В поисках Великого хана

Бласко Ибаньес Висенте

В романе рассказывается об открытии Нового Света отважными испанскими мореплавателями, дается сложный и противоречивый образ знаменитого открывателя Америки Христофора Колумба. Используя работы историков той эпохи, автор пытается воссоздать историю жизни Колумба, о котором до сих пор имеется очень немного достоверных сведений.

#i_001.png

 

Часть ПЕРВАЯ

Человек в рваном плаще

 

Глава I

О том, что произошло четыреста тридцать шесть лет тому назад на дороге из Гранады в Кордову.

Младший из путников уронил деревянную палку, служившую ему опорой, и, выскользнув из объятий товарища, подбежавшего, чтобы поддержать его, опустился на землю, возле зарослей кустарника.

— Не могу больше, Фернандо! Господи, помоги мне!

Его нежное, женственное лицо, побледнев, приобрело зеленоватый оттенок. Веки мучительно затрепетали, и черные миндалевидные глаза закрылись.

Фернандо, опустившись рядом с ним на колени, обнимал его и, стараясь ободрить, твердил:

— Лусеро! Сокровище мое! Встань, не поддавайся слабости.

Пусть он сейчас немножко отдохнет, а потом они пойдут дальше и заночуют в Кордове. Но спутник не слышал его. Положив голову на плечо Фернандо, он дремал; только слабое, затрудненное дыхание говорило о том, что он жив.

Тот, кого звали Фернандо, осмотрелся по сторонам, не поднимаясь с колен, и не увидел ни одного человеческого существа на дороге или поблизости от нее.

Это происходило в 1492 году, спустя пять месяцев после окончания знаменитой Гранадской войны. Был май месяц, а второго января король с королевой, те, что впоследствии были прозваны католиками, победоносно вступили в крепость Альгамбру и увидели у своих ног покоренную столицу последних мусульманских властителей Испании.

В этот послеполуденный час земля, казалось, излучала силу и аромат весеннего обновления. Нигде не было видно следов человеческого труда.

Юноши были совсем одни среди лугов, заросших густым кустарником, ветви которого были усеяны мелкими гроздьями диких ягод и розовыми, белыми, желтыми цветами.

Дорогой служила тропа, протоптанная за многие годы ногами прохожих. Проезжавшие повозки оставили в почве глубокие колеи. Большую часть года дорога была очень пыльной, а под зимними дождями она превращалась в канаву. Копыта мулов и лошадей и ноги пешеходов сглаживали рытвины и так размельчали землю, что первая же непогода превращала ее в непроходимую топь.

За кустами, окаймлявшими дорогу, на открытых пространствах, поросших невысокой травой, пережевывали жвачку или медленно брели на водопой к луже в соседней лощине почти одичавшие быки, казавшиеся единственными живыми существами в этой пустынной местности. Пастухи, очевидно, находились где-то далеко, и крики Фернандо, перепуганного обмороком товарища, были напрасны.

Видя, что его призывы не находят никакого отклика в бескрайней равнине, юноша отошел от своего лежащего спутника и сбросил перекинутый через плечо небольшой мягкий холщовый мешок, в котором, по-видимому, была одежда. Фернандо подложил его под голову Лусеро вместо подушки, затем протянул руку к кожаной фляге с вином, висевшей у него на поясе, и, повторяя все те же слова, которыми он старался подбодрить товарища, попытался приоткрыть ему рот и втиснуть туда горлышко этого почти уже пустого сосуда.

Несколько капель вина сразу привели Лусеро в чувство. Он приоткрыл глаза и с благодарностью взглянул на своего спутника, но тут же снова закрыл их, проговорив слабым голосом:

— Я хочу есть.

Фернандо ответил на эти слова жестом отчаяния. Он знал, что в холщовом мешке не оставалось ни кусочка хлеба. Последнюю корку они доели утрем… А кругом ни-, кого, кто мог бы прийти на помощь.

Путники были бедно одеты, но их платье, хотя и сильно поношенное, было совсем иного происхождения, чем грубая одежда, которую носят жители деревень и городских предместий. На юношах были короткие камзолы, шерстяные чулки и береты на кудрях, падавших на уши. Чулки были залатанные и местами дырявые, камзолы вытерлись до основы, пыль также немало попортила все эти предметы; и все же можно было догадаться, что когда-то они были ярких цветов и стоили немалых денег.

Теперь, подкрепившись глотком вина, Лусеро, казалось, дремал. Фернандо не решался уговаривать его идти дальше, а обессилевшему юноше больше всего хотелось лежать с закрытыми глазами под этими кустами, гудевшими от роя насекомых, которые носились среди густой листвы в поисках сладкого цветочного сока. Фернандо было ясно, что в этот день им не дойти до Кордовы, и он с беспокойством думал о том, смогут ли они провести еще одну ночь под открытым небом, как уже провели две предыдущие; к тому же, на этот раз, без вина, без хлеба, без случайных попутчиков, которые могли бы оказать им помощь. Неужели здесь, на христианской земле, они окажутся в полном одиночестве, как мореплаватели, отправившиеся за золотом к берегам Гвинеи и выброшенные бурей на необитаемый остров!

Будь он один, его не страшило бы такое положение; но с ним был ослабевший Лусеро, который уже накануне до крови натер себе ноги грубыми башмаками, взятыми у Фернандо.

За несколько мгновений Фернандо с той ослепительной ясностью, которую мы познаем только в минуты отчаяния, мысленно пережил всю свою прежнюю жизнь. Оба они родились в Андухаре; ему теперь было семнадцать лет, Лусеро пятнадцать. Его отец Перо Куэвас, оруженосец сеньора из свиты короля дона Фернандо, с первой кампании участвовал в войне с гранадскими маврами, пока при штурме одного города не был пронзен двумя мусульманскими стрелами и сброшен мертвым с последних ступенек осадной лестницы.

По-настоящему юноша знал только мать, так как в эти годы непрерывных войн оруженосец лишь изредка появлялся у своего домашнего очага.

Рано потерявший отца, обладавший крепким здоровьем и искавший опасностей и приключений, мальчик рос, как ему хотелось, и с десяти лет уже забросил «занятия» в убогой школе, где научился с грехом пополам читать и писать да еще, кроме этой премудрости, постиг начатки закона божьего, которые ему наконец вдолбили в голову после долгой зубрежки вслух.

Больше всего он любил убегать со сверстниками за город в длинных чулках и курточке и «гонять мяч», то есть неутомимо и ловко перебрасываться твердым кожаным шаром. Иногда же они упражнялись в стрельбе из лука и метании копья или дрались на длинных деревянных шпагах, играя в войну мавров и христиан, и эти воинственные забавы начинались с шуток, а кончались кровопролитием и разбитыми головами.

Помимо этих развлечений, были у него и другие, более спокойные и полезные для души. Он жил вместе с матерью в домишке, принадлежавшем знатному сеньору, которому служил покойный оруженосец. Бесплатное жилье, милостыня, которую время от времени подавал вдове этот вельможа, и пенсия в несколько сот мараведи, которую родственник-монах выхлопотал для них у королевы Исабелы за заслуги покойного Перо Куэваса, — этого кое-как хватало им обоим на жизнь.

На той же улице повесил свою вывеску цирюльник, иначе говоря — брадобрей, профессия, выгодная в те времена, когда всем полагалось бриться, от короля до последнего крестьянина, и он стриг и брил у дверей своего дома, решаясь работать внутри него только в случае дождя. Все бездельники этого квартала сбегались сюда, чтобы узнать свежие новости и поразвлечься. Они болтали, рассевшись на порогах соседних домов или на грубо сколоченных табуретках. Нередко в разговор вмешивался, и сам цирюльник или его клиент, сидевший в просторном соломенном кресле и умудрявшийся участвовать в разговоре, невзирая на мыльную пену, покрывавшую его лицо. Тут же всегда оказывался мастер играть на гитаре, и звонкое пение струн сопровождало негромкий гул беседы.

Говорили о завоевании Гранады, великом событии этих лет; о мятеже галисийских сеньоров, последних представителей феодальной вольности; о переговорах дона Фернандо Арагонского с королем Франции; при этом собеседники восхваляли дарования своего короля, столь же искусного в дипломатических тонкостях, как и в военном деле. Когда смеркалось, кто-нибудь запевал троветы и стишки, только что вошедшие в моду; другие слушали рассказы о чудесах, недавно совершенных каким-нибудь святым, или печальные повести о пленниках, которые попали в руки мавров и предпочли смерть отречению от Христовой веры. Не проходило месяца без того, чтобы не заговорили с возмущением и ужасом о последних злодеяниях, совершенных евреями, непременно где-то далеко, на другом конце Испании: будто они похищают христианских детей, чтобы распять их и надругаться таким образом над смертью нашего спасителя.

Пономарь соседней церкви, человек, известный своей ученостью, читавший вслух с тем же торжественным выражением, с каким священник служит мессу, удостаивал иногда собравшихся своим вниманием и читал им какую-нибудь рукописную повесть: приключения сеньора Амадиса Галльского и других рыцарей, которые завоевывали острова, освобождали заколдованных принцесс и сражались с великанами, драконами и другими сверхъестественными существами, наделенными дьявольской силой. На каждой странице повторялись удары шпагой и мечом, косившие целые армии, а сын Перо Куэваса слушал все эти чудеса широко раскрыв глаза, и ноздри его раздувались от волнения.

Он-то еще не такое совершил бы, если бы бог и счастливый случай даровали ему силы. Плохо только, что война с маврами идет к концу, но зато на море еще нужны будут люди, умеющие драться, а там, за океаном, лежат таинственные земли индийского пресвитера Иоанна и всяких языческих монархов, где есть огромные города, крытые золотом дворцы, гигантские животные, называемые бивнями или слонами, с подвижным хоботом, изогнутыми клыками, толстыми ногами и башнями на спине, полными лучников. Только бы господь оказал ему милость и послал его в эти земли, где доброму христианину может посчастливиться в сражении больше, чем его отцу, бедному оруженосцу, убитому маврами, — об остальном он уже позаботится сам.

Другой радостью его юных лет были беседы с Лусеро, дочерью дона Исаака Когена.

Поблизости от его дома находился квартал, где жили евреи. Фернандо знал по рассказам, что когда-то, задолго до его рождения, может быть когда его дед и бабка были еще молодыми, этих людей не раз избивали и грабили христиане, беря пример с того, что творилось в Кордове и других, более отдаленных городах. Большая часть еврейских семей, чтобы жить в безопасности, приняла в конце концов христианство и стала называться новыми христианами, или обращенными. Другие же, меньшинство, с упорством мучеников сохраняли верность своей религии.

Одним из таких людей был дон Исаак. Он держал себя мягко и дружелюбно с самыми ярыми врагами, отвечал на оскорбления улыбкой, его речи всегда дышали кротостью, но за этим смирением крылось несокрушимое упорство, когда дело касалось вопросов веры. Он хотел верить в то, во что верили его отцы, его деды, многие поколения евреев, которые, по преданию, хранившемуся в общине, жили на испанской земле уже две тысячи лет, поселившись здесь задолго до того, как возникло христианство. Так как дон Исаак был самым богатым из андухарских евреев, то в дни преследований он поддерживал своих единоверцев-бедняков деньгами, а остальных — вдохновенными речами. Для старых христиан он был настоящим провидением, когда они оказывались в стесненных обстоятельствах, и всегда был готов дать им денег пилимы под достаточно верное обеспечение. Зато потом он становился для них ненавистным ростовщиком, человеком, который приходит незваным и требует свои деньги и которому все желали скорейшей смерти, чтобы таким образом избавиться от долгов. Фернандо Куэвас в детстве Привык, как остальные городские мальчишки, выкрикивать ругательства перед домами, где жили евреи. Он помнил также, что бросал издали камни в дона Исаака Когена И виднейших членов общины, людей богатых и оказывающих тайное влияние на торговую жизнь города. Все это, однако, не мешало ему тут же затевать игры с еврейскими мальчишками, а также и с мальчишками мавританского квартала, которых называли мудехарами.

Во всех городах того времени попадались испанцы, исповедовавшие иудейскую религию, и испанцы-магометане, которые после реконкисты оказались под властью монархов Кастилии и Арагона, но остались верны своей древней религии и обычаям.

Примерно к этому времени появился еще один народ, цыгане или египтяне, пришедшие в Испанию несколько лет тому назад, что еще усугубило национальную разнородность страны. Эти кочевые люди, болтливые и вороватые, вышли, по их словам, из Египта и были обречены скитаться по свету как вечный жид оттого, что когда-то отказали в помощи деве Марии, когда она бежала с младенцем Христом на берега Нила. На самом же деле это племя пришло из Северной Индии, откуда оно было выброшено, как камень из родной почвы, после опустошительных набегов Тамерлана и, гонимое по всей Европе, остановилось наконец на испанских берегах, оттого что дальше идти было некуда.

Городская детвора бегала в табор этих людей, раскинувшийся под городом, чтобы полюбоваться искусством их кузнецов, их свадьбами, освященными по обряду разбитым кувшином, их смуглыми королевами с горящими глазами, пестрыми лохмотьями и большой короной из позолоченного картона.

Детвора любила смотреть, как пляшут медведи, которых водили так называемые немцы; на самом деле то были венгры, направлявшиеся в богатую Севилью или к королевскому лагерю в Санта Фе, чтобы развлекать там многочисленные войска, осаждавшие Гранаду.

Нередко по городу проезжали всадники из королевского лагеря, в сопровождении оруженосцев и многочисленных слуг, одетых в желтое платье с поперечными красными полосами.

Все простолюдины, крестьяне или ремесленники, носили коротко стриженные волосы и бачки на висках, на них была одинаковая темно-зеленая одежда до колен, с откинутым на плечи большим воротником рубахи, черные чулки и кожаный пояс.

Среди рабов не было ни одного еврея. Зато не было ни одного сеньора, который не купил бы для себя мавра, мавританку или мавритенка. Дети христиан во время игр всегда дрались с детьми мавров и евреев. Дети «обращенных» или «новых христиан», чтобы заставить других забыть о своем происхождении, во всем подчинялись победителям, срывая свою ярость на побежденных.

Фернандо не хотелось вспоминать о том, как часто он дергал за косы младшую дочь дона Исаака, пока она, перепуганная, не убегала домой. Потом, когда ему уже минуло четырнадцать лет, кротость Лусеро и ужас, с которым она, как робкий зверек, встречала его, изменили его чувства. Полный раскаяния, он стал защитником дочери Когена и дубасил своих товарищей, обижавших ее. Он бродил вокруг дома еврея, надеясь, что вот-вот увидит бледное лицо и большие глаза Лусеро в одном из редких решетчатых окошек, через которые только и проникал воздух в это здание, дверь которого толщиной и железной обшивкой напоминала ворота замка. Дочь дона Исаака в свою очередь стала проявлять интерес к сыну оруженосца, и с тех пор, казалось, она жила только тем, что придумывала предлоги, чтобы выйти из дому и поговорить с ним.

Сила воли, равная отцовской, постепенно крепла в этой девушке, несмотря на ее робкий и смиренный облик — наследие бесчисленных поколений гонимых и преследуемых предков. Фернандо был уверен — сам не зная, как это сможет осуществиться, — что Лусеро когда-нибудь станет его женой и они вместе пойдут бродить по свету, чтобы завоевать богатство и власть.

А время шло, и он ничего не предпринимал, живя в бедности вместе со своей матерью, под внимательными взглядами дона Исаака, который, будучи человеком сообразительном, постепенно начинал понимать, что означает это внимание христианского юноши к его младшей дочери. Иногда, встречаясь с ним на улице, дон Исаак украдкой окидывал его взглядом, и глаза его при этом блестели, как золото, а седеющая бородка вздрагивала.

Во время осады Гранады еврейское население Андухара, как и большинство евреев других городов, вносило добровольные пожертвования, помогая королевской чете снабжать христианские войска. Дон Абраам Старший, самый богатый из испанских евреев, состояние которого исчислялось десятками миллионов и который взял на откуп у короля сбор налогов по всей Кастилии, советовал своим единоверцам приложить все усилия, чтобы помочь королю и королеве деньгами и услугами и тем самым завоевать их расположение. Но как только королевская чета вступила в Гранаду, вражда, незримо тлевшая в течение нескольких веков и лишь изредка выражавшаяся массовыми избиениями евреев, вспыхнула с внезапной силой.

За два месяца до этого случилось то, чего так опасались многие наиболее рассудительные члены общины.

Будущие короли-католики, победив мавров, задумали заодно избавиться и от евреев. Отныне все испанцы должны были исповедовать одну религию. Евреи, которые не пожелают принять христианство, должны будут в трехмесячный срок покинуть страну. Многочисленные проповедники ходили из города в город, убеждая своими речами обитателей еврейских кварталов просить о крещении и отречься от своей «жалкой ереси», что было единственным средством избежать изгнания. Многие отказывались от веры отцов, чтобы сохранить свои дома и земли. Другие же оставались верными древним законам своей религии. Все богатые евреи, принадлежавшие к общине, горели пророческим восторгом, подобно вождям, которые возглавили исход Израиля из Египта. Казалось, всем стали нестерпимы преследования, которые обрушивались на них в этой стране в течение десяти веков. Многие любили эту землю, но все же предпочитали покинуть ее навеки. Они вспоминали о фараонах, ввергших в рабство избранный богом народ. Христианская Испания стала этим древним Египтом, и они вынуждены были бежать из нее, веря, что Иегова будет охранять их в скитаниях по свету, как он некогда поддерживал и вел толпы, возглавляемые Моисеем.

Старые христиане и многие из новых, смешавшиеся в результате браков с семьями самого чистого испанского происхождения, с радостью встретили этот королевский приказ, воображая, что жизнь станет легче, деньги потекут обильнее и работа пойдет более ладно, когда «проклятое племя» навсегда исчезнет с испанской земли.

По Кастилии и Арагону быстро распространилась народная песенка. Начали ее петь бродячие музыканты и слепые гитаристы, а теперь ее распевали на площадях, дорогах и в домах женщины, погонщики мулов и ребятишки, водящие хороводы:

По приказу наших королей, Убирайтесь за море, евреи, С рухлядью своей. [11]

Изгнанникам запрещалось вывозить золотые и серебряные деньги, драгоценности и вообще что-либо, кроме одежды. Все имущество им надлежало продать в течение трех месяцев; и этот народ, деловая ловкость которого вызывала общую ненависть, вынужден был отдавать, как говорит один историк того времени, «дом за осла, и виноградник за лоскут шерсти или холста».

Еврейские общины, принимая меры для упорядочения этого всеобщего изгнания, распорядились, чтобы каждая девушка старше двенадцати лет немедленно выходила замуж и таким образом отправлялась в путь под охраной мужа, который мог бы поддерживать и защищать ее, а у родителей стало бы меньше забот в дороге.

Это распоряжение взволновало молодую андухарскую пару больше, чем королевский эдикт. Изгнание было еще делом будущего, до него оставалось несколько недель; могло ведь случиться и так, что правители одумаются в последнюю минуту. Зато брак по приказу общины был непосредственной опасностью. Дон Исаак уже приводил к себе в дом нескольких еврейских юношей и описал Лусеро и ее сводным сестрам достоинства этих женихов, с тем чтобы немедленно сыграть свадьбу.

К дону Исааку явился даже один христианский идальго, много лет состоявший на службе короля, и предложил жениться на Лусеро, что избавило бы ее от изгнания. Коген и слышать не хотел об этом, так как, вступая в этот брак, дочь его должна была бы принять христианство. И самым удивительным для почтенного еврея было то, что Дебора, его супруга, оказалась сторонницей подобного брака.

Фернандо Куэвас, знакомый до сих пор с приключениями только по книгам и рассказам, внезапно оторвался от своей однообразной жизни, лишенной каких-либо событий и ограниченной пределами родного города. Дочь Когена почувствовала, как в ней зарождается бесстрашие, которое проявляли многие девушки ее народа в решительные минуты жизни. Жена должна слепо идти за мужем, а мужем ее мог быть только Фернандо.

Она страдала, думая об отце, который любил ее болвше других дочерей, с особой нежностью старика к младшей дочери. И все же ей особенно тяжело было расстаться с матерью, красивой, спокойной Деборой, третьей женой дона Исаака, еще молодой женщиной, у которой, кроме Лусеро, не было детей. Но эта любящая мать теперь представляла для девушки наибольшую опасность. Дебора уговаривала ее разрешить христианскому идальго, просившему ее руки у дона Исаака, похитить ее. Мать признавала, что этот человек, известный более под кличкой Королевского буфетчика, чем под собственным именем, был малоприятен на вид, но добавляла тут же, что надо пойти на его предложение, раз уж он согласен спасти ее от изгнания.

Лусеро видела, что опасность грозит ей с двух сторон. Если она останется в родительском доме, дон Исаак выдаст ее за одного из еврейских юношей, просивших ее руки. Если же она доверится своей матери, Деборе, та поможет Королевскому буфетчику похитить ее.

Лучше всего было последовать уговорам Фернандо. Для него также становилось опасным оставаться в Андухаре: Королевский буфетчик заметил его и понял, что Фернандо мешает его намерениям. Куэвас даже подозревал, что тот собирается воспользоваться своими связями с городскими властями, чтобы под каким-нибудь предлогом засадить его в тюрьму. К тому же, однажды этот наглый идальго, встретив его возле дома Когена, вздумал пригрозить ему палочной расправой. Но оказалось, что угрожать такому забияке, как Куэвас, довольно опасная затея. Отойдя на несколько шагов, Фернандо схватил камень и швырнул его в голову своему противнику, успев скрыться до того, как сбежались люди на крики Королевского буфетчика, ошеломленного неожиданным нападением.

После этого случая Лусеро и Фернандо решились на побег, и вот уже минуло два дня, как они покинули Андухар.

Куэвас дал девушке свою единственную смену платья, чтобы она переоделась юношей. Лусеро была почти одного с ним роста. На ее стройном, тонком девичьем теле еще едва намечались признаки женской красоты, и это позволяло ей выдавать себя за юношу; в таком виде им было легче странствовать по дорогам. К тому же, они были вынуждены скрывать ее происхождение, опасаясь враждебности старых христиан и наказаний, перечисленных в приказе об изгнании.

