перебрался обратно в Алгонкин-Бей. Надо бы записаться на курсы при Северном университете, в сотый раз призвал он себя. Какая же я все-таки ленивая скотина.

— ПДПО говорит, вы ко мне с кассетой?

Кардинал вынул ее из конверта:

— Содержимое не должно покидать пределы данного помещения, мистер Фортье. Вас устраивает такое условие?

— «Поскольку расследование не завершено». Знаю, знаю эту формулу.

— Кроме того, вынужден попросить вас при работе с ней надеть перчатки из латекса. Кассету нашли в одном…

Его прервал взмах бледной руки.

— Ничего не рассказывайте. Принесу вам больше пользы, если отслушаю ее свежим ухом. Давайте перчатки.

Он натянул перчатки, и его обтянутые латексом пальцы, словно маленькие самостоятельные зверьки, забегали по кассете, поворачивая ее туда-сюда и останавливаясь, чтобы поразмыслить.

— Блокировочные отверстия заклеены. Что бы на ней ни было, кто-то не хотел, чтобы запись стерли . Сами по себе все кассеты в мире практически не отличаются друг от друга. Какая марка?

— «Денон». Тридцать минут сторона. Покрытие — диоксид хрома. Нам известно, что это очень распространенный тип, такие можно купить почти везде.

— В совсем маленьких городках таких, может, и не достать, но они, конечно, продаются в Алгонкин-Бей. Товар недешевый. По крайней мере впятеро дороже, чем самые простенькие кассеты.

— Вы бы отнесли ее к товарам профессионального класса?

— Профессионал звукозаписи, звукоинженер или просто кто-то ценящий качество, вообще не стал бы пользоваться кассетами: нужна более высокая скорость пленки, больше дорожек… зависит от конкретной работы, конечно. Самые качественные кассеты выпускают «Ампекс» и «Денон», это да. Но я уже говорил — их можно купить где угодно.

— Он мог ее украсть, — предположила Делорм. — Стянуть в магазине.

— Продавцы обычно держат их за прилавком или хотя бы около кассы. — Одутловатое лицо Фортье задвигалось, как будто он принюхивался к исчезнувшему запаху.

— Что такое? — спросил Кардинал. — Вы чем-то недовольны?

— Я тут подумал… Я сказал — профессионал не стал бы использовать кассету. Имел в виду — профессионал звукозаписи. Но вот у музыкантов они в ходу. Скажем, если бы я записывал демоверсию песни, я бы взял кассету высокого качества — например, что-нибудь вроде этой. Есть так называемые портативные студии — «Таскам», «Фостекс», специально для кассет. Звук получается не очень чистый, но в поп-музыке чистота звука далеко не всегда главное, верно?

— А всякие артисты разговорного жанра, комики, когда готовят материалы для прослушивания?

— Такие посылают видео. Им важно показать, как они выглядят на сцене. Но дикторы радио всегда посылают нам кассеты. Да, такие вот и посылают…

Фортье открыл деку на пульте и вставил туда кассету. Делорм и Кардинал, глядя ему в спину, еще раз прослушали запись от начала до конца. На профессиональном оборудовании она звучала лучше, и, как изображение, которое становится четче при наводке на резкость, звук становился гораздо чище, по мере того как Фортье подкручивал верньеры и двигал рычажки. Кожаное кресло скрипело под ним, когда он наклонялся; руки порхали над пультом, как колибри.

— Есть физические повреждения. Видимо, ее хранили не при оптимальных условиях.

— Это еще мягко сказано.

Благодаря усилиям Фортье посторонние шумы на пленке почти исчезли. Иногда голос Кэти Пайн звучал так, словно она была здесь, в одной комнате с ними. Совсем рядом — ее ужас, попытки уговорить, чтобы ее отпустили, выдуманный отец-полицейский, — Кардинал сдерживал в себе крик. Фортье поводил головой, как спаниель, опознавая появляющиеся звуки.

— Голос принадлежит девочке. Ей двенадцать-тринадцать. Судя по акценту — индианка.

— Все верно. А как насчет мужчины?

Фортье нажал на паузу:

— Он слишком далеко от микрофона, чтобы понять, откуда он. Наверняка не француз и даже не франкоговорящий. И не из Оттавской долины. Возможно — юг Онтарио. Нет у него этих жутких округлых гласных, которые встречаешь на севере. Боюсь, работать тут особо не с чем. Он просто слишком далеко от микрофона.

Прослушав кассету, Фортье быстро заговорил, словно боялся что-то забыть, если не успеет выложить все на едином дыхании:

— Во-первых, запись сделали на очень хорошем аппарате с очень хорошим микрофоном.

— Похоже, мы опять выходим на профессионала.

Фортье нетерпеливо потряс головой:

— Ничего подобного. Микрофон размещен так, что берет слишком много воздуха, много шумов. Профессионалы ставят его как можно ближе к источнику звука.

— А насчет того, где сделана запись, можете что-нибудь сказать?

— Разрешите мне прогнать еще разок. Я слушал голоса. Теперь буду слушать фон. — Он передвинул пониже одни регуляторы на панели, повыше — другие. Указательный палец замер на кнопке воспроизведения. — Имейте в виду, детектив: это самые жуткие звуки, какие мне доводилось слышать.

— Я бы удивился, будь вы иного мнения.

Почти сразу же Фортье поставил кассету на паузу:

— Возможно, я слышу тут что-то, чего не слышите вы: это маленькая комнатка с почти голыми стенами. Пол деревянный. Слышно эхо от его каблуков. Деревянный пол… кожаные подметки, крупный каблук… Видимо, ковбойские сапоги.

Даже голос Кэти раздавался теперь слабо и где-то в отдалении. Но шаги, шуршание материи, звук пощечин так и впечатывались в сумрак студии.

— Снаружи не такое уж интенсивное движение. Одна легковушка и один грузовик за целых… за целых пятнадцать минут. Рядом нет больших улиц. Дом старый: слышно, как дребезжит оконное стекло, когда мимо проезжает грузовик.

— Не слышу, — призналась Делорм.

— А я — слышу. Слеп, как крот, зато слух — отличный. Теперь он фотографирует. — Брайан нажал кнопку паузы. — Кстати, подброшу вам идею: сделайте звуковой портрет этого фотозатвора. А потом запишите звуки от разных моделей аппаратов и сличайте, пока не найдете подходящую.

Делорм посмотрела на Кардинала.

— Хорошая мысль, — заметила она.

Фортье продолжал размышлять об услышанном:

— По очевидным причинам я не фотолюбитель, однако мне ясно, что аппарат выпущен давно: ни сервомотора, ни автоперемотки, и слышно, что щелчок механический, а не электронный. Судя по технологии, изготовлена эта штука самое позднее в середине семидесятых. Затвор срабатывает медленно, а значит, света в помещении мало: возможно, дело происходит ночью, а?

— Ценное замечание, мистер Фортье. Продолжайте же.

Он снова запустил кассету.

— Рискну предположить, что мы не на первом этаже. Звуки легковой машины и грузовика доносятся снизу, ослабленно.

— И вы правда можете это определить?

— Прислушиваться к двигателям внутреннего сгорания — первое, чему учится слепой.

— А что скажете о музыке? Нам известна примерная дата. Если узнаем, какая радиостанция передавала эти песни в таком порядке, то установим, какого числа и в какое время убили Кэти.

— Жаль вас разочаровывать, детектив Делорм, но я не думаю, что музыка играла именно по радио.

— Но все песни — разных исполнителей.

— Да, и я могу их назвать: «Перл джем», «Роллинг стоунз» и Энн Мюррей. Полагаю, альбом «Роллинг стоунз» вы узнали, а откуда другие композиции — если хотите, могу вам сообщить. Но тут есть два обстоятельства. Прежде всего — странный выбор музыки. Две первые вещи можно было бы подряд поставить в эфир, но чтобы после «Роллинг стоунз» дать Энн Мюррей — не знаю, не знаю… Сомневаюсь, чтобы на это пошла какая-нибудь станция. А во-вторых, между песнями слишком большие паузы для радио. Никакой канал, даже из северных, не стал бы вешать столько мертвого времени.

— Но не слышно, чтобы меняли кассеты. Он подходит, нажимает кнопку — и начинает играть музыка.

— Мне кажется… да я почти уверен — это самодельный сборник.

— Вы считаете, он мог позаимствовать оригинал в прокате?

— Это диск. Даже сквозь шум двух магнитофонов я слышу этот электронный глянец, металлический характер звука. Не говоря уж о том, как тут мало треска и шорохов. Да, многие берут напрокат музыку и потом ее переписывают. Те, кто следит за авторскими правами, страшно злятся.

— Но если у него уже был один аппарат, чтобы записывать происходящее в комнате…

— Верно. Аппарата у него было два.

 

16

Ресторан «Солнечные часы» на Четырехсотом шоссе, при выезде из Орильи, имеет круглую форму, подтверждая свое название. Зал в нем светлый, праздничный, с высокими резными окнами, а официантки любезны. Кардинал всегда заезжал сюда по пути домой из Торонто.

Выйдя из дамской комнаты, Делорм пробралась мимо розовых пластмассовых скамеек, тянувшихся вдоль стен. Усевшись с отсутствующим видом, она пробормотала, что надо бы ехать дальше, пока снегопад не перешел в буран.

— Пока нельзя, — возразил Кардинал. — Я только что заказал кокосовый торт с кремом.

— В таком случае я хочу еще кофе.

— У меня традиция: захожу в «Солнечные часы» и ем кокосовый торт. Больше нигде к нему не прикасаюсь.

Делорм рассеянно кивнула, глядя в окно. Видимо, не в настроении. Может, спросить ее, в чем дело? Но он просто сидел, изучая портреты канадских премьер-министров, украшавшие бумажную салфетку.

Официантка принесла торт и кофе, и Кардинал поделился своими соображениями.

— Не уверен, что с радиостанциями все так глухо, как уверяет Фортье. Так или иначе, их у нас все-таки не два десятка.

— Если хочешь, схожу в архив.

— Ты какая-то расстроенная.

Делорм пожала плечами:

— Когда мы в первый раз послушали запись, я решила, что теперь-то мы живо поймаем этого типа — завтра, к концу недели, в общем — скоро. Ведь пленка с записью убийства не так часто попадает в руки, правда? Но вот мы отнесли ее специалисту — и что мы имеем? Ничего.

— Не торопи события, Делорм. Вдруг Фортье нам еще что-нибудь скажет, когда закончит цифровую обработку. Если он сможет получше вычленить мужской голос…

— Он же сказал, что не сможет.

— В любом случае у нас еще есть фотоаппарат.

— Да, там, в студии, я так верила, что у нас все получится… Всякие научные термины. «Звуковой портрет». Но вдумайся. Даже если мы выясним, что это, допустим, звук «Никона» семьдесят шестого года, — чем это нам поможет? Другое дело, если бы по звуку стало понятно, что это прошлогоднее изделие, тогда мы могли бы вычислить чек из магазина, номер кредитной карточки… Но старый фотоаппарат… Старый фотоаппарат мог за это время сменить десять владельцев.

— Да, ты жутко расстроена.

Делорм сидела полуобернувшись и смотрела в окно на крошечные снежинки, сопровождавшие их с тех пор, как они покинули Торонто. С парковки выехал фургон, развозящий газировку «Поп-Шопп», по стеклу туда-сюда ходили «дворники». Помолчав, она сказала:

— Когда я была маленькая, мне казалось, что это место больше похоже на космический корабль, чем на солнечные часы.

— Мне тоже так казалось. И до сих пор кажется.

Там, в этом прошлом, на том месте, откуда уехал фургон, отец помогал маленькой дочери справиться с молнией на теплой куртке; на девочке была ярко-зеленая шапка с хвостиком, доходившим ей до пояса. Пар от их дыхания смешивался в воздухе. Тогда-то Кардинал и начал осознавать, что в его душе есть тайник, где прячутся страх и сожаление. Отцовская любовь к дочери пронизана алой нитью страха, так он себе это представил. Вот почему мы так оберегаем своих детей.

— У тебя ведь ребенок в университете, да? — Видимо, мысли Делорм двигались по тому же маршруту: газировка, детство, родители, дети.

— Ну да. Ее зовут Келли.

— На каком она курсе?

— На втором. Изящные искусства. И традиционные тоже, — не утерпев, добавил он.

— Мог бы к ней заехать. У нас было полно времени.

— Келли не в Торонто. Она учится в Штатах. — И это вам хорошо известно, детектив Делорм, несмотря на этот маленький невинный спектакль. Занимайся своим спецрасследованием, изучай меня, если это твоя обязанность, но не жди, что я буду тебе помогать.

— Почему в Америке? У тебя жена оттуда?

— Ее мать — американка, но Келли не поэтому туда поехала. Йель, можно сказать, — лучший художественный вуз на континенте.

— Такой знаменитый университет, а я даже толком не знаю, где он.

Или Делорм не притворяется? Кардинал не мог сказать наверняка.

— Нью-Хейвен. Штат Коннектикут.

— Все равно не знаю, где это. В смысле — где Нью-Хейвен.

— Прямо на побережье. Там не очень-то красиво. — Давай, не стесняйся, Делорм, спроси теперь, как я это потянул. Откуда взял деньги.

Но Делорм просто удивленно покачала головой:

— Йель. Потрясающе. И что, ты говоришь, она там изучает?

— Изящные искусства. Келли всегда хотела стать художником. Она очень способная.

— Умница, судя по всему. Не желает идти работать в полицию.

— Умница.

Пока они ехали сквозь метель на север, атмосфера в машине была напряженной. Один из «дворников» все время взвизгивал, проходя по ветровому стеклу, так что Кардиналу хотелось оторвать его. Он включил радио, выслушал одну фразу из песни (Джони Митчелл исполняла «По обе стороны») и вырубил приемник. На подъезде к Грейвенхёрсту по обочинам шоссе стали появляться первые камни Докембрийского щита. Подъезжая к этой первой каменной россыпи, Кардинал всегда чувствовал, что по-настоящему приближается к дому, но сейчас он ощущал лишь тяжесть в груди.

Утром Кардинал позвонил Дайсону от экспертов: надо было держать его в курсе дела. Прежде чем он успел что-то сказать, сержант заявил:

— У меня к тебе пара слов, Кардинал.

— Какие же?

— Маргарет Фогл.

— Что такое?

— У меня в руках еще горяченький факс из Ванкуверского полицейского управления. Выясняется, что мисс Фогл, вопреки предположениям некоторых, вовсе не стала жертвой убийства в нашем чудесном городе. Выясняется, что она в Ванкувере, жива-здорова, у нее родился ребенок. — Ликование в голосе Дайсона отлично угадывалось даже по телефону.

— Что ж, это хорошо, — отозвался Кардинал. — Если человек жив, это всегда хорошо.

— Не кисни, Кардинал. Все мы делаем ошибки.

Кардинал сдержал в себе раздражение и как можно суше передал новости от экспертов.

Когда они проезжали мимо Брейсбриджа, где боковые дороги лишь смутными линиями виднелись в вихрях снега, Делорм вновь стала вслух размышлять о «музыкальном» направлении в деле. Обмениваясь предположениями, они оба как-то взбодрились. Кардинал начал понимать, что хорошее отношение Делорм ему небезразлично. Видимо, тут все дело в ее выразительных чертах лица, в этих серьезных глазах. Другой причины быть не может: они слишком плохо друг друга знают.

Ну хорошо, подумал Кардинал, споря с собой. У тебя четкое ощущение, что партнер за тобой наблюдает. Каков наилучший способ справиться с этим неприятным положением вещей, не слишком при этом выдавая себя? Он решил, что лучше сделать все возможное, чтобы помочь ей. Без особой демонстративности способствовать ее изысканиям во всем: позволить забраться в его рабочий шкаф, в его стол (если она еще туда не заглянула). Черт возьми, надо будет и домой ее пустить. Самая опасная улика против него — Йель, и об этом она уже знает. Скорее всего, больше она ничего не раскопает, по крайней мере — пока.

Едва проехали Хантсвилл, Кардинал ощутил, что он снова на своей территории. С ребятами из Торонто всегда было приятно работать, и ему была по душе цепкость и сноровка тамошних профессионалов. Но он любил север: девственные просторы, каменистые холмы, леса, глубину и ясность неба. А больше всего ему нравилось чувствовать, что он работает для тех самых мест, где вырос, защищает те края, которые защищали его в детстве. Карьерные перспективы были куда шире в Торонто, не говоря уже о более высоком жалованье, но этот город никогда не был для него родным.

Родной дом. Внезапно Кардиналу захотелось, чтобы рядом с ним сидела Кэтрин. Эта боль всегда пронзала его неожиданно. Он мог часами думать только о деле, которое расследует, и потом вдруг замечал, как у него в груди нарастает напряжение, боль и голодное желание. Он хотел, чтобы Кэтрин была сейчас с ним, даже безумная, со всеми своими бредовыми фантазиями.

Темнело, и падавший за окнами машины снег превратился в кружевную завесу.

Снег продолжался и на следующий день, когда Кардинал и Делорм сидели в кабинете у Дайсона, а тот читал им выдержки из психологического портрета убийцы, составленного Королевской конной полицией. Кардинал недоумевал, каким образом сержанту уголовной полиции удалось добиться от штаб-квартиры в Оттаве столь быстрого ответа. Видимо, провода факсов так и гудели. А теперь (Дайсон, по обыкновению, балансировал на грани пародии на самого себя) он язвительно комментировал документ, который с таким трудом добыл.

— «Анализ фотографий осложнен тем, что лишь один снимок соответствует собственно месту убийства. Верхняя часть шахты на острове не дает никакой информации». Ах вот как. Просто чудесно. — Дайсон обращался к докладу, который держал в руках. — Сообщите мне еще что-нибудь новенькое.

Не поднимая глаз, он пролистал страницы две, выхватывая из текста то один, то другой пункт.

— «Причины летального исхода различны… асфиксия… нанесенная травма…» Болтовня, болтовня, еще болтовня… «Нападение на мальчика осуществлено, когда последний сидел… лицом к нападавшему, что показывает: он знал нападавшего и до определенной степени доверял ему…» Ну, это все нам и без того известно.

Кардинал не выдержал:

— Все-таки не понимаю, почему вы заказали портрет так рано. Я бы подождал, пока мы соберем побольше данных.

— И долго бы нам пришлось ждать?

— Зря вы не держали меня в курсе. Все мы знаем, что лошадники могут погубить расследование быстрее, чем вы успеете об этом подумать. Господи, да возьмите Кайла Корбетта. Даже вспоминать не хочу, как они все завалили. Но их составители портретов — особая статья. Вчера вечером мне позвонила Грейс Лего — мисс Глас Народа: желала знать, когда мы обратимся к портретистам. Я ответил, что пока у нас нет необходимости обращаться за этим к специалистам из Королевской полиции, ПДПО или черт знает откуда еще. А теперь получается — я выгляжу идиотом.

— Послушай, это была идея шефа, и хорошая идея. Тебе бы спасибо ему сказать. Знаешь, что такое упреждающий удар? По крайней мере, пресса от нас отстанет со своим вечным «обратитесь к федералам». К тому же мы сохраняем хорошие отношения с нашими конными братьями, а также сестрами, что всегда полезно.

— Но тут хватило бы и экспертов из Торонто, чтобы во всем разобраться…

Дайсон не стал слушать дальнейшие размышления Джона Кардинала. Он продолжал листать документ:

— «Девочку похитили в людном месте… нет видимых следов борьбы… что в очередной раз указывает на определенную степень знакомства…»

— Дети, особенно подростки, при правильном подходе доверятся любому, — заявила Делорм. — Помните того насильника, это было несколько лет назад? Говорил, что он из больницы, что мать ребенка только что увезли на «скорой».

— Удивительно, что они это называют «службой составления портретов». — Дайсон побарабанил пальцами по докладу.

— Одни жалкие снимки, которые можно просмотреть за каких-нибудь полминуты, — заметил Кардинал. — Из таких данных никакой портретист много не выжмет.

— Воспылал любовью к лошадникам? Хотел бы я знать, сколько мест убийства отработал в своей жизни, этот их так называемый портретист.

— Это Джоанна Прокоп. Она составила описание по Лоренсу Кнапшаферу вплоть до марки машины. У нее больше мозгов, чем во всем Департаменте полиции Онтарио.

Дайсон долистал до последней страницы и уставился на заключение:

— «Природа обоих мест преступления указывает на человека одинокого, без семьи… Знания о шахте указывают на то, что это местный житель…» Ага, вот: «Убийца проявляет признаки как организованного, так и неорганизованного типа личности. Он не боится встречаться с жертвами лицом к лицу. У него есть определенный социальный опыт — по крайней мере, поверхностный, — позволяющий завлечь ребенка в опасную ситуацию. Заброшенный дом, шахта, запись на кассету, — все это указывает на тщательное планирование. Такое планирование предполагает наличие у убийцы постоянного места работы. Возможно, ему свойственна мания чистоты, аккуратности, составления списков. Возможно, его профессия требует высокой степени организованности». По мне, с Тоддом Карри у него вышло не очень-то аккуратно, хотя у лошадников, конечно, другие понятия об аккуратности. Или, прошу прощения, у лошадниц. «С другой стороны, — читал он дальше, — вспышка ярости при убийстве Карри — свидетельство взрывного темперамента… Вероятно, убийца все реже и реже появляется на работе, все больше теряя контроль над собой». И что, по их мнению, мы должны со всем этим делать? Судя по докладу, вам надо искать Джекилла и Хайда , что будет очень просто, если убийца предстанет перед нами в виде Хайда. Но как его узнать, если он Джекилл?

— Узнаем, если не будем тут рассиживаться. — Кардинал поднялся и вышел.

Делорм хотела за ним последовать, но Дайсон остановил ее:

— Погодите минутку. Мне показалось, или он правда как-то слишком раздражителен?

Делорм сразу уловила перемену в тоне. Они говорили уже не о деле Пайн — Карри.

— По-моему, он просто злится, что вы ему не сообщили о своих действиях.

— Да. Наверное, вы правы. Ну, а у вас на него что?

— Пока — ничего.

— Финансовая сторона?

— На запросы пока не ответили. Банки не любят делиться информацией. Но мое впечатление, оно… я не думаю, что…

— Ваше впечатление, Делорм, меня не интересует, как и шефа. У нас у всех есть впечатление, что сержант Джон Кардинал — первоклассный следователь. И что он чист как стеклышко. Спасибо, но больше мне впечатлений не требуется. Мне нужны точные факты, а не просто слухи, факты, которые мне объяснят, каким образом Кайл Корбетт у нас три раза проскользнул сквозь пальцы. Кардинал хочет свалить вину на капрала Масгрейва и его бравых ребят. Хорошо. Но каким образом коп из Алгонкин-Бей смог приобрести дом на Мадонна-роуд? Каким образом коп из Алгонкин-Бей посылает дочку в Йель? Вы хоть представляете, сколько там платят за обучение?

— Около двадцати пяти тысяч канадских долларов . Я узнавала.

— В том числе плата за жилье?

— Нет, сэр, только за учебу. Питание, проживание, книги и прочее плюс учеба — получается примерно сорок восемь тысяч канадских долларов в год.

— Боже.

 

17

Междугородный автобус компании «Грэй-коуч» с ревом повернул за угол и, поднимая снежные вихри, влетел на автовокзал.

Пассажиры чинно выгрузились. Кто-то обнимался с встречающей родней, кто-то сразу же полез за телефоном, а кто-то сразу же устремился на стоянку такси. Кучка людей собралась у брюха автобуса, откуда водитель, как щенят, вынимал вещи. У ног людей клубились выхлопные газы.

Водитель достал гитару в твердом футляре и протянул тощему юноше, дрожавшему от холода в тонюсенькой куртке. У него были длинные волосы, которые ему приходилось все время убирать с глаз. Под высоко поднятыми изогнутыми бровями глаза были удивленно распахнутыми, как если бы все в этой жизни заставало его врасплох. Он взгромоздил на спину чудовищных размеров рюкзак, подхватил гитару и направился в камеру хранения, где, чтобы разместить его добро, понадобилось две ячейки. Затем, наглухо застегнув куртку, он двинулся на стоянку такси. Наклонившись, он переговорил с шофером и, еще раз отбросив с глаз волосы, залез внутрь.

Такси было последним на стоянке. На привокзальной парковке оставалась всего одна машина — серый «пинто», стоявший около въезда. Все прибывшие из Торонто пассажиры уже разъехались, но, когда такси покинуло стоянку, серый «пинто» с работающим двигателем и запотевшими стеклами по-прежнему стоял у знака «Не блокируйте проезд», терпеливо урча на холостом ходу.

Проехав ровно четыре квартала в сторону центра, таксист высадил парня перед рестораном «Альма». Он пробрался между сугробами, осторожно ставя одну ногу перед другой, словно канатоходец. Его туфли были облеплены тающим снегом — сапоги он оставил на вокзале, в рюкзаке.

Он был единственным посетителем в ресторане. Позади стойки на экране маленького телевизора «Чикаго» сражалось с «Канадиенс». Бородач, похожий на медведя, принял заказ, почти не отрывая глаз от экрана. Когда он принес еду, из телевизора грянули ликующие вопли и бравурная мелодия.

— Черти, — пробормотал бородач. — Ох уж эти мне чикагцы.

— Я хотел куда-нибудь зайти выпить пива или чего-нибудь в этом роде, — сообщил юноша. — Вы не скажете, где тут обычно собирается молодежь?

— Молодые? Моего возраста?

— Моего.

— Загляни в «Сент-Чарльз». — Медведь простер лапу, как регулировщик на перекрестке. — По Алгонкин — и направо. Через два квартала будет тебе Мэйн-стрит. Перейдешь на ту сторону, там оно и есть.

— Спасибо.

Ресторан был как раз таким, какие рекомендуют своим пассажирам таксисты: пластмассовые скамьи, столики из жаростойкого пластика, всюду искусственная зелень и, вопреки названию, никаких признаков озера Альма. Приехавший уселся за стойкой, глядя в окно на безмолвную улицу. Красный неон ресторанной вывески придавал падавшему снегу розовый оттенок. Вряд ли есть шанс найти здесь хоть какие-то развлечения. Но тем не менее, покончив с гамбургером, юнец отправился на поиски «Сент-Чарльза».

Старожилы Алгонкин-Бей еще помнят времена, когда «Сент-Чарльз» был одним из лучших отелей города. Десятилетиями его удобное расположение — на перекрестке Алгонкин-роуд и Мэйн-стрит — привлекало постояльцев, желавших поселиться в самом центре, а также туристов, ищущих место, откуда легко можно добраться до озера Ниписсинг, расположенного всего в двух кварталах к югу от гостиницы. До железнодорожной станции каких-нибудь пять минут пешком, так что для пассажиров, прибывающих из Квебека или Монреаля, это было первое здание приличных размеров, которое появлялось у них на пути. В том давнем своем воплощении «Сент-Чарльз» славился уютом, комфортом и первоклассным обслуживанием, что было по душе и туристам, и заезжим предпринимателям.

Увы, те дни миновали. Не выдержав конкуренции с низкими ценами, которые сумели установить гиганты гостиничного бизнеса (скажем, «Касл инн» или «Бёрчез мотел»), хозяева отеля переоборудовали верхние этажи под небольшие, причудливой планировки квартирки, служившие теперь приютом разве что для случайных жильцов да разного рода неудачников. От прежней гостиницы остался лишь бар внизу, «Кабачок Сент-Чарльза», утративший былое изящество и ставший теперь заведением, где молодежь Алгонкин-Бей училась пить. Здесь смотрят сквозь пальцы на возраст посетителей, редко проверяя его по водительским правам, и подают пиво в огромных кувшинах.

Приехавший парнишка, которого звали Кийт Лондон, стоял теперь в баре, курил и несколько тревожно, с видом чужака, озирался по сторонам. «Кабачок Сент-Чарльза» представлял собой питейный зал, разделенный двумя длинными столами, за которыми невероятно шумели буйные компании молодежи. У стен, за маленькими круглыми столиками, расположились пьяные группки помельче. Над дверью у барной стойки красовалась резная надпись, остаток былых времен: «Дамы — только с кавалерами». Из разноцветного музыкального автомата доносился голос Брайана Адамса. Над всем этим висел густой дым от сотни сигарет.

Кийт Лондон не ел ничего, кроме гамбургера, с самой Орильи, поэтому, допив одно пиво, задумался, не стоит ли ему повторить. Здешняя толпа уже была не в состоянии обратить внимание на вновь прибывшего и горячо приветствовать его. Слева от него парочка в жестких выражениях обсуждала отсутствующих знакомых. Справа мужчина отрешенно наблюдал за хоккейным матчем, бушевавшим на телеэкране (звук был выключен). Жажда приключений начала понемногу оставлять Кийта.

Он заказал еще один «слимен». Если, пока он будет пить эту порцию, не произойдет ничего интересного, он двинет в мотель, который посоветовал таксист.

Пиво убавилось всего наполовину, когда человек в кожаном пальто до колен отошел от музыкального автомата и приблизился к стойке. Он плечами расчистил себе пространство между Кийтом и сидевшей рядом парой. Под таким пальто хорошо прятать пистолет.

— Паршивый кабак, — объявил он, тыча порцией «лабатта» в сторону толпы.

— Не знаю… По-моему, им тут весело. — Кийт кивнул в ту сторону, откуда доносились взрывы хохота.

— Идиотам всегда весело. — Незнакомец покончил со своим пивом, приложив кружку к губам, как трубу, и одним глотком осушив половину емкости.

Кийт чуть отвернулся, сделав вид, что его вдруг очень заинтересовал музыкальный автомат.

— Хоккей… Без хоккея эта страна усохнет и помрет.

— Нормальная игра, — возразил Кийт. — Я, правда, не фанат…

— Почему канадцы занимаются этим друг с другом по-собачьи? — Незнакомец говорил, не глядя на Кийта.

— Не знаю.

— Чтобы и он и она могли при этом смотреть хоккей.

Кийт вышел из бара и направился в туалет. Стоя над писсуаром, он услышал, как за спиной открылась дверь, а потом — скрип чего-то кожаного. Свободных писсуаров было несколько, но незнакомец выбрал ближайший. Кийт наскоро вымыл руки и двинулся обратно в бар: пива у него оставалось еще больше половины.

Вскоре вернулся и незнакомец. Теперь он сидел, обратив кожаную спину к остальным посетителям, и Кийту показалось, что мужчина изучает его затылок в барное зеркало.

— Похоже, у меня рак желудка, — сообщил он. — Что-то там внутри не в порядке.

— Обидно, — откликнулся Кийт. Он знал, что должен бы ощутить сочувствие к этому типу, но почему-то ничего такого не испытывал.

Музыка переменилась: теперь это была какая-то древняя песня Нила Янга. Незнакомец в такт мелодии ударял по стойке с такой силой, что стоящая перед ним пепельница слегка подпрыгивала.

— Знаю я, чем нам заняться, — заявил он, вдруг хватая Кийта за бицепс. — Можем смотаться на пляж.