Сперва Фернандо хотел направиться и Кордову самым коротким путем, по течению Гвадалкивира. Но потом он передумал, решив идти по тропинкам, известным только пастухам Месты, чтобы избежать таким образом встреч с чересчур любопытными прохожими.

Первую ночь они провели в пастушьей хижине, выдав себя за двух осиротевших братьев, идущих в Кордову к родственникам. Наутро они снова отправились в дорогу, встретив только нескольких путников, от которых поспешили скрыться, так как их вид не внушал доверия.

За несколько лет до этого королевская чета, дон Фернандо и донья Исабела, создала Санта Эрмандаду — военную организацию, которая охраняла дороги и самыми крутыми мерами боролась с разбойниками. Люди уже решались путешествовать поодиночке, хотя кое-где еще оставались «дельфины» — прозвище, которое получили разбойники, в течение многих веков извлекавшие выгоды из бесконечных войн между маврами и христианами и междоусобных смут, разорявших страну.

Юные беглецы впервые столкнулись с жизнью, совсем непохожей на ту, которую они вели в своем тихом городе. Однажды им встретился в пути привязанный к стволу дуба труп, с грудью, пронзенной множеством стрел, напоминавший изображение святого Себастьяна, которое они видели в церкви. Это был разбойник, казненный членами Санта Эрмандады, которым разрешалось стрелять в любого преступника, если он пытался бежать. При тех беспорядках, которые царили в стране, быстрая расправа была для королевской четы необходимой мерой.

Беглецы боялись встречи с Санта Эрмандадой не меньше, чем с разбойниками, и дважды им пришлось прятаться в кустах, завидев издали красные чулки, белые камзолы и лиловые береты этих воинов, приближавшихся к ним с арбалетом через плечо и короткой шпагой у пояса.

Часто они сбивались с пути, и тогда им приходилось повторять пройденную дорогу. Так подошла ночь, и они заснули в открытом поле.

Лусеро жаловалась на усталость, но силилась сдержать слезы. До сих пор она вела тихую, почти затворническую жизнь, обычную для еврейских и мавританских семей. Она редко выходила из дому, и ей почти не приходилось ходить пешком, и теперь, после такого непривычного перехода, ее нежные ноги нестерпимо болели.

Молодые «люди, обнявшись, погрузились в тяжелый, свинцовый сон. Усталость и голод настолько притупили их чувства, что никакие сладострастные желания не смутили их братской близости. Припасы, которые Фернандо захватил из дому, были уже на исходе. На рассвете они, превозмогая усталость, снова пустились в путь. Лусеро напрягала всю свою волю, чтобы идти вперед. Куэвас пытался развлечь ее, подражая птицам, певшим в кустах. Иногда он запускал камнями в ворон или посвистывал быкам, которые, вздрогнув, поднимали голову, как бы собираясь напасть, а затем, никого не увидев, так как молодые люди уже успевали скрыться, опять опускали ее и продолжали щипать траву.

Фернандо срезал толстую палку для себя и другую, полегче, для Лусеро. Чтобы не встревожить свою подругу, он скрыл от нее то, что сказал ему путник, которого они встретили несколько часов назад. Накануне они сбились с пути и теперь оказались на дороге, ведущей из Гранады в Кордову.

Утром они съели последний кусок хлеба. Вернее, съела его Лусеро, потому что еще накануне юноша только притворялся, что разделяет с нею скудную трапезу, а на самом деле старался, чтобы все досталось ей одной. И вот через два часа дочь дона Исаака упала, не в силах больше продолжать путь.

Фернандо тоже сел на землю и положил голову обессиленной Лусеро к себе на колени. С отчаянием он окинул взглядом дорогу из конца в конец. Она то поднималась, взбираясь на холм, то спускалась, скрываясь в овраге… Никого.

Одиночество пробудило в нем набожность, и он мысленно взмолился к святой деве гвадалупской, которой в то время приписывалась в Испании самая чудодейственная сила:

«Владычица! Сделай так, чтобы кто-нибудь пришел нам на помощь».

Через мгновение он заметил, что они уже не одни. Сперва он только почувствовал приближение каких-то людей; затем на нижнем конце дороги появилась человеческая голова, которая поднималась все выше и выше, и наконец показался человек верхом на муле. А когда эта фигура была видна еще только наполовину, позади нее появился другой всадник, более скромного вида.

Без сомнения, это был кабальеро в сопровождении своего слуги. Подобно всем состоятельным путешественникам, он ехал верхом на муле: это было удобнее, чем ехать на лошади, которой пользовались для военных походов или для езды по городу. Взглянув на костюм путника, Фернандо счел его за важное лицо. На нем была круглая плюшевая шапочка с красными шелковыми клиньями, кафтан из зеленого сукна с откинутым капюшоном, который христиане заимствовали у мавров, а из-под длинных пол этого кафтана виднелись ноги в голубых чулках и башмаках красной кордовской кожи. У пояса висела широкая шпага, более короткая, чем у солдат королевских войск. Фернандо довелось слышать от знатоков оружия, что такие шпаги были в ходу среди морских капитанов. Что касается его спутника, то по его костюму и всему облику можно было понять, что это местный крестьянин или погонщик мулов, нанявшийся везти поклажу путешественника на своем тощем, костлявом муле, на котором ехал и он сам.

Поравнявшись с молодыми людьми, мул сеньора стал брыкаться, но всадник усмирил его, натянув поводья. Затем спокойно и важно спросил у Фернандо, что с его спутником, по-прежнему лежавшим неподвижно, не заболел ли он или уж не умер ли, чего доброго.

Несмотря на свою тревогу, юноша внимательно всматривался в лицо вновь прибывшего, как будто предчувствуя, что эта встреча повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

Сидя на муле, он казался выше среднего роста и крепкого сложения; глаза у него были живые, очень светлые, румяное лицо в веснушках, орлиный нос, гладко выбритые щеки и густые рыжие волосы с сильной проседью; однако этот признак старости не вязался с уверенностью в своих силах, которой, казалось, дышало все его существо.

Рассматривая черты лица этого человека, появление которого казалось ему каким-то чудом, Фернандо сбивчиво объяснял ему, как случилось, что его спутник лишился чувств от усталости и голода: у них не было хлеба, не было вина.

— Клянусь святым Фернандо, — перебил его важный всадник, — я не допущу, чтобы такой славный юноша умер от голода теперь, когда бог наконец вспомнил обо мне.

По его приказу слуга спешился и отвязал от седла полную бутыль вина. Затем он вытащил из сумки, привязанной сзади, полкаравая хлеба, кусок твердого и жирного сыра, который он нарезал ломтиками, и свиную колбасу.

Фернандо ел с жадностью, потому что при виде всех этих припасов голод, томивший его со вчерашнего дня, вспыхнул с новой силой. Он встал на ноги, снова положив голову своего спутника на мешок. Тогда Лусеро открыла глаза и, увидев двух незнакомых людей, казалось пришла в себя. Ласковым и в то же время властным голосом, привыкшим повелевать, путешественник предложил ей поесть, и она, силясь побороть тошноту, подчинилась ему, словно не могла противиться его требованию.

Пока молодые люди ели, всадник в зеленом кафтане продолжал расспрашивать Фернандо, так как из них двоих он один был в состоянии говорить.

— Это твой братишка?

Сын оруженосца утвердительно кивнул головой, уклончиво отвечая в то же время:

— Для меня во всем мире нет никого дороже. Моего отца убили мавры, и вот мы идем теперь в Кордову, чтобы поступить к кому-нибудь в услужение.

— Ты старый христианин? — спросил тот опять. И, поскольку вопрос относился к нему одному, юноша горячо ответил:

Старый христианин, благодарение богу. Мое имя Фернандо Куэвас.

— А как зовут твоего брата?

Фернандо задумался на минутку и, вспомнив имя одного из своих андухарских приятелей, ответил:

— Его зовут Перо Сальседо… Но дома мы его всегда зовем Лусеро.

То, что родные братья носили разные фамилии, не вызвало удивления у всадника. В ту пору нередко случалось, что человек выпирал из имен сионх предков то, которое ему казалось более звучным или благородным. Первый полководец своего времени Гонсало Фернандес, которого спустя много лет прозвали в Италии Великим капитаном, сам выбрал свое имя, в то время как его брата звали дон Алонсо де Агилар. Только веком позже Тридентский Собор издал постановление, которое внесло порядок в употребление фамильных имен.

Сеньор помолчал несколько мгновений, опустив голову на грудь. Затем решительно сказал:

— Клянусь богом, вот что я тебе скажу, юноша: если вы ищете хозяина, я готов стать им… Видели вы когда-нибудь море?

Фернандо покачал головой в знак отрицания и с восторгом добавил, что именно это было самым горячим его желанием. Он и его брат Лусеро мечтали посмотреть новые края, и больше всего им был по нраву хозяин, странствующий по свету.

Кабальеро велел слуге помочь Куэвасу поднять больного и посадить его на вьючного мула. Слуга этот был возчиком из Кордовы; путешественник встретил его в Гранаде и нанял к себе на службу. Ему поручили заботу о юном Лусеро, которого он посадил перед собой на седло. Фернандо же сел на мула позади сеньора, охватив его сзади руками, чтобы удобнее было ехать.

— Ты как будто парень сообразительный и ловкий; это мне нравится.

Так они начали путь, а кабальеро продолжал говорить, словно размышляя вслух:

— В Кордове мы купим какую-нибудь скотину, которая повезет вас обоих, и так доберемся до моря. А там уж мы сменим наших коней на деревянных.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только топотом восьми копыт, бегущих по красноватой пыли и постукивающих иногда о камень.

Фернандо Куэвас, стремясь закрепить свои отношения с этим неведомым благодетелем, за которого он держался, почтительно спросил его:

— Сеньор мой и хозяин, как прикажете называть вашу милость?

Всадник повернулся к нему и взглянул на него улыбаясь, с выражением торжества и гордости в глазах. Он был так переполнен своей радостью, что ему не терпелось похвалиться даже перед этим бродягой, которого он подобрал на дороге:

— В Кордове, куда мы едем, меня знают под разными именами. Для одних я капитан, для других просто маэстре. Многие называли меня человеком в рваном плаще. Теперь королевская чета даровала мне титул дона. Называй меня дон Кристобаль. Когда мы доберемся до моря, ты будешь звать меня иначе,

 

Глава II

Лекарь Габриэль де Акоста.

Лекарей или врачей в Кордове было много; некоторые из них были евреями, большинство — новыми христианами, как будто искусство врачевания было привилегией этого народа.

Но ни один лекарь не был так знаменит, как Габриэль де Акоста, которого люди попросту называли Доктор, как будто это звание заменяло ему имя.

Габриэль де Акоста был образцом врача. Остальные медики были подобны тусклым планетам, вращающимся вокруг этого солнца учености.

На вид он казался молодым, хотя ему уже давно минуло сорок лет. Это был смуглый человек, довольно полный, с черными глазами и темными волосами, в которых пробивалась первая седина. Осанка его была величественной и горделивой, что еще подчеркивалось свободной, дорогой и всегда темной одеждой, которую он постоянно носил и которая, казалось, внушала особое уважение к этому врачу. Тот факт, что королевская чета, приезжая в Кордову, всегда приглашала его в качестве лекаря, несмотря на то, что при дворе было немало прославленных медиков, еще больше поднял известность и доходы этого мудрого обращенного. Знатные сеньоры и состоятельные купцы приезжали издалека, чтобы обратиться к нему за помощью в случае опасного заболевания, и не скупились на оплату его дальних поездок. Он был очень богат и широко тратил большую часть своих заработков, уверенный, что этот приток денег никогда не иссякнет.

В Кордове у него был просторный, удобный дом, почти дворец, о роскоши которого сплетничали соседи. Один из самых больших залов был полон книг; там было около двух тысяч рукописей и печатных изданий, что для того времени было огромным собранием.

Он много путешествовал и побывал даже в Риме, где посетил дона Родриго Борджа, кардинала Валенсии, который вот-вот должен был взойти на папский престол, подобно своему покойному дяде, Каликсту III. Доктор Акоста познакомился с ним за много лет до этого, будучи еще юношей, когда кардинал Борджа приехал в Испанию Фердинанда и королевы Исабелы, которые к тому времени уже были обвенчаны, и красную шапку знаменитому дону Педро де Мендосе, королевскому любимцу и советнику.

Многочисленные вещи, которые он хранил на память о путешествии в Италию — ткани, эмали и картины, — украшали другие комнаты его дома.

Кроме того, там имелись разные экзотические предметы с берегов Гвинеи, подарки благодарных мореплавателей, которых он бесплатно лечил: веера из страусовых перьев, львиная шкура, причудливые фигуры идолов из черного или лакированного дерева, два больших слоновых бивня.

Его образ жизни по широте и пышности не уступал убранству его дома. Стол и постель доктора вызывали восхищение у людей, стоявших гораздо выше его на общественной лестнице. Супруга Акосты принимала своих знакомых дам в гостиных, где на полу лежали нарядные мавританские подушки, служившие сиденьями. А кровать доктора с пышными дамасскими тюфяками и перинами, набитыми тончайшим пухом, выглядела весьма величественно.

Эта пышность, откровенно выставляемая напоказ, никого не озлобляла против врача. Те же простолюдины, которые ненавидели евреев за их богатство, а генуэзских, фламандских и немецких купцов — за их огромные барыши, с одобрением относились к роскоши, окружавшей доктора, как будто им самим от нее что-то перепадало.

Он был всегда щедр на подарки, безвозмездно лечил бедняков, и новсгоду ходили восторженные рассказы о разных случаях исцеления, создававшие ему славу чудотворца.

Уличные ребятишки, которые писали ругательства на фасадах жилищ обращенных, никогда не пачкали словом «марран» белых стен докторского дома. А между тем Габриэль Акоста, несомненно, заслуживал наравне с другими эту кличку, которой клеймили евреев, перешедших в христианство. Он действительно был марраном, поскольку предки его приняли христианство менее ста лет назад, в конце XIV века, в период страшного преследования евреев, чтобы спасти таким образом свою жизнь и состояние. Они приняли фамилию Акоста, подобно другим их единоверцам, живущим в Испании и Португалии, и, сменив религию, продолжали заниматься тем же ремеслом.

В этой семье всегда был какой-нибудь прославленный врач. Ее члены, еще носившие еврейскую фамилию и жившие при дворах Кастилии, Португалии и Арагона, посвятили себя науке врачевания. Теперь, в XV веке, третье поколение придворных лекарей Акоста продолжало поддерживать семейную славу.

Несмотря на прошлое своей семьи, Габриэль Акоста не внушал ни подозрения, ни тревоги новому трибуналу инквизиции. Он тщательно выполнял все обязанности христианина, неуклонно ходил к мессе каждое воскресенье, по вечерам перебирал четки в кругу семьи и ничуть не возражал против набожности своей жены, прекрасной и почтенной доньи Менсии, наследницы древнего рода старых христиан, тех, которые пришли с севера много веков назад, чтобы по призыву короля Кастилии, святого Фернандо, завоевать Андалусию.

Донья Менсия была высокая, полнотелая женщина, лицо которой своей почти безжизненной белизной напоминало лица одалисок и монахинь, словом, женщин, ведущих замкнутый и сидячий образ жизни. Она восхищалась своим доктором как мужчиной и как ученым. С почти суеверным благоговением наблюдала она, как он, сидя над толстым томом и подперев голову рукой, проводит целые часы в книжном зале. Сама достойная дама едва умела читать, и у нее дрожали пальцы, когда ей предстояла мучительная задача нацарапать свою подпись. Бог не дал ей детей, и она заполняла свой досуг тем, что придумывала новые блюда для доктора, внимательно следила за порядком в кухне, кладовых и гардеробах, вышивала по вечерам, сидя на парчовых подушках в обществе двух молоденьких мавританских рабынь, искусных рукодельниц, присутствовала на всех церемониях в соборе (некогда Большой мечети) и в других церквах города, которые также были в свое время мавританскими или еврейскими храмами. Злые языки постарались довести до ее сведения супружеские измены доктора, в частности — его связь с некоей красивой андухарской еврейкой; но христианская матрона стала в конце концов спокойно относиться к этим небольшим неприятностям, которые вначале ее сильно волновали. Таковы уж все мужчины; к тому же, она была уверена, что Акоста ценит ее больше, чем других. Ведь точно так же и король дон Фернандо любит и уважает королеву донью Исабелу больше всех женщин, но стоит ему расстаться с ней и уехать, как он оставляет незаконного младенца всюду, где проведет сколько-нибудь длительное время. Раз солдаты и врачи проводят почти всю свою жизнь вне дома, незачем их женам и знать, чем они занимаются, когда отсутствуют. А что касается любовных связей с еврейками, то редкий король поступает иначе, чем доктор. Донье Менсии было хорошо известно, что некий принц, незаконный брат дона Фернандо, был сыном покойного дона Хуана, короля Арагона, и еврейки, с которой тот был в связи почти всю свою жизнь.

Инквизиторы, казалось, не вполне были уверены в преданности знаменитого врача христианской вере, но не трогали его, твердо зная, что он никогда не станет разглашать свои скрытые убеждения. Они знали также, что у него в душе не сохранилось ни малейшей склонности к религии предков, и не имели никаких оснований заподозрить Акосту в тайном соблюдении иудейских обрядов. Евреи относились к нему с большей неприязнью, чем христиане, на не потому, что он был обращенным, — таких среди испанцев были тысячи. Нет, они его ненавидели за безверие, считая, что он гораздо менее религиозен, чем христиане. И инквизиторы считали его гениальным безумцем, достаточно осторожным, чтобы скрывать свои парадоксальные суждения, которые только время от времени невольно прорывались наружу.

Разве он мог бы совратить кого-нибудь своими домыслами в те времена, когда вера была так крепка, что каждый готов был умереть или предать смерти другого во имя своих религиозных убеждений, а неверующих не было вовсе?

Акоста относился к жизни со свойственным ему скептическим любопытством, недоверчиво и в то же время благодушно. Он говорил о богах больше, чем о едином боге, считая, что человечество было счастливее в эпоху язычества, чем в настоящее время. Он изучал мудрецов и поэтов этих отдаленных веков, убежденный, что после них мир погрузился в невежество и варварство. Он был одним из тех, кого в Италии начинали называть гуманистами. Путешествие в Рим еще более укрепило в нем эти взгляды, почерпнутые им ранее из книг. И так как эти гуманисты господствовали при папском дворе и при многих королевских дворах, куда их приглашали в качестве наставников к наследным принцам, некоторые монахи и священнослужители Кордовы, желая блеснуть своей ученостью, гордились дружбой с лекарем Акостой, признавая его большое умственное превосходство и глядя на него в то же время как на милого ребенка, дерзкого и озорного, который позволяет себе рискованные игры с предметами, заслуживающими глубокого уважения.

Самым важным для них было, чтобы он не оставался втайне евреем, не менял рубашки по субботам и ел свинину при всех, как надлежит доброму христианину. А все разговоры доктора о языческих богах и древней Греции казались им сущими пустяками.

В речах Акосты было столько бодрости и уверенности, что это придавало всему его облику спокойствие и мягкую веселость. На каждом шагу он восхвалял короля и королеву, жизнь которых протекала на его глазах. А жизнь его была богата приключениями, как роман. Он любил вспоминать, как еще в годы его младенчества вступили в брак дон Фернандо и донья Исабела, которые в ту пору были только еще наследниками престола.

В Кастилии тогда царил беспорядок. Дворянство, свыкшееся с мятежами и гражданской войной, приносившими ему верные прибыли, восстало против Энрике IV. Этот король-художник, которого, несмотря на изрядное количество любовниц, недруги прозвали Импотентом, был жертвой своего времени, эпохи перехода от грубых нравов воинственных лет реконкисты к изящной любезности и духовным радостям так называемого Возрождения, начавшегося в Италии. Король питал большую склонность к музыке, танцам, женщинам, проявлял терпимость к мусульманам, обычаи которых ему были по вкусу больше, чем христианские. Порою он влюблялся в знатных дам своего двора, порою же его влекла к себе неприкрашенная природа с ее терпкой и здоровой красотой, и тогда он отправлялся на охоту в горы, в какое-нибудь из королевских поместий, в сопровождении целой свиты музыкантов, шутов, мавританских певцов и солдаток — так называли проституток, состоявших на жалованье; эти поездки служили предлогом для сближения с пастушками, крепкими крестьянками с румяными щеками и пряным запахом, чью бесхитростную прелесть воспел поэт того времени, беззаботный весельчак Хуан Руис, протопресвитер из Иты.

Очевидно, женитьба короля на принцессе донье Хуане, уроженке Португалии, одной из самых утонченных и образованных женщин своей эпохи, вызвала у него потребность в любви женщин с огрубелыми руками, привыкшими доить коров, укрощать жеребцов и, швыряя камни, подгонять стадо.

Из Португалии вместе с его супругой приехало несколько красивых дам, чрезвычайно изысканных для своего времени, появление которых взбудоражило весь кастильский двор. Они познакомили кастильских матрон с новейшими косметическими средствами и духами. Их тонкая предусмотрительность доходила до того, что они натирали себе белилами ноги от того места, где кончался черный чулок, до самых укромных уголков тела. В те времена было принято, чтобы кабальеро возили дам на крупе своих коней, помогая им сесть и сойти, а так как под пышными юбками, расшитыми геральдическими эмблемами, дамы не носили ничего, кроме рубашки, можно было легко обнаружить кое-какие тайны, когда они садились на лошадь или спрыгивали на землю.

Энрике IV находился в любовной связи с доньей Гиомар, одной из дам, явившихся вслед за его супругой из Португалии. Однажды архиепископ Севильи устроил праздник в честь королевской четы, иначе говоря, пригласил короля с королевой отужинать в епископском дворце. И тут король позволил себе за столом такие откровенные нежности по отношению к донье Гиомар, что его супруга донья Хуана Португальская поднялась из-за стола и дала любовнице короля пощечину, после чего обе благородные сеньоры, к превеликому удовольствию дона Энрике, вцепились друг другу в волосы.

Наконец у королевы родилась дочь, и большинство придворных, которые презирали короля и ненавидели королеву, объявили девочку незаконнорожденной и прозвали ее Бельтранехой, предположив, что она — дочь дона Бельтрана де ла Куэва, бедного идальго, приближенного королевской четы.

Начались новые смуты. Одни утверждали, что Бельтранеха имеет все права на корону, другие держались того мнения, что после смерти Импотента престол должен перейти к его сестре, донье Исабеле, девушке, наделенной от природы спокойной и твердой волей; вокруг нее сплотились ее сторонники — епископы, аббаты и знатные сеньоры, недовольные королем и его фаворитами.

Наследником арагонской короны был тогда дон Фернандо, носивший титул короля Сицилии. Его отец дон Хуан II был почти слеп, но, несмотря на плохое зрение и старость, проявлял неукротимую энергию, сражаясь с французами в Руссильоне и выступая против Каталонии, почти полностью охваченной мятежом. Вторая жена его всеми силами старалась извести принца Виану, наследника престола, сына дона Хуана от первого брака. Материнская любовь, руководившая ею, довела ее до преступления. Она хотела, чтобы ее сын Фернандо занял место ее пасынка, и не прекращала интриг и козней, пока не свела принца Виану в могилу. Этот печальный принц с романтическими склонностями и судьбой, нежный поэт, окруживший себя певцами и музыкантами, прошел по страницам истории, словно призрак.

Фернандо же с детства был солдатом. Он поздно на-? учился грамоте, потому что войны, которые вел его отец, не позволяли ему уделять времени учению. В восемь лет он скакал верхом и жил среди солдат. В тринадцать уже числился военачальником. Он сражался против каталонцев, своих наследственных врагов. Вначале он опирался на ременсов — крестьян, которые восстали против феодалов и богачей Барселоны, подняв мятеж, подобный французской Жакерии. Но как только ременсы, опьяненные временным успехом, захотели ввести демократический режим, Фернандо сделался их врагом.

Это был храбрый, расчетливый и хитрый человек, неутомимый воин и в то же время тонкий дипломат: законченный тип абсолютного монарха, который начинал складываться в то время по всей Европе; опирающийся на народ, чтобы подавить знать, а потом, в награду за бескорыстную поддержку, подавляющий этот народ своим деспотизмом.

Кастильцы, сторонники Исабелы, видели в Фернандо самого подходящего мужа для своей будущей королевы. Брак двух этих наследников престолов должен был объединить Кастилию и Арагон и сделать наконец Испанию единой. Кроме того, этот принц, воин с колыбели, очень волевой и дальновидный, был именно тем человеком, в котором нуждалась Исабела, чтобы побороть своих многочисленных противников. Посредником между ними был летописец Алонсо де Паленсия, обращенный еврей.

Этому браку всячески старались помешать друзья Энрике IV, следившие за юными высочествами, чтобы не дать им встретиться. Как Исабела не могла поехать в Арагон, так и Фернандо нелегко было перейти границу Кастилии, не став тотчас же пленником врагов. Наконец они все-таки поженились, подобно героям романа, благодаря ловкости вечного мятежника, дона Педро Каррильо, архиепископа толедского, самого видного из сторонников Исабелы.

Фернандо пришел в Кастилию окольными дорогами, в одежде погонщика мулов, выдавая себя за слугу четырех кабальеро, которые, в свою очередь, были переодеты купцами. В одном из домов Вальядолида состоялось первое свидание мнимого погонщика и сестры кастильского короля, которая жила в полном одиночестве вдали от двора и поддерживала тайные сношения со своими сторонниками. Так как наследники приходились родственниками друг другу — ведь Фернандо был потомком кастильских королей, для этого брака требовалось папское разрешение, а папа Павел II не давал его, рассчитывая угодить своим отказом двору Энрике IV и королю Португалии, поддерживавшему свою племянницу Бельтранеху. Но препятствия такого рода были не страшны мятежному архиепископу толедскому. Будучи князем церкви, он чрезвычайно вольно обращался с церковными делами и сам подделал папское разрешение на бракосочетание наследников.

Весьма вероятно, что эта чета, которую впоследствии назвали королями-католиками, знала об этом подлоге: впрочем, возможно также, что об этом плутовстве знал только сам архиепископ Каррильо. Как бы то ни было, донью Исабелу в первый период брачной жизни терзали сомнения; ей казалось, что это не брак, а незаконная связь, так как венчание не было действительным с точки зрения всех требований церкви, и она успокоилась лишь много лет спустя, когда в Испанию явился папский легат, кардинал Родриго де Борджа, будущий папа Александр VI, и привез папское разрешение, узаконившее брак королевы, к тому времени уже родившей дочь. Он привез также красную кардинальскую шапку для дона Педро де Мендосы, бывшего тогда епископом Сигуэнсы и получившего впоследствии звание великого кардинала Испании; в качестве советника королевской четы дон Педро завоевал в конце концов такое положение, что многие называли его третьим правителем.

Архиепископ Каррильо, человек раздражительный и властный, разошелся с принцем и принцессой вскоре после того как обвенчал их. Он обращался с ними так, как будто это были его дети. К моменту вступления в брак они были так бедны, что прелату приходилось оплачивать все их расходы и содержать их в одном из своих дворцов в Алькала де Энарес. Но за это покровительство, ничего ему не стоившее, так как он был одним из самых богатых людей в Испании, он требовал от принца и принцессы полного подчинения, а сам действовал совершенно самостоятельно, не советуясь предварительно с ними, как будто на деле он-то и был наследником кастильского престола. Супругам было не под силу долго терпеть это тягостное покровительство; архиепископ же не выносил возражений, когда давал советы, и вскоре произошел неизбежный разрыв. Каррильо считал себя непобедимым. Этот брак был делом его рук, следовательно он мог его и разорвать. Стоило ему только захотеть. Высокомерие его дошло до того, что он отказался выслушать объяснения доньи Исабелы, которая хотела найти выход из этого положения. «Я вытащил Исабелику из-за прялки, где она сидела со своей матерью, — говорил он, — я же ее отправлю назад, пусть опять садится за прялку».

Но Исабела за это время сильно изменилась: это уже не была та робкая девушка, которая прозябала в неизвестности, рядом с полоумной матерью, в кастильском городке, откуда ее вырвали враги ее брата-короля. К тому же, она могла теперь рассчитывать на Фернандо, с детства привыкшего никого не бояться и бравшегося за самые отчаянные затеи. Так как им нужен был духовный наставник, притом князь церкви, ибо именно такие духовные особы располагали в те времена и властью и деньгами, они заменили своего прежнего покровителя епископом Сигуэнсы, который вскоре стал кардиналом Мендосой. Этот вельможа, владевший огромным состоянием, вел распутную жизнь на светский лад, подобно своему другу Родриго де Борджа, будущему папе, и, подобно ему, имел немало детей, открыто признанных им и носивших кличку «прекрасных грешков кардинала».

Доктор Акоста с интересом думал о том, какие запутанные и темные тропинки нередко ведут в сияющие покои славы. В 1492 году он мог мысленно подвести итог всему хорошему, что сделали король и королева. Они восстановили порядок и, одновременно, добились объединения страны; они довели до конца затянувшееся дело реконкисты, одержав победу над мавританскими властителями Гранады; а между тем начали они с дел, в достаточной мере темных и почти незаконных. Ни король, ни королева не были предназначены к престолу от рождения. Биография Фернандо открывалась смертью принца Вианы, едва ли не убийством, благодаря которому ему досталась корона, предназначенная его сводному брату. Это было делом рук его матери, сам он был еще ребенком, когда произошли все эти события, но, тем не менее, было совершенно ясно, каким путем он пришел к власти.

Отсутствие прав доньи Исабелы на трон для многих было еще более очевидным. При поддержке значительной группы дворянства она незаконно захватила престол, который по наследству безусловно должен был перейти к ее племяннице. Ее королевская власть выросла из постыдной альковной тайны. Ее брат, целиком отдававшийся своим любовным приключениям, имел дочь, и только сторонники Исабелы безоговорочно считали ее незаконной. Другая же часть дворянства после смерти Энрике IV отстаивала на полях сражений права так называемой Бельтранехи. Король португальский Альфонс V поддерживал Бельтранеху как законную наследницу из родственных соображений, а также в надежде получить корону Кастилии, и наконец женился на этой своей племяннице, невзирая на кровное родство и огромную разницу в летах.

Вполне возможно, что Исабела не добилась бы своего, не будь рядом с ней Фернандо; ибо этот человек, неутомимый хитрец и воин, мог справиться со всеми. Солдат, сражавшийся в свое время в Каталонии и Руссильоне, выступил теперь против португальского короля и кастильских приверженцев Бельтранехи со значительно меньшими силами, чем у них; но зато он сумел выждать подходящий момент и в битве при Торо первым бросился вперед, со шпагой в руке, крикнув сторонникам своей супруги: «За мной! Отдайте жизнь за вашего короля!» Так победил он своих врагов и навсегда закрепил права Исабелы, узаконенные этой победой.

Дела арагонского королевства он забросил, предпочитая заниматься делами Кастилии. Он отложил войну с королем Франции, который отказался вернуть ему Перпиньян и другие города Руссильона, отданные в залог отцом Фернандо во время его борьбы с каталонцами, и посвятил себя великому делу покорения королевства Гранады, крепость за крепостью, делу длительному и трудному, о котором он говорил: «Мы съедим этот гранат по зернышку».

Король и его супруга в торжественных случаях появлялись в шитых золотом одеждах. Исабела была одной из самых изысканных женщин своего времени. Она любила драгоценности, пышные парчовые платья, в которых ездила на своем белоснежном иноходце, духи, изготовленные маврами, — словом, все виды хитроумного обольщения и супружеского кокетства. Она стремилась удержать любовь дона Фернандо, этого солдата, который вступил в брак, имея уже побочных детей, и который продолжал в дальнейшем увеличивать свое незаконное потомство.

Король также любил носить поверх лат парчовые плащи с красными и золотыми полосами, на арагонский лад, а поверх каски — корону из драгоценных камней с изображением летучей мыши — символом арагонской династии. На придворных празднествах, когда королевская чета устраивала приемы, они оба сверкали золотом и серебром одежд, украшенных геральдическими эмблемами и вензелями. Но зато их дорогостоящая политика вынуждала их к бережливости в частной жизни.

Они оба были бедны, а им непрерывно нужны были деньги на военные расходы. Им приходилось брать в долг у архиепископов, епископов и настоятелей монастырей, в руках которых сосредоточилась большая часть богатств страны. Они также просили денежной помощи и у представителей Кастилии и Арагона при королевском дворе, которые нередко оказывались чрезвычайно скупыми. Наконец, им ссужали деньги под проценты состоятельные евреи и некоторые муниципалитеты, сундуки которых были набиты деньгами.

Король любил показывать своим нарядным придворным камзол из необычайно прочного сукна и с гордостью сообщал, что уже три раза менял на нем рукава. Приглашая брата своей матери, адмирала Кастилии, отобедать с ним и с королевой, он радостно сообщал ему: «Оставайтесь, дядя, сегодня у нас курица». Когда не хватало денег на жалованье солдатам, донья Исабела закладывала свои драгоценности, частью наследственные, а частью купленные для нее доном Фернандо, который в периоды финансового благополучия старался подносить ей ценные подарки.

Самыми прославленными из этих драгоценностей были большое ожерелье из очень крупного жемчуга и почти лиловых рубинов, другое жемчужное ожерелье из четырнадцати нитей, брошь, прозванная саламандрой с двумя головками, рубиновой и бриллиантовой, и множество других изделий из драгоценных камней в виде стрел, диадем и геральдических животных, а также всевозможные браслеты и перстни.

Последний раз она отдала все эти драгоценности под залог одному из валенсианских ростовщиков, чтобы оплатить расходы, связанные с осадой Лохи, и доктор Акоста знал, что они до сих пор хранятся в Валенсии, в сокровищнице городского собора.

Почувствовав себя достаточно прочно на кастильском троне, королева и ее супруг решили укрепить свою власть, подчинив себе феодалов, как духовных, так и светских, Привыкших в течение целого века противопоставлять себя королю. С этой целью были организованы Санта Эрмандада и Старая гвардия Кастилии, постоянные военные организации, с помощью которых можно было в любой момент усмирить мятежников. Затем, добившись объединения страны и установив порядок внутри нее, они потребовали единства религии и создали для этого новую инквизицию, еще более грозную и решительную в своих действиях, чем старая, существовавшая уже несколько веков.

Евреи господствовали в Испании, так как были более образованы и трудолюбивы, чем старые христиане. К тому же, они постоянно поддерживали связь со своими единоверцами в других странах, что давало им в руки мощное оружие для торговой деятельности. Сосредоточив денежные богатства в своих руках, они смогли породниться с самыми знатными семействами страны.

Редким исключением был такой благородный сеньор, у которого мать не была бы еврейкой или который не женился бы на обращенной, чтобы поправить свои дела. Все наиболее выгодные должности, а также все виды ремесел и профессий, для которых требовалась выучка, находились в руках новых христиан. Они играли главную роль на крупнейших ярмарках страны, а также превосходно справлялись с ювелирным мастерством, изготовлением шелков и выделкой тонких кож; но лучше всего они умели пускать в оборот деньги и ценности.

В конце XIV века фанатичная чернь подвергла еврейское население чудовищным преследованиям и истребила чуть ли не десятую его часть, требуя, чтобы оставшиеся в живых приняли христианство.

Испанец-папа дон Педро де Луна, со своей стороны, издал буллу, в которой запрещал некрещеным евреям заниматься наиболее почтенными профессиями. Однако когда прекратилось поголовное преследование, евреи и обращенные, движимые собственной финансовой мощью, снова завладели экономической жизнью страны. Народ ненавидел их, веря всем лживым россказням, которые о них распускались; и все же Моисеева вера не исчезла, а, наоборот, получала в стране все более широкое распространение. Ее восторженные приверженцы, не отступившие от своей религии, пассивно сопротивлялись всем постановлениям, направленным против еврейского народа. Обращенных обвиняли в том, что они стали снова втайне соблюдать обряды своих предков, как только миновала опасность, заставившая их принять христианство.

Были и такие евреи, которые перешли в христианскую веру по собственному убеждению и со всей страстью, которую этот народ всегда вносил в вопросы религии, стали бороться против своих бывших единоверцев. Немало епископов-фанатиков и главных инквизиторов были евреями по происхождению.

Народ восторженно приветствовал создание новой инквизиции в Кастилии. В Севилье, Кордове и других городах пылали костры, где порою сжигались чучела, изображавшие скрывшихся еретиков, но чаще жертвами этой религиозной казни были сотни живых людей, мужчин и женщин, погибавших в пламени.

Истреблением еретиков руководили священнослужители, страшные в своей искренней убежденности, ужасающие своим фанатизмом.

Торквемада, один из первых инквизиторов, искренне верил, что оказывает великую услугу виновным в «исповедании ничтожной Моисеевой ереси», отправляя их на костер: ведь все эти еретики слепы в своем заблуждении, и, сжигая их тело, он открывает их душам путь к спасению. В королевстве арагонском учредить священный трибунал было не так легко. Новые христиане Сарагоссы, подозреваемые инквизицией в склонности к иудейству, состояли в родстве с самыми знатными семействами. Матери многих родовитых сеньоров были из марранов. Все они сопротивлялись созданию страшного учреждения, но король Фернандо ожесточенно добивался своего. В его руках инквизиция была политическим оружием, которым он мог пресечь всякую попытку к мятежу. К тому же, еретики, осужденные инквизицией, лишались своего состояния, которое переходило частично в руки инквизиторов, а главным образом — в казну короля.

Страшный в своем рвении фанатик, Педро де Арбуэс, подобный Торквемаде, взял на себя создание священного трибунала в Сарагоссе, готовый, если понадобится, принять за это мученичество. Великий инквизитор Кастилии появлялся на людях под охраной сотни всадников и еще большего количества рабов. Он опасался мести родственников своих жертв. Арбуэс охранял себя сам, надевая кольчугу под сутану и стальной шлем или каску под круглую шапку священника.

Однажды в полночь он отправился служить раннюю мессу в сарагосский собор, надев свою броню и держа в одной руке факел, а в другой тяжелую палку на случай нападения. Когда он опустился на колени возле одной из колонн храма, к нему подошли несколько арагонцев из обращенных. Это случилось в ночь на 15 сентября 1485 года. Заговорщики, знавшие о его защитной одежде, знали также, куда следует направлять удары. Хуан де Эсперайндео полоснул его ножом в левую руку, а Видаль де Урансо с такой силой ударил его шпагой по затылку, что перерубил железные кольца его шлема, нанеся ему смертельную рану.

Обращенные думали, что народ их поддержит и будет приветствовать это убийство как освобождение, но толпа, видя в погибшем инквизиторе будущего святого, едва не растерзала убийц. За восстановление порядка, грозя страшными карами, взялся побочный сын короля дона Фернандо, архиепископ Сарагоссы дон Альфонс, который, подобно большинству прелатов того времени, вел распутную жизнь, окруженный своими наложницами; высокие церковные должности всегда доставались по традиции незаконным сыновьям королей.

Покушение вызвало еще большее ожесточение инквизиции, и множество страшнейших бедствий обрушилось на арагонские семейства, пользующиеся наибольшим уважением за свою родовитость или за положение, которое они занимали. Среди жертв оказался некий кабальеро, Луис Сантанхель, близкий родственник того Луиса Сантанхеля, который был секретарем короля, дона Фернандо, и с которым доктор Акоста по-дружески встречался, когда бывал при дворе.

Инквизиция свирепствовала по всей Испании. Никто не смел выступать против ее решений после того, что произошло в Сарагоссе, считая сопротивление бесполезным. Логическим выводом из этого торжества инквизиции явилось требование обезумевшей черни изгнать евреев.

Вначале власть инквизиторов распространялась только на так называемых новых христиан, которые несли суровую кару, если после крещения продолжали втайне исповедовать свою древнюю веру. Для тех же, кто в свое время избежал народного гнева и открыто придерживался иудейской религии, свободу исповедания охраняло королевское слово. Прежние монархи когда-то дали это обещание, а нынешние, завоевывая Гранадское королевство, сулили эту свободу еврейским общинам и мавританским жителям захваченных городов. Но католическая нетерпимость, которую дон Фернандо и донья Исабела когда-то подогревали, чтобы поднять всех испанцев на своеобразный крестовый поход против гранадских мавров, теперь оказалась большей, чем они сами желали. Христианская Испания, вдохновляемая своими священнослужителями, требовала, чтобы все евреи приняли христианство или покинули страну.

Предчувствуя грозящую опасность, состоятельные члены общины участили изъявления своей верноподданности и дары королю и королеве. Когда королевская чета отправлялась в путешествие, их встречали в Сарагоссе, Барселоне и других городах депутации раввинов и торговцев, мужей мудрых и льстивых, которые подносили им в знак приветствия серебряную посуду, наполненную золотыми монетами, и другие не менее ценные подарки.

Дон Фернандо остался глух к требованиям христиан. Он знал цену еврейскому народу и важную роль, которую тот играл в благосостоянии Испании. Именно евреи поддерживали займами короля в особо затруднительных случаях. К тому же, как откупщики, так и все другие люди, наиболее способные к управлению государственной казной, были представителями этой же религии. Абраам Старший, главный раввин Испании, его зять рабби Майи собирали подати со всей Кастилии, и король неоднократно обращался к ним за советом. Прошел слух о том, что король и королева, руководствуясь финансовыми соображениями и некоторой свойственной испанцам чувствительностью, в последний момент не согласятся на изгнание евреев. К этому добавляли, что будто бы синагоги объявили сбор среди своих прихожан, чтобы поднести королевской чете дар ценою в много тысяч золотых дукатов в обмен на веротерпимость. Затем, несколько недель спустя, стали рассказывать, что великий инквизитор Торквемада ворвался в королевскую спальню с распятием в руке и сказал королю и королеве: «Бога продали за тридцать сребреников. Возьмите же и продайте его еще раз, ваши высочества».

И вручил им распятие.

Доктор Акоста не доверял этим россказням, ходившим в народе. Не таков был дон Фернандо, чтобы стерпеть такую дерзость, в особенности теперь, в полном расцвете сил. Как бы то ни было, королевская чета в конце концов подписала указ об изгнании евреев, и еврейские общины, потеряв всякую надежду, стали готовиться к переселению.

Более образованные евреи старались поддерживать бодрость своих единоверцев, ведя с ними беседы об этом всеобщем изгнании. Они любили землю, которая была для них родной в течение двадцати веков и в которой покоился прах многих поколений; но в то же время они верили, что еврейский народ ожидают в недалеком будущем великие события и что он найдет путь к новой земле обетованной, подобный пути, по которому шли их далекие предки, бежавшие из Египта, следуя за путеводным Моисеевым жезлом и священной торой.

Раввины сулили своей пастве всевозможные чудеса во время исхода из неблагодарной испанской земли. Море взметет вверх свои воды, подобно синим горам, чтобы они могли, не омочив ног, пройти по его ложу; с облаков посыплется манна небесная, чтобы питать их в пути; и лекарь Акоста, хорошо понимавший надежды этой легковерной и исступленной толпы, из лона которой вышли его предки, уже предчувствовал грядущие беды. Будучи в глубине души скептиком, он считал бесполезным жертвовать спокойствием или жизнью за какую-либо религиозную идею. Он скорбел о том, что испанские евреи покидают свои дома и вверяются неизвестному будущему, лишь бы избежать крещения, на которое пошли его собственные предки и многие другие евреи, патриархи многочисленных семейств обращенных.

Взирая на человечество с высоты, на которую вознесли его наука и размышления, Акоста находил, что распря между верой преследуемой и верой правящей не заслуживает столь тяжкой жертвы.