— Не-а. На улице градуса два.

— Подумаешь, два градуса. Зимой на пляже — отлично. Возьмем полдюжины пивка.

— Нет, спасибо. Я уж лучше побуду в тепле.

— Шутка, — сказал незнакомец, но только усилил хватку. — Можно прокатиться в Калландер, вот что. У меня в тачке есть сидюк. Ты какую музыку любишь?

— Да разную.

Из сигаретной мглы возникла женщина и спросила у Кийта, нет ли у него закурить. Незнакомец тут же отпустил его руку и повернулся спиной. Словно вдруг разрушились чары.

Кийт предложил женщине свои «Плейерс лайт». Он бы не обратил на нее ни малейшего внимания, не заговори она с ним. Фигура, считай, никакая, вообще непонятно, где у нее грудь. И в лице — что-то отталкивающее. Как деревянное, да еще и лоснится от какой-то кожной болезни. Маска, а не лицо.

— Мы с приятелем как раз говорили — вы занятно выглядите. Вы не из нашего города?

— Что, так заметно?

— Мы просто решили, у вас такой необычный вид. Выпейте с нами пива. Мы умираем со скуки.

Плевать на внешность, решил Кийт. Всегда ведь хочется, чтобы кто-то вдруг проявил к тебе дружеский интерес, но так никогда не бывает. Он пожалел, что мысленно осудил ее наружность.

Она провела его мимо музыкального автомата к небольшому столику в углу, где мужчина лет тридцати изучал этикетку на бутылке «молсона», хмурясь так, словно занимался важнейшим исследованием. Он поднял глаза, едва они подошли, и спросил, прежде чем они успели сесть:

— Так я был прав? Он из Торонто?

— Ну вы даете, — поразился Кийт. — Я сюда приехал всего час назад. Ага, из Торонто.

— Ничего особенного, — ответила женщина, глядя, как ее приятель разливает пиво по трем бокалам. — Для здешнего захолустья ты слишком круто выглядишь.

Кийт пожал плечами:

— Да вроде не такое плохое место. Тот тип у стойки странный какой-то.

— Мы заметили, — негромко подтвердил мужчина. — Решили — кто-то должен прийти тебе на помощь.

— Слушайте, да у вас же есть сигареты!

— Больше не могла ничего придумать, чтобы познакомиться, — объяснила женщина. — Я совсем не умею говорить с незнакомыми, просто до ужаса.

Ее спутник закурил «Экспорт эй» и легким движением кисти предложил Кийту пачку. Его трудно было назвать симпатичным. Темные волосы, зачесанные назад, поднимаются над теменем маслянистыми иглами, словно у недавно повзрослевшего панка. Кожа такая бледная, что под глазами и на висках просвечивают синие вены. Взгляд как у хорька тоже не красит лицо, но зато — дружелюбие во всем и энергичные движения: вот он наклоняется, чтобы налить пива, а вот уже предлагает сигарету, — все это очаровало Кийта. Новый знакомый вел себя так, словно у него в каждую секунду могут обнаружиться куда более серьезные дела, но пока он нальет тебе пивка, предложит закурить. Манеры у него были неотразимые. Кийт подумал: зачем ему эта женщина с каким-то пластмассовым лицом?

— Ничего, я вас прощаю, — весело сказал Кийт и отхлебнул пива. — Меня, кстати, зовут Кийт.

— А я Эди. А он — Эрик.

— Эрик и Эди. Потрясающе.

Второй кувшин пива развязал Кийту язык. Он знал за собой эту слабость, но не мог остановиться. «Вот болтушка», — иногда дразнила его подруга. Он рассказал Эрику и Эди, что совсем недавно окончил школу и теперь вот решил устроить себе свободный год перед университетом, чтобы поездить по стране. На восточном побережье он уже побывал и теперь не спеша направляется в Ванкувер. А уж потом он возьмется за политику и экономику. Он изложил им свое мнение по проблеме Квебека, а теперь костерил атлантические провинции, черт бы их побрал. Вот ведь мелю-то, подумал он. Остановите же меня, кто-нибудь.

— Ньюфаундленд, — слышал он собственные слова. — Пропащие места. Половина провинции сидит без работы, потому что мы сожрали всю рыбу. Представляете, а? Даже паршивенькой трески не осталось! Хорошо хоть, нефть там есть, а то весь остров загнулся бы от безработицы. — Для пущего эффекта он потряс шевелюрой. — Да, весь остров.

Казалось, парочку он совсем не утомил. Эди старалась прятать лицо в тени, видимо, чтобы не показывать свою диковинную кожу, но при этом выпаливала вопрос за вопросом. И Эрик тоже все время спрашивал то об одном, то о другом — и всякий раз Кийт многословно отвечал, высказывая очередное мнение. Это смахивало на интервью.

— Кийт, а что тебя привело в Алгонкин-Бей? — поинтересовался Эди. — У тебя тут знакомые? Родственники?

— Не-не, никого, мои все в Торонто. Потомственные жители Торонто. Они у меня вылитые старомодные англиканцы, понимаете?

Эди кивнула, хотя Кийт чувствовал, что она толком не соображает, о чем он. Она продолжала то прикрываться рукой, то заслонять щеку волосами, как занавеской.

— Мне сюда заезжать было незачем, — сказал он им. — Просто у меня друг пару лет назад проезжал через Алгонкин-Бей, говорил — классно оттянулся.

— А он тебе посоветовал у кого-нибудь остановиться? Ты же не в мотеле поселился, верно?

— Я думал двинуть в «Бёрчез». Таксист сказал, что там цены божеские.

Они забросали его новыми вопросами. Про Торонто, про преступность. Там же все боевики снимают. А какие сейчас самые модные группы? А самые модные клубы? Как он выносит этот темп жизни, эти толпы, метро? Прибывали все новые кувшины с пивом. Все новые пачки сигарет. Это была классическая дружеская пирушка, Кийт обожал такие. Вот ради чего стоит путешествовать. Они втроем классно зажигали. Казалось, Эди жадно ловит каждое слово Эрика, и Кийт начал понимать, что именно он в ней нашел: обожание.

— Мы подумывали поехать в Торонто, — заметила Эди после какой-то его фразы. — Но там же страшно дорого. В гостиницах дерут просто неимоверно.

— Поживите у меня, — предложил Кийт. — Я планирую вернуться самое позднее к августу. Как приедете — сразу ко мне. Покажу вам настоящий большой город. Оторвемся по полной.

— Ужасно любезно с твоей стороны…

— Считайте — договорились. У вас есть на чем писать? Я адрес дам.

Эрик, который находился в почти непрерывном движении, достал из кармана блокнотик и протянул ему автоматический карандаш.

Пока Кийт записывал домашний адрес, номер телефона, адрес электронной почты и все прочее, что мог вспомнить, Эди с Эриком шепотом совещались. Он оторвал квадратик бумаги и протянул Эрику, а тот после тщательного изучения сунул его в карман. Затем Эди решительно заявила:

— У нас, Кийт, есть свободная комната. Может, поживешь с нами?

— Да я же к вам не напрашивался, не подумайте.

— Нет-нет. Мы понимаем.

— Так мило… даже не знаю, что сказать. Не хочется вам мешать. Вам это ничего, точно? Вы не просто из вежливости?

— Не из вежливости, — отозвался Эрик, глядя в свое пиво. — Мы никогда ничего не делаем из вежливости.

— Чувствуй себя свободно, Кийт, — сказала Эди. — Нам будет интересно, если ты у нас поживешь. Ты нам окажешь любезность. Так интересно слушать твое мнение о стране.

— Просто невероятно, — согласился Эрик. — Свежий взгляд.

— У тебя, кажется, особое понимание людей, Кийт. Может, потому что ты столько путешествовал. Или это врожденный дар?

— Не врожденный, — возразил Кийт, важно поднимая палец. Чего только не придет в голову после «молсона». Не в силах остановиться, он продолжал молоть о том, каким он раньше был простофилей, но дело не в том, что потом он много путешествовал, нет. Его опыт общения с подружками, учителями, школьными друзьями — вот что позволило ему как следует изучить себя. Опыт, да. А когда изучаешь себя, объяснил он, тем самым изучаешь и других.

Эрик внезапно наклонился вперед, что особенно бросилось в глаза, потому что он уже довольно давно сидел неподвижно.

— Есть в тебе что-то артистическое, — определил он. — Сдается мне, ты — творческая натура.

— В общем, почти, Эрик. Я музыкант. Не профессиональный, нет. Но, в общем, неплохой.

— Музыкант. Ну конечно. Спорим, ты играешь на гитаре.

Кийт замер, держа на весу бокал. Потом медленно поставил его обратно на стол, словно чрезвычайно хрупкий предмет.

— Как вы узнали, что я гитарист?

Эрик плеснул Кийту еще пива.

— Ногти на руках. На правой — длинные, на левой — короткие.

— Вот это да, Эди. Ваш муж — просто Шерлок Холмс. — А они женаты? Он не мог вспомнить, говорили они ему об этом или нет.

— У меня как раз есть кое-какая аппаратура для записи, — негромко сказал Эрик. — Если ты такой талантливый, как я думаю, мы могли бы записать кассету. Ничего навороченного. Четыре дорожки.

— Четыре? Четыре дорожки — это супер. В жизни так не записывался.

— На первые две дорожки пойдет голос и гитара, потом смикшируем их на одну, а остальные три оставим для клавиш, баса, барабанов, — что тебе захочется.

— Фантастика. Вы много записываете?

— Так, кое-что. Я не профи.

— Ну, я тоже. Но я бы с радостью. Вы надо мной не прикалываетесь, нет?

— Прикалываюсь? — Эрик откинулся на спинку стула. — Я никогда не прикалываюсь.

— Он очень серьезно к этому относится, — заверила Эди. — У него два аппарата — кассетник и для перезаписи. Когда Эрик записывает, это всегда что-то невероятное.

 

18

— Если хочешь, чтобы человек умирал медленно, стреляй в живот. Всади пулю в живот, пониже. Тогда он будет часами подыхать. И к тому же подыхать в мучениях. Будет на что посмотреть.

Эди держала «люгер», как он ее учил, обхватив ладонью одной руки запястье другой, ноги на ширине плеч, полусогнуты. Я словно ребенок, который играет в полицейских и воров. Но когда пистолет взрывается огнем — это что-то ни с чем не сравнимое.

— Но выстрел в живот прибереги для особых случаев, Эди. А пока — просто представь, что он поднимается к тебе по этому склону. Разговаривать ему неохота, арестовывать тебя — тоже. У него одна цель — твоя смерть. Какая у тебя задача? Навсегда остановить ублюдка. Прикончить гада — это твое право и обязанность.

Его руки показывают мне, как нажимать на курок. Длинные, мускулистые руки.

— Выстрел в голову — всегда самый лучший вариант, запомнила, Эди?

— Выстрел в голову — всегда самый лучший вариант.

— Всегда пытайся попасть в голову, если ты в двадцати метрах от него или ближе. Если дальше — целься в грудь. Грудь — вариант номер два. Повтори.

— Грудь — вариант номер два. Голова — номер один. Второй вариант — грудь.

— Хорошо. И всегда сразу выдавай всю обойму. А не то что — пальнула разок и смотришь, как там все получилось. Расстреливай весь боезапас. Бах! Бах! Бах!

Я просто оказалась на седьмом небе, когда он это сделал. Я орала, но он не слышал, потому что он всегда так увлекается, когда меня чему-то учит. Острые пряди волос щетинятся на голове. А глаза у него — черные-черные.

— Эди, девочка моя, ты должна выдать ему на всю катушку. Бронежилет? Плевать. Три такие штучки его уложат — хотя бы ненадолго, — а ты тем временем успеешь удрать.

— Руки страшно болят. — Не обращает внимания. Сейчас он — десантник. Боевой инструктор. Прирожденный учитель. А я — прирожденная ученица. Я слабая, но он меня делает сильной.

— Сделай вдох, Эди. Глубоко вдохни и задержи дыхание, а потом выпускай пулю. Строго в нужное время.

Эди замешкалась, и Эрик повторил:

— В нужное время. — И раздраженно добавил: — Ты бы сейчас уже валялась дохлая.

Эди нажала на спуск, и грохот, как всегда, оказался сильнее, чем она ожидала.

— Просто восторг, — сказала она. — У меня прямо мурашки по телу.

— Не закрывай глаза, Эди. Так ты ни во что не попадешь. — Эрик протопал по снегу посмотреть мишень. Вернулся он со знакомым ей выражением лица, Эди называла его бетонным, каменным. — Новичкам везет. Одну — прямо в сердце.

— Я его убила?

— Чисто случайно. Он бы тебе еще час назад снес на хрен твою дурацкую башку, ты так медленно все делаешь. Давай-ка еще разок. Целься в грудь. И, черт тебя дери, не закрывай глаза.

Она какое-то время готовилась, и он повторил ей свое наставление.

— Конечно, если ты хочешь, чтобы они подольше помучились, стреляй в живот. Видела когда-нибудь червяка на крючке?

— Давно. Когда маленькая была.

— Вот так они извиваются. М-м-м-м! — Эрик схватился за живот, упал на колени, завалился на спину и начал судорожно корчиться, издавая такие звуки, словно его тошнит. — Вот что с ними бывает, — заявил он, лежа на снегу. — Часами мечутся в агонии. В настоящей агонии.

— Ты такое, конечно, видел.

— Чего я только не видел. — Голос Эрика стал холодным и сухим. Он встал, отряхивая снег с джинсов. — Много чего повидал. Тебя не касается.

Эди спустила курок, но не попала ни в мишень, ни в дерево, и Эрик вдруг развеселился. Он все утро был в хорошем настроении: так всегда бывало, когда у них появлялся гость. Гости словно что-то в нем высвобождали. Сегодня он разбудил ее пораньше и предложил вот эту прогулку в лес, урок стрельбы, — и она знала, что день у них сложится удачно. Теперь он обхватил ее сзади, показывая, как держать оружие ровнее.

— Ничего. Если б это было слишком просто, то никакого кайфа бы не было.

— Может, покажешь мне сам? А я на тебя посмотрю. Тогда я получше с этим делом освоюсь. — Такая смиренность действует безотказно, почти всегда.

— Хочешь поглядеть, как работает профессионал? Ладно, детка. Запоминай.

Эди, словно навостривший уши щенок, внимала Эрику, который еще раз объяснял важность правильной стойки, показывал, как держать пистолет, как должны быть согнуты ноги и как, целясь, смотреть вдоль ствола. Лучше всего было, когда он что-то ей рассказывал. Видно, он научился этому искусству где-нибудь в Торонто, или в Кингстоне, или в Монреале. В старших классах Эди один раз ездила на школьную экскурсию в Торонто, а больше она никогда не выбиралась из Алгонкин-Бей. Ей было двадцать семь, и она никогда не жила одна, сама по себе, и никогда не встречала человека, подобного Эрику. Такого самостоятельного. Такого красивого.

Из дневника Эди. 7 июня прошлого года: «Не понимаю, почему он связался со мной, с такой уродиной. У меня жуткое лицо, я вся плоская, как доска. Ему и невдомек, какой он шикарный. Подтянутый, мышцы как канаты, а походка… Он ходит чуть приседая, и у меня от этого просто коленки слабеют». Она представила себе его лицо, эти резкие, запоминающиеся черты, на двенадцатиметровом киноэкране. Народ будет валом валить на любой фильм, в котором он снимется.

«Он как художник, и эти круги под глазами — признак гениальности. Я так и вижу его на утесе над морем, ветер треплет ему волосы, а за спиной развевается белый шарф».

Эрик подошел тогда к ее кассе в «Царстве фармацевтики» с лосьоном после бритья и салфетками «Клинекс» и попросил пальчиковые батарейки и бутылочку «Энергетика».

«Кошмар, — записала она в дневнике в тот день, когда он предстал перед ней в аптеке. — Я встретила самого сильного мужчину в мире. Его зовут Эрик Фрейзер, он работает в «Музыкальном центре Троя», и у него просто божественное лицо. Какие глаза!» Время от времени она перечитывала записи, чтобы напомнить себе, какая у нее раньше была пустая жизнь и какой наполненной она стала с появлением Эрика Фрейзера. «Даже имя у него прекрасное».

— Пробовали когда-нибудь эту штуку? — спросил он у нее. Кассовый аппарат закапризничал, и они смотрели друг на друга, пока менеджер занимался починкой.

— Это как «Не усни», да? Кофеиновые таблетки?

— Пускай твердят, что там всего лишь кофеин. Пусть говорят что угодно, только, уж поверьте, на «Энергетике» можно вытворять удивительные вещи.

— Например, не спать всю ночь, да?

Но он лишь сдержанно улыбнулся, с сожалением качая головой.

— Можно проделывать удивительные вещи.

Она и представить не могла, насколько удивительные.

Стройный как стрела, он одевался во все черное, а когда был в темных очках, можно было поклясться, что он играет в какой-нибудь андеграундной рок-группе. Ее всегда поражало, как Эрик Фрейзер, такой симпатичный, умный, бывалый, мог вдруг заинтересоваться ею — Эди Сомс. Она ведь неудачница, ничтожество, никто. Ведь всего за три дня до первого упоминания в дневнике об Эрике Фрейзере она записала: «Я — ничто, моя жизнь — ничто, я — полный ноль».

Эрик отправился проверить мишень, пар от дыхания стлался за ним перистыми облачками. Он отчетливо выделялся на фоне снега — весь в черном, волосы иглами, темные очки. Он вернулся, сжимая в руке бумажную мишень, как трофей.

— Отличная работа. Начинаешь выдавать стабильные результаты. Это уже не просто везение.

Они кинули мишень на заднее сиденье ржавого «пинто» Эди и, съехав вниз по холму, выбрались на шоссе. Эрик откинулся на сиденье, как принц. У него было собственное транспортное средство, синий «виндстар» не моложе десяти лет, который он держал в полной боевой готовности. Однако Эрик Фрейзер садился за руль лишь в случае необходимости.

У старого автомобильного кинотеатра Эди свернула налево и проехала небольшое расстояние, отделявшее их от Форельного озера. Она остановилась у пристани для яхт, под табличкой «Парковка только для клиентов пристани». Поверхность озера была совершенно гладкая, ослепительно-белая на солнце, лишь кое-где виднелись шалаши любителей подледного лова. Возле муниципального пляжа, там, где квадрат озера был расчищен под каток, катались на коньках дети.

Они проскользнули сквозь поток машин на шоссе и стали взбираться на холм. Мимо то и дело проносились тобоганы с детьми. Эрику нравились такие прогулки, он любил бывать на воздухе, что да, то да. Иногда он ходил по три-четыре часа — до залива Четырех миль и обратно или в сторону аэропорта. Она никогда бы не подумала, что в нем это есть: он казался таким… таким горожанином. Но эти долгие прогулки, холмы, снег, тишина, казалось, его успокаивали, он ведь такой неуемный. И гулять вместе с ним — такая честь.

Перешагнув через ограждение из проволочной сетки, склонившееся почти до самой земли, они продолжали карабкаться на холм, миновали новую насосную станцию. Эди начала задыхаться задолго до того, как они добрались до вершины и встали возле замерзшего круга водохранилища. Самолетик с лыжами вместо шасси прожужжал над ними и пропал в стороне озера. Они стояли, взявшись за защитное ограждение, увешанное грозными надписями, запрещающими плавать в водохранилище или кататься на коньках. Эди было видно отсюда то место, в двухстах метрах ниже по склону, где они зарыли Билли Лабелля. Она знала, что об этом лучше не упоминать, пока Эрик сам не заговорит.

— Ты умеешь молчать. Мне это нравится, — сказал он ей как-то раз. Весь день он был тогда какой-то мрачный, и Эди боялась, что он вот-вот объявит: я устал от тебя и от твоей рыбьей морды, с тобой у меня все. Но он, наоборот, начал ее хвалить. Он в первый раз ее за что-то похвалил, и это было для нее дороже любого сокровища. Теперь она часами могла ничего не говорить. Когда появлялись грустные мысли или в ней просыпалась горькая, мучительная ненависть к собственному лицу, она отмахивалась от всего этого, вспоминая его милые слова. В полном безмолвии Эди могла стоять рядом с ним, глядя на ледяной круг, и, кажется, Эрику очень это нравилось.

— Я проголодался, — сообщил он наконец. — Надо бы мне чего-нибудь перехватить, а потом уж заскочу к тебе.

— Не хочешь зайти поужинать?

— Поужинаю в одиночестве. — Он предпочитал, чтобы она не видела, как он ест. Одна из его странностей.

— А если наш гость проснется? — Эрик научил ее никогда не называть гостей по имени.

— После того, что ты дала ему? Вряд ли.

Эрик отвернулся от водохранилища и смотрел на холмы, окружавшие Форельное озеро, словно войска. В воздухе пахло сосной и дымом костра.

— Хотела бы я, чтобы нам не надо было зарабатывать на жизнь, — сказала она. — Мы бы тогда все время проводили вместе. Гуляли бы по всяким местам. Изучали всякие вещи.

— Почти всякая работа — пустая трата времени. Не говоря уж о людях. Господи, как я их ненавижу. Ненавижу этих сволочей.

— Ты про Алана.

Алан был его начальником и вечно чем-то попрекал Эрика, требовал переделывать уже сделанное, объяснял то, что Эрик уже и так знал.

— Не только Алан. Вон и Карл. Долбаный педик. Всех ненавижу. Думают, они — само совершенство, сукины дети. А сколько они мне платят? И мне приходится торчать в этой вонючей дыре.

Эди начала замерзать, но ничего не говорила. Она знала, что бывает после того, как он начинает бранить тех, кого ненавидит. Будет «вечеринка» — так это называл Эрик. Почетный гость уже дожидался их в своей «камере хранения». В груди у нее что-то начало колыхаться, и вдруг ей страшно захотелось в туалет. Она сжала губы, сдерживая дыхание.

— Думаю, нам стоит немного сдвинуть расписание, — бросил Эрик. — Устроим вечеринку чуть раньше, чем планировали. Мы же не хотим, чтобы наш гость заскучал, верно?

Эди беззвучно выдохнула. Перед глазами, где-то по краям, плавали полупрозрачные пятна. Снизу, издалека, с санной дорожки, доносились радостные вопли ребятишек; звуки высоко взлетали и эхом отдавались в холодных белых холмах.

«Бум, бум, бум». Эди хотелось закричать. Они пообедали всего полчаса назад; ну что она еще хочет? «Бум, бум, бум». Она словно бьет мне своей палкой по черепу. Ни минуты покоя. Весь день уродуешься на никудышной работе в никудышном магазине, в никудышном городе, а приходишь домой — и что? Только «бум, бум, бум».

— Эдит! Эдит, ты где? Ты мне нужна!

Эди отвернулась от раковины с мокрой тарелкой в руках и крикнула в сторону лестницы:

— Иду! — И потом, уже не повышая голоса: — Старая ты сука.

Дерево на заднем дворе раскачивалось, царапаясь в окно ледяным пальцем. А каким зеленым оно было всего несколько месяцев назад, сколько изобилия сулило. В ее жизнь вошел Эрик, и теперь вокруг — самое роскошное лето, какое только могла представить Эди.

«Бум, бум, бум». Не обращая внимания на стук бабулиной палки в потолок, она пожелала, чтобы ледяная ветка снова зазеленела. Лето так и брызгало красками, миллионом оттенков зеленого и голубого, а еще оно было напоено блаженством — ведь она встретила Эрика. Из скуки и ничтожества Эрик сотворил страсть. Из пустоты — восторг. Из прозябания — сладкий трепет.

«Я — словно завоеванная страна, — писала она когда-то в дневнике. — Я принадлежу Эрику, и пусть он правит мной, как сочтет нужным. Он налетел вихрем и победил меня». Эти слова вызвали у нее в памяти другой вихрь — яростные порывы ветра и дождя, проносившиеся над серой сталью озера Ниписсинг в прошлом году, в сентябре.

Они убили тогда девочку-индианку. Ну, строго-то говоря, убил ее Эрик, но она в этом тоже участвовала, помогала доставить ее на место, держала ребенка у себя дома, смотрела, как он это делает.

— Видишь, что у нее в глазах? — спросил он ее тогда. — Это особенная вещь — когда смотрят со страхом. Единственный взгляд, какому можно доверять.

Девочка была привязана к голой латунной кровати, ей заткнули рот ее же трусиками, а поверх обмотали шарфом. Видны были лишь маленький носик да карие, почти черные глаза, расширенные до предела. Глубокие озера, наполненные ужасом; из них можно пить долго-долго, большими глотками.

— Вот как это делается, — объяснял ей Эрик за несколько ночей до этого. Они разговаривали в гостиной при свечах; бабуля крепко спала наверху. Эрику нравилось приходить по ночам и сидеть с ней при свечах: не есть, не пить, просто беседовать, а иногда сидеть в молчании. Неделями он делился с ней своими идеями, давал ей читать книги. Он наклонялся к кофейному столику, при этом свет горящей свечи заострял его резкие черты, и гасил пламя большим и указательным пальцами.

И сейчас он поступил точно так же, лишь чуть раздув ноздри. Прервал ее недолгую жизнь, осторожно прикоснувшись двумя пальцами. Никакого насилия в этом не было, хотя девчонка страшно сопротивлялась.

У Эди подкашивались ноги, ее выворачивало наизнанку, но Эрик не дал ей упасть, принес ей чашку чая и растолковал, что поначалу надо привыкнуть, зато потом понимаешь — ничто с этим не сравнится.

И он оказался прав. Мораль — просто выдумка, это как ограничение скорости на дороге — условность, которую можно соблюдать, а можно и не соблюдать, как тебе удобнее. Эрик разъяснил ей, что быть хорошей — не обязательно, тебя ведь ничто не заставляет быть хорошей. Когда вдруг это осознаёшь, в тебе словно включается реактивный двигатель.

Тот день был необычно теплым для сентября, и когда девочка умерла, комната вдруг как будто заполнилась сладкоголосыми птицами. Солнечный свет золотом струился в окно.

Эрик уложил тело в вещмешок, который можно было нести на плече, и они отправились на его «виндстаре» к бухте Шепарда, где он перед этим нанял небольшую лодку. Он даже удочки не забыл взять напрокат. В числе многих других его качеств Эди восхищали в нем тщательность и предусмотрительность. Казалось, он и улицу не перейдет, прежде чем не составит детальный план действий.

Лодка оказалась четырехметровой алюминиевой моторкой с двигателем «Эвинруд» в тридцать лошадиных сил на корме. Эрик был настолько доволен, что, заведя мотор, разрешил Эди рулить. Он уселся на носу, подле мешка, и ветер ерошил мягкие иголки его волос.

Казалось, ветер хочет прорваться прямо под тонкую нейлоновую крутку Эди. Когда она вырулила из бухты на серый простор озера Ниписсинг, внезапно резко похолодало. Тучи сливались с серым горизонтом, и скоро стало по-вечернему сумрачно. Эди держалась невдалеке от берега; скоро они миновали Алгонкин-Бей, известково-белый собор четко выделялся на угольном небе. С озера город казался крошечным, просто какой-то деревушкой, но Эди вдруг испугалась: а если кто-нибудь на берегу заподозрит неладное, глядя на лодку, на странную пару, плывущую в самое сердце бури? А потом к ним подойдет катер, и полиция потребует открыть мешок. Эди прибавила газу, и волны стали шлепать по корпусу моторки более звучно.

Эрик показал на запад, и она повернула лодку, так что город за ними описал дугу и пропал. На всем туманном пространстве, расстилавшемся вокруг, не было видно ни одной лодки. Эрик улыбнулся и показал ей большой палец, словно она была его вторым пилотом на бомбардировщике.

Вскоре на горизонте обозначился силуэт острова; верхушка шахты вздымалась в небо, как морское чудище. Эди подплыла к берегу и сбавила обороты. Эрик сделал круговой жест, и Эди медленно повела моторку вокруг островка. Кроме шахты, тут ничего не было — слишком мало места. Они осмотрелись, но на озере не было никаких других лодок.

Эди обошла скалистый мыс и повернула лодку носом к острову. Их страшно раскачивали волны, и когда Эрик встал, ему пришлось схватиться за планшир: он чуть не упал за борт. Взяв веревку, он прыгнул на плоский камень и остаток пути тянул лодку. Камни скребли по днищу, и наконец она оказалась на усеянном галькой берегу.

— Не нравятся мне эти тучи, — заявил он. — Давай по-быстрому.

Мешок был страшно тяжелый.

— Бог ты мой, после смерти старушка Кэти прибавила в весе.

— Очень смешно, — отозвалась Эди.

— Все, можешь отпускать. Держу.

— Хочешь, помогу ее поднять наверх?

— Сиди в лодке. Я мигом.

Эди смотрела, как Эрик карабкается по склону с вещмешком. Хорошо, что никто их с этой штукой не видит: с такого расстояния всякий понял бы, что в мешке — труп. Позвоночник девчонки четко проступал сквозь ткань, ясно вырисовывались бугорки позвонков. И два выступа там, где в брезент упирались пятки. И еще твердое, длинное — ломик, который нужен Эрику, чтобы вскрыть замок шахты.

Первые тяжелые капли дождя, падавшие на лодку, издавали такой звук, словно в ведро сыплется гравий. Эди куталась в свою нейлоновую куртку. Тучи проносились над головой с невероятной скоростью. Гребни волн кипели белой пеной.

Эрика не было уже минут десять, когда послышалось громкое тарахтенье, и у дальнего конца мыса показалась небольшая моторка. Парнишка в лодке, привстав, помахал Эди. Она, оскалившись, помахала в ответ. Убирайся к черту. Убирайся.

Но, ровно рыча, лодка приближалась. Схватившись за ветровое стекло, парень крикнул:

— Что-то случилось?

— Все нормально, тут с мотором немножко… — Худшее, что можно было сказать. Эди тут же об этом пожалела.

Лодка страшно медленно ползла среди камней; парень продвигал ее все ближе.

— Давайте я погляжу.

— Да ничего страшного. Я его просто залила. Жду, пока просохнет. Все будет в порядке. Его просто водой залило.

— Если что, я буду тут, поблизости.

— Нет, не надо. Промокнете.

— Да ладно. Я и так мокрый.

А если Эрик вернется — выйдет из-за деревьев, а на плече у него все еще будет висеть мешок?

— Вы давно пытались ее завести?

— Не знаю, — жалким голосом ответила Эди. — Может, десять минут назад. Или пятнадцать. Все нормально. Правда.

— Дайте-ка я ее малость подтолкну. — Он был уже рядом; улыбаясь, взялся за алюминиевые плакшоты. — Не могу бросить дамочку в беде.

— Не надо, пожалуйста. Пусть еще чуть-чуть отдохнет. Его очень легко заливает, этот мотор.

За плечом мальчишки появился Эрик. Увидев пришельца, отступил обратно за деревья.

Парень улыбался, глядя на Эди. Неуклюжий подросток, весь в прыщах, кадык торчит.

— Вы ведь из города?

Эди кивнула.

— Попробую-ка сейчас, — сказала она, поворачиваясь в лодке. Она дернула за трос, и двигатель, кашлянув, выпустил синий дымок.

Краем глаза она видела, что Эрик осторожно пробирается среди деревьев, спускаясь на мыс. Еще минута — и он окажется как раз за спиной у паренька. В руке у него поблескивало что-то длинное и черное. Лоснящийся от дождя ломик.

— Давление в норме? Лучше подкачать бак.

— Что? — Эди дернула за трос. И еще раз.

— У бензобака сверху такая ручка есть. Думаю, стоит подкачать. Хотите, я сделаю?

Эди схватилась за насос и стала работать рукояткой — вверх-вниз. Она чувствовала, как нарастает сопротивление, у нее заныл большой палец. Она снова дернула за трос, и на этот раз мотор с ревом завелся. Она подарила парнишке широкую улыбку. Эрику, наполовину скрытому соснами, оставалось до него метров двадцать. Он уже занес лом.

— Если хотите, поплыву рядом с вами, чтоб убедиться, что вы нормально доберетесь.

— Нет, спасибо. Лучше я одна.

Парнишка дважды газанул.

— Вы тут не задерживайтесь особо. А то шторм, глядишь, разойдется.

Раздался глухой удар — он дал задний ход; волны вспенились за кормой. Отвернув нос лодки от острова, парень с важным видом помахал Эди, и моторка, вибрируя, устремилась навстречу буре.

Эди посмотрела на Эрика. Тот стоял среди деревьев как настоящий лесной житель и держал на плече ломик.

— О господи, — выговорила она. — Думала, он никогда отсюда не свалит.

Эрик подождал, пока паренек не превратится в далекое белое пятнышко, и тогда уже запрыгнул в лодку.

— О господи, — повторила Эди. — Чуть не обделалась.

— Мог бы запросто раскроить ему башку. — Эрик разжал пальцы, и лом с грохотом ударился о дно моторки. — Повезло ему, что сейчас у меня не тот настрой.

Небо расколол гром, и к горизонту метнулись стрелы молний.

«Бум-бум-бум».

— Господи, да иду же!

Она поднялась наверх.

Старуха мается на своих подушках. В комнате затхло, душно. Телевизор включен, но картинки нет.

— Куда-то делась эта штуковина. А тут сплошная рябь.

— И ты меня ради этого позвала? Ты же знаешь, она всегда у тебя в кровати.

— Ее нет в кровати. Я все обыскала.

Эди метнулась в комнату и подобрала с пола заблудившийся пульт. Навела его на телевизор и давила на кнопку, пока не появилось изображение.

Бабуля выхватила у нее пульт.

— Это французское! Я не хочу по-французски!

— Какая тебе разница? Все равно звук убран.

— Что?

— Говорю — все равно звука нет!

— Мне нужно общество, только и всего. Люди, с которыми я могу поговорить при встрече.

— Ну да, вдруг Алек Требек заедет к тебе выпить чаю по пути на студию.

Эди открыла окно. Долила воды в стакан, взбила подушки, выложила «Женский день» и «Шатлен» , которые прихватила в аптеке. Эрик, избавь же меня от этого.

— Эди, золотце… — Тошнотворный льстивый голосок.

— У меня нет времени. Сейчас Эрик приедет.

— Ну пожалуйста, милуша-дорогуша. Для своей старенькой бабулечки.

— Мы тебе уже делали прическу, всего три дня назад. Что мне — все бросить и кинуться тебя причесывать? Ты же не на танцы собираешься.

— Что? Что ты говоришь?

— Говорю, что ты никуда не собираешься!

— Прошу тебя, детка. Всякому хочется получше выглядеть.

— Господи боже ты мой…

— Ну давай, родная. Вместе посмотрим «Риск». — Она играла с пультом, пока звук в телевизоре не стал душераздирающим. В новостях рассказывали о Тодде Карри, обещали в шесть подробный репортаж. Вчера в «Лоуд» напечатали его школьную фотографию, там он с виду куда невиннее, чем был на самом деле. «Что это — разбушевавшийся наркодилер или работа серийного убийцы? Следующий выпуск — в шесть».

Эди принесла ванночку и вымыла бабуле голову. Волосы были такие жидкие, что это заняло всего несколько минут, но она ненавидела этот запах мокрой псины. Накрутила волосы на бигуди, пока бабушка выкрикивала неправильные ответы на вопросы телеигры.

Эди вылила грязную воду из ванночки, и когда шла с ней по лестнице, раздался звонок в дверь. От неожиданности она даже дернулась и уронила ванночку. Она была уверена, что это полиция. Но когда посмотрела сквозь занавеску, сердце у нее радостно забилось. «Когда Эрик появляется у меня на пороге, та расщелина, где я обитаю, вдруг кажется мне вполне сносной долиной, а не мрачной бездной, которую я вижу после его ухода. Когда он здесь, вся эта тьма кажется лишь моей выдумкой, плодом воображения. И вот — снова легко дышится, снова есть надежда. Вдруг моя бездонная пропасть становится вполне пригодной для жизни. О, какой кругом бьет свет!»

 

19

— Должна признаться, все это очень интригующе, — заметила библиотекарша. Она была невысокого роста, пухлая и бледная, ярко-голубые глаза сверкали за очками, которые совершенно ей не шли. — Не сочтите за извращенность, но хорошее убийство — бесподобная тренировка для интеллекта, очень полезная нагрузка для мозга, как вы полагаете?

— Разве речь шла об убийстве? — негромко удивилась Делорм. — Я не говорила, что расследую дело об убийстве.

— Ну что вы, перестаньте. Вас и еще одного детектива показывали по четвертому каналу в ту ночь, когда нашли эту девочку, Пайн. Ужасная у вас профессия. А потом — мальчик, его нашли в том доме… Нет-нет, детектив, такие вещи не забываются. Мы же все-таки не в Торонто. Вы уже доказали, что между двумя преступлениями существует связь? Должна признаться, от таких происшествий просто мороз по коже.

— Мадам, я не имею права говорить о расследовании, пока оно не закончено.

— Нет-нет, конечно, не имеете. Вы, полицейские, обязаны хранить в тайне определенные подробности, а то вас может некстати выдать какой-нибудь старый сумасброд, — и кто же в таком случае докопается до истины, я вас спрашиваю? Но какой же у такого преступления может быть мотив? Ведь мальчику было шестнадцать — около шестнадцати, я помню, об этом писали в «Лоуд», — но он же еще дитя, каким чудовищем надо быть, чтобы убить ребенка? Двух детей. Убийца-Виндиго, так его называют в «Нэшнл пост». Бр-р, просто кровь стынет в жилах. Но у вас ведь есть какая-то рабочая гипотеза?

Библиотекарша, коротающая дни среди стеллажей, набитых книгами Агаты Кристи и Дика Фрэнсиса, Эрла Стенли Гарднера и П. Д. Джеймс , видимо, вообразила, что Делорм сошла со страниц триллера с единственной целью — скрасить ее, библиотекарши, существование. На верхней губе у нее выступили бисеринки пота.

— Мадам, я не имею права обсуждать с вами это дело. Вы что-нибудь нашли?

Библиотекарша набросилась на клавиатуру с мощным дробным стуком — как убийца в романе любимых ею авторов набрасывается на жертву.

— Увы, эта компьютерная система, — сердито пробормотала она, — должна признаться, более чем несовершенна. Просто мерзкая штука. Черт бы ее побрал.

Делорм, предоставив библиотекарше наносить легкие увечья клавиатуре, обратилась к рядам ячеек с компакт-дисками. Между стеллажами бродили читатели. Подростком Делорм проводила здесь массу времени, хотя, к сожалению, в библиотеке было маловато книг на французском. Ей нравилось делать домашние задания, окруженной запахом бумаги и типографской краски, среди тихого шелеста страниц, а не дома, с беснующимся телевизором и отцом, криками подбадривающим своих любимых «Канадиенс». Разумеется, в библиотеке Делорм нередко предавалась мечтам. Ей не терпелось уехать, поступить в колледж, — и потом, уже на последнем курсе Оттавского университета, она с удивлением осознала, что скучает по дому. Так странно иногда было чувствовать себя полицейским в родном городке, где иной раз приходится арестовывать бывших одноклассников, но, так или иначе, большой город ей не подходил. Она решила, что жители Оттавы куда холоднее даже самых неприятных алгонкинцев.

Ни «Перл джем», ни «Роллинг стоунз» в библиотечной коллекции дисков обнаружить не удалось, зато нашелся альбом Энн Мюррей. Видавшая виды пластмассовая коробка была испещрена тысячами отпечатков пальцев. Она осторожно опустила диск в конверт и вернулась к окну выдачи.

— Боже мой, вы уже произвели выемку? Нашли неопровержимую улику?

— Альбом Энн Мюррей. Других дисков что-то не вижу.

— Мне кажется, у нас их и нет в наличии. Должна признаться, «Перл джем» никогда не было, и это неудивительно, а вот «Роллинг стоунз» были, но их так часто спрашивали, что диск в конце концов получил повреждения, стерся или уж я не знаю что, — и его изъяли из обращения… — Она безжалостно терзала клавиши. — Два года назад. А теперь скажите мне, детектив, неужели полиция действительно не знает, как умерла эта девочка?

— Мадам…

— Понимаю, понимаю. Лучше не проявлять излишнего любопытства. Но фамилии я для вас все-таки отыскала. — Нацепив очки, она устремила взор на листок, куда выписала информацию. — Альбом, который вы нашли, брали у нас Леонард Нефф, Эдит Сомс и Колин Мак-Грас. Кстати, я помню мистера Мак-Граса. Он вел себя неподобающе. Мы вынуждены были просить его покинуть помещение. — Она произносила «помешчение».

— В каком смысле неподобающе? Он был пьян?

— Несомненно, мистер Мак-Грас находился под воздействием каких-то веществ. Но это не оправдывает непристойного поведения. Должна признаться, я готова была уже вызвать ваших коллег: у меня рука буквально уже лежала на телефоне.

— А остальные — мисс Сомс и мистер Нефф? О них вы что-нибудь помните?

Библиотекарша прикрыла глаза, словно молясь, и потом убежденно сказала:

— Решительно ничего.

Делорм вынула записную книжку:

— Мне нужны адреса, все три.

Делорм не стала обращаться в розничные музыкальные магазины Алгонкин-Бей. Все эти альбомы были уже не новые, все — чрезвычайно популярные, и вряд ли они всё еще продавались в городе. Кардинал в конце концов решил, что музыкальный след ничего им не даст, хотя и не исключал, что если песни передавали по радио, то об этом еще стоит подумать. Вот если бы Делорм выяснила, что все три альбома имелись в библиотеке и что их около двенадцатого сентября брал либо сдавал один и тот же человек, — тогда, возможно, это что-то и означало бы. Но прослеживать путь одного-единственного диска из библиотеки и обратно, — занятие бесполезное. Лиз Делорм шесть лет работала в спецрасследованиях, и она умела распознать тупиковую версию уже в самом начале.

Но все-таки, когда она изучала историю библиотечного диска, сердце у нее забилось чуть сильнее. Диск был чем-то реальным, чем-то, что можно подержать в руках; он создавал иллюзию какого-то продвижения, потому что вел куда-то прямо сейчас, а не через неделю. И потом, диск был единственной зацепкой.

Мистер Леонард Нефф обитал в современном кирпичном домике в Сидервейле — богатом районе дорогих конюшен, аккуратных двориков и зданий, с идеальной точностью расставленных в начале Рейн-стрит. В аллее виднелись хоккейные ворота; двое мальчишек в свитерах «Монреаль канадиенс» по очереди отрабатывали кистевые броски. У «тауруса», стоящего перед домом, к крыше была прикреплена пара лыж. Видимо, спортивное семейство эти Неффы. Окна модные, притом с тройными стеклами, вряд ли они будут дребезжать при проезде каждого грузовика. В любом случае Сидер-кресент, Сидер-мьюз и Сидер-плейс (Кедровый переулок, Кедровое подворье и Кедровка: городской совет, очевидно, не хотел тратить лишнюю творческую энергию на придумывание оригинальных названий улиц) не отличались оживленным движением транспорта, тем более — грузового.

Вторую остановку Делорм совершила у дома непристойного мистера Мак-Граса. Это оказалось небольшое многоквартирное строение у поворота на Эйрпорт-роуд. Делорм вышла из машины и какое-то время прислушивалась. Был слышен гул самолета компании «Эр-Онтарио», идущего на посадку. А меньше чем в пятидесяти метрах от дома — Семнадцатое шоссе, откуда все время доносился шум машин. Женщина с тяжелыми сумками, набитыми продуктами, с трудом взобралась по ступенькам наверх и стала возиться с ключами. Делорм поспешила придержать ей входную дверь и вошла вслед за благодарной дамой. Квартира Мак-Граса располагалась на первом этаже в дальнем конце здания. Делорм, прислушиваясь, стояла в холле. Машин не слышно, лишь звуки из других квартир: пылесос, крик попугая, металлические интонации телевизионного шоу.

Последнее имя в списке, казалось, принадлежит какой-нибудь маленькой старушке: Эдит Сомс. Ну ладно, знаю, знаю, это тупиковый путь, сказала себе Делорм. Чертовски маловероятно, чтобы Тодда Карри или Кэти Пайн убила маленькая старушка, но иногда приходится брать что есть, рискуешь — и смотришь, что из этого выйдет.

Сомсы жили всего в двух кварталах к востоку от дома, где выросла Делорм, и на несколько мгновений ее охватила ностальгия. Она проехала мимо той каменной штуки, на которую ее толкнул Ларри Лафамбуа, когда им было по шесть лет, и она разбила себе губу. На углу — кофейня «Северная звезда», где она однажды подслушала, как Тереза Лортье (до этого — подруга) говорит, что Лиз Делорм иногда ведет себя как сущая потаскуха. Еще полквартала, и вот та скамейка в парке, где Джефф Жирар сказал, что не хочет на ней жениться. Она вспомнила, как у нее вдруг брызнули слезы.

Делорм миновала свой бывший дом, стараясь не смотреть на него, но в последнюю минуту сбавила скорость и посмотрела. Место казалось еще более запущенным, чем раньше. Вот полуразвалившаяся передняя веранда, где они с Джеффом просидели столько часов, ощупывая друг друга под пледом. В один такой вечер из дома выскочил ее отец и гнался за парнем чуть ли не до конца Алгонкин-авеню, а шестнадцатилетняя Лиз Делорм в это время вопила как резаная. На этой веранде у нее впервые был секс — с другим парнем, не с Джеффом. Возможно, Тереза Лортье все-таки оказалась права.

Так или иначе, отец давно уже исчез, растворился где-то к западу от Муз-Джо или еще в какой-нибудь глуши, а мать умерла. Джефф Жирар женился, став отцом чуть ли не четырнадцати ослепительно-светловолосых ребятишек, и живет рядом с бухтой Шепарда. А ее дом много лет назад разделили на отдельные квартиры, как и большинство старых зданий в окрестностях.

По ветхости дом Сомсов не отличался от других строений в этом квартале. Фасад, выложенный фальшивым красным кирпичом, потемнел от времени и облупился вокруг окон старинного «противоштормового» типа. Перед глазами Делорм вдруг возникла картина из прошлого: отец стоит на шаткой приставной лестнице с огромной оконной рамой. Когда мимо проезжали машины, стекла в доме дребезжали.

Дверь открылась, и на крыльцо вышла маленькая старушка с помощью молодой женщины лет двадцати с лишним, скорее всего, внучки или приходящей помощницы. Передвигались они очень медленно из-за тяжелых зимних курток и боязни старушки поскользнуться на обледенелых ступеньках. Молодая женщина держала ее под руку и, нетерпеливо хмурясь, ступала в такт неуверенным шагам пожилой дамы.

Делорм уже вышла из машины и поджидала их на тротуаре.

— Извините, — сказала она, предъявляя полицейский значок. — Я расследую серию краж со взломом, они произошли в этом районе. — Артур Вуд действительно обчистил в этих краях несколько квартир, но Делорм не стала упоминать, что случилось это три года назад.

— Что-что? — прокричала старушка. — Что она говорит?

— Кражи! — крикнула в ответ молодая женщина. Она посмотрела на Делорм с беспомощным выражением: ну что прикажете делать с этими стариками? — К нам никто не залезал, — сказала она.

— Вы не заметили ничего необычного? Фургонов, которые стоят без дела? Незнакомых людей, наблюдающих за улицей?

— Нет. Я ничего странного не замечала.

— Что-что? Что она говорит? Скажи мне, что она говорит?

— Все в порядке, бабуля! Ничего особенного!

Делорм дала им обычный в таких случаях совет: запирайте двери и окна. Молодая женщина пообещала это делать. Делорм ощутила укол жалости: лицо женщины было изуродовано — острая форма экземы или еще какой-то болезни. Кожа выглядит грубой, как слоновья шкура, к тому же видны следы ссадин, словно ее яростно скребли проволочной мочалкой. Уродливой ее не назовешь, но она, видимо, убеждена в своей непривлекательности: вид жалкий, все время отводит глаза… Похоже, судьбе нечего ей предложить, кроме этого выматывающего нервы существования со стареющей бабушкой, и молодая женщина это знает.

— Что она там говорит? Скажи мне, что она говорит!

— Пойдем, бабуля! А то не успеем в магазин, закроют!

— Скажи мне, что происходит! Я хочу знать, что происходит, Эди!

Значит, молодая — Эдит Сомс. Впрочем, у бабушки и внучки может быть одинаковое имя, да это и не важно. Одинокая молодая женщина когда-то взяла в библиотеке один из самых популярных дисков в стране, запись, которую тысячи людей покупали, брали напрокат, переписывали. Ничего в этом такого нет.

Делорм оставила их, медленно бредущих в сторону Макферсон-стрит. Было бы очень приятно сообщить недоверчивому коллеге, что у нее наметилось кое-какое продвижение. Но Делорм свернула за угол (машина вильнула на гололеде) в полной уверенности, что ее утренняя вылазка оказалась совершенно безрезультатной.

 

20

Эрик Фрейзер открыл крышку своей новенькой видеокамеры «Сони». Поставил кассету, свеженькую, только что из целлофановой оболочки, где оставалось еще две («Магазин будущего» любезно предоставил пятипроцентную скидку), и захлопнул камеру. Он велел Эди вести себя естественно, как будто его здесь нет, но, кажется, из-за этого она еще больше волновалась.

— Зачем тебе снимать, как я мою посуду? — ныла она. — Может, подождешь, пока я займусь чем-нибудь поинтереснее? — Она бешено отдраивала дно кастрюли. — Я даже не причесалась.

Как будто если ты причешешься, от этого что-нибудь изменится. Ему хотелось проверить камеру, прежде чем пускать ее в дело на месте. Или, так сказать, в полевых условиях. Предыдущая запись получилась очень плохого качества: всему виной паршивенькая камера, которой он тогда пользовался.

Он поставил объектив на самый широкий угол, чтобы в кадр попала и Эди, и кухонные шкафы, и даже задняя дверь с треснувшим стеклом и видом на чахлое дерево, засыпанное снегом. По части камер японцам равных нет: оптика первоклассная. Звук тоже должен быть хороший. Эрик уже подробно изучил техпаспорт.

Эди пропихивала губку в стеклянную посудину и обратно, при этом слышались громкие всасывающие звуки. Эрику хотелось ее ударить. Не понимаю, чего я с ней цацкаюсь, сказал он себе, честное слово, не понимаю. Эрик Фрейзер все время делал для себя такой внутренний комментарий, как бы включая «бегущую строку». Да, трудно было устоять, Эди так откровенно преклонялась перед ним, он никогда не испытывал ничего подобного. А если она не выглядит как мне хочется, так это, возможно, потому, что ни к чему мне видеть в ней женщину. Пусть она будет для меня домашним животным, рептилией.

— Эрик, мы уже об этом говорили, когда записывали… ну, ты знаешь. Когда мы записывали…

— …как Тодду Карри вышибало мозги. Это просто слова, Эди. Можешь их говорить. — Ненавижу, когда она вот так мямлит.

— Нельзя снимать на видео эти штуки.

— Штуки? Какие штуки? Говори словами, Эди. Говори словами.

— Мы же вроде договорились, что если мы все будем называть словами, нас запросто поймают. Мы это обсуждали. И вроде бы договорились.

— Какие штуки, Эди? Можешь делать — значит, можешь и называть. Какие еще штуки? Скажи словами. Перестану с тобой разговаривать, если ты будешь мямлить.

— Такие штуки… как когда Тодду Карри вышибло мозги. Такие штуки — как когда задушили Кэти Пайн. Как с Билли Лабеллем. Вот. Доволен?

— Билли Лабелля мы не записывали. Это тебе спасибо, дала ему задохнуться из-за этого сволочного кляпа.

— Не пойму, чем я тут виновата. Это же ты его вязал.

Эрик не настаивал. Лицо Эди, эта пятнистая шкура, краснеет, как помидор. Так заводит, когда слышишь, когда она произносит эти слова. «Задушили». «Пришибли». Эрик какое-то время просто купался в этих звуках, а потом заговорил снова:

— Люди хотят видеть насилие, Эди. У них потребность видеть насилие. У них всегда была потребность видеть насилие. Точно так же, как потребность причинять боль. — Он мысленно повертел так и сяк эти сладкие, обволакивающие звуки. «Причинять».

— Нельзя на камеру, Эрик. И потом, ты же никому не сможешь показать такой фильм. Это безумие.

«Причинять». «Причинять». Как оно ласкает язык, это слово. Эрик не мог остановиться, повторяя его про себя.

— Разве можно столько хранить фильмы с этими штуками… с этими вечеринками? Мы же очень рискуем.

Эрик открыл камеру, вынул кассету. На аппарате имелся вход для стереомикрофона, и его мысли обратились к музыке. Какой сюда подойдет аккомпанемент? Хеви-метал? Что-нибудь электронное?

Голос Эди вывел его из задумчивости.

— Сегодня приходил коп. Женщина.

Эрик поднял глаза. Незачем паниковать, сказал он себе; скорее всего, это ничего не значит.

— Поставила машину на той стороне улицы и подошла. Говорила, что тут у нас были кражи.

Ум Эрика начал с бешеной скоростью просчитывать возможности: не допустили ли они серьезных ошибок? Могут ли копы что-то знать про него и про нее? Нет. Копам не в чем их подозревать. Что он и сообщил Эди самым спокойным и разумным голосом, на какой был способен. Алгонкин-Бей… Откуда взяться умным копам в этой промерзшей дыре — Алгонкин-Бей?

— Я перепугалась, Эрик. Я не хочу оказаться в тюрьме.

— И не окажешься.

У Эрика не было настроения разговаривать, но он не хотел, чтобы Эди продолжала канючить; он видел, что ей нужно вернуть уверенность. Это нетрудно. Эди — как меню в телефоне: надо просто нажать на нужную кнопку. «Для лечения расстроенных нервов нажмите 1».

— Если бы копы за нами действительно наблюдали, — проговорил он рассудительно, — она бы ни за что с тобой не заговорила. Яснее ясного, Эди, если бы та баба в чем-то тебя подозревала, она ни в коем случае не должна была дать тебе это понять. Самое логичное объяснение: она действительно опрашивала насчет краж. Волноваться не о чем.

За три недели это была самая длинная речь из тех, что Эрик обращал к Эди.

Она уже успела отреагировать. Она еще стояла у раковины, спиной к нему, но он видел, как расслабились ее плечи.

— Правда, Эрик? — спросила она. — Ты правда так думаешь?

— Я не думаю, я знаю. — Он смотрел, как при его уверенных словах у нее перестают напрягаться мышцы. В нем была уверенность, ведь так? Ну да, появление в здешних местах полиции может немного взволновать, но благодаря этому визиту он будет осторожнее, бдительнее. Вплоть до обнаружения тела Кэти Пайн полицейские оставались абстрактными силуэтами, черными призраками из кошмарных снов. А потом их показали по телевизору, и они обрели человеческий облик. А уж после находки Тодда Карри копы стали для них вроде знакомых, по крайней мере, один из них, тот, высокий, с грустным лицом.

И «Убийца-Виндиго» благодаря телевизору тоже стал для них чем-то очень знакомым. Эрик почти готов был поверить в этого мифического душегуба. Он смутно представлялся ему в виде неопределенной личности средних лет — вахтера или, скажем, средней руки менеджера, который бродит по детским площадкам и похищает ребятишек, утаскивая их на погибель. Себя он, конечно, «Убийцей-Виндиго» не видел. Это же просто трепотня по телевизору. Всякие придурки рассказывают в новостях истории про привидений.

Но полиция теперь — во плоти. Во плоти, поджидает его там, среди падающего снега. Ждет его. Ну и пускай. Это его еще больше закалит.

— Я скорее умру, чем пойду в тюрьму, — лепетала тем временем Эди. — Я там и дня не протяну.

Никто ни в какую тюрьму не пойдет, объяснил ей Эрик. Та женщина из полиции не имела к ним никакого отношения. Он навел камеру на Эди, дав максимальное приближение, так что ее нос и скула заполнили весь кадр. Боже, сущая королева красоты. Но в этом — тайная сила моей Эди: она с омерзением смотрится в зеркало и именно поэтому покорна и верна. Полный контроль над другим человеческим существом — такими вещами не разбрасываются, даже если это существо — Эди. «Для получения испуганного согласия нажмите 2».

— Ты же не собираешься расклеиться, как все эти здешние ничтожества? — спросил он небрежно. — Мне-то казалось — ты не такая, Эди. Видно, я ошибался.

— Не говори так, Эрик. Ты же знаешь, я всегда буду с тобой. Всегда, что бы ни случилось.

— Я-то думал, в тебе есть храбрость. Твердость. Но что-то я начинаю сомневаться.

— Ну пожалуйста, Эрик. Верь в меня. Я не такая сильная, как ты.

— Непохоже, чтобы ты меня считала сильным. Думаешь, я такой просто потому, что мне приходится торчать в этой дыре? Я не такой, я отличаюсь от всех, Эди. Чертовски отличаюсь. И, если честно, лучше уж тебе тоже чертовски отличаться от остальных, у меня нет времени возиться с ничтожествами.

— Я буду сильной, обещаю. Просто иногда я забываю, как…

Оба замерли, прислушиваясь. Глухой стук. Старая перечница шмякает своей палкой.

Эди побледнела.

— Я уж думала, это Кийт, — вымолвила она. — Может, зря мы его держим тут. Это опасно, тебе не кажется?

— Не называй его по имени. Сколько раз тебе повторять?

— Ну хорошо, наш гость. Тебе не кажется, что это опасно?

Эрик устал ее убеждать. Взяв камеру, он спустился по ступенькам в подвал, к двери рядом с печкой. Вынул ключ из кармана, со щелчком открыл висячий замок и вошел в промозглую комнатку, где спал Кийт Лондон.

Спальня была совершенно квадратная; ее построил предыдущий хозяин дома и потом сдавал студентам педагогического колледжа, располагавшегося неподалеку. Кийт Лондон лежал на спине, рот открыт, одной рукой прижимает к груди одеяло, другая свешивается с кровати, словно у мертвеца в ванне. Высоко в стене — окошко, которое Эрик в свое время заколотил, и теперь оно пропускает лишь узкие полоски света. Дешевенькие сосновые панели по стенам.

Эрик зажег свет.

Фигура на кровати не пошевельнулась. Эрик бросил взгляд на окно, на дверной проем — возможные пути бегства, хотя ясно было, что гость не покидал постели. Даже без вечеринки улов был неплохой. В бумажнике оказалось больше трех сотен баксов, они помогли ему забрать из вокзальной камеры хранения очень миленькую гитару «овация».

Не запуская пленку, Эрик посмотрел в видоискатель. Сделал максимальное приближение, чтобы сфокусировать объектив на лице юноши. На подбородке слабо пробивалась реденькая щетина. В глубине открытого рта блеснула пломба; глазные яблоки под закрытыми веками судорожно двигались во сне.

Мурлыча себе под нос, Эрик подошел к кровати и дернул за угол одеяла, зажатого у Кийта в руке. Стянув все одеяла до колен парня, он посмотрел через объектив на его безволосую грудь, бледный, гладкий живот, дав увеличение, перевел аппарат на маленький вялый член. Услышав, как по лестнице спускается Эди, он натянул одеяла обратно, до подбородка.

— Не шелохнется, — восхитилась Эди. — Сильную штуку мы ему дали. — Она склонилась над кроватью. — Эй, герой! Вставай на битву! Проснись и пой!

Эрик передал ей камеру. Эди завозилась с объективом, настраиваясь на фокус.

— Он такой смешной, — сказала она. — Такой глупенький.

Потом Эди записала у себя в дневнике: «Думаю, так нас и воспринимают ангелы и демоны. Они видят все дурное, что мы делаем, все наши слабости. Мы лежим в полной безмятежности, смотрим сладкие сны, а эти сверхъестественные существа постоянно парят над кроватью, смеются над нами, выжидая удобного момента, чтобы проколоть наш воздушный шарик. Он ничего пока не знает, но я очень хочу посмотреть, как из этого мальчика пойдет кровь».

 

21

Видимо, дело тут было в католическом воспитании: Кардиналу всегда нравилось, что он живет на Мадонна-роуд. Само это слово подразумевало множество ассоциаций: милосердие, чистота, любовь. Мадонна — мать, не сломленная горем после убийства сына, женщина, живой вознесенная на небеса, святая, что заступается за грешников перед Господом, который, надо признать, бывает порой довольно твердолобым типом.

Теперь эти ассоциации замутнены: появилась поп-звезда, заменившая милосердие коммерцией, чистоту — фальшью, а любовь — похотью. Но Мадонна-роуд по-прежнему оставалась мирным, тихим местом, узкой улицей, дугой проходящей по западному берегу Форельного озера, где березы поскрипывали от стужи и снег мягко соскальзывал с их ветвей на безмолвные кусты.

Кардинал давно уже бросил ходить на церковные службы, но привычка к постоянному самоанализу и самообвинению никуда не делась. Ему хватало честности, чтобы признаться: как правило, привычка эта не шла во благо, а лишь прибавляла нервности. Сейчас он имел все основания так считать: домик на Мадонна-роуд весь промерз, и условия были весьма далеки от комфортных. «Коттедж с видом на озеро, приспособлен для зимы», — говорилось когда-то в рекламе. Но когда столбик термометра съеживался, сохранить тепло в доме можно было, лишь раскочегарив и камин, и дровяную печь. Поверх теплого белья Кардинал натянул вельветовые штаны на подкладке и фланелевую рубаху. Так и не согревшись, завернулся в махровый купальный халат. Он посасывал дымящийся кофе из чашки, но руки были ледяные. На то, чтобы наполнить чайник из полузамерзшего крана, ушло десять минут. В этом не очень-то милосердном конце улицы Мадонны ветер, бешено пролетев над озером, врывался в дом через окна, несмотря на дорогостоящие и совершенно бесполезные тройные стекла в них.