Известное уважение и даже, пожалуй, любовь к своему народу он испытывал только тогда, когда запирался в своей библиотеке. Там хранились рукописи более ста еврейских писателей, преимущественно испанцев, а также провансальцев, ученых, которые в течение семи или восьми веков служили человеческому познанию, храня мудрость древнего мира. Это были астрологи, медики, алхимики, математики, знатоки арабского, латинского и романских языков, терпеливо собравшие в своих книгах знания забытых греческих авторов, донесенные мусульманами до Испании, и науку самих мусульман.

Ученые, приезжавшие из Центральной Европы в Толедо и Кордову для изучения арабской науки, обращались к этим еврейским писателям, служившим им переводчиками. Образованные монахи всего христианского мира также прибегали к помощи испанских раввинов, чтобы познакомиться через их посредство с литературой и научными открытиями мусульманских авторов.

В течение двух или трех столетий в ту эпоху, которую мы теперь обычно называем средними веками, — существовало научное содружество между мусульманскими учеными из школ при мечетях и христианскими учеными из монастырей, и это взаимное общение осуществлялось через еврейских писателей. Теперь, во времена доктора Акосты, на науку начинали смотреть как на ересь, религиозные распри усиливались, подменяя собою жажду знаний, и истину часто уже не признавали истиной, если ее провозглашал не христианин.

Обо всем этом молча размышлял кордовский лекарь, но эта напряженность мысли не отражалась на его лице. Он находился в комнате, служившей столовой. Только что кончили ужинать. Донья Менсия бормотала вечернюю молитву, перебирая четки из кораллов и серебра, и ей машинально вторили доктор, сидящий в своем кресле, и челядь — горничные, конюхи и скотники.

Молоденькие мавританские служанки, недавно принявшие христианство при посредстве доньи Менсии, произносили слова молитвы, сидя на полу и раскачиваясь всем телом, как будто учили урок. Окончив молитву, почтенная матрона рассказала своему мужу новость. Вечером в Кордову прибыл тот самый иностранец, который торговал книгами и не раз обедал у них в доме: тот, кого звали маэстре Кристобаль.

По словам людей, сообщивших ей эту новость, он имел важное поручение к королю и привез бумагу, предоставляющую ему право поселиться в любом богатом доме. Но он предпочел остановиться, как и прежде, на постоялом дворе Антона Буэносвиноса, только теперь он занял там самое лучшее помещение, так как стал важной особой.

 

Глава III

Из которой видна, что «там, где есть негры, есть и золото», в которой впервые говорится о пресвитере Иоанне Индийском и Великом Хане и где появляется таинственный маэстре Кристобаль.

В те времена врачи занимались не только лечением больных. Все сколько-нибудь известные врачи были хорошо знакомы с естественными науками, астрологией и географией. Последняя была любимой наукой Габриэля Акосты; очевидно, это была склонность, свойственная его народу, так как ученые космографы или географы, жившие тогда в Португалии, были большею частью евреями или обращенными.

Все, что сделала эта нация в течение XV века, чтобы расширить границы известного христианам мира, было известно лекарю из Кордовы. Еще ребенком он слышал рассказы отца о доне Энрике — португальском инфанте, прозванном Мореплавателем. На самом деле инфант никогда не плавал, но получил это прозвище за то, что вся его жизнь была посвящена подготовке открытий новых земель. Этот инфант, пятый сын португальского короля дона Жоана I, основателя династии Авиш, обладавший героическим духом и жаждавший любых приключений подобно странствующему рыцарю, воплотил в себе все стремления и все противоречивые интересы своей эпохи, самым характерным представителем которой он являлся.

Сыновья португальского монарха переправились через узкий пролив Средиземного моря, чтобы захватить город Сеуту, под стенами которой дон Энрике завоевал рыцарские шпоры. С высоты зубчатых стен покоренного города ом созерцал неведомый океан и не менее таинственную цепь Атласских гор, за которой жили незнакомые христианам народы. Когда он вернулся в Португалию, отец сделал его великим магистром ордена Христа, основана ного для борьбы с мусульманами, и инфант смог наконец использовать средства этого ордена для осуществления своих обширных замыслов. Он хотел завоевать Африку и подчинить себе океан, чтобы его моряки могли добраться до далеких Индий.

Отважный и настойчивый, он желал прежде всего завладеть Западной Африкой, известной тогда под названием Гуанаха, то есть современной Гвинеей. Ни один европеец еще не бывал там. Ходили слухи, что Гуанаха очень богата золотом, и это воодушевило моряков дона Энрике на их первые походы.

Склонности и предприятия инфанта отражали противоречивый дух его времени. Он стремился к открытию новых земель, чтобы подорвать могущество мусульман в Африке и распространить там веру Христову. Он мечтал о том, чтобы, получив несметные богатства благодаря открытию новых земель, когда-нибудь завоевать святые места. И он жаждал золота, как можно больше золота, с не меньшей алчностью, чем еврейские купцы.

XV век вступил в жизнь с этой ненасытной страстью к золоту. День и ночь горел огонь под горнами алхимиков, раскаляя реторты и перегонные кубы, где кипели таинственные вещества, из сплава которых должно было получиться искусственное золото. С другой стороны, существовало мнение, что золото, добываемое из недр земли, есть не что иное, как застывший в течение веков свет солнца, но солнца знойного, неистового, совсем иного, чем солнце стран умеренного пояса, а поэтому мечтатели были уверены, что оно в невероятном изобилии хранится в недрах жарких стран.

«Там, где есть негры, есть и золото», — утверждали ученые и мореходы, видя в этом прямую связь с палящим солнцем, которое своим огнем окрасило человеческую кожу в цвет черного дерева и, обуглив каменные глыбы в недрах земли, превратило их в золотоносную породу.

Дон Энрике, бессменный правитель области Альгардбе, на самом юге португальского королевства, навсегда поселился на берегу океана, на горе Сагреш, возле мыса Сан Висенте. На Сагреше, гладком утесе высотой шестьсот семьдесят метров, который больше чем на километр выдается в море, суживаясь к концу, подобно мечу, дон Энрике построил свое жилище, а также обсерваторию и школу космографии. По его приглашению или по собственному желанию на Сагреше собрались люди, наиболее сведущие в морском деле, без различия нации или вероисповедания. Наряду с португальскими лоцманами сюда съезжались и капитаны из Каталонии или с Майорки, самые образованные космографы во всем христианском мире, умевшие лучше всех чертить географические карты, и крупные еврейские астрологи и математики из Испании и Португалии, и даже арабские мудрецы из городов Марокко. Самым выдающимся из них, лучшим знатоком всех известных тогда стран, был маэстре Жайме де Майорка, обращенный, получивший свое имя от острова, где он родился.

Эти люди науки жили, повернувшись к Европе спиной, и их не занимали ни войны, ни другие события политической жизни, происходившие на суше. Их внимание было целиком сосредоточено на океане и на изучении сведений, которые им доставляли простые моряки, отваживавшиеся плавать вдоль африканских берегов.

Первые открытия были сделаны преимущественно каталонцами, которые высаживались на западном берегу Африки и соседних островах. Жайме Феррер из Барселоны, капитан легкой фелюги, еще в предыдущем столетии добрался до так называемого Золотого берега, одновременно открыв некоторые острова Канарского архипелага. Потом настала очередь португальцев, с некоторым участием испанцев и итальянцев: интернациональный и «научный» флот инфанта, руководимый самыми знаменитыми космографами своего времени, решил взяться за систематическое изучение африканских берегов.

Суда стояли на якоре, ожидая дальнейших распоряжений, в ближайшем порту Лагуш. Между утесом Сагреш и материком постепенно вырастал поселок, получивший название Вилла дель Инфанте. Школа на Сагреше собирала сведения, доставляемые караванами, которые проходили по пустыне Сахаре, посещаемой тогда чаще, чем в следующих столетиях, и поддерживали оживленные торговые отношения между Марокко, Сенегалом и Тимбукту. Капитаны флота дона Энрике начиная с 1416 и до 1460 года, когда умер инфант, открыли первые острова Азорского архипелага, обогнули мыс Бохадор и мыс Белый, основали в Аргунской бухте первую португальскую колонию, устроили на одном из островов факторию для торговли с туземцами. Португальцы привозили разноцветные платки, шерстяные плащи, красные кораллы, гончарные изделия и меняли их на черных рабов из Гвинеи, на золото из Тимбукту, на верблюдов, львиные и буйволовые шкуры, на соболей, страусовые яйца и арабскую смолу. В Европе еще существовало рабство. Человеколюбивые изречения церкви оставались пустыми словами. Прелатам и священникам, как и светским людям, прислуживали рабы. Лиссабон был главным европейским рынком, где торговали черными рабами. Затем шел севильский рынок, куда привозили свой черный товар испанские мореплаватели, которые занимались работорговлей на берегах Гвинеи, невзирая на сопротивление португальцев: они считали, что имеют больше прав на эту торговлю, потому что первыми открыли эти земли.

Люди, не принадлежавшие к негритянской расе, также иногда попадали в тяжелые условия рабства. Жители Канарских островов, сильные светлокожие дикари, уходили в глубь островов, где оборонялись от христиан с помощью копий и стрел. Первыми завоевателями этого края были французские рыцари, вассалы кастильского короля. Эти победители повезли на продажу в Испанию своих канарских пленников. И позднее, когда эти острова окончательно перешли в собственность короля, дона Фернандо, и королевы Исабелы, работоргопля продолжала процветать. Почти во всех городах Испании Канарские рабы трудились на общественных работах. Доктор Акоста не раз видел этих людей, сильных и молчаливых, с изрубцованными телами, которых на ночь уводили в тюрьмы и заставляли спать в цепях, чтобы они не убежали.

Наконец португальские мореплаватели, неуклонно продвигаясь вперед, достигли устья реки Сенегал. Бесстрашный моряк Дионисио Диаш, предок того Бартоломе Диаша, который через двадцать шесть лет после смерти инфанта обогнул мыс Доброй Надежды, открыл устье этой великой реки, дойдя до Зеленого мыса.

И вот они уже были на экваторе, вот они достигли настоящей негритянской земли и доказали ошибочность теорий Аристотеля и Птолемея, утверждазших, что жаркие страны необитаемы.

Перед школой на Сагреше открылись совершенно новые горизонты; оказалось, что непосредственным наблюдениям и храбрости неграмотных моряков можно доверять больше, чем авторитетным высказываниям древних философов.

Возвратясь из плавания в незнакомые страны, матросы с восторгом описывали ярко-зеленые рощи так называемого Зеленого мыса, плавучие травы, словно выметенные реками из таинственных дебрей в глубине страны, сражения возле Гамбии с племенами, которые метали отравленные стрелы и нередко наносили большой урон экипажу судна.

Когда дон Энрике, посвятивший всю свою жизнь делу мореплавания и морских открытий, умер на Сагреше в 1460 году, ему было шестьдесят шесть лет. Он умер в бедности и безвестности. Почти все португальцы считали безумцем, этого инфанта, уединившегося на скале в океане, без жены, без семьи, и окружившего себя только учеными, да еще в большинстве еретиками или неверными. К тому же, он растратил на свои предприятия все состояние и доходы, которые он получал от своей страны. А открытия эти еще не дали никаких непосредственных результатов, но зато многим стоили жизни.

Расходы его были так велики, что после смерти он остался должен братьям и другим членам семьи более двадцати тысяч золотых крон — сумма по тем временам огромная. Все эти деньги были потрачены им на то, чтобы Португалия стала первой в мире морской державой того времени, но это стало понятно народу только через много лет.

Ценность географических открытий определяется и утверждается купцами. Новая земля, которая ничего не производит и не приносит прибыли, снова погружается в неизвестность вскоре после того, как ее открыли. В то время высоко ценились только такие земли, которые давали золото, драгоценные камни или пряности.

XV век с его пышностью придавал пряностям такое же значение, как ценным металлам и камням. На всех пиршествах блюда были приправлены азиатским перцем, гвоздикой, мускатным орехом, корицей, имбирем. Даже вина настаивались на пряностях. Этим острым и очень душистым веществам приписывались чудодейственные целебные свойства. Так как их привозили из Индии, а родина их была еще более далекой — остров Тапробана или Золотой Херсонес, они стоили баснословно дорого, что придавало им еще больше соблазна в глазах духовных и светских вельмож. Арабские купцы переправляли их на своих судах через Красное море в Суэц. Торговля этими ценными товарами находилась в руках египетских властителей. Венеция и Генуя оспаривали друг у друга первенство по скупке пряностей на рынках Александрии, так как монополия на них была основным источником их процветания. Морские суда этих республик и торгового флота Каталонии распространяли пряности по берегам Средиземного моря и доставляли их даже в Англию и в ганзейские порты Балтики.

Завладеть странами, производящими пряности, было все равно, что найти золотые россыпи, обогатившие царя Соломона.

Со смертью инфанта страсть к открытиям стала угасать, но все же благодаря дону Энрике Португалия была страной самых опытных лоцманов, самых выдающихся кораблестроителей, самых точных составителей сухопутных и морских карт, так как к этому центру географических исследований стекались наиболее сведущие мореплаватели и космографы.

Здесь был издан «Альмагест», написанный Клавдием Птолемеем, египетским географом и астрономом из Александрии, жившим за полтора века До рождества Христова, а также «Imago Mundi» кардинала Педро де Айли, который в доступной форме излагал эти же географические положения. Новые, короли Португалии, Альфонс V и Жоан II, продолжали географические открытия дона Энрике, когда им это позволяли войны и другие государственные заботы. В числе космографов, прибывших в Португалию, был некий богемский рыцарь, Мартин Бехаим, прославившийся тем, что соорудил в 1422 году глобус, на который были нанесены все открытия, сделанные португальцами на пути в Индию. Приходили также в Лиссабон письма от всех ученых Европы, занимавшихся географическими вопросами. Немец Региомонтанус и флорентинец Паоло Тосканелли, физик по профессии, поддерживали научную переписку с приближенными дона Жоана II.

Диэго де Као, отправившись в путь на двух принадлежащих ему судах, с Мартином Бехаимом в качестве пассажира, открыл в 1485 году Конго — самую многоводную из африканских рек, а через три года Бартоломе Диаш проник на своих трех судах еще дальше, открыв южную оконечность Африки, так называемый мыс Бурь, который король дон Жоан переименовал в мыс Доброй Надежды.

Диаш значительно удалился от африканского берега, чтобы использовать попутный ветер, и поэтому, сам того не зная, обогнул мыс, к которому стремился. Но словно волею судьбы экипаж взбунтовался, грозя ему смертью, если он не изменит курса и не повернет обратно. Два дня спустя, возвращаясь назад, Диаш увидел величественные скалистые горы южной оконечности Африки, и тотчас же разразилась такая яростная буря, что он чуть не лишился своих трех кораблей.

При доне Жоане II географические открытия получили широкое признание и начали приносить португальцам доходы. Гвинейские негры отдавали огромное количество золотого песка в обмен на товары, привозимые христианами. Португальцы построили на этом берегу крепость, назвав ее Ла Мина — за обилие золота. Когда бы ни подплывали португальские корабли к этому новому укреплению, Сан Хорхе де ла Мина, они принимали там золотой груз. Другие корабли, испанские или генуэзские, тайно направлялись туда же для торговли золотом с окрестными негритянскими племенами, но этот промысел был весьма опасен, так как король Португалии приказал своим капитанам пускать ко дну любое иностранное судно, которое встретится им в этих водах, а команду истреблять до последнего матроса, чтобы никто не выдал тайн этих морских путей.

Наряду с золотыми россыпями здесь была найдена еще одна ценность — малагета, пряность, сходная с азиатским перцем, благодаря чему лиссабонский рынок смог соперничать с итальянскими республиками.

Венецию начали беспокоить успехи португальцев на море, но ловкий дон Жоан II сумел усыпить подозрения Сеньории своими тонкими уловками хитроумного дипломата.

Португальцы вывозили из Африки туземцев, преимущественно женщин, чтобы обучить их португальскому языку в Лиссабоне, а затем возвращали их на родные берега и отпускали на свободу в глубь страны. Они поручали этим туземцам рассказать племенам, живущим далеко от побережья, о великом могуществе португальского народа, а также о том, что все эти морские походы предпринимаются португальцами в поисках пресвитера Иоанна. Португальцы рассчитывали, что известие об их продвижении распространится таким путем из страны в страну и дойдет наконец до слуха этого священника-монарха, который сразу же вышлет послов им навстречу.

Акоста знал все, что говорилось о пресвитере Иоанне, личности почти легендарной в это время, если судить по тому, с какой легкостью менялось в рассказах местоположение его царства.

Несомненно одно: знаменитый пресвитер Иоанн Индийский действительно когда-то существовал. Возможно, был такой монарх, а может быть, и целая правящая династия в глубине Азии, сохранившая верность христианской религии и сопротивлявшаяся победоносному продвижению халифов, наследников Магомета, к китайской границе. Но это были христиане-сектанты, приверженцы несторианства, которое получило широкое распространение в Азии и в конце концов стало бы там почти единственной религией, если бы мусульманство не вытеснило его. Венецианский купец Марко Поло и ученый английский рыцарь Джон Мандевиль описывали в своих путешествиях по Азии пресвитера Иоанна так, как если бы видели его собственными глазами.

Много лет спустя дон Энрике Мореплаватель еще больше узнал о стране и личности пресвитера Иоанна. Когда он еще юношей жил в Сеуте, мавританские и еврейские купцы рассказывали ему об этом царе-священнослужителе, обладателе неисчислимых богатств, как о хорошо известном им монархе, с подданными которого они ведут оживленную торговлю. В те времена Индиями назывались все страны, которые начинались сразу за Египтом. Таким образом, Красное море было для арабских купцов путем к Индиям. Когда моряки дона Энрике продвинулись вдоль африканского побережья, они узнали от р говцев, прибывающих с караванами из Тимбукту, о великом царе-священнослужителе, который живет по ту сторону Африки, там, где встает солнце. И в Португалии постепенно начинали верить, что этот разыскиваемый всеми пресвитер Иоанн — не кто иной, как «царь царей», прозванный Львом Иудейским, иначе говоря — император Абиссинии.

Габриэль Акоста, который поддерживал отношения с лиссабонскими учеными, знал, что дон Жоан II не так давно послал сухопутным путем нескольких путешественников в Абиссинское королевство, с тем чтобы они изучали эту страну, а также торговлю и пути, по которым арабские купцы направляются к Индийскому океану через Красное море. Сперва отправились туда два монаха и вскоре вернулись, ничего не добившись. Два купца, Альфонсо де Пайва и Перес де Ковильян, пустились в путь в Александрию и Каир, взяв на себя обязательство добраться по Красному морю до Адена. Наконец дон Жоан отправил двух раввинов — Абраама де Бежа и Жозе де Ламего с тем, чтобы они от его имени явились к пресвитеру Иоанну, но известия от них могли дойти только через два или три года.

После всех этих попыток к 1492 году географические исследования португальцев временно прекратились. С открытием мыса Доброй Надежды морской путь в Азию был найден, но Португалия, казалось, отдыхала на полпути, набираясь сил для нового прыжка в Индию.

За восемь лет до этого доктор Акоста восстановил в памяти все географические познания, приобретенные им в ранней юности, рассчитывая пополнить их новыми, отчасти чтобы иметь возможность отвечать на вопросы, которые ему задавали, а отчасти чтобы удовлетворить собственную любознательность, возбужденную той новой атмосферой, в которой жили все современные ему ученые.

Успехи соседней Португалии пробудили у испанцев интерес к географическим открытиям. Эта страна, почти всегда враждебная Испании, несмотря на брачные союзы, соединявшие их династии, чувствовала, что Кастилия, лежащая, словно барьер, за ее плечами, преграждает ей доступ к европейской жизни, и стремилась расширить свои владения в сторону океана. У Испании, только что объединившейся, тоже было океанское побережье, и теперь она стремилась перенести именно туда деятельность своих моряков, до сих пор сосредоточенную на Средиземном море.

Вот тогда в Кордове, где часто бывал двор из-за близости ее к гранадскому королевству, арене национальной войны, появился некий иностранец. Акоста был одним из первых, кто познакомился с ним, — это было в начале 1486 года.

Доктор не верил в цельность человеческого характера. Он снисходительно улыбался, когда слышал о каком-нибудь предосудительном поступке человека, бывшего до этого безупречно честным, и не удивлялся также, когда закоренелый преступник совершал какое-нибудь доброе дело. Человеческая душа противоречива, она полна извилин и тайн; но хотя доктор и привык к этой сложности, он все же не мог составить себе ясное представление об этом иностранце и нередко менял свое мнение о нем, колеблясь между уважением и насмешкой. Он говорил, что его зовут Кристобаль Колон и что он генуэзец. В этом не было ничего удивительного. Большинство иностранцев, живших в Испании, были генуэзцами. Может быть, их было в стране больше, чем всех проживавших там иностранцев, вместе взятых. Король святой Фернандо, покоритель Севильи, даровал генуэзцам особые привилегии в благодарность за то, что их корабли помогли ему отвоевать этот город у мавров. Почти все иноземные купцы в Испании были генуэзцами или выдавали себя за таковых. Они вели самую доходную торговлю, они хозяйничали в портах, им принадлежало множество судов, стоявших в гаванях. Успехи в Кастилии толкнули их в Португалию, где к ним в руки постепенно стала переходить вся торговля пряностями, привозимыми из Гвинеи. Эти купцы, обосновавшиеся в обоих королевствах, поддерживали и защищали друг друга, как братья по племени. Будучи генуэзцем, Кристобаль Колон мог быть уверен, что его предложения всегда выслушают и что он всегда найдет кого-нибудь, кто облегчит ему доступ всюду, куда он захочет попасть.

Национальность, принадлежность к которой он сам утверждал, — вот и все, что было известно Акосте определенного об этом иностранце. Все остальное в его жизни было смутно и таинственно, и все его высказывания противоречили друг другу настолько, что доктор иногда колебался, считать ли его неисправимым фантазером или просто лжецом.

Когда Колон впервые приехал в Кордову, королевская чета была в отъезде.