Белизна снежной поверхности озера была такой яркой, что у Кардинала, когда он смотрел на озеро, начинали слезиться глаза. Он задернул занавески, пытаясь хоть как-то отгородиться. Где-то там, по другую сторону замерзшего озера, возможно, где-то в городе, убийца проводит свой самый обычный день. Может быть, он тоже сейчас наслаждается чашечкой кофе, а в это же самое время совсем рядом — мертвая Кэти Пайн, ее тоскующая мать, Билли Лабелль, лежащий под землей бог весть где, и Тодд Карри на столе в торонтском морге. Может быть, убийца слушает музыку (Энн Мюррей или еще кого-то?) или бродит среди ослепительного снега, повесив фотоаппарат на плечо. Кардинал мысленно отметил: проверить местный фотоклуб, если таковой существует. Если убийца фотографировал Кэти Пайн, он вряд ли рискнул бы отдать отснятую пленку в магазин. Скорее всего, он проявлял и печатал ее сам. Такой человек может состоять в фотоклубе.

Фотоаппараты навели его на мысли о Кэтрин. Среди худших последствий ее болезни было то, что недуг лишал ее творческой энергии. В периоды хорошего самочувствия дом бывал полон сделанных ею снимков в разной степени готовности. Увлеченная то одним, то другим проектом, увешанная со всех сторон камерами, она не могла усидеть на месте. Потом накатывалась болезнь, и первыми, как балласт с тонущего корабля, сбрасывались фотоаппараты. Сегодня он звонил Кэтрин перед завтраком, судя по голосу, ей не очень худо. Он даже позволил себе помечтать, что скоро она сможет вернуться домой.

Но сейчас телефон безмолвно поджидал его с неумолимостью палача. После бессонной ночи Кардинал принял решение утром позвонить Келли, предложив ей найти на следующий семестр другую магистратуру, подешевле: ее йельские дни закончились. Бакалавра искусств она получила в Йорке: почему бы туда не вернуться? С той самой минуты, как он взял эти деньги, его начало подтачивать чувство вины. Дело не в том, что его может разоблачить Делорм, — это маловероятно. Но месяц за месяцем, год за годом чувство вины, как кислота, разъедало защитные слои умолчаний, и у него больше не было сил выносить это.

Хуже всего было осознавать, что он — не тот муж и отец, каким его любят Кэтрин и Келли. Обе заблуждаются, думая о нем лучше, чем он того заслуживает. Пусть даже его прегрешение было бескровным: по большому счету, кому какое дело, действительно ли Кардинал в минуту слабости освободил преступника от крупной суммы денег, — но из-за этого он уже долгие годы был неизвестной величиной для тех, кого любил, кем-то совершенно незнакомым. Келли уважала в нем отца и полицейского, каким он когда-то был. Одиночество, возникшее от этой невозможности открыться, становилось невыносимым.

И вот он решился позвонить ей, рассказать о своем тогдашнем поступке, объяснить, что больше не может платить за нее в Йеле. Господи, у девчонки коэффициент интеллекта — 140, неужели она не поймет? Ну как простой полицейский из канадского городка умудрился пристроить дочку в Йель? Или она правда поверила басне о давней продаже дома его деда и бабки? А Кэтрин поверила? Склонность к самообману передается по наследству. Ладно, он скажет Келли, даст ей доучиться семестр и потом, разобравшись с пустяковым делом — поймав убийцу Кэти Пайн, и Билли Лабелля, и Тодда Карри, — сделает признание Дайсону и шефу. Работу он потеряет, но вряд ли ему придется сидеть в тюрьме.

Он подошел к телефону и набрал американский номер Келли. Ответила одна из ее соседок — Клео? Барбара? он их не различал… — и крикнула Келли, чтобы та взяла трубку.

— Привет, папочка.

Когда она снова начала меня так называть? — задумался Кардинал. Они прошли недолгую стадию «па», он это едва терпел; потом оно сменилось обычным «пап», и вот с недавних пор — «папочка». Возможно, это у нее американское, решил он, как «оч хор» вместо «очень хорошо» или «красивее» с ударением на предпоследний слог. Впрочем, американское обращение «папочка» ему нравилось.

— Привет, Келли. Как учеба? — Так просто, так примитивно. Почему я ее не называю «принцесса моя» или «золотко», как отцы по телевизору? Почему я не могу сказать — «без тебя в доме холоднее»? И без Кэтрин… Отчего не сказать ей, что наш крошечный домик вдруг стал мне казаться размером с аэропорт?

— Делаю одну жутко мощную работу по живописи, папочка. Дейл мне объяснила, что лучше всего у меня получается в монументальном масштабе, а не на каком-то жалком ублюдочном холсте, я к ним раньше была как веревочкой привязана. А теперь меня словно на свободу выпустили. Ощущение потрясающее, просто слов нет. Теперь я все делаю в сто раз лучше.

— Звучит неплохо, Келли. Значит, тебе это нравится. — Вот что он сказал. А вот что он подумал: господи, у меня внутри просто все переворачивается, когда я слышу, что ты довольна, что ты развиваешься, что у тебя такая полная, счастливая жизнь.

Келли продолжала щебетать — о том, как важно научиться правильно применять краски, и в обычное время Кардинал купался бы в лучах ее энтузиазма. Минувшей бессонной ночью он долго стоял в дверях ее спальни, уставившись на узкую кровать, где она спала, приехав на неделю, потом взял книгу в бумажной обложке, которую она читала, чтобы просто прикоснуться к чему-то, чего касалась дочь.

Сейчас он тоже стоял на пороге, прижав трубку плечом. Комната была приятного бледно-желтого оттенка, в широком окне — березы, но комнатой Келли она никогда по-настоящему не была. Кардинал с Кэтрин перебрались на Мадонна-роуд после того, как Келли уехала, поступив в университет. Здесь она останавливалась лишь во время недолгих набегов домой. Телевизионный отец рассказал бы ей, как он касался ее книги, просто чтобы дотронуться до того, что держала в руках она, но Кардинал никогда бы такого не смог произнести.

— Кстати, вот еще что, папочка. Мы тут с компашкой собираемся на следующей неделе смотаться в Нью-Йорк. Там выставка Фрэнсиса Бэкона , последняя неделя, я страшно хочу увидеть его работы. Но ты же знаешь, бюджет мне не позволяет никаких таких трат, а это обойдется в двести долларов, если считать питание, бензин и все прочее.

— Двести американских?

— Ну да. Двести американских. Многовато, да?

— Да не знаю… А это очень важно, Келли?

— Я не поеду, если ты думаешь, что это слишком дорого. Прости. Не надо мне было это говорить.

— Нет-нет. Все нормально. Если тебе важно…

— Я же понимаю, ты на меня тратишь бешеные деньги. Я же правда стараюсь сэкономить на чем могу, папочка. Ты не поверишь, сколько я разных вещей себе не позволяю.

— Знаю. Все в порядке. Я тебе днем переведу деньги на счет.

— Тебя точно это не слишком напряжет?

— Совсем не напряжет. Но в следующем году придется жить по-другому, Келли.

— Конечно, по-другому. Я хочу сказать, у меня кончатся все занятия, останется только выпускной проект: работы для итоговой выставки, две или три. Дейл решит, сколько мне надо будет сделать. На следующий год я себе смогу найти какую-нибудь работу на неполный день. Мне самой жалко, что все так дорого, папочка. Иногда я думаю — и как ты справляешься? Надеюсь, ты же понимаешь, я тебе жутко благодарна.

— Насчет меня не волнуйся.

— Надеюсь, я когда-нибудь заработаю на своих картинах кучу бабок — так что смогу тебе кое-что вернуть.

— Что ты, Келли, даже не думай об этом. — Трубка в руке Кардинала была скользкой от пота, сердце бешено билось в груди. Благодарность Келли обезоружила его. Где-то в глубине души у него захлопнулась дверь, проскрежетал засов, и на окне появилась табличка, которой уже давно не пользовались: «Закрыто до дальнейших распоряжений».

— У тебя голос какой-то напряженный, папочка. От работы крыша едет?

— Пресса как с цепи сорвалась. По-моему, они не уймутся, пока мы не призовем на помощь авиацию. И продвигаюсь я не так, как надо бы.

— Продвинешься.

Они закончили разговор, обменявшись сведениями о погоде: у нее было тепло и солнечно, температура измерялась по Фаренгейту; у него — безоблачно, холодно, температура по Цельсию, ниже нуля. Кардинал швырнул телефон на диван. И застыл посреди гостиной в полной неподвижности. Как человек, только что получивший ужасное известие. Снаружи донесся шум, и он не сразу сообразил, что это такое. А сообразив, ринулся в кухню и распахнул боковую дверь с воплем: «Давай, вперед, зверюга!»

Он давно заметил, что еноты прорыли под домом обширные потайные ходы. В это время года они обычно впадают в спячку, но пол у Кардинала пропускал достаточно тепла, чтобы енот решил, что зима уже прошла. Когда Кардинал заметил эту морду-маску в первый раз, енот исследовал чуткими чёрными лапами половинку яблока. Затем он стал появляться два-три раза в неделю, опрокидывал мусорные баки в гараже и рылся в кучах всякой дряни в поисках еды.

Мучительно дрожа, Кардинал подобрал обрывки пластиковой упаковки, пустую коробку из-под пончиков; поодаль на полу гаража валялась обглоданная куриная кость. Он вернулся в дом как раз вовремя: звонил телефон.

Только после трех звонков он вспомнил, куда бросил трубку. Он выудил ее из груды диванных подушек, когда Делорм уже готова была отключиться.

— А, — сказала она. — Я думала, ты уже выехал.

— Как раз собирался. Что нового?

— Этот парень с Си-би-эс вернул нам кассету. И вместе с ней он прислал… цифровую версию? Улучшенную версию? — Франкоканадские вопросительные интонации в голосе Делорм никогда не звучали так многообещающе.

— Ты ее еще не слушала? Не ставила?

— Нет. Я только что вошла.

— Сейчас буду.

 

22

Кийт Лондон сел в постели, мало что соображая. Он находился в какой-то незнакомой с виду комнате — может, она кажется незнакомой еще и потому, что словно бы медленно вращается, как будто сидишь на карусели, которая вот-вот остановится. Когда вращение прекратилось и Кийт смог сосредоточить на чем-то взгляд, он увидел четыре стены, обшитые дешевыми деревянными панелями, которые покоробились от протечек и были все в пятнах. Кресло держится на трех ножках, подлокотники точно в шрамах: прожжены сигаретами. На полу маленький плоский радиатор время от времени принимается жужжать, как будто там внутри сидит жук. Над головой — тусклая лампочка в патроне, на стене — плакат железнодорожной компании «Виа Рейл» с видом Ванкувера, отклеившийся угол завернулся. Маленькое оконце заколочено снаружи. В воздухе стоит запах радиаторного масла, плесени, отсыревшего бетона.

Тут он вспомнил: он же забрал вещи на автовокзале, а Эрик с Эди ждали его снаружи. Потом он вместе с ними залез в небольшую машину, а потом пил пиво у них на кухне. Но он не помнил, как ложился в постель, как снимал одежду. После пива — ничего. Руки и ноги тяжелые, онемевшие, как будто он слишком долго спал. Он потер лицо, и кожа показалась ему жесткой и странно горячей. Часы — видно, он забыл их снять, так торопился раздеться, — показывали три часа. Настоятельно необходимо отлить.

Комнатушка, наверное, три на три, не больше, но дверей в ней две. Сидя на краю кровати, Кийт опустил ногу на холодный пол. Какое-то время он оставался в той же позе и снова бы уснул, но очень хотелось в уборную. Он заставил себя встать и прислонился к стене, чтобы не упасть. Попробовал первую дверь — заперта, во всяком случае — не поддается. Зато за второй оказался санузел, где все было почти миниатюрное из-за карликового размера этого помещеньица.

Шатаясь, он побрел обратно к кровати, по пути углядев свой гитарный футляр, притулившийся в углу. Еще он успел заметить, что его рюкзака и одежды нет, и тут же с головой нырнул в темную глухую бездну.

Когда он проснулся (прошли часы? дни?), на краю кровати сидел, широко улыбаясь, Эрик Фрейзер.

— Воскрешение Лазаря, — проговорил он негромко.

Кийт с огромным трудом сел в кровати, привалился к спинке. Он чувствовал, что тело у него как-то перекосилось на один бок, но выровняться сил не было. Во рту и в горле страшно пересохло; когда он попытался заговорить, у него вырвался лишь слабый хрип:

— Сколько я проспал?

Эрик поднес к его лицу два пальца — так близко, что они раздваивались перед глазами. Казалось, будто их три.

— Что, целых два дня? — Разве такое может быть? Кийт не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни столько спал. Пару раз, еще мальчишкой, он дрых часов по шестнадцать, а один раз, когда тяжело болел и валялся с температурой, вырубился аж на двадцать. Но двое суток?

Если я правда два дня проспал, значит, я жутко болен. Здоровые люди по двое суток не лежат. Это называется кома. Кийт уже хотел поделиться этими мыслями с Эриком, но тот его опередил и с озабоченным видом положил ему холодную ладонь на лоб и не убирал.

— Вчера у тебя была температура, тридцать девять и четыре. Эди тебе мерила. Ставила градусник под мышку.

— А где моя одежда? Мне, наверное, лучше к врачу.

— Эди ее стирает. Тебя рвало.

— Да? Жуть какая. — Кийт потер горло; глотку так и жгло. — Вода есть?

— В ванной. — Эрик показал на дверцу. — Но лучше выпей-ка вот этого. — Торжественный жест в сторону дымящейся кружки. — Эту смесь Эди придумала. Принесла все из аптеки. Не бойся, Эди у нас фармацевт.

Чашка источала горячий аромат меда и лимона. Кийт, обжигая язык, отпил глоток. Наверное, это что-то от гриппа, тайленол с антигистаминами, больше ничего, но пошло неплохо. После нескольких глотков Кийт почувствовал себя лучше. Туман в голове слегка рассеялся. Кийт указал на «полароид», висящий на шее у Эрика:

— А это зачем?

— Пробные кадры. Мы с Эди увлекаемся киносъемками. Одна из причин, почему мы обратили на тебя внимание. Рассчитывали, что ты снимешься в нашем фильме.

— Что за фильм?

— Малобюджетный. Экспериментальный. Поэтический. Я еще тогда, вечером, хотел у тебя спросить, но побоялся, что это будет… неуместно.

— Да ничего. Я буду рад помочь. — Кийт соскользнул с подушек пониже и свернулся калачиком в кровати. Снова появилась отличная мысль — поспать.

Эрик взял в руки газету.

— «Алгонкин лоуд», — объявил он. — У нас ее прозвали — «Алгонкинские враки». — Он шумно перелистал страницы. Прочистил горло и не спеша, с выражением начал читать: — «Крупные силы полиции Алгонкин-Бей были стянуты сегодня на угол Тимоти и Мэйн, где в угольном подвале пустующего дома было обнаружено тело неопознанного мужчины, очевидно убитого. Следствие не исключает, что преступление было совершено тем же лицом, которое ответственно за убийство Кэти Пайн, произошедшее в сентябре минувшего года.

По словам детектива Джона Кардинала, жертва была зверски избита, ей были нанесены множественные лицевые повреждения, а по половым органам производили удары, пока они почти полностью не отделились от тела».

— Господи, — выговорил Кийт. — И где это было?

— Это случилось как раз здесь, в Алгонкин-Бей. Не так далеко от этой комнаты.

— Господи, — повторил Кийт. — Страшно представить, что тебя так колошматят. Это не какое-нибудь обычное махалово в баре.

— Не будем торопиться с выводами. Тут не сказано, что это была за жертва. Может, он первый начал. Может, без него мир станет лучше. Я по нему не скучаю. А ты?

— Никто не заслуживает такой смерти, что бы он ни натворил.

— У тебя доброе сердце. Эди у нас любит добрых. Твоя девушка должна тебя за это обожать. Как, ты сказал, ее зовут?

— Кэрен. Но я не знаю… Кэрен больше бы порадовало, если бы я почаще думал о будущем. Сейчас вот она на меня дуется.

— Расскажи мне, какие у вас в Торонто сексуальные обычаи. Я слышал, сейчас самый писк моды — оральный секс. Кэрен как — активная сторонница?

— Господи, Эрик… — Кийт начал соскальзывать в волны дремоты, теплые, как кровь. Еще немного покемарю, убеждал он себя, а потом смоюсь отсюда к чертям.

— Я волей-неволей заметил твой член, Кийт, когда мы тебя раздевали. И парочку крупных яиц. Твоей Кэрен повезло.

Кийт хотел сказать, чтобы тот оставил его в покое, но это послание не успело дойти от мозга к языку. Мед с лимоном сделали свое дело.

Эрик положил ладонь Кийту на колено, сжал руку.

— Люди не знают, какие я видел ужасы: изнасилования, половые извращения. Я пережил тяжелые времена, Кийт, и иногда я из-за этого немного… волнуюсь. Можно, я поглажу тебе гениталии?

Кийт попытался сосредоточиться. Боже ты мой, что было в этом питье?

Прошло какое-то время. Пять минут, а может быть, и двадцать. Эрик натянул одеяла Кийту до подбородка.

— Я с восторгом думаю об этом фильме, Кийт. И Эди тоже. Ты идеально подходишь на роль. Ты говорил, что любишь новые впечатления. Этот фильм станет для тебя как раз таким впечатлением.

Кийт наконец совладал с языком:

— Что со мной такое? С трудом двигаюсь.

Он снова начал все глубже погружаться в забытье, так что, может, это был уже сон, но ему почудилось, что Эрик Фрейзер наклоняется над ним и целует в лоб. И шепчет: «Я знаю».

 

23

— Похвали меня, Кардинал. У нас тут уже давно лежит эта кассета, а я к ней даже не притронулась. Ты бы не вытерпел. Ты бы ее уже пять раз послушал.

— Да, нетерпение — это мой недостаток, — согласился Кардинал, продолжая стряхивать снег с обуви. — Лэн Вайсман еще не звонил?

— Нет. Мне показалось, что ты не хочешь, чтобы я его слишком дергала.

— Но уже два дня прошло. Сколько нужно времени, чтобы свериться с картотекой дантиста?

Делорм только пожала плечами. Кардинал вдруг обратил внимание на ее грудь — и почувствовал, что краснеет. Ради всего святого, одернул он себя, Кэтрин же в больнице. И потом, пускай у детектива Лиз Делорм приятная фигурка и милое лицо, но при всем том она хочет припереть меня к стенке, и я не позволю себе увлечься ею. Будь сильнее, и ничего этого не произойдет.

Она протянула Кардиналу посылку размером с коробку из-под обуви. Внутри лежала запеленутая в пузырчатый пластик новенькая кассета. Поперек сибиэсовской наклейки синим маркером было выведено: «После цифровой обработки».

— Плеер я одолжила у Флауэр, — сказала Делорм. — Сюда можно вставить две пары наушников.

Кардинал расчистил себе место за ее столом и сел, держа в руке провод, соединявший их, словно сиамских близнецов, сросшихся ушами. Он запустил кассету и стал смотреть в окно, за которым грейдер вздымал снег, делая его похожим на волну во время прилива. Почти сразу же Кардинал нажал на паузу.

— Теперь звук гораздо чище. Раньше самолет не было слышно.

— Думаешь, это где-нибудь в районе аэропорта? — Когда Делорм волновалась, у нее волшебным образом оживлялось лицо, и Кардинал живо представил себе, какой она была в юности. На мгновение подумалось: а вдруг он ошибается и она действительно ушла из спецрасследований и вовсе не наблюдает за ним? Но пора вернуться к этой жуткой кассете.

Шипения на пленке теперь не было. Когда дребезжали стекла, казалось, что можно войти в эту далекую комнату и захлопнуть окно. Шаги убийцы гремели, как выстрелы из винтовки. А страх ребенка, так он пронзительно ощущался еще на той, необработанной пленке. Сейчас они слышали последний вскрик Кэти Пайн. Шаги убийцы удалились от микрофона. А потом — какой-то новый звук.

Делорм стянула наушники:

— Кардинал! Ты слышал?

— Давай еще раз.

Делорм отмотала назад. Снова — последние всхлипы девочки, потом шаги, а потом, тут не могло быть ошибки, за миг до того, как магнитофон выключили, — невозмутимый бой часов. Посреди третьего удара запись остановили, и наступила тишина.

— Потрясающе, — поразилась Делорм. — В оригинале ничего этого не слышно.

— Великолепно, Лиз. Нам остается только сличить звук с боем часов подозреваемого. Конечно, тут есть одна небольшая загвоздка: подозреваемого у нас нет. — Кардинал позвонил в Си-би-эс с телефона Делорм.

— Как я понимаю, вы получили кассету. — Профессиональный радиоголос Фортье раздавался в трубке звучно и четко, как будто тоже подвергся цифровой обработке.

— Прекрасная работа, мистер Фортье. Боюсь, вы даже слишком хорошо все сделали.

— По сравнению с исходником ничего не добавлено, если вы это имели в виду. Аналоговый эквалайзер позволяет только усиливать или подавлять определенные полосы частот. А на цифровом можно играть с отдельными источниками звука. Каждый источник расщепляю на разные дорожки — окна, часы, его и ее голос. А у вас в руках — окончательно сведенный результат. Уликой в суде он вряд ли может служить, но не исключаю, что окажется полезным для других целей.

— А что-нибудь сделать с голосом мужчины? Он и сейчас звучит, словно этот тип сидит на дне колодца.

— Боюсь, тут дело безнадежное. Он слишком далеко от микрофона.

— Все равно вы проделали колоссальную работу.

— Любой инженер смог бы — если бы он, конечно, услышал часы. Но, понятно, у меня есть преимущество — я слепой. Хотя и я их расслышал только на четвертом или пятом прогоне.

— По звуку — высокие стоячие.

— Вовсе нет. Вы вслушайтесь. Для напольных они слишком слабо резонируют. Это часы для каминной полки и, я бы сказал, довольно старые. Вам бы теперь обратиться к эксперту-часовщику — какому-нибудь дряхлому сварливому швейцарцу. Проиграйте ему этот кусок, и он определит марку, модель и серийный номер.

Кардинал рассмеялся:

— Если вам в Си-би-эс понадобится моя помощь — звоните.

— К примеру, было бы неплохо увеличить нам бюджет. Да, и передайте привет констеблю Делорм. У нее очень приятный голос.

— А у нас включена громкая связь, Брайан.

— Нет, не включена, детектив. Вам меня не провести.

— Он тебе нравится, — заметила Делорм, когда он положил трубку. — Тебе мало кто по душе, но он тебе нравится.

— Говорит — у тебя приятный голос.

— Правда? А что там насчет часов?

— По размеру — каминные, вероятно — старые. Посоветовал дать послушать специалисту.

— В Алгонкин-Бей? Какому специалисту? В «Зеллерс»? В «Уол-Март»?

— Должен же быть где-то «Ремонт часов». Если не у нас, так в Торонто — наверняка.

Зазвонил телефон, Делорм взяла трубку и почти сразу же передала ее Кардиналу.

— Вайсман.

— Лэн, какого черта, что там случилось? Где наш отчет по зубам?

— Долбаный дантист, не верится просто… Кормит завтраками, не отвечает на звонки, сам не приходит и все такое. В конце концов я решил во всем разобраться, и мы к нему явились. Знаешь, почему он от нас бегал? Оказалось, что у него были дикие приписки.

— В каком смысле, Лэн? Что у него в картотеке?

— Там полно пломб, которых он никогда не ставил. А по его записям выходит, что он мог бы своими пломбами все озеро Онтарио замостить. С другой стороны, у пациента в морге всего пять пломбочек.

— Но эти пять, Лэн, эти пять… они-то — подходят?

— Нам повезло: все, что этот псих действительно ставил, у него выделено особым цветом. Красным отмечены пять маленьких пломб: полное совпадение. Наш пациент — Тодд Уильям Карри.

 

24

Родители Тодда Карри жили в квартире с двумя спальнями в Миссисоге — крупном, неряшливо раскинувшемся западном пригороде Торонто. Здесь есть все — от безликих торговых центров и небоскребов до лиственных лесов, прорезанных реками и ручьями. Но они жили не в лесном районе. Семейству Карри сообщили, что к ним прибудут два детектива из Алгонкин-Бей, и они серьезно подготовились к встрече: в квартире стоял запах «Виндекса» и «Мистера Клина». Каждая диванная подушка лежала строго на своем месте.

— Нас предупредили, что вы приедете. — Миссис Карри приветствовала их в дверях. — Муж специально дома остался, не пошел на работу.

— Надеюсь, ваш начальник не очень расстроится, — сказал Кардинал мужчине, который энергично выбирался из мягкого кресла.

— Я об этом не беспокоюсь. Мне и так должны примерно год отпуска. — Он крепко пожал им руки, словно в доказательство того, что горе ничуть его не обессилило. Он даже выдавил из себя широкую улыбку, но она, как фотовспышка, продержалась совсем недолго, и он опять утонул в кресле.

Кардинал повернулся к матери мальчика:

— Миссис Карри, у Тодда были какие-нибудь родственники в Алгонкин-Бей или поблизости?

— В Сандер-Бей у него дядя. Но это за сотни миль отсюда.

— А друзья? Какие-нибудь школьные знакомые?

— Ну, об этом я могу и не знать… Но среди тех, кого мы знаем, алгонкинских нет.

Отец очнулся от задумчивости:

— А тот юноша, который у нас жил прошлым летом? С непарными теннисными туфлями.

— Ты про Стива? Стив из Стрэтфорда, дорогой.

— Нет-нет, при чем тут Стив. Я совсем про другого парня.

— Ну, того, с туфлями, звали Стив, и он из Стрэтфорда. Сам знаешь, память у меня получше твоей. И всегда так было.

— Похоже, что так. Похоже, у тебя память всегда была лучше, чем у меня.

Однажды в Алгонкин-Бей Кардинал присутствовал на месте взрыва бытового газа, где полностью снесло фасад многоквартирного дома и обрушились три этажа. Мужчины и женщины бродили в дыму, среди пепла, как души в чистилище. Эта семья пострадала от другого взрыва, и вот мистер и миссис Карри словно пытаются разглядеть друг друга сквозь пепел и дым.

— Возможно, у Тодда были причины остановиться в Алгонкин-Бей, о которых вы не знали?

— Нет. Никаких. Мальчишеское любопытство. Может, он с кем-нибудь в поезде познакомился. Тодд у нас был импульсивный. — Миссис Карри поднесла руку ко рту, точно хотела поймать вылетевшее «был». Лицо ее выражало крайнее смущение.

Но рядом уже стоял мистер Карри, обнимая ее за плечо.

— Ладно, ладно, девочка, — проговорил он тихо. — Давай присядь на диван, а?

— Я не могу сесть. Я даже еще чаю им не предложила. Хотите чаю?

— Нет, спасибо, — мягко ответила Делорм. — Миссис Карри, мы знаем, что у Тодда были неприятности с наркотиками, по крайней мере однажды. Вы не помните ничего связанного с наркотиками: скажем, какое-нибудь имя, упоминавшееся на судебных слушаниях, что-то, что могло привести его в Алгонкин-Бей?

— У Тодда больше не было проблем с наркотиками. Он их перестал употреблять. Вот, слышите — «не было», «перестал»… все в прошлом… Но это же только слова, верно? — Она вымученно улыбнулась. — Вы правда не хотите чаю? Я быстро сделаю.

Делорм приходилось осваивать новое умение — по крупицам выуживать правду из незащищенных сердец тех, кто потерял близких. Она взглянула на Кардинала, ища поддержки, но он молчал. Привыкай, подумал он.

— Я совсем не знала Тодда, миссис Карри, но… нет, лучше по-другому. Я имею в виду — дело в том, что… — Делорм закусила губу и потом сказала: — А знаете, чашечка чая — это было бы неплохо. Помочь вам приготовить?

Кардинал спросил у отца мальчика:

— Не возражаете, если я пока взгляну на комнату Тодда?

— Что? Комнату Тодда? — Мистер Карри поскреб в затылке. При других обстоятельствах этот жест — как из комикса — показался бы забавным. Он издал нервный смешок. — Извините. Не знаю, как себя вести. К Тодду в комнату, да, это разумно, наверное. Вы хотите побольше о нем узнать, как же, как же, понимаю. Конечно, детектив, делайте свое дело и не давайте мне путаться у вас под ногами.

— Это сюда?

— Э-э… Да. Простите. Вторая дверь направо. Я вам покажу.

Он провел Кардинала по небольшому коридору. Слева — две спальни, справа — встроенные шкафы, в конце коридорчика — ванная; вот и вся квартира. Мистер Карри открыл дверь и жестом пригласил Кардинала войти, после чего встал, прислонившись к косяку, точно спальня сына располагалась на возвышении, куда он был недостоин подняться. Волнуясь, он бегал глазами по комнате: смерть проникла в самые повседневные вещи — в наполовину спущенный баскетбольный мяч в углу, в сломанную роликовую доску на полке, и эта сила могла совсем сломить его на глазах у пришедшего сюда чужака.

— Мистер Карри, вам не обязательно смотреть, если вы не хотите.

— Ничего, детектив. Вы работайте, делайте что нужно.

Стоя посреди комнаты, Кардинал молча впитывал в себя сложные взаимосвязи между разнородными предметами. На комоде красовался дорогой магнитофон и небольшие стопки кассет. К стенам кнопками прикреплены плакаты со звездами рэпа: Тупак, Айс-Ти, Папаша Пуфф. Небольшой стол, он же — карта мира. Маленький макинтошевский компьютер расположился на севере Африки. В торцах аккуратно встроенные книжные полки. Наверняка работа мистера Карри, решил Кардинал. Он провел рукой по краю Антарктиды.

— Хороший стол, — похвалил он, опускаясь на колени, чтобы посмотреть книги Тодда.

— Да, это я его сделал. Не так уж трудно. Хотя, вы же понимаете, за несколько часов не управишься. Тодд эту штуку, конечно, терпеть не мог.

— От подростков благодарности не дождешься, это верно.

— Честно говоря, мы с Тоддом не очень-то ладили. Похоже, я не знал, как с ним обращаться. Пытался быть то мягким, то строгим. Но, похоже, ничего не помогало. А теперь мне просто хочется, чтобы он был здесь.

— Я уверен, вы с ним сумели бы это преодолеть, — сказал Кардинал. — Большинству семей удается. — Заглавия книг на полках: «Остров сокровищ», «Над пропастью во ржи», несколько выпусков «Храбрых ребят» , все в пыли. В остальном библиотека Тодда состояла из фантастики — дешевые издания в кричащих бумажных обложках. Он чуть было не рассказал мистеру Карри про свою собственную дочь, как она, будучи подростком, регулярно говорила ему, что ненавидит его, и как они теперь живут душа в душу. Но это был бы неудачный ход.

— У нас с Тоддом больше не будет случая это преодолеть. Вот что страшнее всего. — Мистер Карри вдруг шагнул в комнату, спеша поделиться важной мыслью, и, как клешней, ухватил Кардинала за локоть. — Детектив, чем бы вы ни занимались, — никогда ничего в жизни не откладывайте. Допустим, есть что-то важное, о чем вы думаете, что это подождет… Все говорите себе: выберу нужный момент и тогда это сделаю… То есть какие-то важные вещи, которые вы хотели сказать тому, кого любите, или еще кому-то… не откладывайте этого, понимаете? Не откладывайте жизнь на потом. Скажите эти слова, уж какие ни есть. Сделайте то, что хотите, что бы это ни было. Вся эта ерунда, которую слышишь в новостях, не важно, ураганы или этот так называемый Убийца-Виндиго, — все эти катастрофы… вы же никогда не думаете, что это может коснуться вас. Вы не понимаете, что человек может просто встать, выйти из дома — и никогда не вернуться. Не представляете себе такого. Простите. Это ужасно. Бормочу, бормочу…

— Вы отлично держитесь, мистер Карри.

— Нет. У меня в таких вещах опыта маловато. — И добавил, словно прося о снисхождении: — Поэтому перестраховываюсь.

— Скажите, мистер Карри, Тодд много пользовался компьютером? — Кардинал указал на «макинтош». Под столом стопкой лежали инструкции к программам и диски с играми, а еще раньше он заметил провод, тянувшийся от компьютера к телефонной розетке в стене.

— Тодд не был хакером, если вы об этом. Он им пользовался в основном для домашних заданий, если вообще их делал. Эта машина для меня — тайна за семью печатями. На работе у нас стоят «Ай-би-эм».

Кардинал открыл стенной шкаф и окинул взглядом одежду. Один костюм, один блейзер, две пары мягких брюк — не такие вещи, которые Тодд или ему подобный парень захотели бы часто надевать. Выше, на полке, — залежи настольных игр: «монополия», «скрэббл», бродилки из серии «Легко и просто».

В комоде помимо неизбежных потертых джинсов и рваных футболок Кардинал нашел переплетение медных и оловянных браслетов, обрывки цепей, усеянные заклепками кожаные воротники и напульсники. Ничего особенного, сейчас многие ребята их носят.

— Жена у меня ходит как потерянная, — сказал мистер Карри. Он снова отступил к порогу. — Это хуже всего на свете. Так тяжело, когда видишь, что любимый человек мучается, и не можешь ему ничем… — Он упомянул о горе, и оно, как демон, услышавший свое имя, вырвалось из оков и завладело им. Мистер Карри из твердого, сильного отца превратился в бледного, согбенного человека, плачущего прислонившись к косяку.

Не то чтобы Кардинал не обращал на него внимания, но он ничего и не сказал, а, лишь мельком взглянув на мистера Карри, тут же повернулся к окну и стал рассматривать ближайший небоскреб. Со стоянки, отделявшей от него дом Карри, доносилась механическая истерика автомобильной сигнализации. Вдали в утренних лучах сверкала Канадская национальная башня.

Через несколько минут всхлипывания за его спиной утихли, и он дал мистеру Карри двадцатицентовую пачку одноразовых носовых платков «Клинекс», которые купил в «Царстве фармацевтики» на Квинсвэй. Он по очереди выдвигал ящики комода, ощупывая их дно.

— Извините, что разнюнился. Наверное, смахивает на телевизионную мелодраму.

— Что вы, мистер Карри. Мне совершенно так не кажется.

За нижним ящиком Кардинал нащупал какой-то журнал. Выдвинул ящик, мысленно извиняясь перед парнем за то, что ему приходится это проделывать. Он знал — тут, скорее всего, нечто более тайное и интимное, чем нюхание клея или марихуана, и вспомнил собственную юношескую пачку «Плейбоев»… но на обложке журнала, который он держал сейчас в руке, была не женщина, а обнаженный мужчина.

Кардинал услышал, как мистер Карри на несколько секунд затаил дыхание, а потом нагнулся и вытащил еще три журнала.

— Похоже, теперь понятно, хорошо я знал своего сына или нет. Никогда бы не мог подумать. Никогда в жизни.

— Я бы не придавал особого значения нескольким снимкам. По-моему, это он просто из любопытства. «Плейбой» и «Пентхаус» у него тут тоже есть.

— Никогда, никогда бы не подумал.

— Чужая душа — потемки, мистер Карри. И ваша и моя…

— Мне бы не хотелось сообщать его матери.

— Разумеется. Незачем ей говорить, по крайней мере — сейчас. Может быть, отдохнете, мистер Карри? Вам нет необходимости смотреть на все это.

— Эдна у меня — очень сильная женщина, но сейчас…

— Вы могли бы пойти взглянуть, как у нее дела.

— Да, спасибо, именно так. Пойду погляжу, как там Эдна. — Кардиналу вдруг пришло в голову, что подростку такой отец должен был казаться сущей наседкой.

«Макинтош» смотрел на него со стола холодным слепым глазом. Кардинал знал о «Маках» немногое: как их загружать и как найти список программ. Это заняло у него всего две минуты, но дальше дело не пошло. Он прошел в гостиную и подал знак Делорм, которая сидела рядом с миссис Карри на диване, перелистывая семейный альбом.

Делорм тоже не была компьютерщиком, но не далее как сегодня утром Кардинал видел, как ловко она управлялась с «Маком» сержанта Флауэр. Из-за таких штук ощущаешь себя стариком. Казалось, всякий, кому нет тридцати пяти, уверенно владеет компьютером, и от этого он всегда испытывал унижение. Делорм маневрировала мышью, как машиной на парковке.

— Мы можем посмотреть, куда он ходил?

— Как раз этим я сейчас занимаюсь. Тут есть «Тредер» — полезная программа. Она фиксирует интернет-адреса, которые ты чаще всего посещаешь, и потом при каждом входе в сеть автоматически обходит их на максимальной скорости, скачивает нужную информацию и тут же разрывает связь, так что ты экономишь время на соединение.

На экране появился список адресов. Кардинал читал вслух:

— «Электронная почта», «Дом рока», «Дом рэпа»… Он слушает рэп? Для белого парня — очень уж необычно.

— Ты отстал от жизни, дружок.

— А что это за «Контакты»? — Он указал на иконку с изображением целующейся парочки. — Сомнительные разговорчики?

— Не обязательно. Давай войдем и посмотрим.

Делорм подвела курсор к иконке и щелкнула. Было слышно, как набирается номер; затем специфический звук «рукопожатия» модемов. Экран вспыхнул, по нему с терзающей глаза скоростью побежали строчки, и сеанс связи тут же завершился.

— Это как ловля на блесну в любимых бухтах, — заметила Делорм. — Теперь посмотрим, что нам попалось.

Она пробежалась по пришедшим посланиям. Много обсуждений новых игр для «Мака», не обращенных персонально к Тодду. Дискуссия о покупке билетов на концерт «Аэросмит» в «Небесный купол».

— А-а, — произнесла Делорм. — Вот его почтовый ящик. Ну и ну, он просто фанат переписки.

— Господи, — выговорил Кардинал. Хорошо, что он стоял позади Делорм, иначе не смог бы смотреть ей в глаза.

— Смотри, все анонимное, — показала Делорм. — На этом форуме он взял ник «Галахад».

— Теперь понятно, откуда журналы «Блюбой». У него тут больше десятка разных корреспондентов.

— О, смотри-ка. Этот тип знает его настоящее имя.

«Тодд, — прочел Кардинал. — Мне жаль, что у нас не сложилось. По-моему, ты славный парень, я тебе желаю всего хорошего, но лучше нам больше не встречаться. И даже, наверное, больше не разговаривать, хотя это я готов обсудить. Джейкоб».

— Джон, посмотри на дату.

— Двадцатое декабря. В этот вечер Тодд Карри явился в Кризисный центр. Вроде бы к чему-то подбираемся.

Делорм пролистала несколько страниц, заполненных сообщениями, и бегло просмотрела предыдущие письма от того же Джейкоба. Секс описывался во всех подробностях и без стеснения. Все время повторялись приглашения заехать, остаться переночевать.

— Идеальная ловушка, — заметил Кардинал. — Выискивать жертв в компьютерных сетях. Заманивать их на расстоянии.

Они читали дальше. Не все письма состояли из откровенных сексуальных фантазий. Вдумчиво обсуждалось отношение окружающих к геям. Верный путь, подумал Кардинал. Парнишке трудно было устоять. В арсенале соблазнителя сочувствие — второе по мощи оружие после алкоголя.

— По этой штуке мы сможем как-нибудь выяснить настоящее имя и адрес того парня?

— Адрес — сомневаюсь. Имя — возможно. Правда, я подзабыла, как это делается. Займет какое-то время. — Делорм снова стала кругами водить мышь, а Кардинал, встав на колени, изучал Тоддову коллекцию видеоигр. Минут через десять Делорм тронула его за плечо:

— Посмотри.

Кардинал встал за ее спиной и взглянул на экран.

— Список членов секс-сообщества этого Джейкоба и его электронный адрес. — Она прочла вслух: — «Ключевые слова: бодибилдинг люкс, орал, горячая электронная почта…» Пока достаточно. На одном из тематических форумов он упоминает Луи Риэля — ты историю хорошо учил?

— Маленькое восстание на западе, верно?

— Не такое уж маленькое. В общем, я думаю, что он может увлекаться историей, а значит, надо сходить на исторические форумы, так? — Делорм щелкнула мышью, и изображение на экране изменилось. — Следующая остановка; историческая рассылка, постоянные подписчики. Ввожу в строку поиска электронный адрес Джейкоба… — Она что-то набирала на клавиатуре. — И смотри, что мы имеем! Тот же адрес.

— Этого Джейкоба?

— Этого Джейкоба. Только на здешнем форуме он использовал свое настоящее имя. — Она стукнула по экрану указательным пальцем. Кардинал прочел: «Джек Ференбах, 47: адрес электронной почты… писать по-французски или по-английски… Алгонкин-Бей».

— Ференбах — учитель алгонкинской школы, преподает в старших классах. Ты уверена, что это именно он? — спросил Кардинал.

— Нет, не на сто процентов. Но, скорее всего, электронный адрес зарегистрирован на это имя.

— Он один год преподавал у Келли. Но ведь кто-то мог воспользоваться его именем, верно? Какому-нибудь ученику захотелось похулиганить.

— Может быть. Но для таких интернет-сервисов нужна кредитная карточка. Разве что этот ученик — крупный мошенник.

— Первоклассная работа, Лиз. Первоклассная.

Делорм улыбнулась:

— Да, вынуждена признать: получилось неплохо.

 

25

Наконец-то прошла тошнота. Целыми днями она как грязный туман висела над постелью, так что при малейшем движении у него начинала кружиться голова и к горлу подкатывала желчь. После нескольких кусочков еды кровать превращалась в лодку, падающую с гребня волны.

А бывали минуты — обычно перед тем, как Эрик или Эди приносили ему поднос, — когда тошнота немного отступала, и ему начинало казаться, что скоро он выберется на свежий воздух, к солнцу. Потом им овладевали странные грезы: столбики кровати становились минаретами, его ступни под покрывалами обращались в далекие песчаные дюны, подтекающий кран звучал как бубен. Он представлял себе, будто попал в какое-то экзотическое место — Бахрейн, Марокко, — где его свалила загадочная лихорадка. Глаза слипались; мышцы были как желе и не повиновались ему.

Силуэт на краю кровати расплылся и сдвинулся. Кийт попытался сосредоточиться. Ошеломляющий аромат поджаренного хлеба и джема. Когда у него в последний раз что-то было во рту? «Господи, как я проголодался». Он сказал это сидящей на кровати фигуре, но она снова сместилась.

— Возьми. — Эрик держал тарелку под самым носом у Кийта. От запаха можно было потерять сознание.

Кийт съел четыре тоста. Он снова начал ощущать в себе силы: можно будет встать, двигаться, что-то делать.

— Эрик, мне надо позвонить. Мне нужен телефон.

— Извини. У Эди нет телефона. У меня есть, но я живу в другом конце города.

— У нее нет телефона?

— Да. Я же тебе сказал.

— Кэрен будет волноваться. Мы договорились перезваниваться. Я болею уже сколько — три дня?

— Четыре.

Кийт попытался сесть. Мышцы ослабли от долгого лежания в постели.

— Ты слишком нездоров, чтобы выходить, Кийт. Может быть, напишешь ей письмо?

— Она живет в Гельфе. Письмо до нее дойдет только через несколько дней. К тому времени она уже так на меня взъестся, что, скорее всего, не станет его читать. А у вас тут имейла нет?

— Нет, — ответил Эрик. — Может, дашь мне ее номер? А я ей позвоню.

— Спасибо, Эрик. Думаю, все равно мне лучше сходить к врачу. Нельзя же так все время дрыхнуть. Позвоню Кэрен из больницы.

— Ладно. Может быть, тогда встанешь и попробуешь?

Эрик пересел с кровати в сломанное кресло. Кийту стоило огромных усилий спустить ноги на пол. Переведя взгляд на Эрика, он медленно выпрямился. С трудом сглотнул и попытался шагнуть к двери. Но это ему не удалось, и он со стоном рухнул обратно на кровать.

— Почему я так выдохся?

— Это все твои путешествия. Наверняка где-то подцепил какой-нибудь редкий вирус.

— Пожалуйста, Эрик, отвезите меня в больницу.

— Извини. Не могу. Я не вожу машину.

— Да бросьте. — Он пытался придать голосу строгость, но это не так просто, когда глаза у тебя сами собой закрываются. — Вы же говорили, у вас есть фургон. Тогда, в тот вечер. Вы сказали — привезли на нем кассеты и все такое.

— У меня кончился срок действия прав. Я только сегодня утром обнаружил. Он истек еще полгода назад.

— Тогда Эди. Пусть Эди меня отвезет. Господи, как спать-то хочется.

Его поглотила темнота. Он снова скользил, как на коньках, вниз по коридору, затянутому паутиной, к меркнущему сиянию какой-то башни. Или это Канадская национальная? С низкого потолка свисали насекомые размером с хорошую кошку. Из жал у них сочилась мерзкая белая пена и капала на него, обжигая.

Он засыпал и просыпался, опять и опять.

И вот он очнулся с ощущением забытой ясности. Неизвестный демон, высасывавший из него энергию, сейчас, кажется, ослабил хватку, и, если не считать вялости мышц, он чувствовал себя почти нормально. Рядом с кроватью обнаружилась Кэрен, письмо, полное любви и томления. Он с нежностью вспоминал ее лицо, ее тело. К нему вернулось ощущение близости с Кэрен, и он писал о плотских радостях в самых ярких красках. На мгновение ему пришлось остановиться. Он пытался придумать, как еще можно назвать наслаждение. «Восторг» — не то, а «удовольствие» уже два раза было. Может быть, «блаженство»? Он уже хотел поставить это слово — и вдруг так и застыл с ручкой, занесенной над бумагой. Сверху донесся звук, пусть и глухой, но несомненный. Звонок телефона.

 

26

Эди хохотала до рези в животе.

— «Я неделю тяжело болел, — читал Эрик. — Точно не знаю, сколько, но ты не поверишь, как надоедает рвота после десятого раза».

— Видишь, Эрик? Кийту понравились мои коктейли с ипекакуаной. Мои волшебные блевотные снадобья. Секрет в том, чтобы смешать их с валиумом. Это дает совершенно особые ощущения. — Она обожала, когда Эрик смеется. Ну почему он не может быть таким всегда? Веселый, раскованный. В такие минуты она почти верила, что они — нормальная семейная пара, самая обычная, простая семья, супруги, радостно смеющиеся вместе. Забывалась и безотрадная зима, и нескончаемый холод. Она даже почти забывала о своей внешности. Ну да, она видела, как глаза Кийта Лондона по-мужски прошлись по ее лицу и фигуре, оценив ее и отвергнув, хотя он и держался дружелюбно. Ну и ладно, пусть ему на нее плевать. Не важно, ведь Эрик — с ней, и Эрик счастлив.

— Лучше поменьше ипекакуаны, главное — валиум, — говорил тем временем Эрик. — А то он выблюет то, что мы будем ему давать. Вот послушай-ка.

Сверху послышалось «бум, бум, бум». Господи, ба, дай же ты нам отдохнуть. Дай мне спокойно побыть с мужчиной, раз в жизни повеселиться. Неужели ты не можешь оставить нас в покое?

В ответ на этот глас поднебесья Эрик стал читать только громче:

— «Я живу у молодой пары. Они очень странные, Кэрен, но штука в том, что без них я бы, скорее всего, погиб».

— Слышишь, Эрик? Без нас бы Кийт, скорее всего, погиб.

— «Женщина, ее зовут Эди, работает в аптеке и достает все лекарства бесплатно. По крайней мере, она говорит, что получает их бесплатно. У меня такое ощущение, что она их просто ворует».

— Гаденыш проклятый, — отозвалась Эди. — Он еще пожалеет, что написал это письмо, Эрик. Вот увидишь. Уж он у меня попляшет.

Опять «бум-бум-бум» с верхнего этажа.

— Слушай дальше, — продолжал Эрик. — «Я думаю о тебе, я о тебе мечтаю, я скучаю по тебе. Мне так хочется опять оказаться с тобой в постели. Мне было с тобой так хорошо».

Дальше следовало несколько весьма откровенных пассажей, которые Эрик зачитал очень потешным высоким голоском, и оба скорчились от хохота, у них даже полились слезы.

— «Эрик сказал мне, что у них тут нет телефона, но я только что слышал звонок. Это меня немного тревожит».

— Немного тревожит, а, Кийт? Ты полагаешь, что телефонный звонок немного тревожит, а?

— Мы тебе покажем, что такое «тревожит», Кийт. Мы потревожим твои яйца, так что они отвалятся от твоего поганого тельца.

— Мы потревожим тебе мозги, так что они вытекут из твоей поганой башки, ублюдок. Что случилось?

Эрик вдруг замолк.

— Что такое, Эрик?

Он показал ей письмо, тыча в строчку, нацарапанную внизу. Это был адрес Эди.

— Как это он умудрился запомнить адрес, ради всего святого? Он тогда нализался как скотина.

Эрик сложил листок и сунул его обратно в конверт, который они перед этим вскрыли, подержав над паром.

— Я его выброшу. Или нет, лучше в унитаз…

— Что у вас тут творится? Почему ты не приходишь, когда я тебя зову? — Бабушка Эди, покачиваясь, опираясь на палку, возникла в дверях. Веки покраснели, глаза так и сверкали гневом.

— Прости, бабуля. Мы просто музыку слушали.

— Я не слышала никакой музыки. Я все колочу и колочу, Эди, а ты не приходишь. Все колочу и колочу. Почему Эрик еще тут?

— Привет, бабулечка. — Эрик очаровательно улыбнулся. — Может быть, мне раскроить вам череп?

— Что он говорит?

— Ничего, бабуля. Пошли, я отведу тебя наверх.

Но бабушка не успокоилась. Эта девчонка еще смеет от меня отмахиваться, указывать, когда мне уходить.

— Не вижу, почему бы тебе не прийти, когда я тебя зову, Эди. Я не так уж о многом тебя прошу. Многие просили бы куда большего у человека, которого они вырастили как собственного ребенка.

— Это все потому, что она вас ненавидит, бабуленька. Не стоит переживать. Она просто ненавидит ваши вонючие потроха.

— Отстань от нее, Эрик. Я ее уведу. — Эди помогла ей повернуться, укоризненно взглянув на Эрика из-за плеча старушки.

Когда они ушли, Эрик направился в крошечную уборную под лестницей. Там он долго смотрел на письмо. Сначала он намеревался разорвать его на мелкие клочки, но его заинтересовали эротические описания. Он опустил сиденье унитаза и уселся перечитать. Должно быть, эта Кэрен — занятная штучка. Приличия требуют послать ей маленький подарочек.

 

27

Джека Ференбаха с его двухметровым ростом вполне можно было поместить в журнальную рекламу обуви для туристов. Он воплощал в себе идеальный образ любителя активного отдыха во всем, вплоть до легкой небритости. Так и видишь снимки, на которых он разбивает палатку или жарит только что пойманную форель в походной печке «Коулмен». Плечи у него были словно широкая прочная скамья, да и все тело казалось вырубленным из дуба. Впрочем, впечатление несколько нарушали вполне консервативный галстук и пара бифокальных очков, которые Ференбах стащил с носа, чтобы получше рассмотреть Кардинала и Делорм, без предупреждения возникших у него на пороге.

— Надеюсь, это не насчет неправильной парковки, — заявил он, когда Кардинал показал ему удостоверение. — Я им уже пять раз говорил, я им твердил до посинения, что я этот проклятый штраф заплатил. Господи боже ты мой, у меня есть оплаченная квитанция, я им послал фотокопию. Почему они не отслеживают такие вещи? Есть же технология. У них что, в муниципалитете нет компьютеров? В чем сложность?

— Мы не насчет неправильной парковки, мистер Ференбах.

Ференбах смерил Кардинала изучающим взглядом и, видимо, нашел у него в лице массу недостатков.

— В таком случае что же вам угодно?

— Извините, можно войти?

Он разрешил им проникнуть в жилище не далее чем на метр с небольшим, и они оказались в тесной прихожей, увешанной одеждой.

— По поводу кого-то из моих учеников? С кем-нибудь что-то случилось?

Кардинал вытащил фотографию Тодда Карри. Это был удачный моментальный снимок, который Делорм выпросила у матери подростка. Широкая улыбка, но взгляд беспокойный, словно глаза не доверяют губам.

— Вы знаете этого мальчика? — спросил Кардинал.

Ференбах поближе всмотрелся в фото.

— Похож на кого-то, но, может быть, я видел его всего один раз. А почему вы интересуетесь?

— Мистер Ференбах, нам обязательно стоять у входа? Здесь тесновато, вы не находите?

— Хорошо, можете пройти, только снимите обувь, я только что натер полы. Не хочу, чтобы вы нанесли снега.

Кардинал снял галоши и проследовал за Ференбахом в столовую. Делорм, в носках, вошла чуть позже. Комната была светлая и просторная, повсюду цветы. Паркет блестел, приятно пахло воском. У стены под бременем исторических знаний прогибались четыре массивные полки, где неровными рядами и кипами громоздились толстые тома. Под ними был почти погребен компьютер.

— Не стану ходить вокруг да около, мистер Ференбах. — Кардинал вынул из кармана листок бумаги и прочел то, что до этого выписал: «162 сантиметра? 43 килограмма? Хороший товар всегда поставляют в небольших упаковках, Галахад, а у тебя — как раз такая упаковка, какую я бы очень желал получить».

Реакция Ференбаха его удивила. На лице вместо потрясения — разочарование. Почти печаль.

Кардинал прочел дальше:

— «Я готов даже оплатить доставку груза, если ты любезно переправишь себя ко мне…»

— Где вы это добыли? — Ференбах взял выписку из рук Кардинала и внимательно изучил ее сквозь очки. Уголки рта у него побелели; очки опять съехали, брови сошлись над орлиным носом. Наверное, у себя в классе он бывает грозен.

— Инспектор, это частная корреспонденция, вы не имеете права. Вы слышали, что такое несанкционированный обыск и захват информации? Между прочим, у нас в стране имеется конституция.

— «Галахад» мертв, мистер Ференбах.

— Мертв, — повторил он так, словно Кардинал был учеником, без спросу давшим неверный ответ. — Как он может быть мертв? — На верхней губе у него выступили бисеринки пота.

— Просто расскажите о вашей с ним встрече.

Ференбах скрестил руки на груди; при этом четко обозначились мускулы. Не стоит его сердить, подумалось Кардиналу, в гневе этот субъект опасен.

— Слушайте, я не знал, что он ребенок. Он меня уверял, что ему двадцать один год. Пойдемте, я вам покажу, письма хранятся на диске. Не верится, что он умер. Господи! — Ладонь взлетела ко рту — жест в высшей степени женственный для человека столь богатырского сложения. — Но это не его нашли в том доме? Там был…

— Почему вы так решили, мистер Ференбах?

— Видите ли, в газете сообщили, что мальчик был не из нашего города. И он уже был мертв не меньше двух… не знаю… Уже по тому, как вы спросили, я понял…

Ничто в нем не выдавало виновности, но Кардинал понимал, что человеком, убившим Тодда Карри и Кэти Пайн, может оказаться любой. Преступник планировал убийства и записал на пленку по меньшей мере одно из них. Это говорит о хорошем самоконтроле. В психологическом портрете отмечалось, что убийца, скорее всего, имеет постоянную работу и, вероятно, предпочел бы профессию, позволяющую ему проводить время с детьми.

— Послушайте, детектив Кардинал. Я школьный учитель, Алгонкин-Бей — городок небольшой. Если это выплывет наружу, мне конец.

— Если что выплывет наружу? — вмешалась Делорм. — Что выплывет наружу, мистер Ференбах?

— То, что я гей. Я хочу сказать… это расследование уже перестало быть только местным. Теперь даже «Торонто стар» пишет о Виндиго. А тут мои письма… как это будет выглядеть по четвертому каналу? Поймите, с точки зрения гея имейл — безопасный секс. Это гораздо предпочтительнее, чем обходить бары или…

— Но вы не собирались ограничиваться имейлом, — настаивала Делорм. — Вы договаривались о том, чтобы Тодд приехал сюда. Чтобы он пожил у вас.

— Вы знаете, какие были мои первые слова, когда этот мальчик появился у меня на пороге? «О нет». Богом клянусь. Я видел, как он стоит там, этот недомерок, и я ему сказал: «О нет. Не годится. Никогда. Тебе слишком мало лет. Тебе нельзя здесь оставаться».

Накануне вечером Кардинал звонил Келли. Ее не было, и он отправил соседок на поиски. В итоге они вытащили ее из студии, где она, несмотря на поздний час, работала. Ее отзыв о Ференбахе был таким: «Джек Ференбах — великолепный учитель, папа. Он погружает тебя в материал, вынуждает размышлять об истории. Да, он тебя заставляет зубрить даты и цифры, но при этом ты еще и задумаешься о причинах и следствиях. Энтузиазм в нем так и бурлит, но при этом он не набивается тебе в приятели, понимаешь? Если ты пытаешься перейти грань — он сразу как-то отчуждается». В ответ на замечание Кардинала о том, что этот человек — гомосексуалист, Келли ответила: «Все, кто учится в алгонкинской школе, знают, что мистер Ференбах — голубой, и всем на это плевать. Ты же знаешь, если б он дал повод, его бы не пощадили. Но он никогда не давал повода. Он не из тех, над кем издеваются ученики». Короче говоря, Джек Ференбах был одним из трех лучших учителей в жизни Келли, при том что историю она не любила.

Но Кардинал не собирался сообщать об этом единственному подозреваемому.

— Вы же отдаете себе отчет, мистер Ференбах, что, прочитав то, что мы прочли, трудновато поверить, что вы действительно решили дать мальчику от ворот поворот. Вы вдруг решили повести себя корректно?

— Мне все равно, чему вы там поверите! Вы слишком много на себя берете! — Рука снова взмыла вверх, на секунду прикрыв рот. Потом он сказал: — Я не хотел… Я просто расстроен. Конечно же, ваше мнение для меня очень важно. Я приглашал Тодда приехать ко мне. Мне было неуютно. Я угостил его ужином, и, откровенно говоря, беседа между нами не задалась. Не знаю, как у вас, но у меня весьма скудные сведения о творчестве Папаши Пуффа. Насколько я понимаю, пределом мечтаний у мальчика было стать диджеем и зарабатывать на жизнь, царапая пластинки . Так или иначе, он держал себя не очень-то дружелюбно после того, как я сказал ему, что на ночь он остаться у меня не может. Нет уж, извините. Незнакомый парнишка шестнадцати лет? В квартире гомосексуалиста? Школьного учителя? Я не сумасшедший. Я высадил его у «Берега», у него было достаточно денег на ночлег, обратный билет на автобус и завтрак. Почему вы на меня так смотрите? Я вам покажу его письмо.

У Ференбаха ушло минуты две на то, чтобы загрузить компьютер и открыть свой почтовый ящик.

— Вот. Смотрите. Это совсем раннее, наш второй обмен посланиями. Я пишу ему: «Расскажи о себе. Чем ты занимаешься? Сколько тебе лет?» — Строчки на экране заскользили вверх. — А вот что он ответил.

Делорм наклонилась за его спиной и прочла:

— «Мне двадцать один, и у меня причиндал, как у быка, что еще тебе нужно про меня знать, Джейкоб?»

— И мне никогда не приходило в голову, что он моложе, чем говорит. Видите ли, обычно люди в Сети лгут о своем возрасте в противоположную сторону. Я сам часто был не прочь скостить себе несколько лет. Так или иначе, поначалу он очень раскованно говорил о сексе, но потом, когда он стал искать предлог уклониться от встречи, я понял, что в своей сексуальной ориентации он не уверен. Тогда наши отношения стали больше напоминать дружбу. Я не хотел торопить события и, полагаю, стал в каком-то смысле его наставником.

Делорм возразила:

— Прошу прощения, но ваша переписка не производит впечатления интеллектуальной.

— Интеллектуальной — нет. Но это не значит, что мы не говорили об умном. Видите ли, сейчас, возможно, и более либеральные порядки, чем во времена моего детства, но наша сексуальная ориентация по-прежнему рассматривается большинством как отклонение, что невероятно осложняет самоидентификацию и делает самоанализ тяжелейшей психологической задачей. Если вы посмотрите беспристрастно, то увидите, что наш обмен посланиями после первых пяти-шести сообщений становится гораздо менее сексуально раскованным.

Он вывел на экран пару следующих посланий. Его слова подтвердились: собеседники постепенно переходили от затяжных, почти до живописности подробных фантазий к сосредоточенному обсуждению сексуальности как таковой. Письма Ференбаха, как он и говорил, были письмами наставника и адресованы тому, кто оказался перед лицом врага, с которым сам учитель уже давно боролся и которого победил.

Ближе к концу — детальное обсуждение новой темы: как «Галахаду» добраться из Торонто в Алгонкин-Бей — на автобусе или на поезде, и как доставить ему деньги.

«Выезжаю завтра утром в 11.45. Должен быть в Алгонкин-Бей к 4.00. До скорого!» Дата — двадцатое декабря. И после этого — ничего.

— Вы не встречали его на автовокзале?

— Нет, до этого я уже отправил ему деньги не только на автобус, но и на такси. К тому времени я начал опасаться, что он моложе, чем утверждает. Разумеется, я не хотел, чтобы меня видели в обществе малолетнего.

— Вы чрезвычайно осторожны, мистер Ференбах, — отметила Делорм. — Некоторые сказали бы, что вы подозрительно осторожны.