За год до этого свирепствовала чума, и Акосте приходилось ухаживать за тысячами больных, родные которых теребили его за полы черного плаща, наперебой стараясь зазвать к себе в дом. Король и королева провели зиму в Алькала де Энарес. Непрерывные дожди, разливы рек и рождение инфанты Каталины, ставшей впоследствии женой Генриха VIII английского, задержали их возвращение в Кордову.

С первого же разговора с этим человеком Акоста заметил противоречивость его слов. Он выдавал себя за уроженца Лигурии, но плохо владел итальянским языком, и в частности — генуэзским диалектом: Он говорил, в сущности, на средиземноморском наречии — смеси каталонского, испанского, итальянского и арабского языков, особом жаргоне, который был в ходу у всех мореплавателей во всех портах этого моря.

Его иностранный акцент был акцентом моряка, привыкшего говорить на разных языках, не зная в совершенстве ни одного из них.

Лучше всего он владел, несомненно, португальским и испанским.

В своих беседах с Акостой он старался блеснуть знанием латыни и действительно был в состоянии прочесть кое-какие книги и рукописи из его библиотеки; но его латинский язык был грубым, неизящным, совсем иным, чем тот, который воскресили гуманисты в Италии, и изучил он его, судя по оборотам речи, в Португалии или Испании.

С такими же противоречиями сталкивался доктор, когда иностранец говорил о своем возрасте. Иногда он заявлял, что ему более сорока лет, иногда же говорил, что ему едва минуло тридцать, а свою почти сплошную седину объяснял трудностями и опасностями, испытанными им на море. И в самом деле, этот человек с длинным лицом и веснушчатой загорелой кожей иногда казался стариком, а иногда поражал юношеской свежестью, несовместимой, казалось, с его седой гривой.

Бывали минуты, когда доктор чувствовал, что готов ему верить, моряки всегда привлекали его. Он разделял то почти суеверное восхищение, которое внушали жителям твердой земли мореходы, эти почти загадочные искатели приключений, понимавшие язык ветра и урагана и умевшие прочитать полет птицы, эти чародеи и колдуны, которые при одном и том же ветре каким-то чудом умудрялись плыть в различных направлениях, то подчиняясь ему, то споря с ним. Акоста вспоминал то, что говорил король Альфонсо Мудрый в своих «Партидас» о мореплавателях — людях, разум которых правит кораблями в океане.

Этот незнакомец, наконец, настолько заинтересовал его, что он позволил ему часами рассуждать в библиотеке, излагая свои географические мечтания, планы будущих плаваний. За его речами он угадывал гигантскую волю. Он видел у него на лбу вертикальную морщину, признак упорства. Это был человек одной идеи, которой посвящена была вся его жизнь. Порою доктору, когда он его слушал, чудилось, что он видит на блестящих от пота висках пульсирующие жилки, как у древних пророков, казавшиеся толпам последователей двумя светящимися рогами. Его мечты были неистовыми и нечеловеческими, как у сновидцев еврейского народа, и в то же время с ними уживалась ненасытная жажда золота, материальных благ, власти и почестей.

Не раз у доктора возникало подозрение, что этот «генуэзец», не расположенный к беседам о своем происхождении и знающий столько языков, не имея в то же время родного, быть может такой же обращенный, как, он сам, предусмотрительно скрывающий свою истинную национальность в стране, где инквизиция уже за много лет до его появления начала преследовать людей подобного происхождения.

В ожидании возвращения в Кордову королевской четы проситель, плохо одетый и еще хуже питавшийся, лишенный всяких средств к существованию, кроме ничтожных подачек, которые время от времени ему посылали герцог Мединасели и еще некоторые сеньоры, проводил время в общении с доктором Акостой. Он приходил всегда в обеденный час, и знаменитый врач приглашал его к столу. Иногда, чтобы немного облегчить его нужду, доктор покупал у него книги, толстые тома, напечатанные в Италии или Барселоне, которые тот продавал монахам или ученым.

Помогая ему таким образом хоть что-то заработать, доктор в то же время давал ему читать свои книги и особенно рукописи, чтобы излечить его от множества заблуждений, свойственных человеку, получившему образование поздно и наспех.

Доктор считал его человеком малознающим, но одаренным от природы, и так как чужеземец многое повидал за время своих скитаний по морям, доктор с удовольствием заставлял его расплачиваться за обеды рассказами и расспрашивал его так искусно, что тому невольно приходилось говорить о своем прошлом. Но это прошлое, однако, начиналось только с его жизни в Португалии. Все предшествующее, связанное с его пребыванием на Средиземном море, было окутано мраком и тайной.

Один только раз он заявил, что был когда-то капитаном и командовал кораблем Рене Анжуйского, властителя Прованса; но это не соответствовало его возрасту, если ему было, как он говорил, не более тридцати лет. Обычно он плавал на чьих-либо кораблях в качестве маэстре, или лоцмана, и потому его обычно называли маэстре Кристобаль.

По всей Андалусии было принято бросать в кувшины с водой кусочки камеди, которая подслащала напиток и придавала ему, как говорили в народе, чудодейственные свойства, сохраняющие здоровье. Ее привозили с Хиоса, одного из островов греческого архипелага, и маэстре Кристобаль утверждал, что он бывал там и привозил оттуда этот товар, на который был такой спрос… И это было все, что он сообщал о своей средиземноморской жизни.

Вскоре стали раскрываться кое-какие подробности. В тихие предвечерние часы, часы спокойного эпикурейского благодушия, сидя после вкусного обеда в библиотеке у стола, заставленного бутылками местного вина, монтильи и хереса, этот человек, такой скрытный, когда речь шла о прошлом, иногда проговаривался доктору о некоторых эпизодах, проливающих свет на тайну его жизни. Порою он рассказывал о каком-то морском сражении у мыса Сан Висенте между судами пиратов и четырьмя генуэзскими кораблями, шедшими в Англию, на одном из которых он и служил. Разбойничьи суда принадлежали флоту Коломбов, адмиралов, которые служили Франции и которых благодаря их имени считали генуэзцами. Все, что имело отношение к морю, считалось тогда генуэзским. На самом же деле оба эти разбойничьих адмирала, Коломбо-старший и Коломбо-младший, были французами, гасконскими моряками, и настоящее имя их было Казенава, но на родине им дали бранную кличку Куон или Куллон, которую испанцы переделали в Колон, а итальянцы — в Коломбо.

Корабль, на котором маэстре Кристобаль мирно служил тогда в качестве простого матроса торгового флота, запылал одновременно с пиратским судном, взявшим его на абордаж; оба охваченные пламенем, пошли ко дну, и генуэзец, ухватившийся за кусок дерева, спасся только благодаря тому, что волны выбросили его на португальский берег. Таково было его романтическое появление в этой стране.

В других случаях у него вырывались кое-какие слова, по которым доктор начал догадываться об истинной роли маэстре Кристобаля. Он благожелательно отзывался об адмирале Колоне-младшем и даже в какой-то степени гордился сходством его имени со своим. Скорее всего он сам находился на одном из пиратских судов и, спрыгнув с него в море во время пожара, ухватился за спасительную доску, расставшись, таким образом, со своими собратьями по морскому разбою.

В те времена во всем этом не было ничего удивительного.

Точно так же как сухопутные войска насчитывали в своих рядах немало разбойников, так и флот не был свободен от такого греха, как пираты. Только моряки, отличавшиеся робким нравом и смирившиеся с тем, чтобы всегда быть чьей-то жертвой, могли похвастать безупречно честной морской жизнью.

Затем маэстре Кристобаль совершил путешествие к северным морям Европы, за пределы Британских островов. Он уверял, что побывал на Фуле, острове, который Сенека и другие древние авторы описывали как самый отдаленный из всех островов на земле и которому скандинавы впоследствии дали имя Исландии. Доктор Акоста, однако, усомнился, услышав это. Скорее всего он не был дальше некоторых островов на севере Англии, куда португальские суда ходили за оловом. Маэстре Кристобаль, увлекательный рассказчик, обладал одним недостатком — он утверждал, что видел своими глазами те города, о которых на самом деле знал только понаслышке. Так же поступали и Марко Поло, и Мандевиль, и Конти, и другие исследователи Азии. Кое в каких странах они действительно побывали, об остальных же рассказывали все, что слыхали в разных портах.

Доктор видел, что этот бедный, неизвестный человек, искавший покровителей, охвачен безмерной самовлюбленностью, превратившейся наконец в самую ценную черту его характера: она-то и придавала ему невероятное упорство в трудные минуты и помогала с пренебрежением относиться к окружавшей его убогой или неприязненной обстановке. Люди и события всегда вращались вокруг него. Его особа была центром жизни повсюду, где бы он ни находился. Он стремился подняться выше всех, подобно деревьям, которые, возвышаясь над лесом, губят своих соседей, высасывают из почвы все ее соки и постепенно опустошают все вокруг себя. Маэстре Кристобаль вернулся в Португалию, и начало его пребывания в этой стране тоже было окружено тайной, вплоть до его женитьбы.

Маэстре Кристобаль имел обыкновение ходить к мессе в один из лиссабонских монастырей, где была также и школа, в которой воспитывались неимущие сироты солдат, погибших за Португалию на земле или на море. Гам он познакомился с юной Фелипой Муньиш де Пеллестреллу. Ее отец был моряком флота инфанта дона Энрике и одним из участников открытия Порту-Санту, маленького островка вблизи Мадейры. Дон Энрике подарил Пеллестреллу этот остров, лишенный леса и пригодный для обработки, считая, что щедро вознаградил его. Его товарищам, которым не так посчастливилось, достался во владение остров Мадейра, гораздо более обширный и получивший свое название от огромных лесов, покрывавших его до самого океанского побережья. Так как владельцы не знали, какую выгоду можно извлечь из этих лесов среди океана, они подожгли их, и этот лесной пожар не прекращался в течение семи лет. Затем они стали выращивать на покрытой золой почве сахарный тростник и португальскую лозу, создав таким образом знаменитое вино, мадеру, которое наконец обогатило колонистов. Что касается Пеллестреллу, то он, заселяя свой остров Порту-Санту, имел неосторожность привезти туда пару кроликов, которые расплодились в таком количестве, что через несколько лет уничтожили весь урожай, и хозяин острова умер в бедности.

Сын его продолжал управлять островом Порту-Санту. Юная Фелипа, по обычаю того времени, присоединила к фамилии Пеллестреллу португальскую и благородную фамилию своей матери — Муньиш.

Женившись на ней, маэстре Кристобаль заполучил в собственность все бумаги своего тестя, морские карты, сообщения разных мореплавателей, проекты ученой школы на Сагреше — уже почти забытые отзвуки маленького ученого двора покойного дона Энрике. Вероятно, вынужденный безденежьем, он поселился на Порту-Санту, у своего шурина, нищего губернатора этого острова. Пребывание там и пробудило в нем жажду географических открытий, которую чувствовали тогда все португальцы и которой они, казалось, заражали каждого, кто попадал в их страну. К тому же, на этом острове посреди океана ни о чем другом нельзя было и думать. Люди, оторванные от родного берега, внезапно оказывались заброшенными на вулканический архипелаг, вздымавший свои вершины над голубой пустыней, носившей в течение долгого времени имя моря Тьмы. Уже нашли себе хозяев Азорские острова, Мадейра, Канарские острова и Зеленый мыс. Неслышно готовился к вторжению на другую половину земного шара авангард, стоявший на крайней точке Европы. Там, за линией горизонта, где иногда громоздились тучи, принимая форму фантастических островов, несомненно лежали какие-то земли, и эта географическая загадка привлекала к себе людей и их корабли, как магнитная гора, о которой рассказывали арабские мореплаватели, вернувшиеся из Индийского океана.

Доктор Акоста опять обнаружил туманные места в признаниях маэстре Кристобаля. Однажды Колону удалось добиться — каким образом, он не говорил — аудиенции у дона Жоана II, продолжателя морских предприятий дона Энрике. У этого монарха, как и у покойного инфанта, также был двор, состоявший из ученых. Он поддерживал, кроме того, отношения с другими учеными, жившими в Испании, в частности — с евреем Абраамом Сакуто, профессором математики в Саламанке, перу которого принадлежали замечательные труды по астрономии, руководство по пользованию астролябией на море и рассуждения о разных предметах, связанных с наукой мореплавания.

Маэстре Кристобаль обещал королю найти новый путь в Индии. Его план состоял в том, чтобы направиться на запад, вместо того чтобы идти сперва вдоль берегов Африки, огибать мыс Доброй Надежды и опять следовать вдоль африканского побережья, добираясь таким длинным путем до начала Индий. Гораздо быстрее было бы пуститься по океану до самых восточных пределов Азии, до Сипанго и Катая (Японии и Китая), где побывал Марко Поло. Этот путь составляет семьсот лиг, и поэтому придется потратить всего несколько недель, чтобы попасть в сердце страны, полной сокровищ. Акоста, выслушав планы этого мечтателя, проявил участие к его невзгодам и написал в Лиссабон своим друзьям, чтобы получить точные сведения обо всем, что там произошло. Оказалось, что португальский ученый двор, состоявший из самых выдающихся космографов, математиков и мореплавателей того времени, встретил с удивлением предложения Колона, видя, что они основаны на недопустимой научной ошибке. Не соблазняли они и новизной. За много лет до этого флорентийский ученый Паоло Тосканелли направил в письменном виде подобный же план некоему португальскому канонику, приближенному короля. Тосканелли ни-: когда не был в море и, несмотря на свое широкое образование, никогда не уделял особого внимания географии. К тому же, его семья, разбогатевшая во Флоренции на торговле пряностями, разорилась после того, как турки взяли Константинополь, и ученый с приближением старости заболел золотой лихорадкой своего века и увлекся поисками золотых россыпей и путей, по которым можно было бы доставлять на запад азиатские пряности.

Лиссабонская хунта узнала в предложении этого иностранца повторение уже забытого плана Тосканелли. Возможно, что им была присвоена также и карта морских путей, которую Паоло составил в своем скромном флорентийском убежище вдали от океана, движимый жаждой богатства, толкавшей его на самые заманчивые и дерзкие решения, составил без каких бы то ни было пособий, если не считать карт, выпущенных картографами Каталонии, Майорки и Венеции, которые по собственной прихоти заселяли морские просторы воображаемыми безымянными островами.

Исходной точкой плана Колона и плана Тосканелли, послужившего ему прообразом, явилась грубая ошибка в расчете. Только человек, совсем недавно и наспех нахватавшийся каких-то знаний, с тщеславием неуча, воображающего, что только он один прочитал те несколько книг, которые ему удалось одолеть, мог изобрести такую чудовищную географическую нелепость.

Всем была известна шаровидность земли, основа теорий Колона. Тогда уже не было ни одного образованного человека, который ставил бы под сомнение сферическую форму нашей планеты. В первые века христианства эта истина, установленная уже учеными древнего мира, была отвергнута. Путешественник Козьма Индикоплов и другие географы из духовенства, жившие в тот мрачный период, который мы теперь называем ранним средневековьем, распространили нелепую мысль о том, что земля представляет собой плоский диск, вокруг которого вращается солнце, скрываясь под твердым куполом неба, по внутренней стороне которого скользят планеты.

Но XIII век явился началом позднего средневековья, предвестника Возрождения. Арабские географы вернули к жизни творения древности и снова провозгласили принцип шаровидности земли. Блаженный Августин и другие ученые первых веков христианства сомневались в этом, как и в существовании антиподов, но за много сот лет до XV века магометане в своих академиях, евреи в своих синагогах и ученые монахи в своих монастырях уже отлично знали, что земля — шар. Великий арабский ученый Альфраган еще в IX веке привел неопровержимые доводы, подтверждающие ее шаровидную форму.

Но лиссабонские ученые с возмущением увидели, что Колон в своем плане с детским легкомыслием преуменьшил объем земного шара. Все они делили землю на сто восемьдесят градусов, как Птолемей и Эвклид, александрийские представители греко-египетской науки; так же поступали и арабские ученые. Величина градуса по Птолемею была меньшей, чем по Эвклиду, что сокращало объем земли, но далеко не так, как это получилось у Колона. Эвклид же, а вслед за ним большинство ученых того времени, исходили из большей протяженности градуса, и поэтому объем земли по их расчетам был приблизительно таким же, как его признает и современная нам наука.

Колон взял за основу размеры Альфрагана, но тот строил свои расчеты на арабских милях, которые превосходят итальянские по длине, а Колон, полагавший, что имеет дело с итальянскими, то есть значительно меньшими, с тщеславной уверенностью настаивал на своих неверных выводах из этой огромной географической ошибки. К тому же, он полагал, что земля состоит преимущественно из материков и что только седьмая часть ее занята морем.

Азия, увеличиваясь в его воображении, занимала большую часть земли, и всего несколько сотен лиг отделяли ее восточную оконечность от Португалии и Испании. Оставалось только плыть прямо на запад, чтобы через несколько недель открыть Индию.

Однако португальский король отказал этому фантазеру не столько из-за его научных заблуждений, сколько из-за его страсти к наживе. Король привык к тому, что португальские моряки, подвергая опасности свою жизнь ради географических открытий, искали скорее славы, чем выгоды. Все исследователи Африки действовали совершенно бескорыстно. Но для этого чужеземца научных интересов не существовало. Все делалось им с целью добиться богатства, власти и почета, и ему было безразлично, служить ли данной стране или отдать себя в распоряжение другой. Король решил, что имеет дело с сумасшедшим, когда услышал, что тот требует в награду за свою службу звание адмирала Океана, вице-короля и бессменного правителя стран, которые он откроет, с тем чтобы все эти звания перешли по наследству к его потомкам, как в королевском семействе. Это походило на основание королевской династии — династии Колонов — по ту сторону океана (те же безрассудные условия, на которые восемь лет спустя согласились король и королева Испании).

Как писали лекарю Акосте его лиссабонские друзья, этот проходимец был «человеком заносчивым», иначе говоря — весьма чванливым, считавшим, что знает больше всех, и не выносившим, когда возражали против его взглядов. Когда ученые советники короля отвергли его предложение, он объявил, что все они неучи, завидующие его превосходству. Так как ему долго не давали окончательного ответа на его предложения, — ибо в те времена полагалось обсуждать дела не спеша, — мнительный искатель приключений решил, что король и его приближенные умышленно задерживают его, а сами тем временем используют его сообщение; он подозревал, что они тайно отправили в океан каравеллу, чтобы проверить надежность его плана, и что эта каравелла, захваченная в пути бурей, вернулась, не достигнув земли. Поэтому они, не сумев украсть его идею, объявили ее негодной.

Кордовский доктор улыбнулся, прочитав письма своих португальских друзей об этих бреднях. Дон Жоан II, который всегда поддерживал стремления мореплавателей, не был способен на такое предательство. Кроме того, такие козни были совершенно ненужны: если бы этот искатель приключений действительно сообщил какую-то важную тайну, не было никакой необходимости задерживать его; отправляя тем временем каравеллу для проверки. Пожелай король поступить так коварно, он мог послать ее совершенно открыто, присвоив его идею.

Акоста знал уже давно, что король Португалии уполномочил нескольких мореплавателей предпринять за его счет поиски среди океана острова Семи городов, который современные географы называли Антилией и помещали на карте совершенно произвольно, точно Так же, как и другие, не менее фантастические острова, последние остатки исчезнувшей Атлантиды. Все они вернулись, не найдя ничего. Судьба ни разу им не улыбнулась.

Иногда бури гнали их в обратный путь, иногда они оказывались среди моря, полного трав, и команда, охваченная страхом при мысли, что эти плавучие заросли рано или поздно преградят им дорогу, требовала от капитанов возвращения в Португалию.

Несомненно, одна из этих экспедиций и дала генуэзцу повод для его вымыслов.

Ученые португальского двора считали, что можно гораздо легче добраться до Индий, обогнув африканский материк. Они были лучше, чем Колон, осведомлены относительно объема земного шара и знали, что нужно проплыть на запад три тысячи лиг, чтобы достигнуть восточной оконечности Азии, причем придется пересечь гигантское море, так как теперешние Тихий и Атлантический океаны рассматривались тогда как единое водное пространство. Кое-кто из португальских моряков пробовал осуществить этот дерзкий замысел за свой собственный счет, без покровительства короля, но после нескольких бесплодных попыток им пришлось отказаться от своих намерений.

Начиная с этой неудачи, рассказ маэстре Кристобаля о его жизни становился более ясным. Тем не менее о своей жене он говорил очень мало. Доктор решил было, что она умерла. Но вскоре он понял из нескольких слов, которые Колон случайно обронил, что она до сих пор еще находится в Лиссабоне с маленьким сыном, по имени Диэго.

Колон уже ничего не ждал от Португалии. Там он испытал одни лишь неприятности. Доктор Акоста заподозрил, что он бежал в Испанию от долгов. Уже несколько лет он ничего не зарабатывал, жил на средства семьи своей жены и тратил все свое время на собирание доказательств своей правоты и поиски покровителей, которые бы могли похлопотать за него перед королем.

Брат его, Бартоломе, также покинул Лиссабон и направился в Лондон, с Тем чтобы сообщить английскому королю составленный совместно с братом план открытия Индии со стороны запада. Как писали доктору его лиссабонские друзья, Бартоломе был более искусным космографом, чем его брат, а также был спокойнее его и тверже в своих суждениях, но зато не обладал ни воображением, ни красноречием, ни глубокой уверенностью Кристобаля, который нередко в своих речах впадал в пророческое исступление.

Оба они обращались с письмами к венецианской и генуэзской республикам, излагая свой план открытия Индий, но не получили ответа. Генуэзцы не обращали никакого внимания на слова этого человека, который выдавал себя за их соотечественника. Они и знать не хотели о его существовании.

Колон начал свою жизнь в Испании за два года до того, как доктор с ним познакомился. Благодаря, может быть, поддержке генуэзцев, живших в Севилье, его принял герцог Мединасидония, богатый вельможа, который имел в своем распоряжении множество судов, так как ему принадлежала привилегия на затоны для ловли тунцов недалеко от Гибралтарского пролива. Но, убедившись, что этот магнат не поддержит его намерений, он явился к другому вельможе, герцогу Мединасели, не менее богатому и могущественному, который в своих владениях в Пуэрто де Санта Мария имел собственный флот, состоявший из каравелл и других судов и служивший обычно для коммерческих целей, но иногда поступавший в распоряжение короля для участия в войне против гранадских мавров.

Герцог, пленившись красноречием этого иностранца, излагавшего ему свои планы, а также надеждой на несметные богатства, которые тот думал обрести, плывя на запад, был в течение первых месяцев склонен предоставить Колону два своих корабля, с тем чтобы он пустился на них в, путь через океан. Затем, однако, он раздумал, решив, что такое предприятие является делом короля, а не феодала. К тому же, участие в событиях, происходивших в его родной стране, оказалось делом гораздо более неотложным, чем путешествие в Индию, и герцогу пришлось отправиться в Кордову со своими солдатами, чтобы присоединиться к королю, дону Фернандо, который уже начал войну против гранадских мавров. Он временно оставил Колона в своем замке как нахлебника, вынужденного жить под сенью богатого вельможи, а сам участвовал в завоевании городов Коина и Ронды. Когда в июне 1485 года эта кампания против мавров окончилась, королевская чета вернулась в Кастилию, с намерением прибыть зимой в Кордову для возобновления военных операций. И Мединасели посоветовал своему подопечному перебраться в этот город и пообещал ему добиться для него аудиенции у короля и королевы.

Двор переезжал с места на место в зависимости от политических обстоятельств, но, несмотря на эту бродячую жизнь, Кордова оставалась местом, где он пребывал особенно долго, так как этот город ближе других расположен к гранадскому королевству. Вот тогда-то доктор Акоста и познакомился с Колоном и в тяжелые для фантазера дни стал приглашать его к столу, видя, что тот появляется незадолго до полудня с явно голодным видом.

Любознательному доктору стало наконец ясно, что именно прочитал и сохранил в своей памяти этот человек с таким богатым воображением. По сути дела, это был тот самый «человек одной книги», о котором святой Фома сказал, что он страшен слепотой своей веры и отсутствием сомнений, которые бы толкали его на поиски знаний. Его единственной книгой была «Imago Mundi», написанная кардиналом Пьером д'Айли, которому некогда покровительствовал папа Луна и которого испанцы называли Педро де Алиако.

Этот энциклопедический обзор всех географических представлений того времени вполне удовлетворял Колона. Из него он узнал взгляды древних авторов и современников Алиако и мог благодаря этому с эрудицией, приобретенной из вторых рук, цитировать Сенеку или папу Энея Сильвия, никогда не прочитав их в подлиннике. Кроме этой научной энциклопедии, он обычно черпал свои высказывания еще из двух других книг, которые насчитывали одна — свыше двух веков, другая — свыше одного и которые, когда он еще был ребенком, получили широкое распространение благодаря искусству книгопечатания: это были повествования исследователей таинственной Азии, представлявшие собою скорее романы приключений.

Живя в Португалии, Колон слышал восторженные рассказы о книге Марко Поло. Доктор Акоста разыскал для него в своей библиотеке это произведение в переводе на латинский язык. Этот венецианский путешественник XIII века побывал в Китае у Великого Хана и даже занимал высокий пост на службе у «Царя царей» и правил от его имени богатой провинцией.

Акоста, беседуя с этим продавцом «печатных книг» о богатствах Китайской империи и других царств, подвластных Великому Хану, высказывал сомнение в том, что династия этих могущественных императоров все еще существует. Это были татарские властители, потомки прославленного Чингисхана, который, завоевывая все новые земли, победил китайских императоров и занял Камбалу — город, ставший впоследствии Пекином. Но все это происходило во времена Марко Поло, и доктор предполагал, судя по рассказам христианских монахов, побывавших значительно позднее в этих отдаленных краях, что татарская династия в свою очередь уступила место новой, китайской династии, восстановившей национальную независимость, и что, следовательно, Великого Хана не существует уже давным-давно. Но Колон непоколебимо верил в упомянутую книгу и в несметные богатства «Царя царей», которые видел венецианский путешественник.

Жизнь Марко Поло по возвращении на родину была не менее удивительной, чем его путешествия. Он вернулся в Венецию после двадцатичетырехлетнего отсутствия вместе со своим отцом Николо и со своим дядей Маффео; и родственники отказались признать этих трех путников, походивших лицом и платьем на китайских мандаринов. Тогда все три Поло устроили пир в честь своих родных, а на сладкое распороли подшивку своих одежд, и оттуда посыпался на стол каскад бриллиантов, жемчуга, изумрудов, рубинов и сапфиров. И Венеция, восторгаясь рассказами Марко Поло и в то же время подтрунивая над ним, прозвала его мессере Миллион.

Другой книгой была так называемая «Книга чудес», написанная английским дворянином Джоном Мандевилем. Доктор Акоста как человек весьма начитанный позволял себе немного сомневаться в достоверности всех этих путешествий, несмотря на правдоподобие некоторых из них, и даже в существовании самого англичанина Мандевиля. Почти все, о чем там говорилось, было заимствовано у Плиния, и в особенности, у другого писателя древности, Солина, собравшего в своей книге все чудеса, в которые верили его современники. Повесть Мандевиля казалась ему просто романом приключений, и он не ошибался.

В течение столетия с лишним книга эта пользовалась громкой славой и неоднократно переиздавалась по мере развития книгопечатания. Колон часто обращался к ней как к справочнику до самой своей старости, и из нее-то он и почерпнул многие мысли. На самом же деле, как это теперь известно из современных исследований, эта книга представляет собой повесть, написанную неким медиком и астрологом из Льежа, которого одни называли Жаном де ла Барбом, а другие — Иоанном Бургундским. Он составил эту книгу, получившую известность начиная с 1356 года, пользуясь повествованиями Марко Поло, на которого он не ссылается, а также описаниями путешествий монахов Одорико и Карпини в Великую Татарию в XIII и XIV веках; многое было почерпнуто им у упомянутых выше латинских авторов, а также в «Эпистоле», автором которой считали пресвитера Иоанна Индийского и которая была известна в Европе в XIII веке.

«Книга чудес» была встречена тогда с восторгом людьми, жаждавшими всего таинственного. К тому же, люди образованные увидели в ней собрание сведений, которые до сих пор были разбросаны по книгам разных стран и поиски которых требовали немалого терпения и труда.

В первой части этого произведения воображаемый английский дворянин Мандевиль путешествовал по святой земле и описывал только чудеса христианства. Во второй же части, где шла речь о реальном мире, начиналось необычайное.

Мандевиль дошел почти до «Земного рая» и повествовал о четырех реках, которые зарождаются в этом вечном саду и текут вниз, ибо он расположен на неслыханной высоте. Затем путешественник направился в Индию, на Малайский архипелаг и наконец в Китайскую империю. Чего только не повидал в своих Странствиях мнимый англичанин! Деревья, которые приносят муку, вино и мед, и деревья, которые дают шерсть; рыб, которые с безупречном точностью раз в год подплывают к берегу, чтобы приветствовать монарха и затем удалиться; грифов, стерегущих сокровище; царство пресвитера Иоанна и его двор, иные церемонии которого соединяют в себе восточную пышность и христианскую обрядность; золотые россыпи в странах, где мужчины и женщины ходят обнаженными и расправляются с чужеземцами, которые носят платье; горы, где среди скал растут гигантские алмазы нежно-голубого цвета.

Колон не раз перечитывал описания богатств Катая, страны Великого Хана, и, читая, с новой силой верил в свои планы.

Акоста понимал причины успеха этой книги, успеха, все возраставшего в течение многих лет. Легковерные и жадные, до чудес читатели — а такими были в то время почти что все — узнавали, что в Индии живут люди с песьими головами, так называемые «канефалы», люди, прозванные «моноклями», потому что у них есть только один глаз, в отличие от жителей соседнего с ними края, которые имеют по четыре глаза каждый и видят всеми четырьмя. Пигмеи ведут там непрерывную войну с армией журавлей. Есть там еще люди без головы, у которых глаза и рот помещаются, на груди. У других же вместо рта есть только маленькая дырочка, й им приходится поглощать жидкую пищу через соломинку. У истоков Ганга люди., вовсе не имеющие желудка, питаются запахом растений, в особенности яблок. Некоторые обитатели Индии, наделенные в целом нормальным строением, обладают такими огромными ушами, что заворачиваются в них целиком, как в плащ; у других же имеется всего одна нога, но зато такая, что им только стоит лечь на землю и поднять ее над головой — она защищает от солнца и от дождя не хуже, чем любой навес.

Но помимо этих басен, которые вовсе не были порождением легковерия средних веков, а были списаны у Солина и других древних авторов, в этом приключенческом романе, под грудой невероятных вымыслов, хранились чрезвычайно ценные географические сведения, подобно тому как в зарослях морских трав на дне океана скрываются раковины с жемчужинами. Этот медик родом из Льежа заставлял своего Мандевиля говорить о шарообразной форме земли как о бесспорной истине, хорошо известной всем за полтора века до беседы Колона и доктора Акосты в Кордове. Кроме того, этот неведомый Жан де ла Барб первым заговорил о возможности путешествия вокруг нашей планеты, благодаря чему его нелепая книга приобрела несомненное значение для истории открытий. Мандевиль в 1356 году рассказывал как об истинном происшествии о том, что некий европеец отправился в Индию, посетил более пяти тысяч островов и столько кружил по свету в течение многих лет, что наконец попал в страну, где услышал родную речь и где землепашцы понукали своих волов теми же возгласами, что у него на родине. Оказалось, что он, сам того не зная, вернулся туда, откуда начал свое странствие.

По географии того времени такое путешествие не представляло трудностей. Морей было немного, большую часть планеты составляла суша. Европа, Азия и Африка, то есть единственные известные тогда части света, являлись сплошным материком, массивом, окруженным архипелагами и омываемым одним океаном. Моря Индий были подобны Средиземному. Тот, кто переправится через этот единственный океан, величина которого незначительна по сравнению с огромными пространствами суши, может свободно добраться от запада Европы до крайнего востока Азии.

Колон с восторгом принимал на веру все поучения этой книги; что касается доктора Акосты, то он держал ее в своей библиотеке только за это предполагаемое кругосветное путешествие, хотя и сомневался, чтобы материковый массив был так велик, а единственный океан так мал, как это утверждал Мандевиль. К остальным же путешествиям такого рода он относился как к рыцарским романам, которые к этому времени стали распространяться благодаря книгопечатанию.

Однажды, зимой 1486 года, Колон, сидя в библиотеке знаменитого лекаря, решился спросить, что думает Акоста о его планах.

Королевская чета должна была вот-вот прибыть в Кордову, и он надеялся добиться аудиенции у их высочеств благодаря помощи Мединасели и других лиц, с которыми познакомился в Севилье. В то время король и королева Испании носили титул «высочеств». Только их внук, император Карл V, ввел титулование «его величество».

Автор фантастического проекта не сомневался, что когда он изложит королевской чете свои планы, потерпевшие такую неудачу при португальском дворе, она созовет своих придворных ученых, наиболее сведущих в вопросах географиии, и в том числе — доктора Акосту. Последний всегда внимательно слушал его., порою улыбаясь довольно доброжелательно, но никогда не высказывал собственного мнения. Маэстре Кристобаль и не старался узнать его. Свои идеи он считал неоспоримыми; выступать против них можно было только по невежеству или из зависти.

И когда он впервые обратился за одобрением к знаменитому лекарю, он был изумлен, почти потрясен, увидев, что тот отрицательно покачал головой.

Габриэль Акоста не представлял себе, чтобы человек, обладающий настоящими знаниями, мог согласиться с географическими домыслами этого таинственного бродяги.

Невозможно попасть из Испании в земли Великого Хана, проплыв семьсот лиг на запад по единственному океану. Он обладал достаточно точными сведениями об истинных размерах земли, о соотношении суши и моря, или «сфер», как говорили тогда.

Мир был гораздо больше, чем думал Колон в своем заблуждении, и моря были обширнее и многочисленнее, чем он воображал.

 

Глава IV

О том, как любовь прокладывала себе путь через бредовую географию.

Когда король и королева вернулись в Кордову, маэстре Кристобаль стал реже посещать доктора. Все свое время он посвящал тому, чтобы добиваться свиданий с вельможами странствующего двора, пользуясь рекомендациями, которые получал из других городов, а также своим умением вызывать интерес у одних людей, чтобы они представили его другим.

Королевские писцы, впервые упоминая его имя в своих бумагах, называли его Коломо, затем Колом и наконец Колон. В этой ошибке не было ничего удивительного. Коломо и Колом были испанские имена, часто встречавшиеся в Арагоне и Кастилии. Не менее распространенной была фамилия Колон, которую иногда носили обращенные евреи.

Этот упорный человек, неутомимый в стремлении к своей цели, успел за несколько недель перезнакомиться со всеми наиболее влиятельными придворными. Ему удалось добиться приема у кардинала Мендосы — «третьего правителя Испании», и этот прелат, искушенный в делах политики и церкви, слушал, как ученик, необычайные рассказы незнакомца, опиравшегося на космографию и другие науки, совершенно неизвестные знатному церковнику. Такой же успех он имел в доме Альфонсо де Кинтанильи, верховного казначея (иначе говоря, министра финансов).

Брат Диэго де Деса, добродушный монах, учитель принца дона Хуана, наследника престола, увлеченный необычайными планами этого мореплавателя, представил его маркизе де Мойя и другим дамам из свиты королевы Исабелы. Колон рассчитывал также на свою все более крепнущую дружбу с Луисом де Сантанхелем, обращенным евреем из Валенсии, родственником того Сантанхеля из Сарагоссы, которого преследовали за убийство инквизитора Педро де Арбуэса. Сантанхель из свиты короля был «переписчиком расходов» дона Фернандо, что соответствует должности министра иностранных дел. Его, как и другого королевского чиновника, по имени Рафаэль Санчес, также еврейского происхождения, интересовала коммерческая сторона этого предприятия. Азиатское золото далекого Востока, а главное — пряности, на которые был такой спрос на европейском рынке, вот что мерещилось им в конце этого опасного пути. Из двух обликов плана Колона они разглядели только один — возможность торговли и наживы, и их привлекало столь выгодное для королевской четы предприятие.

Остальные же лица, как духовные, так и светские, с неменьшим интересом относились к захвату какой-то части богатств, накопленных Великим Ханом, но с присущей тому времени двойственностью соединяли это с интересами религии, мечтая обратить в христианство племена, которые, по представлениям европейцев, в течение многих веков жаждали приобщиться к учению Христа, но не могли вступить в непосредственные отношения со святым отцом из-за разделявших их огромных пространств и опасностей, которыми грозило сухопутное путешествие.

Колон беседовал со всеми, повторяя им то, что вычитал в книгах Марко Поло и Мандевиля, или то, что узнал из более скупых устных рассказов других путешественников. Он описывал им остров Сипанго, дворцы его правителя, крытые слоем золота толщиной с монету в два реала. Жемчуг у его берегов собирают в таком количестве, что его таскают целыми корзинами. Жители этой страны отделывают свою одежду огромными драгоценными камнями, наподобие того как испанские дамы украшают свое платье мелким бисером. На материке находится царство Катай, которым правит Великий Хан, что на добром испанском языке значит «Царь царей». Есть там город Камбалу, построенный в виде правильного квадрата, каждая сторона которого составляет лигу и в котором находятся миллионы людей и замки, полные невиданных богатств. Сотни караванов ежедневно прибывают в этот город и привозят самые ценные товары, какие только есть на Востоке. Но еще больше город Кинсай, своего рода китайская Венеция, где имеется двенадцать тысяч мраморных мостов такой высоты, что под их пролетами могут проходить самые большие суда; есть в этом городе четыре тысячи общественных бань и многочисленные базары, огромные, как целые поселки, где полным-полно всего, что создано для удобства и тщеславия человека.

Уже в течение многих веков Великий Хан, на которого, несомненно, снизошло милосердие божие, хочет принять христианство. В свое время Марко Поло и его родичи прибыли к «Царю царей» как посланцы папы, чтобы установить отношения между обоими дворами. Остальные папские послы, смиренные монахи, не обладавшие напористостью венецианского купца, задержались в пути, не выполнив своей задачи.

В конце концов Великий Хан, устав от ожидания, отправил посольство в Рим. Гуманист Поджо, секретарь папы Евгения IV, беседовал с этими азиатскими послами, правда с большим трудом, из-за плохих переводчиков. Флорентийский физик Паоло Тосканелли кое-что писал об этом посольстве с далекого Востока. Какая честь для королей-католиков, если они через западный путь установят связь между верховными представителями христианской церкви и «Царем царей», живущим в Катае, и тем самым обратят в христианство почти что половину населения всей земли! Это было бы решительным ударом по подлой магометанской секте, которая в это время представляла самую страшную опасность для европейцев. Мусульманство не проживет и дня, если у него в тылу окажется могущественный Великий Хан Татарии, властитель Катая, а впереди — христианские народы, возглавляемые испанскими монархами. Последние, обогатившиеся благодаря открытию нового азиатского пути, смогут создать величайшее в мире войско, захватить все мусульманские города и отвоевать наконец святые места в Иерусалиме».

Все это изложил неизвестный мореплаватель в тот день, когда кардинал Мендоса устроил ему аудиенцию у королевской четы в кордовском дворце. Дон Фернандо и донья Исабела молча выслушали его, и предложение Явно заинтересовало их своей новизной. Королеву увлекла религиозная сторона этого плана. Какой огромный урожай душ для бога! К тому же, эту изысканную женщину пленили рассказы искателя приключений с голосом и внешностью пророка, говорившего ей о богатствах Востока, описанных Марко Поло и Мандевилем, так, как будто он сам все это видел: жемчуга, алмазы, стены из золота, бесчисленные гавани, мраморные пристани, вереницы судов с разноцветными парусами и изображением сказочных зверей на корме.

Ее супруг король Арагонский, подперев правой рукой подбородок, молча слушал этот поток слов, лившийся безостановочно, как ручей. Он думал о Португалии, о продвижении ее моряков по африканскому берегу, продвижении весьма дорогом и бесплодном при инфанте доне Энрике, а теперь чрезвычайно выгодном благодаря золоту Сан Хорхе де ла Мина в Гвинее, а также «малагете», не менее ценной, чем арабский перец.

К тому же, лиссабонские космографы после открытия мыса Бурь заявляют, что открытие Индий — дело ближайшего будущего. Ведь самое трудное уже сделано, остальное — вопрос времени. Что, если бы испанцам удалось добраться до этой страны с ее бесчисленными богатствами, следуя другим путем, предложенным этим морским бродягой, красноречивым, как вдохновенный проповедник?

Однако положительный ум этого монарха, которым восхищался Макьявелли, не любил отвлекаться надолго от действительности и немедленно с полной ясностью отдавал себе вновь отчет во всем окружающем. Страна разорена мятежами в прошлом и войной в настоящем, все силы мусульман сосредоточены в Гранадском королевстве; предстоят сражения с такими многочисленными войсками, каких никогда еще не бывало у магометанских жителей полуострова; королевская казна пуста; приходится прибегать к непрерывным займам, чтобы раздобыть денег. Как можно пуститься на такое опасное и неверное предприятие, когда самая насущная задача — медленное поглощение «граната по зернышку» — еще не решена? Вот когда королевские знамена взовьются над башнями Альгамбры и мавры будут навеки побеждены, наступит время заняться предложениями этого человека.

И все же благоразумный король, который не собирался отказываться от дел, привлекавших его внимание, хотя бы они в данный момент и были несвоевременными, решил, совместно со своей супругой, передать план мореплавателя на рассмотрение собрания ученых особ, во главе с братом Эрнандо Талаверой, настоятелем монастыря Санта Мария дель Прадо.

Этот священнослужитель, которому суждено было вскоре стать первым архиепископом Гранады, думал, казалось, только о завоевании этого города и об окончательном поражении мавров. К плану путешествия в Индию по новому пути он остался совершенно равнодушным, считая, что это не заслуживает ни восторга, ни осуждения. Он полагал, что сейчас, когда королевская чета должна заниматься великими национальными делами, не время отвлекать ее затеей, выгодной только для торговцев и капитанов каравелл. Самая ближайшая задача — занять Гранаду, положить конец владычеству магометан, врагов истинного бога, которое длилось более семи веков, а для этого священного дела все время не хватает денег, не хватает людей, не хватает кораблей, дабы сражаться у входа в Средиземное море с транспортными судами, которые мавританские правители Африки посылают своим гранадским единоверцам. Ученые, которым предстояло обсудить под его руководством предложение чужеземца, оказались, однако, не столь равнодушными. Здесь были начитанные люди, сведущие в общих вопросах науки, и профессиональные знатоки космографии, которым были известны все важнейшие путешествия, совершенные до сего времени. Большинство из них было знакомо с «Альмагестом» Птолемея, с мнением Эвклида об объеме земного шара и с трудами арабских авторов. Но были среди членов совета и такие лица, которые попали туда только благодаря своему положению, а отнюдь не знаниям, как это бывает во всяком собрании, организованном правительством.

Доктор Акоста также был приглашен на этот совет. По обычаю того времени, совет собрался только спустя несколько недель после того, как было объявлено о его созыве. Кое-кого из приглашенных не было в Кордове; другие должны были приехать из Севильи.

Доктор беседовал о предстоящем собрании со своим соседом, каноником собора и ученым, который также должен был там присутствовать. Каноник, в отличие от прославленного врача, не был склонен к изучению астрологии и алхимии и не слишком интересовался морскими делами. Он был известен как богослов, и его пригласили потому, что богословие в те времена было основной наукой и ни одно ученое собрание не имело должного веса, если эта наука не была там представлена. Он знал почти все, что великие люди прошлых веков писали о божеском и человеческом. Домогательства маэстре Кристобаля заставили его пересмотреть многотомный труд одного испанского автора, Раймунда Луллия, с острова Майорки, которого многие называли «ясновидящим доктором» оттого, что он умел предвидеть и понимать будущее с проницательностью, казавшейся колдовской.