— В Торонто у меня был друг — когда-то он там жил, — так вот, он любил вести у себя в кабинете долгие дружеские беседы с учениками. Личные разговоры при закрытых дверях. Из-за этого, а также из-за свидетельских показаний мальчика, которого он провалил на экзамене, моего друга на четыре года отправили в тюрьму. На четыре года, детектив. Нет, нет. Я просто благоразумен. Дверь ко мне всегда открыта — настежь, — и я никогда не встречаюсь с учащимися нигде, кроме как в школе.

— Судя по этому посланию, — заключил Кардинал, — и судя по вашим словам, Тодд должен был двадцатого декабря быть в «Береге».

— Так и есть. Я сам его отвез и видел, как он туда входит. Я оставался в машине, но видел, как он вошел.

— Должно быть, вам нелегко это далось. У вас были жаркие разговоры, вы ожидали жаркого уикэнда, а потом вдруг резко все оборвали. Видимо, это было трудно.

— Вовсе нет. Вы говорите, ему было шестнадцать, но выглядел он на четырнадцать. По моим понятиям, это — ребенок. Я сплю с мужчинами, а не с детьми, детектив Кардинал.

— Нам необходимо знать, где вы были до конца того уик-энда.

— Это просто. Я болтался без дела, так как заранее освободил себе конец недели, а планы не сбылись. Меня давно приглашал к себе один друг, который живет в Повассане, и я туда отправился и все это время провел с ним. В понедельник я оттуда сразу поехал в Торонто, чтобы провести Рождество со своими родителями. Мой друг подтвердит. Я ему рассказал то же, что и вам, и он надо мной долго смеялся.

— Нам нужна его фамилия. И имейте в виду, что, если вы позвоните ему, чтобы отрепетировать ваши сказки, мы об этом узнаем, так как все вызываемые номера фиксируются.

— Мне ни к чему репетировать правду. И ему тоже.

Ференбах достал адресную книжку и продиктовал Делорм нужные данные, которые она записала. При этом он стоял, склонившись над ее плечом, словно проверял домашнее задание.

Кардинал вспомнил, какое уважение слышалось в голосе Келли: «Сколько ты знаешь учителей, которые могут добиться того, чтобы ребята у них спорили, представляешь — спорили о Генри Гудзоне и Самюэле де Шамплене ? Его главные принципы — это «правильная методика», «запоминайте даты» и «перед контрольной соберитесь с мыслями и просмотрите конспекты».

Кардинал протянул ему руку:

— Вы нам очень помогли, мистер Ференбах.

Поколебавшись, учитель обменялся с ним рукопожатием.

На обратном пути Делорм сидела мрачнее тучи. Кардиналу ее непростой характер был известен, и он чувствовал, как она пытается взять себя в руки. Когда свернули на Мэйн-стрит, машину вдруг занесло на полосе льда, и Кардинал воспользовался этим поводом, чтобы остановиться на обочине.

— Послушай, Лиз, у него кристальная репутация, пойми. Великолепный учитель, никаких жалоб на него нет. Вел себя открыто, честно и прямо и гораздо откровеннее, чем вел бы себя я на его месте.

— Мы сделали ошибку. Сейчас Ференбах сидит за компьютером и уничтожает все следы своей переписки с этим парнем.

— Нам она не нужна. Она есть в компьютере у Тодда. Проверим его алиби и установим за ним наблюдение. Только все это ни к чему нас не приведет.

Портье в «Береге» не вспомнил Тодда Карри по фотографии. Кроме того, подросток не записывался в книге постояльцев.

— Видишь? — сказала Делорм. — Ференбах лгал.

— Я и не ожидал увидеть тут подпись нашего парня. Феллоуз из Кризисного центра мне сообщил, что двадцатого декабря Тодд Карри зарегистрировался у него. Тодд где-то тусовался, услышал про Кризисный центр и решил остаться там на ночь, чтобы сэкономить деньги, полученные от Ференбаха. И где-то на пути между Кризисным центром и домом на Мэйн-Вест он встречает убийцу.

 

28

У Делорм было не так уж много близких друзей в полиции. Работа в отделе спецрасследований развитию товарищеских чувств не способствует, к тому же Делорм была не из тех, кто постоянно мозолит всем глаза и втирается в компании. Она предпочитала дружить с бывшими одноклассницами, но и тут дела обстояли не слишком удачно. Кое-кто уехал учиться в колледж и вернулся, выйдя замуж или заметно изменившись, причем чаще всего происходило и то и другое. Были и такие, кто в колледж не уезжал и чьи горизонты простирались не дальше школьного дружка и ребенка, рожденного в восемнадцать лет.

У большинства теперь были дети, а значит, Делорм не могла разделять их главные жизненные интересы. Даже когда ей доводилось увидеться со старыми подругами, она чувствовала по их глазам, что они замечают в ней перемену. Постоянная работа бок о бок с мужчинами, да еще с полицейскими, сделала ее жестче, осмотрительнее и почему-то (она не могла толком это объяснить) менее терпеливой при общении с женщинами.

В итоге получалось, что она много времени проводила в одиночестве, поэтому, в отличие практически от всех коллег, всегда побаивалась окончания рабочего дня. Так что когда Кардинал неожиданно предложил (посреди марафонского составления дополнительных отчетов) отправиться к нему домой на вечерний мозговой штурм, в сердце у нее, словно ласточки вокруг амбара, закружились смешанные чувства. «Не волнуйся, — заверил ее Кардинал, прежде чем она успела ответить. — Я не буду тебя мучить своей стряпней. Можем заказать пиццу».

Делорм в замешательстве сказала «не знаю». К концу дня она порядочно вымоталась, и вряд ли ее мозги были способны так уж помочь штурму.

— Ференбаха мы ведь отработали? Пока больше двигаться некуда.

— Я знаю. Просто… — Кардинал посмотрел на нее, слегка нахмурившись. — Если бы я собирался к тебе подкатиться, я б не стал этого делать дома.

И вот они, каждый на своей машине, подъехали к холодному коттеджу Кардинала на Мадонна-роуд. И он развел огонь в дровяной печи. Делорм тронуло его дружеское расположение. Он показал ей кое-какие свои столярные поделки на кухне, затем — огромный пейзаж, нарисованный его дочерью в двенадцать лет: вид Форельного озера с базой Североамериканского командования ПВО на заднем плане.

— Художественные способности у нее от матери. Кэтрин — фотограф, — сказал он, показывая на выдержанный в коричневатых тонах снимок одинокой гребной шлюпки на неизвестном берегу.

— Наверное, ты по ним скучаешь, — предположила Делорм и тут же об этом пожалела. Но Кардинал лишь пожал плечами и взял телефон, чтобы заказать пиццу.

К тому времени, как ее привезли, они уже начали извергать идеи. Основное правило мозгового штурма: нельзя смеяться, что бы ни предложили другие, нельзя никого расхолаживать. Вот почему лучше делать это не в отделе: они могли высказывать самые дикие гипотезы и при этом не чувствовать себя особенно глупо.

Они только начали разогреваться, когда зазвонил телефон. Кардинал подошел, и первыми его словами было: «Черт. Буду через десять минут». Он кинул трубку на диван и стал натягивать куртку, охлопывая карманы в поисках ключей.

— Что? Что случилось?

— Забыл — у нас в шесть пресс-конференция. Кендалл ее специально созвал, чтобы Грейс Лего совсем слюной не изошла. Извини. Обычная сделка: мы им сообщаем то, что не очень-то хотим выдавать, а они за это не выносят на публику то, что нам не очень-то желательно. Таков общий принцип.

— Чей принцип?

— Дайсона. Но я его поддерживаю.

— Тогда я пойду.

— Нет, нет. Пожалуйста, останься. А то пицца остынет. Я за час обернусь.

Делорм возражала, Кардинал настаивал, и в конце концов она осталась вяло ковырять пиццу в тишине, внезапно наставшей после его ухода. Это казалось таким… таким нарочитым. Пригласил ее сюда. Якобы забыл о встрече с прессой. А тут еще и пицца. Словно он хотел, чтобы хотя бы на час дом оказался в ее распоряжении: не стесняйся, смотри во все глаза — мне скрывать нечего.

Может быть, таким образом Кардинал хотел избавить ее (или Дайсона, или управление) от хлопот по оформлению ордера на обыск? Или это был упреждающий шаг, рассчитанный на то, чтобы ее озадачить? Будь он виновен, он бы ни за что не предоставил ей свободу действий в доме. Но тут могла быть та же история, что и с его рабочим столом: виновный специально оставляет все нараспашку, — пусть думают, что он чист.

Делорм вытерла с пальцев жир от пиццы и набрала номер Дайсона. Не выдумал ли Кардинал эту пресс-конференцию? Вовсе нет, уверил ее Дайсон. Наш главный дико серьезно к ней относится, и Кардиналу надо бы поскорее явиться, «тут сюит» (от его французского Делорм передернуло), а то Дайсон еще до конца недели сошлет его выписывать парковочные квитанции.

— Он выехал.

— Откуда ты знаешь? Ты что, у него? Что ты делаешь у него дома?

— Вынашиваю его ребенка. Но не беспокойся, я не утратила объективности.

— Ха-ха. Значит, у тебя есть возможность заняться тем, о чем мы говорили.

— Я только не могу понять, почему он сам нам это позволил, разве что он невиновен.

— Очень мило с его стороны.

Делорм встала, стряхивая крошки с колен. Над камином висела черно-белая фотография, на которой Кардинал был одет в старую рабочую рубаху и джинсы и строгал доску, наклонившись над ней как бильярдист. С трехдневной щетиной и с опилками в волосах он выглядел довольно сексуально для полицейского. Ну, сексуальный он там или нет, но сначала он оставляет незапертым ящик стола, а теперь вот оставил на нее дом. Насколько Делорм могла судить, это было своего рода приглашение.

В полицейском управлении Алгонкин-Бей не существовало правил проведения негласных обысков по очень простой причине — никому не приходило в голову, что сотрудники будут этим заниматься. При сборе улик Делорм никогда не полагалась на полулегальные методы, и сейчас ей не хотелось делать исключение. Такой осмотр имеет смысл лишь в качестве рекогносцировки, при которой определяется, что смогут обнаружить те, кто придет вслед за тобой (с оружием и ордером). В Эйлмере, в Полицейской академии Онтарио, слушателям о подобных обысках говорят одно: это противозаконно, а полученные с их помощью доказательства судом не рассматриваются. Всему, что Делорм знала об этом малопочтенном ремесле, ей пришлось научиться самой.

Времени у нее на все — час, поэтому для страховки лучше ограничиться сорока минутами. Значит, надо подойти к делу очень избирательно. Она исключила все места, которые обыскивают полицейские в кино, все труднодоступное — не полезу ни на шкафы, ни на чердак, — туда, где нужно на что-нибудь залезать. Вычеркнула из списка также все, для чего надо двигать мебель. Если она станет поднимать ковры или заглядывать под диван и кресла, Кардинал обязательно заметит чужое вмешательство. Да и в любом случае она не верила, чтобы Кардинал, если ему было что прятать, спрятал бы это в таком месте. И туалетный бачок она тоже открывать не собиралась.

Лиз Делорм в считанные минуты после отбытия Кардинала решила осмотреть лишь самое очевидное место для хранения компрометирующих материалов — личные папки Кардинала. Было очень удобно, так как он держал эти помеченные ярлыками папки в незапертом металлическом картотечном шкафчике о двух ящиках, весьма ободранном. Она мгновенно установила точную сумму, которую он получал в управлении (со всеми сверхурочными выходило гораздо больше, чем она ожидала), и узнала, что за его прелестный, хотя и мерзлый дом на берегу озера до сих пор не выплачено. Ежемесячные платежи хоть и высокие, но для доходов Кардинала терпимые, при условии, что у него не было других масштабных трат, скажем, на обучение дочери в престижнейшем университете.

Делорм больше интересовали доходы Кэтрин Кардинал. Если у нее имеется какой-то независимый источник, подозрения с Кардинала, возможно, будут сняты.

Она достала налоговые декларации.

Из сводной декларации, заполненной рукой Кардинала, явствовало, что он сообщил министерству налогов и сборов Канады точную сумму дохода. Кэтрин Кардинал за это время заработала сущую мелочь, работая неполный день фотоинструктором в алгонкинском колледже. Но имелась и вторая папка, значительно более любопытная: декларация для налоговой службы США. Декларация на имя Кэтрин заполнена малоразборчивым, но твердым почерком Кардинала. Ты никогда бы не стал нанимать бухгалтера, верно? Слишком гордишься своими умственными способностями. Судя по анкете, Кэтрин Кардинал получила одиннадцать тысяч долларов США в качестве арендной платы за недвижимость в Майами. Очевидно, почти весь год квартира там пустовала.

— Дата покупки, — вслух прошептала Делорм, пролистывая незнакомые бланки. — Ну же. Дата покупки. Ты все прибедняешься, но где-то же ты должен указать, когда ты купил эту проклятую… — Она опустилась на корточки, сжимая бело-голубой документ. Кэтрин Кардинал приобрела квартиру во Флориде три года назад, заплатив наличными сорок шесть тысяч долларов США, то есть спустя всего шесть недель после первого провала с Корбеттом.

Осторожнее, сказал внутренний голос Делорм. Ты ничего не знаешь наверняка. Продолжай смотреть непредвзято. Мы собираем улики, рано выносить суждение.

Часть страховых взносов за дом Кардинал указывал в налоговой декларации, что снижало размер налога. Делорм нашла папку, озаглавленную «Страховка». На первый взгляд сумма страховки казалась небольшой, но потом она вспомнила, что дом, в отличие от недвижимости в Майами, стоил недорого. В папке были квитанции на крупные покупки: «камри» Кардинала, новый холодильник, станковая пила, — но тут Делорм наткнулась на квитанцию, от которой у нее перехватило дыхание. Пристань Каллоуэй, Голливуд-Бич, Флорида, пятьдесят тысяч долларов за яхту «крис-крафт». Два года назад, в октябре. Всего через два месяца после провала второго рейда против Корбетта.

Делорм снова попыталась унять биение сердца, призвать себя не делать скоропалительных выводов. Поспешность в выводах превращает тебя в ходячую угрозу для всех, кто оказывается рядом. Но такая крупная сумма, в такое время — это очень подозрительно, тут нет никаких сомнений.

Из задней части нижнего ящика она вытянула папку, помеченную «Йель». Она быстро пробежала содержимое. Официальные послания из Йеля на роскошных бланках подтверждали то, что она уже знала: Джон Кардинал платил бешеные деньги, чтобы дочь училась в знаменитом университете. Больше двадцати пяти тысяч канадских долларов в год без расходов на проживание. И ведь помимо этого еще затраты на поездки и все необходимое для занятий живописью. Кардинал говорил, что у Келли второй год магистратуры, значит, он уже потратил на нее не меньше семидесяти пяти тысяч, и ведь Делорм еще не все подсчитала.

Она убрала бумаги на место и задвинула ящик. Пока можно остановиться, сказала она себе: яхта, квартира, — этого более чем достаточно для расследования.

Положив половину пиццы Кардинала в холодильник, она вымыла свою тарелку и надела куртку. Потом погасила свет, недоумевая, почему же, черт возьми, партнер по расследованию позволил ей устроить обыск у него дома, когда здесь столько изобличающих его улик. Это было непонятно.

На обратном пути она позвонила с мобильного Малькольму Масгрейву:

— Я обнаружила очень интересные квитанции на крупные приобретения, которые делали сразу после ваших операций против Корбетта. Но пока я не могу сказать вам, где я их нашла.

— Понимаю, он ваш партнер, но не вы одна ведете это расследование. О какой сумме идет речь?

— Девяносто шесть тысяч долларов США. Плюс дочка учится в Йеле.

— Наше высокое начальство, может, столько и зарабатывает, но ни я, ни вы, ни ваш партнер — нет.

— Я понимаю, картина складывается неприглядная. Но он не шикует. Он не тратит много денег.

— Вы забываете, что кнут в таких случаях действует не хуже пряника. Если уж вы попались в когти кому-то вроде Кайла Корбетта, то вряд ли сможете по своей воле выйти из игры: я, мол, устал. Вам придется делать то, что он хочет, или же он вас найдет, где бы вы ни были. По этому вопросу можете обратиться к Ники Беллу. Хотя его же убили. Видно, мне совсем память отшибло. — Масгрейв попросил ее минутку подождать.

Во время этой паузы она увидела Кардинала, едущего обратно домой. Отняв пальцы от руля, она помахала, но он ее не заметил. Вдруг Делорм пожалела о своем звонке. Снова послышался голос Масгрейва.

— Вот что, мне нужны подробности об этих квитанциях. У нас тут нет времени играть в благородство, голубушка.

— Извините. Не думаю, что я смогу это сделать. По крайней мере, не сейчас.

Масгрейв нажимал, выпевая ей басовую арию типа «Ты имеешь дело с серьезными людьми».

— Слушайте, я ведь делаю, что должна, верно? Я проверяю нашего парня. Вот и все, что вам сейчас надо знать.

Масгрейв опять принялся ворчать, но Делорм, нажав на кнопку, оборвала разговор.

Добравшись до своего дома, она не выключила двигатель и какое-то время, опустив голову на руль, оставалась в машине. Она старалась не вдумываться в бурлившие внутри чувства. За шесть лет работы в спецрасследованиях Делорм вывела на чистую воду многих коррупционеров. Ей доводилось иметь дело с самыми разными мотивами, которые по богатству и разнообразию могли бы соперничать с северными лесами. Некоторые воруют из жадности — таких легко изобличить. Есть другие, более сложные натуры, они крадут по непреодолимому влечению. Некоторыми движет страх. Делорм считала третью категорию наиболее распространенной: менеджеры средних лет, перед которыми маячит призрак нищенской пенсии… Делорм не могла отнести Кардинала к этим разновидностям. Она не зацикливалась на его роскошной яхте, даже на недвижимости во Флориде. Ярче всего в ее сознании сияли письма из Йеля. Она вспоминала прикосновение к дорогой бумаге, тисненую печать университета… от всего этого так и веяло баснословной стоимостью обучения в Лиге Плюща . И начала понимать, что некоторые могут украсть ради любви.

— Джон Кардинал, — сказала она вслух, — какой же ты безмозглый глупец.

 

29

Эрик принес суп — в эти два дня они больше ничем его не кормили, несмотря на его протесты, — и сел в ногах кровати, чтобы убедиться, что он его съест. Просто сидел, не говоря ни слова, уставившись на Кийта, как ворон. Потом улыбнулся своей хитренькой улыбочкой, словно у них была какая-то общая тайна, и вышел.

Кийт тут же отправился в ванную и вызвал у себя рвоту. Тошнота в последнее время донимать перестала, но он был уверен, что его чем-то накачивают и поэтому он только и делает, что спит. Сейчас ему хотелось нормально соображать, хотелось понять, что происходит.

Вернувшись из ванной, измотанный и опустошенный, он сел на край кровати, вслушиваясь в бубнящие наверху голоса. Они звучали прямо над головой, но он не мог разобрать слова.

От рвоты заслезились глаза. Он протер их уголком простыни и, когда зрение прояснилось, увидел, что в комнате появились новые детали обстановки. В углу, где когда-то стояла камера на штативе, теперь располагался небольшой телевизор и видеомагнитофон. Господи, да сколько, они думают, он тут пробудет? Ему нужна одежда, а не этот чертов ящик.

Но одежды на спинке кресла не было. Не было ее и под кроватью. И в ванной. Куда-то исчез и рюкзак.

Он подергал дверь, но та была заперта снаружи. Впервые в нем шевельнулся страх. Он завернулся в одеяло и долго сидел, размышляя. В какой-то момент, он не мог точно сказать когда, он услышал, как Эрик и Эди выходят из дома, услышал, как на дороге завели машину.

Голова у него была еще не очень ясная, но он все-таки попытался понять, в насколько серьезную переделку попал. Дверь заперта, одежда исчезла. Конечно, это плохой знак, но он не мог оценить, насколько плохой. Эрик и Эди с виду совсем не такие страшные. Что может быть в худшем случае, рассуждал он, что хуже всего? Допустим, они думают, что я богатый, и будут держать у себя ради выкупа.

Он принял решение. В следующий раз, едва откроют дверь, он тут же, без промедления, выскочит наружу. Может, я ошибаюсь и они безобидные, но это неважно. Хочу отсюда выбраться.

Над головой послышалось жужжание. Он посмотрел вверх как раз в тот момент, когда единственная лампочка мигнула и перегорела. В комнате стало темно. Полоски дневного света, тонкие и бледные, обрамляли заколоченное окно.

Кийт Лондон никогда не боялся темноты, но сейчас она его пугала. Он включил телевизор. В таком глубоком мраке скажешь спасибо и за его холодное, режущее глаз мерцание. Ни антенны, ни кабеля, прием — никакой. По одному из каналов на него с важным видом посмотрел ведущий новостей, но голоса из-за помех слышно не было.

Кийт нажал кнопку «Вынуть» на видеомагнитофоне — выскочила кассета. Наклейка, где от руки написано: «Жизнь как вечеринка». Фильм Эрика, вспомнил он, или какое-то домашнее видео. Он вставил кассету обратно и включил просмотр.

Место действия было плохо освещено, да попросту отвратительно. В центре экрана — четкий круг света, а вокруг — чернота. В освещенном пятне сидит мальчик, костлявый, с длинными волосами. Не особенно подвижный, сидит тянет пиво, глупо ухмыляется. Потом пару раз рыгает, кривляясь перед камерой.

Затем появилась женщина — Эди — и села рядом с ним. Началось, подумал Кийт. Любительское порно. Боже ты мой, ну и извращенцы они тут на севере.

Освещение не льстило сложению Эди. Ее кожа мутно поблескивала, когда она протянула руку, сунула ее между ног мальчика и принялась его поглаживать. Мальчик засмеялся. Видно было, что он нервничает и смущается. «Ну, вы с ним — те еще штучки», — пробормотал он.

На заднем плане включили музыку — судя по звуку, магнитофон, из дешевых динамиков которого донеслась искаженная мелодия «Перл джем». Эди продолжала механически поглаживать его промежность. Мальчик расстегнул ширинку, и ее рука забралась внутрь.

Тут на сцене появилась новая фигура. Это был Эрик, изображавший разгневанного супруга. Он выкрикивал самые смехотворные фразы: «И ты так со мной поступаешь? После всего, что я для тебя сделал?» Это было даже хуже, чем Кийт мог себе представить.

Эрик оттолкнул женщину, продолжая бессмысленно вопить.

Парнишка, со своей стороны, актерствовал изо всех сил, воздевая руки самым неестественным образом. Штаны у него были наполовину спущены, и выглядел он нелепо.

Тут Эрик на переднем плане принял картинную позу, поднимая молоток. «Ты пытался трахнуть мою жену за моей спиной! Я убью тебя!»

«Нет, прошу вас, — умолял мальчишка и при этом, понятное дело, ржал. — Пожалуйста, не убивайте меня! Я не хотел! Я искуплю свою вину!» И потом, напрочь выйдя из роли: «Извиняюсь. Не могу удержаться, все смеюсь. Получается глупо как-то, понимаете?»

«По-твоему, это глупо? — Эрик шагнул вперед, высоко занеся молоток. — Я покажу тебе, что такое глупо».

Молоток опустился на голову мальчика — и все изменилось. Даже несмотря на плохой звук, Кийт сразу понял, что хруст костей — реальный. Реальным было и внезапно появившееся на лице мальчика отсутствующее выражение — открытый рот, остановившиеся, ошеломленные глаза.

Эрик размахнулся снова.

«Ах ты ублюдок, паршивец, ты думаешь — ты кто?»

Дальше было еще полторы минуты видео. На экране перед ним проходили кадры, и Кийт совершенно неподвижно сидел в мерцающем озерце света. Потом поднял голову и завыл, как пес.

 

30

Снаружи кто-то буксовал в снегу. Безнадежное нытье колес проникало даже в комнату, где Кардинал беседовал с грустной молодой женщиной по имени Кэрен Стин. Вообще утро выдалось какое-то невеселое. Сначала он заехал в больницу Онтарио, как выяснилось, лишь для того, чтобы увидеть, как мрачна и необщительна Кэтрин. Он сам скомкал посещение, когда почувствовал, что она начинает его раздражать. Первый звонок за утро был от матери Билли Лабелля: она плакала, и невнятность ее речи объяснялась передозировкой бог весть какого средства, которое прописал ей врач для облегчения страданий. Затем позвонил мистер Карри (разумеется, им двигало исключительно беспокойство о супруге), и Кардинал вынужден был признать, что по-прежнему далек от задержания того, кто до смерти избил их единственного ребенка. Потом позвонил Роджер Гвинн из «Лоуд», спросив в своей вялой манере, есть ли какой-нибудь прогресс. Когда Кардинал дал отрицательный ответ, Гвинн разразился восторженной одой, вспоминая их былые дни в алгонкинской школе, словно эта ностальгия по прошлому могла придать Кардиналу словоохотливости. Вскоре последовали звонки из «Глоб энд мейл», из «Торонто стар» и от Грейс Лего с четвертого канала. С газетами он развязался легко, но Грейс Лего каким-то образом разузнала пикантную новость про Маргарет Фогл и теперь допытывалась: правда ли, что они и ее причисляли к жертвам Виндиго, а теперь она, живая и здоровая, нашлась в Британской Колумбии?

Кардинал вкратце сообщил, что Маргарет Фогл считалась пропавшей и по некоторым критериям соответствовала предполагаемым предпочтениям убийцы. Однако теперь пропавшая найдена, и полиция Алгонкин-Бей ею больше не интересуется. Звонок его рассердил: значит, кто-то говорил с Лего, не поставив его в известность. От мысли, что придется обсуждать это с Дайсоном, он заранее ощутил страшную усталость.

Сегодня он намеревался провести день в разъездах. Они с Делорм решили, что она займется фотоаппаратами, а он — часами. Переписали нужные звуки с кассеты и сделали множество копий, чтобы послать специалистам по ремонту фотоаппаратов и часов в Торонто и Монреале. Делорм уже, должно быть, успела проверить двадцать фоторемонтных мастерских, между тем как Кардинал не сдвинулся с мертвой точки. Сначала его отвлекали по телефону, а теперь вот прямодушная молодая особа рассказывала ему о своем исчезнувшем дружке.

Кардинал злился на сержанта Флауэр, которая сообщила мисс Стин, что он может ее принять, тем более когда выяснилось, что посетительница — из Гельфа, маленького поселка милях в шестидесяти к западу от Торонто.

— Если ваш парень из Торонто, — указал он ей, — вам следует обратиться в торонтскую полицию.

Кэрен Стин была застенчивой женщиной — точнее, девушкой: ей было, пожалуй, не больше девятнадцати. Между фразами она предпочитала смотреть в пол.

— Я решила не тратить время на звонки, констебль Кардинал. Я подумала — вы скорее уделите мне внимание, если я приду к вам сама. Я уверена, Кийт здесь, в Алгонкин-Бей.

Все молодые женщины наводили Кардинала на мысли о дочери, но мисс Стин, кроме возраста, не имела с Келли ничего общего. Келли — по крайней мере, с точки зрения Кардинала — была воплощением богемной легкости и небрежности, в то время как девушка, сидевшая напротив него в кабинете, выглядела достаточно заурядно. При этом на ней был старящий ее деловой костюм и очки в серебристой оправе, придававшие ей ученый вид. Заурядная, но очень серьезная девушка.

Мисс Стин снова поглядела в пол, на лужицу растаявшего снега у своих ног. Кардиналу на мгновение показалось, что она вот-вот заплачет, но когда она посмотрела на него, глаза у нее были ясные.

— Родители Кийта уехали на раскопки в Турцию, — они у него археологи, — и с ними невозможно связаться. Я не хотела ждать, пока они скажут, что мне делать. Я читала про убийства, которые у вас тут были. Это были не просто убийства. Как я понимаю, сначала люди на какое-то время исчезали, а потом их убивали.

— Это не значит, что каждого пропавшего похищает этот психопат. И потом, ваш друг путешествует автостопом через всю Канаду — ему было где затеряться. Вы сказали, в четверг его ждали в Су.

— Да. И это на него не похоже — не появиться там, где планировал. Что мне в нем нравится среди прочего — так это что он очень внимательно относится к другим. На него всегда можно положиться. И он терпеть не может доставлять неприятности.

— То есть это не в его характере.

— Совсем не в его характере. Я не истеричка, мистер Кардинал. Я пришла сюда не просто так. У меня есть причины.

— Продолжайте, мисс Стин. Я ничего не имел в виду, разве что… В общем, продолжайте.

Девушка глубоко вдохнула и задержала дыхание, глядя куда-то в пространство. Кардиналу показалось, что она частенько так делает, и выглядело это очень мило. В мисс Стин была приятная степенность. Он легко мог понять молодых людей, которые в нее влюбляются.

— Мы с Кийтом во многом совсем разные, но при этом очень близки, — наконец произнесла она. — Были планы сразу после школы пожениться, но потом решили отложить на год. Я собиралась сразу поступать в университет, а Кийту хотелось, так сказать, посмотреть мир, а уже потом спокойно осесть на одном месте и учиться дальше. В общем, мы подумали, что нам не повредит, если мы подождем еще годик. Я вам это рассказываю, чтобы вы поняли: когда Кийт сказал, что будет мне писать, он действительно имел это в виду, а не просто языком трепал. Мы даже условились, в какое время будем друг другу писать, чтобы наши послания не разминулись.

— А он писал? В таком режиме, о котором говорил?

— Не строго по часам, конечно, но все-таки — по одному письму и одному звонку в неделю, а иногда — имейл. Каждую неделю. И вдруг замолчал.

Кардинал кивнул. Мисс Стин была не просто серьезной молодой женщиной, она была еще и хорошим человеком, а Кардинал не так уж часто выносил о ком-то такое суждение. Похоже, ее прекрасно (и, видимо, строго) воспитали, научив уважению к окружающим и к истине. С пшеничными волосами, подстриженными под мальчика, и ярко-голубыми глазами цвета новеньких джинсов она походила на голландку.

— Последний раз Кийт звонил пятнадцатого, в воскресенье, — десять дней назад. Голос был бодрый. Остановился в какой-то мерзкой гостиничке в Грейвенхёрсте и не так уж весело проводил там время, но он у меня в общем-то жизнерадостный, из тех, кто легко заводит друзей. Еще он неплохой музыкант и всюду таскает с собой гитару. Его часто норовят облапошить. Я еще и поэтому переживаю.

Везет Кийту, подумал Кардинал, хорошо, что у него есть такая вот мисс Стин, которая за него переживает. Она вынула из сумочку фотографию и протянула Кардиналу. Парень с длинными вьющимися каштановыми волосами сидел на скамейке в парке. Сосредоточенно нахмурившись, он играл на акустической гитаре.

— У него просто нет такого органа, который вырабатывает подозрение, — продолжала она. — Его постоянно ловят на улице всякие распространители рекламы и прочие, потому что он легко поддается на их наглые уговоры, знаете, как это бывает? — Ее джинсово-голубые глаза со слегка приподнятыми внешними уголками умоляли понять. — Это не значит, что он глупый. Совсем нет. Но другие, те, что исчезли, они ведь тоже не были глупыми, правда?