Акоста узнал от него, что говорил Раймунд Луллий два века тому назад о морских приливах. Исходя из того, что земля имеет круглую форму, он представлял себе изгиб океана как огромный водный мост. Этот мост опирается на два устоя или массива. Один из них — Европа. Несомненно, на противоположном конце океана должна быть какая-то страна, какой-то мир, и приливы объясняются двойным сопротивлением этих материков: известного и неизвестного.

Высказывания «ясновидящего доктора» заставили каноника призадуматься и внимательно отнестись к тому, что скажет этот морской бродяга, этот новый ясновидящий.

Поразмыслив, Акоста покачал головой в знак отрицания. Может быть, то, что говорил Луллий, правда, и действительно существует эта таинственная земля, незримая опора морской дуги с ее приливами и отливами; но в таком случае это какая-то новая земля, мир, никому до сих пор не известный, а не Азия; это было бы невозможно. Владения Великого Хана расположены гораздо дальше на запад, чем думает этот одержимый, упорный в своих стремлениях, но получивший образование наспех и кое-как.

Маэстре Кристобаль жил неподалеку от дома Габриэля Акосты, на постоялом дворе, называвшемся «Три волхва», как значилось на бросавшейся в глаза вывеске, на которой были изображены три царя из евангельской легенды. Но вся Кордова называла его просто домом Буэносвиноса. Дверь дома была стрельчатой, из тесаного камня — память о первых годах завоевания страны христианскими, королями. Капители и колонки, остроконечная арка и родовые гербы первого владельца этого здания, превращенного теперь в постоялый двор, были покрыты толстым слоем извести, так же как стены и оконные проемы, ибо Антон Буэносвинос ежегодно заботился о наружной побелке своего заведения. Чисто было только здесь. Сразу за дверью нога ступала на плотный настил из соломы и конского навоза, который покрывал не только весь пол конюшен, занимавших нижний этаж здания, но лежал также и на главном дворе и в воротах, вплоть до самой улицы.

Этот двор служил пристанищем для погонщиков, конюхов, посыльных и неимущих путешественников, для всех, кто приезжал верхом или пригонял стадо. Постояльцам надо было только подняться на несколько ступенек слева от двора, чтобы оказаться в самой большой комнате заезжего дома, служившей столовой.

В очаге всегда пылали дрова и кипели горшки. Дым, казалось, отгонял мух, хозяйничавших в остальной части дома и беспрерывно размножавшихся в благодатном темном, гудящем от них навозе на дворе и в конюшнях; но они тут же появлялись снова, привлеченные запахом блюд, расставленных на большом столе посреди комнаты, а также вкусным жиром разнообразных свиных колбас я окороков и многочисленных ломтей свиного сала, похожих на белые жилеты, — словом, всем, что было подвешено для постепенной просушки к потолку или к навесу над очагом.

Маэстре Кристобаль занимал каморку на последнем этаже, куда свет проникал через единственное окошко, выходящее на крышу, да еще через дверь, которая вела на вторую галерею двора — деревянный, грубо сколоченный балкон, выкрашенный в серый цвет.

Антон Буэносвинос, получивший свое прозвище еще при жизни отца за то, что его постоялый двор славился своим винным погребом и виноградниками, закупленными хозяином в окрестностях Кордовы, величал капитаном того, кого все остальные звали просто маэстре Кристобалем, так как считал, что это придает больше блеска его заведению.

Сперва он относился к своему постояльцу просто равнодушно, и тот факт, что его привел местный житель, генуээзский купец, служил как бы поручительством за него. Но когда оказалось, что он — слуга Мединасели (а в те времена слугой вельможи считался каждый, кто жил на его счет) и что он находится в дружеских отношениях со знаменитым врачом Акостой, постоялец сразу поднялся в глазах трактирщика, который и без того не сомневался в том, что получит от него по счету. Когда же Колон наконец был принят великим кардиналом и королевской четой, трактирщик решил, что это человек, претерпевший некоторые удары судьбы, но все же достойный всяческого уважения. Ничуть не стараясь чем-нибудь скрасить его пребывание в этом доме, разве только изредка угощая его стаканом своего любимого вина, трактирщик всячески ублажал его льстивыми речами.

— Капитан, когда король и королева дадут вашей милости корабли, которые вы у них просите, я уж поеду с вами вместе, чтобы поглядеть на сеньора Великого Хана Татарии да привезти оттуда пару бурдюков с золотом!

На самом же деле он думал об этом путешествии не более, чем о переходе в мусульманскую веру.

На улицах Кордовы, где разгуливали молодые идальго, сопровождавшие королевский двор в его странствиях, и солдаты, собиравшиеся в новый поход против мавров, маэстре Кристобаль бросался в глаза своей внешностью и вскоре стал широко известен. Почти все эти люди носили дорогую одежду, металлические цепи или разноцветные четки на шее, золоченые шпаги и шпоры, пышные перья на шляпах, расшитые бисером камзолы и пояса; насмехаясь над бедностью этого просителя, над его чистым, но поношенным платьем, они прозвали его Человеком в рваном плаще.

Самые молодые из них с заносчивостью, свойственной их возрасту, считали его планы путешествия через таинственный океан бредом сумасшедшего, хотя имели о них самое туманное представление.

Казначей Кинтанилья и другие покровители нередко приглашали его к столу, но чтобы удовлетворить свои потребности, ему приходилось работать в те часы, когда он не был занят беседами о своих планах. Он не только продавал печатные издания придворным или монахам, приходившим на аудиенцию к королю и королеве, но еще, кроме того, рисовал морские карты.

Способность к этому последнему ремеслу пробудила в нем тщеславие художника, и он говорил об этом, как о чем-то отличающем его от всех прочих смертных, из которых почти никому это не было дано; ему, по всей вероятности, было неизвестно, что в Каталонии и на Майорке картографией занимались уже за два века до того. И много лет спустя он все еще смотрел на эту способность как на сверхъестественный божий дар и писал королеве Исабеле: «В морском деле бог щедро одарил меня; он дал мне все, что требуется в области астрологии, а также геометрии и арифметики, вложил мне в душу и в руки умение изображать земной шар, а на нем все города, реки и горы, острова и гавани, все на своих местах».

Зарабатывая себе на жизнь, маэстре Кристобаль рисовал карты иногда в своей каморке, если приток путешественников был большим, иногда в столовой гостиницы, если там бывало посвободнее в зимние месяцы. Он чертил морские карты, охватывающие только Средиземное море и его острова, и продавал их испанским капитанам, которые по распоряжению Мельчора Мальдонадо направлялись в Неаполь вдоль западных берегов Италии. Когда у него не было срочных заказов, он рисовал для собственного удовольствия карту мира на большом куске холста, надеясь продать ее какому-нибудь вельможе, и воспроизводил на ней все, что когда-либо видел в Португалии на Других картах, срисованных, в свою очередь, с карт, составленных картографами различных стран, жившими при дворе инфанта дона Энрике.

Эта медленная, кропотливая работа внушала благоговение женскому населению постоялого двора как что-то таинственное, напоминающее иероглифы астрологов и алхимиков.

Только одна из этих женщин, часто посещавшая заведение Антона Буэносвиноса как близкая приятельница его семьи и помогавшая иногда по хозяйству в дни большого скопления посетителей, в порыве любопытства, свойственного юности, решилась подойти поближе к сеньору Кристобалю.

Ей было двадцать лет, и звали ее Беатрисой. Трактирщик знавал ее отца, человека порядочного, но неудачливого в делах и вечно нуждавшегося, который умер, оставив дочь и сына. Отца звали Педро Торквемада, но Беатриса, воспользовавшись существовавшей тогда свободой в выборе имен, предпочла фамилию своей матери, Энрикес де Арана.

Семейство Арана, несомненно, происходило из северных баскских областей, жители которых спустились к югу, чтобы, последовав за королем доном Фернандо Святым, пойти на войну против мавров. Обосновавшись в Кордове, эта семья разделилась на несколько ветвей, каждая из которых пошла по своему пути. Некоторые Арана были знатными и богатыми; другие за два столетия совсем обеднели, как мать Беатрисы, вышедшая замуж за безродного Торквемаду. Педро де Арана, брат девушки, стал юнгой и теперь плавал по Средиземному морю на галерах и других судах, которые то участвовали в торговых перевозках, то служили королю в войне против гранадских мавров.

Беатриса жила со своей матерью в крайней нужде. Все состояние, доставшееся им после смерти Педро Торквемады, заключалось в двух маленьких виноградниках возле Кордовы, дававших им ничтожный доход в несколько мараведи. Антон Буэносвинос, стремившийся приобретать все новые виноградники, был уверен, что сможет когда-нибудь купить эти участки, и поэтому оказывал некоторую поддержку вдове и ее дочери. Они дружили с его семьей, и он обычно приглашал их как помощниц в дни особых торжеств, больших церковных праздников или приезда королевской четы.

Беатриса, по-видимому, нравилась постояльцам. Даже священники и суровые судейские чиновники, приезжавшие из соседних городов, улыбались, разговаривая с этой девушкой, очень смелой на словах и в манере держаться, но в то же время враждебно-неприступной, стоило ей заподозрить в собеседнике малейшее покушение на ее целомудрие.

Она могла бы обратить внимание на мужчину только «как повелел господь», иначе говоря, если бы кто-нибудь из них подошел к ней с честным намерением жениться и пришелся бы ей по вкусу. А пока она не замужем, с ней можно было болтать и смеяться, но без излишних вольностей или слишком дерзких слов. У нее была гордая осанка, а в минуты гнева она проявляла необычную для женщин смелость.

Опрятная, несмотря на бедность, она очень любила цветы и всегда умела подобрать какой-нибудь цветок, чтобы украсить им грудь или волосы. Самым большим ее желанием было иметь возможность покупать, как кордовскне дамы, духи, которые изготовляли алхимики в мавританских кварталах.

Среди андалусок с их темными волосами, черными глазами и смуглой кожей она привлекала внимание светлыми кудрями бледно-золотого цвета и голубыми глазами, унаследованными, очевидно, от баскских прабабок, обладавших красотой белокурых женщин, свойственной этому народу.

Беатриса чувствовала, что ей нравится серьезный вид и благородная бедность сеньора Кристобаля. Он не смущал ее, подобно другим мужчинам, всегда готовым наговорить ей всевозможные слова любви и воспользоваться ее доверчивостью для таких дерзких выходок, что приходилось отбиваться от них кулаками. Речь его была мягкой и неторопливой, а его спокойная улыбка напоминала ей изображения святых, которые она видала в церкви. С ним она могла не опасаться мужских вольностей, которые так ее возмущали.

Беатриса смотрела на него с каким-то чувством превосходства, подобно тому как родители смотрят на детей. Она знала, что, несмотря на его бедность, о нем говорят при дворе и что великий кардинал принял и выслушал его. И она с любопытством следила за тем, как под его руками оживают линии, краски, священные образы, фигуры людей и животных на этих огромных листах бумаги или кусках холста, которые потом своими таинственными советами должны указывать путь морякам, затерянным в мятежной водной пустыне.

Огромная карта, которую сеньор Кристобаль рисовал для себя, доставляла Беатрисе большое умственное наслаждение. Подобно большинству девушек ее сословия, она едва умела читать, а писала с еще большим трудом, невероятно коверкая слова; но целый новый мир открывался ее воображению, когда она следила глазами за жилистыми руками и тонкими пальцами картографа.

Поэзия далеких сказочных стран, величие океана, пестрое богатство огромных городов Востока, — все это звучало для нее чудесной музыкой, когда, стоя на коленях на табурете, опершись локтями о стол и поддерживая ладонями голову, она внимательно наблюдала за работой рисовальщика, склонившегося рядом с ней над своим произведением.

В самой середине океана находилась звезда с множеством лучей, обозначавших различные ветры, а в центре ее была изображена дева Мария с младенцем на руках, прекрасная сеньора, лицо которой было еще неясно намечено, так как художник отложил на самый конец окончательную дорисовку ее черт. По левую сторону океана виднелся целый рой островов, то тесно сгрудившихся вместе, то разбросанных поодиночке, подобно обломкам, отколовшимся под ударами волн от нарисованного позади них материка. Его береговую линию картограф чертил, не имея никаких точных данных или наблюдений, только так, как он видел ее в своем воображении, и подвергал ее бесконечным переделкам.

Правую сторону карты девушка узнала с первых же слов рисовальщика.

Перед ней лежала Испания. Главные города были обозначены маленькими замками, на башнях которых развевались вытянутые по горизонтали флаги с изображением геральдических животных. Вот и Кордова; а вот, повыше, Толедо и Мадрид; с одной стороны, возле моря, еще один маленький замок изображал Гранаду, и сеньор Кристобаль, предвосхищая события, уже водрузил над ее крошечной розоватой крепостью знамя с крестом, словно она уже принадлежала католической королевской чете. В Италии она увидела святого отца, сидящего на троне, представляющем собой Рим, в остроконечной тиаре из трех диадем. В центре Европы, вместо обычных замков, появлялись кое-где бородатые короли в коронах; но девушку больше всего привлекал Восток, который занимал всю правую сторону карты и край которого вновь показывался слева, — огромная Азия вплоть до ее самых дальних пределов, Катая и Сипанго.

Она видела Константинополь, который в то время, по неисповедимой воле господа, был под властью турок, за ним простиралась бескрайняя поэтическая тайна Азии. Три маленьких всадника в длинных одеждах, сопровождаемые пешими пажами, — цари-волхвы со своими дарами, золотом, благовониями и миррой. Именно из этих стран они пустились в путь, чтобы отнести свои дары младенцу Христу. Четыре верблюда, шествующие друг за другом, изображали караваны, эти сухопутные флотилии, которые движутся по песчаным морям пустынь. По заливам Индии сновали суда, по оснастке сходные с христианскими, но на их флагах красовались, сказочные животные.

Еще дальше, в глубине страны, перед очарованной девушкой раскрывалось все великолепие этого царства, куда надеялся когда-нибудь проникнуть сеньор Кристобаль. Замок, превосходящий европейские по величине, — это город Камбалу, резиденция Великого Хана; другой, еще больше, — Кинсай, город с двенадцатью тысячами мраморных мостов. Богатая область Манги, самая процветающая из всех областей Катая, не уместилась на правой стороне карты, и конец ее выходил слева и завершался огромным островом Сипанго. Он напоминал наседку среди большущего выводка в пять тысяч островов, больших и малых. Картограф не дал себе труда найти точное место для каждого из них, но, верный своим географическим убеждениям, разбросал множество островов по океану, поместив самые близкие из них на небольшом расстоянии от Мадейры и от Азорских и Канарских островов. Эти земли будут первыми, которые он встретит на своем пути, если ему дадут возможность осуществить свое путешествие.

По всему обширному Катаю и по первой Индии, отделенной от других Индом и Гангом, он набросал вчерне множество животных и людей, диковинный вид которых приводил Беатрису в восторг, чудовищ, которые только и ждали прикосновения кисти, чтобы заиграть яркими красками. Картограф разъяснял особенности каждого из этих зверей. Вот этот, не то лев, не то птица, — гриф, который всегда сидит там, где лежат скрытые от глаз сокровища, чтобы своими когтями защищать золото. В Азии много таких птиц, потому что там имеются бесчисленные золотые россыпи. Слон с башнями на спине — это олицетворение величия и богатства индостанских монархов.

Над индийскими морями летела черная птица, должно быть громадная, если судить по величине кораблей, которые находились неподалеку от нее и были гораздо меньше. Это была птица Рух, о которой рассказывали арабские моряки и существование которой не подвергал сомнению рыцарь Мандевиль, — страшная птица, которая, схватив когтями слона или корабль, поднимается с ними в воздух, а потом швыряет их вниз с огромной высоты, чтобы разбить вдребезги.

Остров Тапробана «кишел слонами», так много их было в лесах, в глубине страны. Купола тамошних дворцов были увенчаны такими огромными изумрудами, что ночью они горели, как маяки.

У самого устья Инда находились два острова: Кризе, весь из золота, и Архире, весь из серебра. Другим чудо-островом был Офир, куда некогда ходили за золотом флотилии царя Соломона. Диковинные животные с бесчисленными ножками, нарисованные картографом, были свирепыми муравьями, ростом побольше сторожевого пса, которые могут за несколько минут сожрать человека и скатывают на берегу гигантские шары из золотого песка. Соломоновы моряки дожидались на своих судах, пока страшные чудища уйдут поесть или поспать, и пользовались их отсутствием, чтобы сойти на берег и поскорее унести хоть несколько драгоценных шаров.

Затем маэстре Кристобаль объяснял Беатрисе, что это за уродливые человечки, которых она сперва приняла за неоконченный рисунок: то были циклопы с одним глазом во лбу, «псоглавцы» с собачьими мордами и другие порождения бредовой географии, описанные ученым рыцарем Мандевилем и другими, более древними авторами.

Но вот, казалось, художник внезапно забыл об этих диковинных людях и животных, хранителях сокровищ, чтобы сосредоточить все свое внимание на существе, которое считал самым значительным. Это был «Царь царей», нарисованный между двумя громадными замками, изображавшими два главных города Катая, и тут не было недостатка ни в раскраске, ни в подробностях, оттого что художник поспешил закончить его гораздо раньше, чем все остальные символические обозначения его империи.

Девушка наклоняла голову, чтобы лучше разглядеть его. Так вот каков Великий Хан, о котором она столько слышала! Его наружность вполне соответствовала тому величавому образу, которым, как казалось ей и ее современникам, должен обладать столь могущественный монарх.

Колон изобразил Великого Хана точно таким же, каким его рисовали его предшественники, считая, что такое подражание лучше всего обеспечит сходство. Это был император, похожий на Карла Великого, с белыми кудрями, увенчанными зубчатой короной, с раздвоенной бородой, в пышном парчовом одеянии, ниспадающем до земли, с длинным скипетром в правой руке. Единственным, что указывало на его азиатское происхождение, было широкоскулое лицо с косыми глазами и улыбкой добродушной, но в то же время совсем иной, чем у людей белой расы. В знак его неограниченной власти его окружало несколько человек, чиновников или купцов, стоящих на четвереньках, касаясь головой земли.

Беатриса с возрастающим любопытством следила за созданием этого произведения, дающего целостную картину всего мира. Она испытывала потребность ежедневно наблюдать за постепенным развитием рисунков и линий. Скромная кордовская девушка вполне освоилась в гостинице Буэносвиноса с азиатскими атлантами и троглодитами и узнала благодаря сеньору Кристобалю, как велика эта Индия, о которой столько толковали ученые: она занимает более трети всего мира, и, по словам космографа, там есть пять тысяч городов и девять тысяч крупных селений.

Когда дон Кристобаль отлучался, например обедал у кого-нибудь из придворных или пытался продать какой-нибудь из печатных фолиантов, хранившихся у него в каморке, девушка, безмолвная и хмурая, сидела внизу, в столовой, часами дожидаясь возвращения иностранца.

Всю зиму сеньор Кристобаль работал в этой большой общей комнате. Так как стол, за которым ели постояльцы, был свободен от полудня до ужина, картограф мог заниматься на нем своим рисованием, греясь в то же время у очага. Теперь, когда наступили теплые дни, путешественников прибавилось, помещение было постоянно полно народу, и он был вынужден перейти работать на верхний этаж. Беатриса приходила к нему в чулан с бесстрашием девушки, привыкшей давать отпор дерзостям мужчин и уверенной в своей способности защищаться.

Да и «капитан» вел разговор очень мягко, беседовал с ней спокойно, с почти отеческим доверием, которое вполне оправдывала разница в возрасте между ними. Для него, в свою очередь, стало необходимым присутствие этой молчаливой поклонницы. В печальное одиночество одержимого искателя она вносила ту живительную силу, которая свойственна каждой женщине.

За пределами постоялого двора люди говорили с ним скучающим или недоверчивым тоном. Многие избегали встречи с ним. Он был для них тем непрошеным собеседником, который, не вовремя явившись, болтает о незначительных для них делах.

Только здесь, в этом трактире, он встречал внимание, веру, безмолвное восхищение. Бьющая ключом молодость бедной девушки как будто передавалась и ему, человеку, который растратил свои силы в чрезмерной деятельности и которого раньше времени состарили жестокие превратности беспорядочной жизни.

Порой Беатриса отводила глаза от карты, чтобы пристально посмотреть на картографа, а тот продолжал работать, словно не замечая этого, или же украдкой поглядывал на нее, боясь, что выдаст свое смятение, если встретится с ней глазами. Несомненно, девушка внимательно сравнивала его почти седые волосы и румяное лицо, морщины возле глаз и свежие, гладкие щеки. В эти минуты он, вероятно, казался ей моложе, чем в другое время. Какой-то новый блеск светился в его глазах, таких же голубых, как у нее.

Вскоре сеньор Кристобаль стал проявлять небывалую жизнерадостность. Рисуя, он вдруг начинал вполголоса напевать нежные португальские песенки или так называемые «саломы», бессвязные стишки на тарабарском наречии средиземноморских моряков, с однообразным напевом, которые поют матросы, натягивая канаты или работая на верхушке мачты.

Позабыв о Великом Хане и обо всех диковинных и чудовищных жителях Азии, он по внезапной прихоти стал дорисовывать голову святой девы в центре звезды ветров. Вскоре Беатриса увидела ее, белокурую и голубоглазую, несомненно похожую на нее. Это было весьма отдаленное сходство, которого только и мог добиться картограф, умевший рисовать лишь одни условные фигурки, обозначающие разные страны; но для девушки эта богоматерь была привлекательнее всех священных изображений, которые она видела до тех пор.

Маэстре Кристобаль как будто помолодел и с новой верой всматривался в недалекое будущее. Вот-вот состоится наконец в Кордове этот совет, которому надлежит его выслушать по приказу короля и королевы. Все теперь казалось ему легким и возможным. Ведь этим сеньорам из совета было известно, что королевская чета интересуется его проектом. Кроме того, он мог рассчитывать на поддержку «третьего правителя Испании» и сановников, наиболее близких к дону Фернандо и донье Исабеле.