— Ну, двое из них были еще очень юные, но глупым никто из них не был.

— Кийт собирался выехать в Су в понедельник, хотя он не так уж туда рвался. Он не очень любит навещать родню, но… — Она отвернулась, набрала воздуха и задержала дыхание.

Кийт, дружище, подумал Кардинал, если ты упустишь эту девушку, значит, ты действительно идиот.

— Что такое? — спросил он мягко. — Вы чего-то недоговариваете?

Последовал долгий вздох. На него снова взглянули серьезные голубые глаза.

— Детектив, будет лучше, если я вам честно признаюсь: мы с Кийтом… ну, немного повздорили. Недели две назад, когда он позвонил. Я тогда чувствовала себя какой-то одинокой и незащищенной. В общем, мы в который раз стали с ним обсуждать, как будем дальше жить. Он хочет разъезжать с гитарой по стране, — если я к кому-то его ревную, то к этой его «овации», — а я… я не умею разбрасываться, я хочу сразу продолжить образование. Это была совсем небольшая стычка, пожалуйста, поверьте. Не то чтобы я или он в гневе бросил трубку, нет. Но у нас была перепалка, и мне было бы неудобно о ней умолчать.

— Но вы не думаете, что эта перепалка является причиной… внезапного молчания Кийта.

— Я уверена, что нет.

— Очень признателен, что вы мне рассказали. Итак, что у вас было намечено на ближайшее время?

— Кийт говорил, что может заехать в Алгонкин-Бей и что позвонит мне, как только сюда доберется.

— Мисс Стин, Кийт не хотел ехать в Су, не хотел видеться с родственниками. Теперь вы говорите, что он на вас не сердился, и я готов это принять, но почему мы должны предполагать, что он попал в беду, если он не появился там, куда, как он ясно сказал, ему ехать не хочется?

— Согласна, само по себе это бы меня не встревожило. Но когда нет писем, и звонков, и имейлов? После того, как он все это время пунктуально сообщал о себе? И когда у вас тут эти нераскрытые похищения, эти убийства?

Кардинал кивнул. Мисс Стин снова задержала дыхание, перед тем как перейти к следующей мысли. Кардинал ждал, пока она ее нащупает. В дверях возникла Лиз Делорм, но Кардинал предостерегающе покачал головой.

Мисс Стин преодолела свои сомнения; когда она заговорила, голос ее зазвучал громче:

— Я вам сказала, что за последнюю неделю писем не было, детектив.

— Да. Вы это даже подчеркнули.

— Но на самом деле не совсем так. Вот главная причина, почему я здесь. — Мисс Стин нырнула в сумочку и достала конверт из плотной желтой бумаги. — Письмо — внутри. То есть второй конверт, а не письмо. Почерком Кийта написан адрес, но письма внутри не было.

— Он пришел пустым? — Кардинал взял у нее желтый конверт.

— Не пустым. — На этот раз она не стала смотреть в пол. Честные голубые глаза встретили его взгляд.

Кардинал вырвал из большого настольного блокнота верхний лист и выложил на чистую страницу содержимое желтого конверта. Меньший, запечатанный конверт был погашен три дня назад, в Алгонкин-Бей. Кардинал пинцетом вскрыл клапан, увидел желтоватое, ссохшееся содержимое, и закрыл конверт. Завернул его в чистый лист из блокнота и положил обратно в большой конверт.

Последовало недолгое молчание; Кардинал подумал, что уверен в двух вещах: каждое слово, сказанное девушкой, — правда; и если Кийт Лондон пока еще жив, то жить ему осталось очень недолго.

Он набрал номер Джерри Комманды, потом прикрыл микрофон рукой.

— Когда это пришло?

— Сегодня утром.

— И вы сразу приехали сюда?

— Да. Я и подумать не могла, что Кийт на такое способен. Но он ведь написал адрес на конверте, я знаю его почерк. И здесь есть чего бояться, вам не кажется?

Джерри Комманда взял трубку.

— Джерри, тут важное дело. Мне нужно, чтобы в экспертизу доставили на вертолете одну вещь. Есть шансы?

— Нулевые. Если совсем горит, я, может, сумею упросить кого-нибудь из летного училища. Тебе срочно?

— Очень. Похоже, наш голубчик только что прислал нам по почте образец своей спермы.

 

31

Зимними вечерами на городской пристани в Алгонкин-Бей тихо. Слышатся разве что похожее на звук пилы жужжание проезжающего мимо снегохода, а иногда внезапный треск льда — это мощные глыбы трутся друг о друга, испуская потусторонний вздох, словно протяжный крик; порой это бывает похоже на вселяющее ужас удушье.

Эрик Фрейзер и Эди Сомс сидели рядышком на защищенном от ветра углу причала. Озеро Ниписсинг тянулось вдаль, исчезая в серой дымке, как некое причудливое туманное видение. Эрик ничего не говорил, но Эди наполняла восторгом мысль, что она так хорошо изучила его, что никакие слова не нужны. На самом деле она знала, что именно собирается сказать Эрик: он вот-вот может это произнести. Все утро и первую половину дня он был беспокоен и раздражителен. И хотя фотографирование его немного успокоило, Эди знала, к чему все клонится, даже если Эрик этого не сознавал. Теперь он может сказать это в любую минуту.

Но Эрик отошел в сторону, встав под «Принцессой Чиппевы», прогулочной яхтой, превращенной в ресторан. Во всяком случае, летом она служила рестораном, а зимой нависала над льдинами, как вытащенный из воды белый кит. Проклиная холод, Эрик настраивал объектив. Эди мучилась с волосами, пытаясь сделать так, чтобы они спадали на один глаз, как у Дрю Бэрримор в том фильме. Хоть какая-то надежда, с горечью подумала она. По крайней мере, немного прикроют лицо.

Глядя на Эрика в его длинной черной куртке, она думала, что хорошо бы им спать вместе. Трудность была в том, что Эрик этого не любил. Когда она до него дотрагивалась, все его тело становилось жестким, как доска, и было понятно, что это не отсутствие желания, а отвращение. Поначалу она думала, что отвращение он испытывал лишь к ней самой, что было бы неудивительно. Но, похоже, Эрик вообще с отвращением относился к сексу. Секс — для слабаков, говаривал он. Что ж, она могла прожить и без этого, тем более теперь, когда их сплотили совсем другие, более глубокие наслаждения. Не пройдет и часа, как он скажет. В этом она была уверена.

— Подвинься в сторону. — Эрик отодвинул ее влево. — Хочу, чтобы острова вошли.

Эди оглянулась посмотреть. Там, вдали, где небо и озеро встречались, передавая друг другу всевозможные оттенки пепельно-серого, лежали острова. Тот остров. Виндиго. Кто бы мог подумать, что у такого крошечного островка есть название? Эди вспомнила мертвую девочку, дугу ее позвоночника, проступающую сквозь вещмешок Эрика. Каким исполненным вселенского значения казалось когда-то это деяние — убийство; мрачную тяжесть приносило оно в мир. Но удивительно: когда доходишь до этого, оказывается, что само событие значит совсем мало. У человека отняли жизнь, но с небес не ударил огненный столп и под ногами не разверзлась преисподняя. Копы и газеты немного взволновались, но, в общем, мир остался совершенно таким же, как прежде, просто в нем больше не было Кэти Пайн. Я бы даже забыла ее имя, подумала Эди, если бы о ней круглые сутки не трубили в новостях.

Она чуть подвинулась влево, и тут льдина, ворочаясь, издала пронзительный визг, словно разрывали металл. Эди вскрикнула.

— Эрик, ты слышал?

— Лед двигается. Теперь улыбочку.

— Я не хочу улыбаться. — Эди неприязненно относилась к камерам, и потом, звук льдины ее напугал: казалось, остров позвал ее по имени.

— Ну и ладно, Эди, выйдешь кислой. Мне плевать.

Она выдала ему улыбку пошире, просто назло, и он щелкнул затвором. Еще один снимок в архив.

Они начали эту фотоэкспедицию у Форельного озера, наверху, возле водохранилища. Эрик снял, как Эди отпечатывает на снегу ангелочка как раз над тем местом, где они закопали Билли Лабелля. Столько снега, и кажется, что вокруг ни малейшего следа какого-либо неблагополучия. Склон холма, вид на озеро, ярко-голубое небо — на открытке это смотрелось бы отлично.

Потом они поехали на Мэйн-стрит и снялись перед домом, где они убили Тодда Карри. Сначала Эди, потом — Эрик, а затем — оба вместе (Эрик поставил автоспуск). Их видел мужчина, гулявший с большой мохнатой собакой, и Эди на секунду показалось, что он слишком уж внимательно их разглядывает. Но Эрик ее успокоил: молодая пара балуется с фотоаппаратом, только и всего, какое дело старому хрычу?

Они отошли под прикрытие рыболовного магазинчика, чтобы Эрик смог закурить сигарету, прикрывая спичку ладонями. Он прислонился к деревянной стене и, прищурившись, посмотрел на Эди. Она представляла слова, которые он собирается сказать, еще до того, как он их произнес, словно уже видела эту сцену во сне, будто это она сама у себя в голове создала Эрика, выстроила пристань, сотворила холод и дым. Она ощущала темный восторг, бегущий у него в крови, потому что у нее в крови струился такой же. Она словно бы чувствовала запах этого восторга, похожий на металлический запах льдинок, подрагивающих на морозном ветру. У нее заныли нервы, когда она снова увидела тот дом. И тот остров. Ее трясло от холода, но она ничего не говорила. Ей не хотелось портить такую минуту.

Они вернулись в фургон и врубили обогрев на полную. Стало так хорошо, что Эди громко расхохоталась. Эрик вытащил из бардачка книгу и сунул ей. Большая, в бумажной обложке, очень потрепанная, с наклейкой «была в употреблении».

Она прочла заглавие:

— «Темница». Где ты ее достал?

Он ответил, что раздобыл ее во время последней поездки в Торонто. Это исторический документ, который он долго искал, каталог средневековых пыточных приспособлений.

— Прочти мне, — велел он. — Читай страницу тридцать семь.

Эди перелистала глянцевые страницы с фотографиями и рисунками. На фотографиях — пыточное кресло, кнут, зажимы; на рисунках пояснялось, как использовать устройства. Крючья для вырывания внутренностей, железные клещи, чтобы терзать плоть, пилы для разрезания человека надвое. Иллюстрация к этому последнему приспособлению показывала висящего вверх ногами человека, которого двое других распиливали от промежности до пупка.

— Читай страницу тридцать семь, — повторил Эрик. — Прочти ее мне. Люблю, когда ты мне читаешь. Ты так хорошо это делаешь.

Да, он знает, как ей приятны его похвалы. Это как прийти домой к гудящему камину после того, как до полусмерти замерз. Эди нашла нужную страницу. Там было изображено что-то вроде шлема на деревянном брусе. Над шлемом — громадный винт.

— «Череподробилка, — прочла она. — Подбородок казнимого прижимают к нижнему стержню. При повороте винта железный колпачок устремляется вниз, смыкая и дробя зубы и постепенно проникая в верхнюю и нижнюю челюсть. По мере того как давление усиливается, глаза выдавливаются из глазниц. И в конце концов сам мозг вытекает сквозь раздробленную черепную коробку».

— Да. Мозг просачивается наружу, — выдохнул Эрик. — Прочти еще. Прочти про колесо.

Эрик засунул руки глубоко в карманы. Эди знала, что он ласкает себя, но знала и то, что лучше об этом не говорить. Она листала страницы: древние железные инструменты, потешные гравюры, где у людей на лицах выражение ужаса, как в комиксах.

— Давай, Эди. Про колесо. Это ближе к концу.

— По-моему, ты очень хорошо знаешь эту книгу. Наверное, это твоя любимая.

— Может, и так. Может, потому я и хочу ею с тобой поделиться.

Да, я знаю, что будет, Эрик. Я знаю, что ты собираешься сказать. Ища страницу, она чувствовала, как у нее в животе словно стучит второе сердце.

— «Колесование. Нагую жертву растягивают, привязывая руки и ноги к внешнему краю обода. Под все основные кости и сочленения помещают куски дерева. С помощью железного бруса палач раздавливает руки и ноги казнимого в кашу, используя все свое умение, чтобы при этом не убить жертву».

— Они размалывали людей на кусочки, — сообщил Эрик. — Но чтобы те все время оставались живы. Какой это, наверное, был кайф. Представляешь? Читай до конца.

— «По свидетельству одного из очевидцев, жертву превратили в «подобие большой кричащей куклы, извивающейся в ручьях крови, куклы с четырьмя щупальцами, словно у морского страшилища; огрубевшая, осклизлая, бесформенная масса плоти перемешивается с обломками раздавленных костей. Когда сломано все возможное, конечности пропускают сквозь спицы колеса, которое затем в горизонтальном положении насаживается на ось. Хищные птицы выклевывают глаза и вырывают кусочки мяса. Колесование — вероятно, наиболее медленная и мучительная казнь из всех, что когда-либо изобретал ум человеческий».

— Прочти, что там дальше. Та же страница, внизу.

— «Колесование было весьма распространено и считалось отличной забавой. На протяжении четырех веков гравюры на дереве, рисунки, живописные изображения показывают нам толпы смеющихся, весело болтающих людей, очевидным образом радующихся зрелищу ужасных страданий своих ближних».

— Народ это любил, Эди. И по-прежнему любит. Просто люди не хотят в этом признаваться.

Эди знала это. Даже бабуля обожает смотреть по телевизору борьбу и бокс. Конечно, это лучше, чем пялиться на богом забытое ледяное море. Бабуле это нравится, спорим на что угодно. Наблюдать, как кого-то избивают до полусмерти.

Эрик считает, что это совершенно обычная, нормальная вещь. Просто ее сейчас не очень признает закон, только и всего. Она вышла из моды. Но может вернуться, посмотри хоть на Соединенные Штаты. Вспомни про газовые камеры, электрический стул.

— И не говори, что людям это не нравится, Эди. Обычай бы сам собой исчез, если бы люди не получали огромное удовольствие, доводя других до смерти. Это самое острое наслаждение, известное человеку.

Сейчас, сейчас, подумала Эди. Я вижу, как слова складываются в воздухе, вижу их, прежде чем он их произнесет.

— Согласна, — тихо ответила она.

— Хорошо.

— Нет-нет. Я имею в виду — согласна с тем, что ты собираешься сказать. Не только с тем, что уже сказал.

— Ах вот как, вот как? — Эрик сухо усмехнулся. — И что же я намерен сказать? Давай, гадалка мадам Роза. Открой мне мои мысли. Прочти у меня в душе.

— Я могу, Эрик. Я точно знаю, что ты собираешься сказать.

— Так выкладывай. Сообщи мне мои мысли.

— Ты собираешься сказать: «Давай сегодня вечером им займемся».

Эрик повернулся к ней в профиль. Тонкой струйкой выпустил дым в сгущающийся сумрак.

— Славно, — негромко проговорил он. — Очень даже славно.

— Не знаю, как ты, Эрик, но я бы сказала — пришло время вечеринки.

Эрик опустил окно и выщелкнул сигарету на снег.

— Пришло время вечеринки.

 

32

Дом был куда меньше, чем казалось снаружи. Наверху обнаружилось всего две спальни (Выдра мог бы поклясться, что там их три) и малюсенькая ванная.

Как весьма пространно объяснил Артур Вуд, по кличке Выдра, этой хитрюге детективу Делорм, он избрал профессию взломщика отнюдь не для того, чтобы расширять круг общения. Как и все его коллеги, он прилагал всевозможные усилия, чтобы избегать на работе встреч с людьми. Ну, а в остальное время Выдра был общителен, как любой другой парень.

Он узнал, что похожий на хорька пронырливый тип из музыкального магазина все время тут шастает. Выдра даже один раз проследовал за ним от самого универмага, увидев, как тот грузит в свой фургон очень миленькую на вид коробку с надписью «Сони». Выдра знал, что парочки нет дома, потому что уже полтора часа торчал в своем фургончике возле их дома. Это самый безопасный способ наблюдать за местом. Никто не встревожится, увидев старенький «шевроле-вэн» с надписью «Комсток. Установка и ремонт электрооборудования»; никто не обратит ни малейшего внимания. Правда, при этом Выдра все равно каждые три месяца менял вывеску, просто чтобы еще больше себя обезопасить.

В общем, он сидел, слушая «Претендерз» на своем кассетнике (фирмы «Блаупункт», подцепил прошлой зимой во время одной небольшой экскурсии в Сидервейл. Эти немцы, что ни говори, знают толк в инженерном деле) и читая спортивный раздел в «Лоуд». Переживания по поводу «Кленовых листьев» перемежались размышлениями о предстоящих покупках. Выдра, трудолюбивый вор, был, кроме всего прочего, заботливым отцом и мужем, и пора было подыскать подарочек сыну и наследнику, которого он ласково называл Самосвальчиком.

Хорошая игрушка, вот что нужно пацану. Скажем, набор кубиков; он поищет здесь что-нибудь такое. Конечно, детей у этой пары нет. Он наблюдает достаточно долго, чтобы это понять, но мало ли что люди прячут у себя в шкафах. Пару недель назад он набрел на пластмассового медвежонка, которого теперь Самосвальчик повсюду с собой таскает.

Замок в боковой двери оказался сущей пустяковиной, и он управился с ним всего за двадцать семь секунд — не рекорд, конечно, но в общем неплохо. Выдра, как обычно, сразу двинулся на верхний этаж: он свято верил, что природа в числе его сообщников, а значит, пусть сила тяжести помогает тебе, когда ты будешь спускаться вниз. Теперь он пробирался в своих бесшумнейших «рибоках» к задней спальне. Разум и наблюдение подсказывали, что здесь находится гнездышко счастливой четы.

Но он увидел не то, что ожидал. Комната старой девы, а не семейной пары. Розовые стены, кровать из белого дерева, туалетный столик уставлен баночками с кремами, в основном — медицинскими. Ветхие, отстающие в углах обои были некогда бледно-желтыми, с узором из маленьких зонтиков. Он заметил на комоде мягкую игрушку — тигра; может, понравится Самосвальчику? Но при ближайшем рассмотрении тигр оказался страшно потертым, ухо было загнуто, и вообще этот истерзанный зверь, казалось, перенес множество болезней. Вряд ли его можно принести домой. «Чем ты думал? — возмутится Марта. — Это совершенно негигиеничная штука».

Он подождал, чутко прислушиваясь. Нет, старушка не шевелится. Скорее всего, она к тому же еще и глухая. Бедняжку не выводили гулять уже по крайней мере три дня.

В изголовье кровати — интересная придумка: встроенные книжные полки с небольшими скользящими дверцами, как раз в таких местах жители маленьких квартирок прячут драгоценности. Выдра, неисправимый оптимист (этого требовало его ремесло), преисполнился надежд и сдвинул панель.

Здесь его встретил второй сюрприз. Он думал, тут лежит парочка романов Даниэлы Стил (Марта вечно их читала) или, может, Барбары Тейлор Как Там Ее. Но здесь оказалась довольно гнусная библиотечка: «История пыток», «Японские зверства времен Второй мировой войны», «Жюстина» и «Жюльетта», две последние — маркиза де Сада, он слыхал об этом типе.

Выдра во время каждого дела всегда выкраивал свободную минутку, чтобы, держа в руках какой-нибудь ценный или просто особенный предмет, дать волю воображению и представить себе ту жизнь, в которую он вторгся. Сейчас настал как раз такой момент. Он вынул «Жюльетту». Маркиз — тот самый, который любил баловаться с кнутами, цепями и всяким таким? Выдра долистал до страницы с загнутым уголком и прочел кусок, отмеченный на полях: «Я сжимаю ее груди, приподнимаю их и отрезаю от тела; потом нанизываю эти ломти мяса на проволоку…»

Выдра пролистал еще несколько страниц и увидел, что дальше еще хуже. На форзаце — посвящение, сделанное плохонькой шариковой ручкой: «Эди от Эрика». «Господи, Эрик, — пробормотал он. — Такие книги женщинам не дарят. Паскудная книжка, и сам ты — паскудник». Выдра дал себе клятву до конца дела вести себя строго в рамках профессиональных обязанностей.

При виде ванной Марта содрогнулась бы от омерзения: раковина вся в пятнах ржавчины, кафель замызганный. Вонь от полотенец из коридора можно почуять. Аптечка набита снотворными и транквилизаторами из «Царства фармацевтики»: приятная находка, могла бы кого-нибудь осчастливить. К сожалению, Выдра не увлекался наркотиками и прочим. Не употреблял, не распространял, тут уж спасибо Марте. Но мечтательно подумал — было, было времечко…

Откуда-то — шум. Чьи-то голоса. Он замер перед треснувшим зеркалом, склонив набок голову. Да это просто телевизор у старушки. Проклятое одиночество, весь день смотреть сериалы. Как он установил за время своих вахт, в доме есть вторая, передняя спальня, и брать там нечего, кроме древнего черно-белого телевизора, наверняка с чудовищным изображением.

Он спустился вниз и произвел быстрое обследование кухни, которое его разочаровало. Несколько стареньких бытовых приборов — не годится. Даже в маленькой темной гостиной — какая-то дрянь, масса мягкой мебели такого вида, словно на ней издохло много поколений псов. Выдра не стал брать забавные старые часы на камине: такие не загонишь антиквару. К его неудовольствию, тут не было даже видео: в наши дни такое попросту ненормально.

Улов нулевой, а место уже почти обработано. Он совершенно неверно оценил ситуацию. Этот из музыкального тут даже не живет. Парень работает в долбаном музыкальном магазине, черт побери, где-то же у него должна быть припрятана всякая классная техника. Еще вчера Выдра видел его с этой коробкой «Сони», он ее вытаскивал из багажного отсека своего симпатичного, хоть и старого «виндстара».

— Вот облом, — пробормотал Выдра. — Стол под телик есть, а телика — нет. — Судя по следу на пыльной поверхности, еще дня два назад тут стоял телевизор. Несколько кассет, сложенных стопкой за столиком, показывали, что где-то имеется и видео. Может и то, и другое увезли в ремонт (но это было бы редкое совпадение), а может, переставили в другую часть дома, например — в комнату этой бабы-яги.

Но бабулю тревожить он не мог, поэтому вынужден был ограничиться подвальным этажом. Оптимизм все еще не покинул Выдру, ибо подвалы иногда приносят неожиданные дары: ящик с инструментами, лодочный мотор, набор клюшек для гольфа, мало ли что; другое дело — в подвалах промозгло, и там трясешься, словно от страха. Кроме того, оттуда не так хорошо слышно, вот почему многих из его коллег накрывали в подвалах; в таких местах ты особенно уязвим. В кражах со взломом подвалы — что-то вроде анального секса: не лишено интереса, однако в первую очередь хочешь заняться не этим. В удачный веселенький денек на такое не потянет.

Спустившись по ступенькам, Выдра постоял среди резиновых сапог, облезлых коньков и ржавых дворницких лопат, пока глаза не привыкли к темноте. В подвале пахло стиркой и застарелой кошачьей мочой. Снаружи было темно; свет он бы увидел. Окошки высоко, как он не без раздражения заметил; похоже, они слишком маленькие для того, чтобы через них пролезть, если вдруг придется дать задний ход.

Постепенно перед ним стали вырисовываться и другие предметы: старая стиральная машина с отдельным устройством для отжима, запачканная печь, пара сломанных лыж, потрепанный алюминиевый тобоган, дамский велосипед без переднего колеса. Он с минуту раздумывал насчет велосипеда. Не далее как осенью у Марты украли ее десятискоростной. Марта впала тогда в дикую ярость, особенно из-за того, что Выдра проявил бесстрастие профессионала. Но эту развалину, конечно, брать ни к чему: на ремонт денег уйдет больше, чем она стоит.

Он повернулся и различил в сумраке дверь, прочный дубовый щит, а за ним… тут Выдра вновь преисполнился надеждами. Да, конечно, она ведет в студию. Этот хорек с камерами и магнитофонами завел себе студию, тут, в подвале у подружки. За этой дверью, с ее замком «медеко» и тремя мощными засовами, наверняка полно камер, штативов, записывающих приборов, телевизоров и видеомагнитофонов. Выдра, дружок, ты на пороге рая.

Ясное дело, если там внутри стоит техника, тогда засовы не с той стороны двери, с какой надо: вы ведь хотите, чтобы люди вроде Выдры оставались снаружи вашей кладовой, а не приглашаете их внутрь, — но хотя Выдра все и осознавал, его это не остановило. Засовы он мигом открыл, а вот «медеко»… состаришься, пока справишься с «медеко», так что Выдра просто выбил его ломиком. Он толкнул дверь, но вместо сокровищницы увидел перед собой голого паренька в массивном деревянном кресле.

Первой мыслью Выдры было: «Ну я и попал». Но потом, при свете ничего не показывающего телевизора, он увидел, что парнишка-то привязан к креслу: рот накрепко замотан, запястья прикручены к подлокотникам, и при этом он в чем мать родила. Он бился в своих путах и стонал. Глаза были дикие.

Такое зрелище ошеломит любого взломщика, даже самого бывалого. Не особенно соображая, Выдра сразу направился к телевизору и отсоединил видак. Ладно, мальчишку я застукал за каким-то мерзким извращением, меня это не касается. Но, оборачивая шнур вокруг видео («Мицубиси», стерео, четыре головки, аппарату всего год), он волей-неволей обратил внимание на необычные детали: парень был голый, и в комнате не было видно никакой одежды; здесь мочились и, судя по запаху из горшка под креслом, справляли большую нужду. Не игра, не розыгрыш.

Выдра помедлил в дверях, зажав под мышкой видак.

— Ясно, — бросил он парню. — Задолжал за наркоту, да?

Привязанный яростно бился. Выдра, наклонившись, сорвал ленту с его рта. Парень тут же заорал. Почти ничего невозможно было разобрать, но некоторые фразы повторялись: «маньяки, извращенцы, они меня хотят убить».

— Погоди, а? Погоди. Малость потише, не надо так орать. Заткнись сейчас же. А ну не ори! — Последние слова Выдра проорал сам.

— Вытащи меня отсюда, урод паршивый! — По лицу парня лились слезы. Он кричал про кассету, про какое-то убийство. Подробности были дикие, безумные, но ужас — неподдельный. Выдра навидался всяких пакостей, когда сидел в кингстонской тюряге, но ни у кого, даже у самых слабых и замученных сокамерников, он не видел такого униженного страха.

Реакции Выдры отличались простотой: видишь связанного — развяжи. Он заглянул в крошечную ванную, чтобы найти одежду пленника, но там ее не было.

— Где твои шмотки? На улице минус двадцать. Еще и ветер, учти.

Он уже открывал свой швейцарский армейский нож, когда услышал, как у дома остановилась машина. Пацан вопил, как рок-звезда:

— Освободи меня, освободи, освободи!

— Заткни пасть. Они уже рядом.

— Хрен с ними, выпусти меня отсюда!

Выдра замотал ленту вокруг рта парня и убедился, что она держится. Боковую дверь уже открывали, и он слышал, как парочка разговаривает. Он закрыл дверь в комнату и самым злобным своим голосом проворчал:

— Если хоть пикнешь, сам тебя уделаю. Сечешь?

Парень отчаянно закивал: сечет.

— Только пикнешь — и нам обоим кранты. Отсюда только одна дверь, и если нам не удастся застать их врасплох, можешь заранее считать, что ты сдох. Только пискни — и я тебе устрою дырку в печени.

Мальчишка кивал как сумасшедший. Елки-палки, Выдра мог бы рвануть по лестнице и мигом — в боковую дверь, а там уж… Вот черт, теперь прямо над головой — шаги.

— Вот что мы сделаем, — сказал он, разрезая ленту на лодыжке парня. — Я перережу эти штуки, ты наденешь мою куртку, и мы выйдем через боковую дверь. У меня на той стороне улицы стоит «шеви».

Зря он предложил парню бежать.

Он освободил ему другую ногу. Парнишка уже пытался встать, хотя еще был привязан к креслу.

— Погоди. Да погоди ты, бога ради!

Голоса теперь ближе — или нет? Одно запястье он ему отвязал и не успел покончить со вторым, как парень сорвал ленту со рта и снова заорал как безумный. Выдра зажал ему рот рукой и погрозил ножом, но поздно: голоса наверху вдруг стали беспокойнее, раздались быстрые тяжелые шаги.

Выдра взялся за остаток ленты — черт бы побрал его крики, — но мальчишка и не думал ждать, пока он закончит. Он встал, все еще привязанный к креслу за одно запястье, и двинулся мимо Выдры, волоча за собой кресло. Рывком открыл дверь, за ней оказался похожий на хорька тип с пистолетом в руке.

Парень ринулся мимо него, кресло громыхало по ступенькам.

— Ты не выйдешь, — бросил хорек через плечо, но глядел он на Выдру. Парень уже поднялся по лестнице, колотил плечом в дверь, но Выдра знал, что на свете нет ни одной двери, которая ломалась бы, как в кино.

— Остынь, — сказал Выдра этому типу. — Насилие ни к чему.

Хорек смерил его взглядом с головы до ног, он не спешил.

— Может, я люблю насилие.

— Предлагаю условие: я оставлю видак и прочее барахло, а ты отпустишь парня. Не знаю, что он там натворил, может, ты имеешь полное право его метелить, но связать человека по рукам и ногам и держать его в подвале нельзя. Неправильно это.

Мальчишка все еще ломился в дверь, завывая, как привидение.

— Заткнись, — призвал мужчина, обращаясь к лестнице. — Это недоносок — долбаный истерик.

— Да, видно, что он расстроен. Слушай, друг, мне надо двигать.

Хорек отошел от двери, приблизился к лестнице.

— Кийт, — приказал он резко, — спускайся немедленно.

— Еще чего! Я сваливаю!

Мужчина стал на нижнюю ступеньку, держа пистолет в тридцати сантиметрах от ляжки парня, и нажал на спуск.

Тот взвизгнул и свалился по ступенькам, зажимая бедро. Он покатился по бетонному полу, где мужчина пнул его в подбородок с такой силой, словно хотел забить гол. Парень замер.

— О господи. — Вот и все, что смог выдавить из себя Выдра; он повторил это раза два. — Не надо вам было это делать.

— Сядь в это кресло.

— Нет, сэр. Возражаю. Очевидно, вы не в себе, но давайте реально смотреть на вещи. — Нет уж, он ни за что не даст себя связать. Помешанный хорек.

— Сядь в кресло — или тоже получишь пулю.

— Он разбудил бабусю, — неожиданно донеслось с верхней ступеньки лестницы, где, ухватившись за перила, стояла теперь женщина. — Чертовы крики. — Она спустилась на две ступеньки и встала над Кийтом. — За это я тебе всю рожу мочой залью.

— Этот тип проник к тебе в дом, Эди. Он хотел украсть твой видеомагнитофон.

Женщина посмотрела на Выдру:

— Между прочим, этот видеомагнитофон очень много для меня значит. С ним связаны сентиментальные воспоминания.

— Хорошо. Ясно. Считайте, я его уже вам вернул за вознаграждение, понимаете, о чем я?

— Хрен знает что, Эрик. Давай его убьем.

— Я тоже балдею от видео, слышите? Мы с женой все время берем в прокате Клинта Иствуда. Мне сам Клинт нравится, а она тащится от историй про всяких его сестренок и подружек. Поглядеть классный фильмец, да под попкорн, мы это обожаем! — Заговори им зубы, пробуди в них доброе, с копами этот трюк иногда творит чудеса.

— Стреляй в него, Эрик, — с чувством произнесла женщина. — Пальни ему в живот.

— Послушайте, ребята… Эди, Эрик… Я так понимаю, меня тут не жаждут видеть, так я просто уйду, а? Отправлюсь восвояси. Простите за неудобство и там прочее. Приношу извинения.

— Фургон у дома, синий, это твой?

— «Шеви», да. На самом деле, Эрик, я припарковался в плохом месте. Тачка мешает убирать снег. Ее отбуксируют, если я ее не передвину.

Мужчина никак на это не отреагировал. Он опускал ствол, целясь Выдре в живот.

— Эрик… — Женщина спустилась еще на две ступеньки и пристально посмотрела на Эрика и Выдру. Что-то у нее было не то с лицом. — Может, сломаешь ему нос?

Выдра прикинул на глаз расстояние до пистолета. Хорек держал его в руке и продолжал целиться ему в живот.

— Хочу увидеть такую штуку, — продолжала женщина. — Услышать, как кость ломается, и все такое.

Мальчишка пошевелился, и Эрик, повернувшись, пнул его по голове. Теперь или никогда. Выдра врезал хорьку от души, погрозил рукой женщине — и вот он уже наверху, пальцы на ручке двери. Дверь уже распахивалась, когда сзади, куда-то между бедер, в него вошла пуля. Он опрокинулся навзничь, упал на парня и зверски ударился головой о бетонный пол.

Один сокамерник однажды рассказывал Выдре, каково это, когда в тебя стреляют. Пули, эти маленькие паршивки, страшно горячие, и тебя словно каленым железом протыкает. Теперь Выдра убедился — так оно и есть.

Мужчина высился над ним, громадный, как Кинг-Конг. Таким, наверное, я кажусь Самосвальчику, подумал Выдра. Интересно, Марта скоро начнет беспокоиться?

Руки мужчины сомкнулись у него вокруг шеи. Сильные пальцы пережимают дыхательное горло.

— Сломай ему нос, — снова попросила женщина. — Зачем тебе его душить, если ты можешь сломать ему нос?

И — аккуратно, рукояткой пистолета, — мужчина именно это и сделал.

 

33

Делорм сидела в полутьме кухни, допивая третью чашку «Нескафе». Перед ней высилась стопка пересланных Дайсоном папок. Ей нравилось заниматься на кухне чем угодно, кроме готовки. На тарелке лежали забытые остатки ужина из полуфабрикатов.

Папки тоже были почти забыты, и Делорм размышляла о трех «Ф». Если она собиралась что-то делать с квитанцией о покупке яхты, найденной в бумагах Кардинала, ей надо было пройти через эти «Ф»: февраль, франкоканадцы, Флорида. Как может подтвердить любой, кто бывал во Флориде в этом месяце, Флоридский залив в феврале превращается в Квебекский. Майами становится приморским Монреалем. Кубинский акцент резко идет на убыль, каждый второй автомобильный номер гордо заявляет: «Je me souviens» . С приходом февраля официанты и коридорные в очередной раз принимаются костерить канадцев. От них, мол, чаевых дождешься, когда рак на горе свистнет.

За сорок пять минут Дёлорм сделала полдюжины телефонных звонков. Ей удалось поговорить с двумя франкоканадскими полицейскими, собиравшимися провести отпуск во Флориде. К сожалению, ни один из них не планировал побывать близ пристани для яхт Каллоуэй. Так что Делорм сделала еще несколько вызовов и в конце концов узнала номер Долларда Лангуа, с которым они вместе учились в полицейской академии. У них даже состоялась пара свиданий, и сейчас Делорм была очень благодарна себе тогдашней, что дело не дошло до постели. Неуклюжий долговязый юноша с большими мягкими руками и собачьими глазами однажды в Эйлмере, после кино, признался, что просто сходит по ней с ума. А ведь пока он этого не сказал, Делорм вполне готова была с ним переспать. Доллард Лангуа был юноша симпатичный, но она не собиралась на корню губить свою карьеру из-за романтической истории. Потом она частенько думала одинокими ночами, как он там поживает и что было бы, если… Ладно. Доллард Лангуа — дорога, по которой она не пошла, назовем это так.

Несколько минут они делились новостями—по-английски (возможно, потому что это был язык Эйлмера). Да, она очень довольна своей полицейской карьерой. Нет, она не вышла замуж.

— Очень жалко, Лиз. Брак — приятная штука. Но меня не удивляет, хотя… нет, я в хорошем смысле…

— Давай, Доллард. Расскажи мне, какая я неудачница и вообще ошибка природы.

— Нет-нет. Я просто имел в виду, что у тебя всегда на первом месте была работа. Независимый ум. Это хорошо.

— Все, не могу больше. Теперь ты про себя расскажи.

Он теперь сержант Лангуа, приписан к Полицейскому департаменту провинции Квебек, это в двадцати милях от Монреаля. Двое детей, очаровательная жена — медсестра, не полицейский, — и каждый февраль они проводят неделю во Флориде, там у них таймшерный домик, в котором они живут по очереди с другими семьями.

— А почему ты спрашиваешь? — полюбопытствовал он. — Сезон в разгаре, уже поздно искать таймшер…

— Это для работы. Нужно кое-что выяснить.

Из Монреаля долетел глубокий вздох.

— Так я и думал.

— Я бы не стала просить, но это очень важно, Доллард.

— Я еду в отпуск, Лиз. Я хочу побыть с семьей.

— Я бы не просила, если бы это не было так серьезно. Ты же меня знаешь, поэтому должен понимать, верно? У нас тут на свободе разгуливает убийца детей, Доллард. Я даже на день не могу уехать.

Они еще какое-то время препирались. Потом, скорее просто чтобы его отвлечь, Делорм поинтересовалась, где именно он намерен остановиться. К несчастью для сержанта Лангуа, оказалось, что жить он будет в Голливуд-Бич, в доме, расположенном в том же квартале, что и пристань Каллоуэй. Его судьба была решена, и Делорм повесила трубку, чрезвычайно довольная собой.

Следующий час она провела за папками — ранними делами Кардинала — и не нашла в них ничего заслуживающего внимания. Судя по этим бумагам, Джон Кардинал был в точности таким, каким казался: полицейский-трудяга, выполняющий работу эффективно и тщательно, без нарушения законов. Почти все произведенные им аресты вели к обвинениям; но не в деле, которое она сейчас читала: некий непутевый Реймонд Колакотт вскоре после ареста покончил с собой. Подозреваемого задержали с четырьмя килограммами кокаина, которым, как Кардинал имел все основания полагать, Колакотт торговал. Но когда началось судебное разбирательство, улика пропала, ее украли из сейфа для вещественных доказательств. Дело было прекращено.

Сторона обвинения подключила к делу собственного следователя (Дайсон любезно вложил папочку), но потерпела сокрушительное поражение. Кардинал был не единственным подозреваемым, к сейфу имело доступ слишком много народу. Был подготовлен соответствующий отчет, ход расследования изменился.

Да, возможно, что это был Кардинал, но для полицейского из Алгонкин-Бей начать торговать кокаином — слишком рискованно. И Реймонд Колакотт — не Кайл Корбетт, он не может посадить копа на жалованье. Если тогда расследование ни к чему не привело, то и сейчас, девять лет спустя, Делорм тоже наверняка ни до чего не докопается, тем более что половину сотрудников, связанных с тем делом, перевели в Виннипег, Муз-Джо и еще бог весть куда.

Делорм доскребла тарелку и положила ее в раковину. Ей давно хотелось заняться кулинарией, может быть, даже записаться на курсы при колледже, но всякий раз перевешивали недостаток времени и энтузиазма, а может быть, ей так казалось. Будь мать жива, то-то бы ужаснулась.

Она прошла в гостиную и отодвинула занавеску. Сугробы сверкали под уличными фонарями. Некоторое время она постояла у окна, глядя сквозь свое призрачное отражение, фигуру с чашкой кофе в руке. Спустя десять минут она уже сидела в машине и без определенных намерений ехала по Алгонкин-роуд к окружной дороге. Свернула направо, на шоссе, держа стрелку спидометра значительно ниже предельно допустимой скорости. Такая бесцельная езда была одной из ее странностей, и она бы смутилась, если бы кто-нибудь из коллег узнал о ее ночных блужданиях. Она не знала, просто ли это непоседливость или же способ сделать мечты и размышления не только внутренним, но и внешним, физическим процессом.

Окружная мягко изгибалась, изящной плавной кривой обнимая верхнюю часть города. Было очень приятно чувствовать слабую, но постоянную центробежную силу, пока она катилась вокруг кварталов. Иногда Делорм доезжала по этой дороге лишь до пересечения с Лейкшор-стрит и потом возвращалась в город вдоль кромки залива. В другое время, когда возбуждение было сильнее, ей нравилось поступать еще более необычно: она отправлялась в районы, где жили ее друзья и коллеги, но не для того, чтобы заглянуть к ним, а просто чтобы, проезжая мимо, увидеть огни в их окнах, их машины на подъездных аллеях. Она понимала, что есть в этом что-то от неврастении, но это занятие вселяло в нее умиротворяющее чувство покоя.

Делорм свернула налево, на Траут-лейк-роуд, и двигалась к повороту на Шестьдесят третье шоссе. Зимой сквозь деревья видны дома на Мадонна-роуд. Она пригляделась и увидела свет у Кардинала, даже темную фигуру в заднем окне. Моет посуду или ест поздний ужин.

У таверны «Чинук» она развернулась и отправилась обратно в город, проехав мимо колледжа. Машин было мало, город внизу весь был залит огнями. В голове зашевелились мысли о деле Пайн — Карри, но она не принуждала их двигаться в каком-то определенном направлении. Она просто совершает небольшую прогулку, и пусть все течет как течет. Спустя несколько минут она миновала приятного вида двухэтажный оштукатуренный дом в не очень шикарном районе, который почти спрятался в тени больницы Святого Франциска. Рядом стояла машина Дайсона.

Делорм остановилась на обочине, размышляя, зайти или нет.

Милая девчушка лет двенадцати направлялась вверх по склону к дому в сопровождении мальчика — ровесника или чуть старше. Она чисто девчоночьим жестом прижимала к груди стопку книг и шла с опущенной головой, внимательно глядя на тротуар. Мальчик, должно быть, сказал что-то смешное, потому что она вдруг посмотрела вверх и расхохоталась, показав рот, полный брэкетов. Потом в проулке возникла ее мать, костлявая, похожая на ведьму, и позвала дочь. В ее голосе не было ни капли доброты.

Эта картинка оставалась в голове Делорм, пока она двигалась к Эджуотер-роуд. Но где-то между Рейн-стрит и окружной у нее родился неожиданный план. Она свернула к дому в швейцарском стиле под двускатной крышей и позвонила. У нее было время приготовить небольшой монолог, который она тут же забыла, когда дверь открыл лично шеф полиции Р. Дж. Кендалл. Увидев ее, он промолвил лишь:

— Надеюсь, вы с хорошими новостями.

Она последовала за ним в подвал, в ту же клубного вида комнату, где все когда-то начиналось. С того, что она приняла вначале за бильярдный стол, было снято покрывало. Солдатики в красной и синей форме сражались на крутом берегу речки из папье-маше. Делорм побеспокоила шефа в тот момент, когда он предавался своей страсти, в мельчайших подробностях воссоздавая знаменитые битвы прошлого, и он не намерен был отрываться от своего занятия, чтобы принимать неучтивую визитершу.

— Абрахамская равнина? — спросила Делорм, пытаясь задобрить хозяина.

— К делу, детектив. Генералу Монкальму вы помочь не в силах.

— Сэр, я разбирала архивы, искала все, что касается Кардинала. Его старые дела, заметки — все.

— Полагаю, вы обнаружили в этих архивах что-то сенсационное, иначе не стали бы нарушать все правила субординации, не говоря уж об элементарных нормах воспитанности, и являться ко мне домой без предупреждения.

— Нет, сэр. Видите ли, я уже понимаю, что эти материалы ничего не дадут. Я хожу кругами, и это мешает мне заниматься делом Пайн — Карри.

— Вот смотрите. — Шеф ладонью вверх протянул гладкую руку. В ней уютно устроилась крошечная пушечка. — Полное соответствие масштабу. Мне надо двенадцать таких пушек вставить в пазы, которые почти не видны невооруженным глазом.

— Потрясающе, — откликнулась Делорм со всей энергией, какую только могла изобразить, но сама почувствовала, что вышло неубедительно.

— Материалы — это важно. Присяжным нужны неоспоримые факты.

— Сэр, это займет вечность, и это все будут старые истории, из которых невозможно выудить доказательства.

— Есть его недвижимость во Флориде. Есть квитанция на яхту.

— Дайсон вам уже об этом сообщил?

— Да. Я просил, чтобы меня постоянно держали в курсе.

— На квитанции нет имени Кардинала, сэр. — Она хотела было рассказать ему о сержанте Лангуа, но нет, лучше подождать, пока тот что-нибудь отыщет во Флориде. — Я уже связалась с его банком в Америке, но они не очень-то горят желанием сотрудничать. Нам нужно что-то стопроцентно убедительное. Что-то из настоящего времени. Что-то простое и примитивное.

— Естественно. Если вы хотите попросить у вашего партнера подписанное признание — пожалуйста. Но не думаю, что на этом пути вас ждет успех. — Он повернулся к ней, держа в руке миниатюрный тюбик клея. — Или вы намеревались побеседовать по этому поводу с Кайлом Корбеттом? «Извините, мистер Корбетт, действительно ли один из наших сотрудников снабжал вас конфиденциальной информацией?» Нет, детектив, во мне куда больше уважения к закону.

По натуре шеф не был склонен к сарказму. Делорм внутренне собралась и продолжала наседать.

— Сэр, у меня есть идея.

— Прошу вас. Поведайте.

— Нам надо запустить информацию, которую Кардинал обязательно передаст Корбетту, если действительно на него работает. Что-то, о чем он должен будет поставить его в известность. А группа Масгрейва поставит телефон Кардинала на прослушивание и возьмет его самого под наблюдение.

Кендалл холодно глянул на нее и вернулся к своей модельке — солдатику, зажатому между большим и указательным пальцами.

— Я скажу только одно, детектив. Храбрости вам не занимать.

— Сэр, я думаю, это хоть отчасти избавит нас от неопределенности…

Шеф прервал ее взмахом руки:

— Я порядком удивлен, что вы всерьез… вы ведь серьезно, не так ли? Да, вижу, что так… всерьез предлагаете подстроить ловушку вашему коллеге.

— При всем уважении, сэр… Ведь это вы приказали мне расследовать его дело. Точнее, вы и Дайсон. Если вы хотите, чтобы я это прекратила, я буду счастлива прекратить в любой момент.

— Видите? — Кендалл указал на фрегат в полночно-синих водах реки Святого Лаврентия. — Какая оснастка, видите грот-мачту и штаги? Одна сборка заняла целую неделю.

— Потрясающе.

— Порой требуется некоторое время, чтобы сделать вещь убедительной, сержант Делорм. Некоторое терпение. Надеюсь, вы не совсем лишены этого качества.

— Мой план лучше, чем копание в бесконечных папках. Если вы посмотрите объективно, сэр, я думаю, вы согласитесь.

— Я согласен. Дайте мне маленький серебристый тюбик, пожалуйста. Спасибо. — Острием булавки шеф нанес капельку клея на пушечное ядро размером с булавочную головку и поместил его на верхушку крошечной пирамиды таких же ядер. — Полагаю, вы по-прежнему настаиваете на уходе из отдела спецрасследований. Было бы очень жаль потерять сотрудника с таким послужным списком, как у вас.

— Вы же не теряете меня, шеф. Я просто перевожусь в уголовную полицию.

— Знаю, знаю. Но спецрасследования, можно сказать, — самое важное подразделение во всем управлении. Уберите спецрасследования — и что тогда? У нашей организации останется мозг, не будет поврежден двигательный аппарат, но это будет мозг без совести. А это, моя юная леди, вещь опасная.

Делорм мысленно запрятала «юную леди» в теплый уголок сознания, чтобы потом обдумать.

— Сэр, если мы подбросим ему сведения, которые больше никому не известны, то, даже если мы не поставим его на прослушку, все равно очень скоро выяснится, что он — тот, кого мы ищем.

— У меня один вопрос. — Шеф сгибал конечности солдатика, придавая ему позу скалолаза. Капнул клеем на миниатюрные руки и колени и поместил фигурку на отвесный склон. Затем повернулся лицом к Делорм, и его взгляд был таким настойчивым, что в иной обстановке мог бы показаться нескромным. — Почему вы пришли с этим ко мне? Почему не пошли к Дайсону?

— Я тесно сотрудничаю с Дайсоном, сэр. Но улики должны выдержать судебное разбирательство, а для этого нужно, чтобы больше ни у кого, кроме Кардинала, не было этих фальшивых сведений. Будем знать только мы с вами.

— Тогда, безусловно, вы должны это сделать. И чем скорее, тем лучше. Капрал Масгрейв в курсе?

— Не то слово, сэр. Он ждет не дождется.

— Хорошо. Поговорите с судьей и получите разрешение на прослушку.

— Мы уже получили, сэр. Масгрейв его получил.

Кендалл разразился своим знаменитым смехом: «Ха! Ха! Ха!» Делорм ощущала то ослабевающее, то нарастающее давление на барабанные перепонки, но одновременно — большое облегчение. Потом шеф снова устремил на нее цепкий взгляд.

— Послушайте меня, моя юная Делорм. Я старше и мудрее вас и, видимо, лишь по этой причине ваш начальник, но это веская причина, так что слушайте. Я успел многое выяснить насчет Масгрейва: капрал Масгрейв умеет мчаться галопом, капрал Масгрейв весьма горяч, капрал Масгрейв недолюбливает нашего загадочного мистера Кардинала. Если кто-нибудь посмеет предположить, что Масгрейв действует по моему приказу (а это не так), капрал откажется от этого дела. Так что будьте осторожны. Не скажу, что он способен подделать улики, но из-за непомерного рвения он вполне может развалить дело. Поэтому будьте тверды и держите свои мысли… кстати, о чем они?

— Простите, сэр?

— Что вы думаете относительно этого дела, Делорм? По поводу Кардинала?

— Я должна отвечать, сэр?

— Разумеется.

Делорм посмотрела в потолок, на обнаженные балки.

— Я жду.

— Если совсем откровенно, сэр, то я не знаю. Я полагаю, что против него нет твердых улик. Все, что у нас пока есть, хороший адвокат может отмести. Так что мне… я считаю его невиновным, пока не доказано обратное.

— Вы заговорили как педант-законник. Это из чувства солидарности с коллегой? У вас слишком близкие отношения с Кардиналом, чтобы вы были объективной? Можете отвечать честно.

— Не знаю, шеф. Я не люблю заниматься самоанализом.

Кендалл снова рассмеялся, мощно и раскатисто, словно Делорм рассказала ему невероятно забавный анекдот, и потом столь же внезапно умолк; наступила глубокая тишина, какая бывает после того, как рядом выключили автомобильную сигнализацию.

— Извольте вывести его на чистую воду, понятно? Если он продался какому-то мерзавцу, я хочу, чтобы его немедленно изгнали из полиции. А если этого не было, тогда чем скорее вы разберетесь с его делом, тем лучше. Я тоже не люблю заниматься самоанализом, детектив Делорм. Это значит, что, когда у меня нет фактов, я становлюсь скучным и расстроенным. А вы ведь не хотите видеть меня скучным и расстроенным.

— Нет, сэр.

— Тогда беритесь за ваш маленький эксперимент. Бог в помощь.

 

34

Ховард Бэсс, линейный монтер с ГЭС, чинил трансформатор на Шестьдесят третьем шоссе, примерно за пять опор к северу от гавани на Форельном озере. Понадобилось целиком заменить поперечину, и Ховард все утро проторчал, морозя задницу, в корзине подъемника, в шести метрах над землей, а тут еще это солнце, которое самым дурацким образом отражается от снега и почти ослепляет, несмотря на темные очки. Правда, часа через два после начала работы солнце сместилось, и на снегу резко прорисовалась тень Ховарда и механической руки подъемника.

Стэнли Бетс, который был сегодня за рулем, побежал в гавань за пончиками и кока-колой. Вернулся он, насвистывая рискованную песенку «С добрым утром, малютка школьница», навеянную кошачьими глазами Лолиты, стоящей за прилавком.

На этом участке Шестьдесят третьего всегда большое движение. Едут со строительства базы ПВО, едут из Темагами, плюс местные, которые направляются в сторону залива Четырех миль и на Пенинсьюла-роуд. Он несколько минут ждал, пока появится просвет и можно будет перебежать дорогу.

— Превращаюсь в блудливого старикана! — крикнул он Хови. — Ты бы видел эту малышку в магазине!

Хови не обернулся — за ревом набирающей скорость восемнадцатиколесной фуры ничего не было слышно.

— Сдается мне, Хови, — повторил Стэн, благополучно перебравшись через дорогу, — я превращаюсь в грязного старикашку!

День был дико холодный, но совершенно ясный. Желтая рука подъемника так и сверкала в синеве неба. Снизу Хови смотрелся как-то странно. Изо рта у него вырывались белые облачка пара, а сам он, неловко ухватившись за перила люльки, рассматривал что-то внизу.

— На что это ты уставился? — Стэн проследил за его взглядом, но ему мешала двухметровая грязная насыпь на обочине. Он вскарабкался на ее гребень и прикрыл глаза от солнца. Когда Стэн увидел то же, что и Хови, одна из банок кока-колы выпала у него из рук и, ударившись об его окованный сталью башмак, прыснула над снегом коричневым гейзером.

 

35

— Вы не можете с уверенностью сказать, что это один и тот же убийца. — Дайсон растопырил приплюснутые пальцы и стал перечислять причины. — Первое: жертве за тридцать, а предыдущие убитые были подростками. Второе: совершенно иной почерк. Остальных избили до смерти или задушили. Третье: труп бросили там, где его легко найти.

— Не так уж легко. Если бы ребята с ГЭС не занялись именно этим трансформатором, тело могли бы найти через несколько месяцев. К следующему разу, когда они стали бы работать на Шестьдесят третьем шоссе, убитого бы полностью занесло снегом.

— Артур Вуд — преступник, это хорошо известно. У него наверняка было много врагов.

— У Выдры в целом мире не было врагов. В жизни не встретишь более симпатичного парня, но, конечно, если пригласить его в гости, не лишним будет присмотреть за столовым серебром.

— Какие-нибудь старые тюремные счеты. Поговорите с его прежними сокамерниками, с охраной в его корпусе. Мы не все знаем о наших подопечных.

— Выдра был вор-труженик. На этот раз он вломился не в тот дом. Когда мы найдем этот дом, мы найдем нашего убийцу. — Сейчас он передаст это дело Маклеоду; Кардинал словно бы видел, как решение зреет в голове у Дайсона, хоть та и не была прозрачной.

Нож для вскрытия писем прорыл борозду на тарелочке со скрепками.

— Между прочим, — напомнил Дайсон, — у тебя и так есть чем заняться.

— Да, но если это один и тот же тип, мы сразу сможем…

— Дай мне договорить, пожалуйста. — Голос его звучал тихо и задумчиво. — Как я уже сказал, дел у тебя более чем достаточно. Но почему бы нам не поступить так: ты возьмешь дело Выдры временно. Оно твое до тех пор, пока не обнаружится четких доказательств, что оно не имеет отношения к нашему местному маньяку. И как только это произойдет, дело сразу будет передано Маклеоду. Понятно?

— Понятно. Спасибо, Дон, — ответил Кардинал и слегка покраснел. Он никогда не называл сержанта по имени; это все из-за внезапного волнения. Перед тем как открыть дверь, он обернулся и сказал: — Телевизионщики из Садбери пронюхали насчет Маргарет Фогл.

— Знаю. Это я виноват. Приношу извинения.

Дайсон приносит извинения: старожилы не припомнят.

— Толку от этого мало. Вообще не понимаю, почему это всплыло.

— Грейс Лего — не Роджер Гвинн. Эта дамочка на уважаемом четвертом садберийском канале долго не задержится. Она вся нацелена на Торонто, если я в этом что-то смыслю. Понимает, что делает. Где-то раздобыла список пропавших лиц — и… ну, не важно… в общем, застала меня врасплох. Очевидно, я должен был держать тебя в курсе. Ошибся. Ну, теперь, думаю, мы все выяснили?

Выходя из кабинета Дайсона, Кардинал столкнулся с Лиз Делорм.

— Я тебя обыскалась, — заявила она. — Там у входа жена Выдры. Хочет подать заявление о его пропаже. Надо везти ее в больницу Онтарио опознавать тело.

— Не беги впереди паровоза, Лиз. Пока я не хочу ей сообщать.

— Ты должен ей сказать. — У Делорм был изумленный вид. — Господи, ее муж мертв. Не можешь же ты от нее это скрыть.

— Как только мы ей сообщим, нам уже не удастся вытянуть из нее хоть какую-нибудь информацию. Ее потрясет эта новость. Я просто говорю, что пока мы ей не скажем.

Марта Вуд повесила пальто на крючок вешалки в вестибюле, а пониже — маленькую теплую куртку своего сына. Она была в майке и в джинсах, которые на ее высокой стройной фигуре смотрелись как наряд из «Вога». Она сидела в кабинете, где и Кардинал и Делорм за эти годы множество раз допрашивали ее мужа. Ее малыш, темноволосый и темноглазый, в мать, тихо сидел на стуле позади нее, сжимая пластмассового медвежонка, иногда издававшего гнусавые стоны.

Марта Вуд говорила, крутя на пальце обручальное кольцо:

— Когда Выдра вышел из дома, на нем был синий пуловер, джинсы «Леви-505» и ковбойские сапоги. Черные. Ящерица.

— Хорошо. В субботу было холодно. Какая на нем была верхняя одежда? — Тело с девятью пулевыми ранениями было найдено обнаженным. Одежда Выдры может всплыть где-то еще.

— Длинная синяя куртка с капюшоном. Мне не нужно заполнить какой-нибудь бланк или еще что-то? Анкету «Пропал человек»?

— Мы все записываем, — заверил ее Кардинал.

— Вам нужен его рост и вес, да?

— У нас это есть, — сказала Делорм.

— Ах да. Протоколы задержания, совсем забыла. Так странно, я все это время считала копов врагами. А теперь, когда Выдра исчез, совсем другое чувство.

— У нас тоже, — откликнулся Кардинал. — Выдра был за рулем своего старого фургона «шевроле»? — Они уже всюду разослали номер и приметы машины.

— Да. Я должна вам дать номер. — Она полезла в сумочку за ключами.

— У нас уже есть номер, — остановила ее Делорм. — Этот его «шеви-вэн», он по-прежнему синий?

— Синий, да. — Рука миссис Вуд замерла на сумочке. — Но он иногда любил менять номера, перед тем как поехать на работу. Не знаю, сделал он так в этот раз или нет. А вот надпись — новая: у него на боку машины стоит: «Комсток. Ремонт электрооборудования».

— Вы знали, что он едет на работу?

— Слушайте, Выдра чинит электронику. Так он мне говорит, понимаете? Я давно уже научилась не задавать лишних вопросов. Он любящий отец и преданный муж, но он никогда не откажется от своего занятия — ни ради вас, ни ради меня, ни ради кого угодно.

— Хорошо. Вы знаете, в какой район города он отправился… работать?

— Он мне такое никогда не говорит. Слушайте, у него же есть особая примета — на него всегда можно положиться, понимаете? Выдра сказал, что вернется к шести. С тех пор прошло полтора дня, и я боюсь, черт возьми.

— Нам может помочь его найти, — мягко сказал Кардинал, — любая информация о той части города, где его предпочтительнее искать. — Он не обращал внимания на жесткий взгляд Делорм.

— Не знаю. Да, накануне он упомянул старый вокзал Северной дороги. Просто сказал, что теперь он заколочен. Может, поехал куда-нибудь в те края, точно не знаю. — Внезапно она встала, открытая сумочка свалилась на пол. — Я вам говорю, он попал в какую-то передрягу. Да, он ворует, но это не значит, что он такой уж негодяй. Он в первый раз не пришел домой и при этом не позвонил. В первый раз такое бывает, разве что когда его забирают, и если он у вас, лучше скажите, а то я напущу на вас Боба Брэкетта, чтобы он разнес все ваше проклятое управление.

Боб Брэкетт был лучшим адвокатом в Алгонкин-Бей. В полиции не было сотрудника, которого бы он когда-нибудь не смешал с грязью.

— Миссис Вуд, будьте добры, сядьте.

— Нет. Если вы не арестовали моего мужа, я хочу знать, почему вы ничего не делаете, чтобы его найти!

Мальчик перестал стискивать медвежонка и с озабоченным видом снизу вверх глянул на мать.

— Джон, можешь на минутку оставить меня с миссис Вуд?

Делорм застала его врасплох: в сценарии этого не было, и ему это не понравилось.

— Почему? — поинтересовалась Марта Вуд. — Почему она хочет поговорить со мной наедине?

— Джон. Пожалуйста.

Кардинал вышел в вестибюль и направился в мониторную. Он бросил несколько монеток в автомат, прежде чем понял, что диетическая кола в нем кончилась. Тогда он взял классическую и сел за столик, глядя на экран, на котором было изображение без звука.

Из угла, с высоты, камера безжалостно глядела вниз на Марту Вуд. И она и Делорм были совершенно неподвижны. Миссис Вуд все еще стояла, чуть разведя руки, принимая удар, но пока не ощущая боли, на лице — вопрос, и больше ничего. Полные губы дрогнули, словно Марта хотела заговорить, но она ничего не сказала.

Делорм дотянулась до ее руки, прикоснулась к ней, но женщина все стояла, слегка покачиваясь. Одна рука медленно разогнулась, чтобы дотронуться до стола, на что-то опереться. Женщина медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками и согнулась пополам. Мальчик стал толкать ее в плечо медвежонком.

 

36

— Почему мы так и не видели эту проклятую колымагу? — Маклеод разряжал свою «беретту», аккуратно, один за другим, выставляя на стол для совещаний девять патронов острым концом вверх. Кардиналу это казалось чрезмерным, он привык обходиться шестью. — Я, было дело, сам обшаривал этот его «шеви», да нам всем, видно, случалось его обыскивать. Спятить можно, не понимаю, почему его