Накануне первого собрания бедная девушка волновалась больше, чем он; это было видно по ее глазам под вздрагивавшими ресницами, по настойчивости, с которой сна расспрашивала его о положении и характерах всех этих сеньоров, которым предстояло выслушать его. Если бы познакомиться с ними самой, чтобы поговорить о капитане! Если бы она не была такой круглой невеждой, не способной даже понять многих слов, которыми он пользуется в своих объяснениях!

Колон, напротив, был вызывающе уверен в успехе. Он считал, что его план все равно что принят; он уже видел, как он ставит королевской чете свои условия. Он не отправится по новому пути в Азию, пока не получит звания верховного адмирала того моря, которое он исследует, пока его не назначат вице-королем стран, которые он откроет, если они не принадлежат уже Великому Хану, пока не обещают предоставить ему треть всего золота, жемчуга и пряностей, которые будут добыты в этих странах.

Возбужденный собственными мечтами, он, казалось, забыл о девушке, а она, обхватив колени руками, согнувшись и подняв к нему глаза, слушала, как он говорит торжествующим голосом, шагая по своей каморке. Потом безумцу в порыве щедрости захотелось и ее одарить хоть лоскутком той пышной мантии, которая ждала его по ту сторону океана.

Если он станет королем в стране своих грез, он вспомнит и о ней и поднимет ее на недоступную сейчас высоту. Она будет богаче всех дам, окружающих королеву, донью Исабелу; ее будут называть донья Беатриса; быть может, у нее даже будут не иноходцы, а слоны с золотыми башенками, и она с головы до ног оденется в жемчуга; меднолицые карлики понесут ее шлейф, а впереди побегут другие — с опахалами из перьев…

Но тут он приостановил поток своих красноречивых измышлений и после недолгого молчания сказал с грустью:

— Нет, Беатриса, ты останешься здесь и выйдешь замуж за какого-нибудь здешнего юношу. Каждому свое. Ты еще совсем девочка; мы с тобой познакомились слишком поздно.

На следующий день его не было дома до позднего вечера. Совет под председательством Эрнандо де Талаверы, настоятеля монастыря Прадо, слушал его при закрытых дверях, а выходя из зала члены совета отказались сообщить кому-либо о том, что там произошло.

Доктор Акоста еще раз услышал, как Колон упорствует в своих невероятных географических заблуждениях относительно величины земного шара, который он преуменьшал на одну треть его действительного объема, и относительно возможности без труда добраться за несколько недель до крайнего востока Азии, если плыть на запад.

К тому же, охваченный внезапным опасением, как бы кто-нибудь из слушателей не присвоил плана — как это было в Португалии, — если он изложит его слишком подробно, он чрезвычайно поверхностно осветил доводы, служившие ему опорой. Доктору в свое время он рассказывал все это гораздо откровеннее и красноречивее.

Те члены совета, которые меньше других разбирались в вопросах географии, слушали его с наибольшим сочувствием. Его пророческая страстность и загадочность его бездоказательных заявлений производили на них впечатление. Акоста не мог не признать силу его воздействия на ученых, не занимавшихся специально географией и поэтому не имевших возможности оспаривать утверждения, которые тут же рождались в быстром уме Колона. Все эти домыслы, даже самые пустые и сомнительные, звучали в его устах внушительно, как неопровержимые истины.

Когда он не знал, как ответить на то или иное возражение, то прибегал к таинственности, упрямо повторяя: «Я найду земли в семистах лигах за Канарскими островами, а может быть, и ближе. Это острова, соседствующие с материком Великого Хана. Я это знаю твердо и больше не скажу ничего. Бог, который меня слышит, знает, что я говорю правду»..

Он отказывался привести в подтверждение своим словам какое-либо веское доказательство; но его уверенный голос звучал так непреклонно, что даже Акоста был готов поверить, что у него действительно есть какие-то тайные сведения о существовании этих ближайших островов. Может быть, он почерпнул их в бумагах своего тестя, старого лоцмана флота инфанта, дона Энрике? Может быть, живя в Порту-Санту, он получил непосредственные указания от какого-нибудь капитана, долго блуждавшего по океану и рассказавшего ему по возвращении о найденных им таинственных землях? Врач слышал, как андалусские моряки рассказывали об одном испанском капитане, который, отправившись с грузом продовольствия с Канарских на Азорские острова, был отброшен бурей на запад и, после многих мытарств, пристал к неизвестным островам. Благодаря своему грузу он смог пуститься в обратный путь, но матросы его команды погибали один за другим, и наконец, на одном из португальских островов, он потерял последних матросов и умер сам.

Одни предполагали, что этот капитан был родом из Уэльвы, другие его считали баском или галисийцем, но все сходились на том, что некий испанский мореплаватель, — один из многих, пропавших без вести в океане, — вернулся, чтобы умереть на христианской земле, и успел рассказать о своем нежданном открытии.

Не мог ли Колон познакомиться в Порту-Санту или на Азорских островах с этим капитаном, которого кое-кто называл Алонсо Санчесом из Уэльвы? Или, может быть, он узнал тайну умирающего через какого-то посредника?

Среди членов кордовского совета, как среди любого официального собрания, были люди, полные нелепых представлений, роднивших их с чужеземным фантазером, и они пользовались этим внутренним сходством, чтобы спорить с ним.

Один утверждал, что если Колон будет плыть все время на запад, он и за три года не доберется до Азии, ибо расстояние слишком велико. Таким образом, выступавший предугадывал без каких бы то ни было данных существование никому не ведомого Тихого океана. Другой, исходя из шарообразной формы земли, доказывал, что кораблям нетрудно будет продвигаться вперед, так как они будут спускаться вниз, а вот совершить обратный переход будет нелегко, оттого что им придется взбираться по океану в гору.

Эта несуразная мысль, вызвавшая улыбку доктора Акосты, не была в те времена чем-то неслыханным. Сам Колон много лет спустя, после одного из своих путешествий, уверял, что его кораблям пришлось долго подниматься по океану вверх, и благодаря этому он понял, что земля по своей форме подобна не шару, а скорее груше или женской груди, заканчивающейся соском, иначе говоря — холмом, на котором расположен «Земной рай».

Многие из тех, кто возражал Колону, жили точно так же, как и он, до самой смерти среди бредовых географических представлений, свойственных тому времени, от которых мало кому удавалось — избавиться.

Члены совета отпустили автора проекта, сообщив ему, что пригласят его еще раз для дальнейшего обсуждения вопроса.

Как только он ушел, они приняли решение довести до сведения королевской четы, что «предложение Колона не покоится на столь прочном основании, чтобы можно было решиться доверить ему доброе имя Испании и жизнь тех, кто пойдет за ним»; однако к этому не было добавлено никаких высказываний, порочащих опыт и знания просителя.

Весь день Беатриса думала только об этом совете, таком страшном для нее. Она не спешила идти в гостиницу «Трех волхвов», боясь узнать о том, что произошло, и в то же время стремясь узнать это, чтобы избавиться от глухой тревоги, томившей ее весь день.

Под вечер она явилась туда и, услышав, что сеньор Кристобаль у себя, стала подниматься по лестнице, сначала с осторожной медлительностью, а затем бегом, когда ее уже не могли видеть стоявшие внизу женщины.

Она остановилась на деревянной галерее, выходившей во внутренний двор, возле двери убогой комнаты. Позади Беатрисы, постепенно бледнея, нежно-розовым дождем струился свет заходящего солнца. На фоне этого угасающего сияния девушка казалась более высокой, даже величественной, как будто несла в себе всю радость жизни.

Прямо перед собой она увидела через раскрытую дверь огонек сальной свечи в медном шандале, стоявшем на столе, на конце которого лежала свернутая карта, вызывавшая у нее такой восторг. На другой конец стола опирался локоть в протертом рукаве; сжатый кулак поддерживал щеку.

К девушке, словно почувствовав ее появление, поднялись глаза, странно расширенные, с покорным и безнадежным взглядом. Эти золотисто-голубые глаза светились прозрачным блеском… Слезы.

Беатриса почувствовала, что тоже сейчас заплачет. Герой Великого Хана, вчера еще гордый и победоносный, рухнул с беспредельных высот ее воображения и вновь обратился в человека в рваном плаще.

Девушка решительно шагнула вперед и вскинула ему на плечи свои упругие, свежие как весна, руки. Она нежно обняла его, как сильная защитница. Ей необходимо было сейчас же утешить его.

— Капитан… бедненький мой.

И она поцеловала его в губы.

 

Глава V

В которой маэстре Кристобаль и Беатриса начинают жить «в смертном грехе», дважды отменяется путешествие к землям «Царя царей», и все наконец устраивается благодаря еврею, который доказывает, что давать деньги без процентов — безнравственно.

В начале лета двор покинул Кордову.

Некоторые галисийские сеньоры выступили с открытым мятежом против королевской четы, и ей необходимо было направиться в северные свои владения, чтобы задушить это восстание.

Колон лишился поддержки покровительствовавших ему придворных, но, несмотря на это, он чувствовал себя менее одиноким, чем в предыдущие месяцы. Любовь заполняла теперь его жизнь.

В этом сложном человеке, сочетавшем в себе различные характеры, как-то сжался, почти исчез моряк-фантазер, мечтавший о путях в океане. Теперь человек чувственный, поклонник всего прекрасного в природе, правил всей его жизнью и украшал ее, невзирая на бедность, множеством сладостных иллюзий.

Этого мореплавателя, который, по догадкам Акосты и других, был некогда пиратом и которому под любезной и благодушной внешностью не всегда удавалось скрыть свой истинный нрав, грубый и вспыльчивый, его теперь, как женщину, привлекали цветы, духи и драгоценности. Последние, при его скромных средствах, были ему недоступны, но он, как знаток, любовался украшениями королевы и ее придворных дам и восторженно, как поэт, говорил о золоте и ценных камнях. Эта страсть к золоту, которой больше всего питалась его воля, была в то же время пружиной, толкавшей его к чудесным странам Великого Хана.

Приобретать духи и цветы ему было нетрудно. Несмотря на свои скудные заработки и потрепанную одежду, он часто бывал надушен эссенциями розы, акации или лимона, которые покупал в парфюмерных лавчонках мавританского квартала. Иногда, беседуя с Беатрисой о своем будущем процветании, он рассказывал ей, на какой великолепной бумаге будут написаны его указы и послания, когда он станет правителем Азии, страны чудес, какими редчайшими духами будет пропитана эта бумага и каким ярким золотом будут выведены заглавные буквы. За столом он был всегда неприхотлив и воздержан. Когда его приглашали вельможи, он проявлял ту же умеренность, что и за убогими трапезами, за которые должен был платить наличными на постоялом дворе или в скверных харчевнях. Единственное, что восхищало его, было богатое убранство стола, особенно цветы. Беатриса, зная его вкусы, всегда приходила в гостиницу «Трех волхвов» с розами и гвоздиками в волосах и на груди и потом снимала и оставляла их, по притворной рассеянности, в голубом глиняном кувшинчике, единственном украшении каморки моряка.

Порою ему казалось, что он еще бродит вокруг лиссабонского монастыря, где познакомился с Фелипой Муньиш. Юность и любовь снова встретились ему на пути, когда он уже думал, что такая встреча невозможна. Молодость началась для него вторично, когда голова его уже стала седой и когда он нуждался в тепле и поддержке верного друга, подле которого он мог бы каждый день отдыхать от борьбы с судьбой.

Часы, которые он проводил вдали от белокурой девушки, казались ему пустыми, лишенными жизненного смысла. Постепенно ему уже становилось мало этой любви, страстной и целомудренной. Их отношения были обычными отношениями жениха и невесты, точно такими же, как у многих юношей и девушек этого города: долгие беседы, поцелуи украдкой, его дерзкие порывы страсти после нечаянного прикосновения, ее уклончивость, их мимолетные ссоры из-за того, что она оставалась недоверчивой и настороженной даже в минуты самозабвения.

Мореплаватель был счастлив и такими отношениями, так как боялся утратить их, но в то же время он вспоминал свою молодость: шумные и грубые радости портовой жизни, приключения на море, абордажи, сулившие всегда неожиданности, и ему казалось, что это невинное жениховство не вяжется ни с его возрастом, ни с его прошлым. Но тщетно он жаловался, добиваясь большей близости с ней.

— Я девушка, — возражала Беатриса, — и хоть ты, правда, не знаешь моих родных, у меня все же очень почтенная семья: тетушка Майор, которая взяла меня к себе, когда умерла мать, брат Педро — он сейчас в плавании и хочет быть капитаном корабля, как ты. Да еще мой двоюродный брат Диэго, который только что женился; он богаче всех нас, водится с судейскими, и в один прекрасный день мы еще увидим, как он станет главным альгвасилом Кордовы… Нет, то, чего ты хочешь, случится только когда мы поженимся. Тогда… о, тогда!

И она целовала его в губы со страстью женщины пылкой и в то же время целомудренной; но едва он пытался сжать ее в объятиях, она вырывалась из его рук, дрожащих от лихорадочного желания.

Любовь их все росла среди резких смен восторга, отчаяния, ссор и примирений.

— Знаю я вас, сеньор Кристобаль, — говорила она с притворной строгостью, грозя пальцем своему возлюбленному, будто отчитывала его, — такое спокойствие на лице, кроткие глаза, речь тихая, как у священника, а за всем этим — дьявольский дух. Не сердись… Ведь таким-то я тебя и люблю. Мне нравятся сильные люди, которые внушают уважение. Да, к тому же, ты и должен быть властным. Подумать только, каким царством ты будешь управлять, когда приедешь в эти твои страны! Может быть, Великий Хан, о котором ты столько говоришь, посадит тебя рядом с собой, и ты будешь такой же важной особой, как великий кардинал при нашем дворе. Но я надеюсь, что ты меня там не забудешь. Иначе и быть не может, ведь мы поженимся до твоего отъезда. Помни, это дело решенное.

Под влиянием фантазий этого безумца белокурая андалуска в свою очередь пускалась в мечты о будущем:

— Я знаю, мне еще многого недостает, чтобы быть знатной дамой. У нас при дворе королева донья Исабела говорит по-латыни, и мне даже рассказывали, что некоторые придворные дамы еще лучше, чем она, могут вести беседу со священниками и учеными иностранцами. А у меня всего-навсего один язык, и на том спасибо! Но зато там, среди мавров и язычников, в стране Великого Хана, когда у меня будут собственные слоны, жемчуга с головы до пят, толпы мавританских пажей к моим услугам и еще все, о чем ты говорил, я уж сумею быть такой принцессой, что все решат, будто я всю жизнь ничем другим и не была. Ах, мой дон Кристобаль! Мой дон вице-король! Как мне хочется стать твоей женой по закону господа бога и уехать с тобой в страны твоего друга!

Бедная девушка тоже совсем преобразилась от любви. Мореплаватель слышал иногда по утрам, как она распевала на нижнем этаже гостиницы весело, как жаворонок. Ей захотелось участвовать в его рисовании, и она попросила, чтобы он научил ее, как начертить пером цветок, и стала рисовать его рядом с каракулями своей подписи, как своего рода геральдическое украшение. «Этот цветок — ты», — говорила она, пришепетывая на андалусский лад, пытаясь нарисовать цветок на бумаге.

А он целовал ее, коварно пытаясь подольше удержать ее в объятиях, но она убегала, и они продолжали беседу на некотором расстоянии друг от друга, чтобы повторить ту же сцену несколько минут спустя. Иногда девушка с милой и шутливой гордостью говорила о своих собственных богатствах, землях и домах. Ее родители оставили ей в наследство в деревушке Санта Мария де Трастьерра, за Кордовой, садик, дом с давильней для винограда и кувшинами дли вина и виноградник размером в четыре арансады — имущество, которое она сдавала в аренду за тысячу триста мараведи; этих денег хватало на то, чтобы прокормиться в течение нескольких недель, не более.

Из всех кордовских землевладельцев она была, несомненно, самой ничтожной и самой бедной. Кроме платы, как было написано в договоре, арендатор должен был ежегодно в день святого Хуана доставлять ей «корзину хороших яблок, свободных от десятины».

Этого смехотворного дохода было достаточно для того, чтобы ее тетка, по имени Майор Энрикес, взяла к себе осиротевшую девушку. К тому же, Антон Буэносвинос, родственник крестьянина из Трастьерры, арендовавшего ее маленький участок, считал, что она также приходится ему родней.

— Когда-нибудь вы отправитесь туда со мной, дон Кристобаль, — говорила она торжественно, — чтобы составить представление о том, какие земли ваша супруга принесет вам в приданое. Они, конечно, далеко не такие, как ваши владения в Катае или Сипанго, но, как бы то ни было, это все-таки лучше, чем взять жену в одной рубашке. Ай! Ну тебя, чертов моряк! Не смей меня трогать! Какая наглость! Руки у тебя как у епископа и рисуешь ты ими чудные вещи, да следовало бы их у тебя отрезать!

И в таком духе они разговаривали изо дня в день, пока не пришло из Саламанки письмо, которое принесло им обоим и горе и радость в одно и то же время.

Им предстояла внезапная разлука. Придворные друзья Колона не забыли об его планах и снова начали помогать ему. Письмо было от брата Диэго де Десы, наставника дона Хуана. Королевская чета навела порядок в Галисии и находилась теперь в Саламанке; и Деса как воспитатель инфанта последовал за двором.

Этот монах, любивший Колона за его религиозный пыл и за многочисленные ссылки на святое писание и отцов церкви, которыми тот подкреплял свои космографические домыслы, решил, что ему следует воспользоваться пребыванием в Саламанке, чтобы снова свести своего подопечного с королевской четой. Кроме того, Саламанка славилась университетом и связанными с ним школами при монастырях. Все, что Колон будет там говорить, пусть даже и неофициально, приобретет отпечаток учености, связанный с именем этого города. Деса прислал ему денег на эту поездку, и Беатриса осталась в Кордове, ожидая возвращения своего любимого фантазера. Это отсутствие могло продолжаться несколько месяцев. Несомненно, он должен был вернуться в Кордову вместе с двором, и так как средства связи были в те времена скудными и затрудненными, им довелось обменяться лишь несколькими письмами. Она была сравнительно спокойна, без ревнивых подозрений влюбленной женщины, зная, что он находится возле влиятельного отца Диэго де Десы, среди ученых монахов монастыря святого Стефана, где он поселился.

Доминиканцы монастыря святого Стефана в Саламанке были горячими приверженцами наук и содержали в своих стенах школу, связанную с университетом. Отец Деса, будущий епископ Паленсии, человек, полный благородных устремлений и уважения к тем, кто обладал большими знаниями, чем он сам, считал этих монахов ученейшими людьми и хотел, чтобы они, выслушав Колона, оказали ему поддержку.

Колон провел несколько месяцев в этом монастыре, ведя мирную, созерцательную жизнь, беседуя с наиболее образованными из монахов и с некоторыми университетскими профессорами, которых привлекло туда присутствие иностранца, болтавшего так занимательно.

На время вакаций эти сборища были перенесены в прекрасное поместье Валькуэво, принадлежавшее монастырю, расположенное в нескольких лигах от Саламанки. Эти разговоры никогда не носили официального характера, и университет никогда не принимал в них участия. Это были дружеские обсуждения теорий, которые Колон излагал как основание для своего путешествия.

Наиболее сведущие в математике и космографии возражали ему, справедливо или ошибочно, согласно науке своего времени. У некоторых возникали те же сомнения, что и у доктора Акосты.

Никто не сомневался в том, что земля — шар; это была старая истина, признанная уже за несколько столетий до того всеми образованными людьми Испании и Португалии. Но они не могли согласиться с тем, что она так мала, как предполагал Колон, надеявшийся увидеть первые острова Азии, проплыв на запад всего лишь несколько сот лиг.

Большинство же его слушателей, ученые теологи или знатоки древней литературы, были захвачены рассказом мореплавателя, как чтением занимательной повести. Именно они-то и поверили всему, что он утверждал. Оставив в стороне научную сторону проекта, они зато приняли все остальное, опиравшееся на священное писание и на истолкование воли божьей, так как почувствовали себя здесь на твердой почве.

Колон обращался за поддержкой к богу. Не мог господь создать мир так, чтобы большая часть его оставалась под водой. Поверить этому было бы кощунством. Суша на земном шаре во много раз превосходит море. Океан зани» мал, по его мнению, всего лишь седьмую часть, а логичен ским следствием такого необычайного сокращения водных пространств являлась близость иберийских берегов к расположенной как раз напротив них китайской провинции Манги, крайней оконечности Азии. Нужны только попутный ветер и благоприятная погода, чтобы за несколько недель добраться от одного побережья до другого, задержавшись при этом на островах Великого Хана, находящихся еще ближе.

Как бы вдохновленный свыше, он твердил то, что льстило патриотизму испанцев.

— Суждено исполниться, — заявлял он, — тому, что так ясно говорил об этих землях господь устами пророка Исайи во многих местах своего писания, утверждая, что из Испании придет туда святое имя.

И чтобы еще усилить свои доводы, он напоминал о том, что волновало весь христианский мир: о завоевании святых мест.

— Иерусалим и гора Сион должны быть восстановлены руками христиан. Кто же сделает это? Господь, устами Исайи, говорит об этом в четырнадцатой главе. Выходец из Испании восстановит Иерусалим. И калабрийский Иоахим также сказал, что из Испании явится тот, кто вновь воздвигнет храм на горе Сион.

Слушателям было известно имя итальянского мистика Иоахима дель Фьоре; однако же те, кто из любопытства обращался к названной главе книги пророка Исайи, не находили в ней того, о чем говорил этот бродячий пророк. Но разве дело было в этой ошибке? Вера, с которой он излагал свои убеждения, ограждала его от какой бы то ни было критики. Он считал себя тем, на кого указывали Исайя и аббат Иоахим; он был тем, кто выйдет по воле божьей из Испании, чтобы распространить его учение по всем этим богатым дальним странам, где еще не ведают его имени. Почему бы не поддержать такого человека?

Личное влияние доминиканских монахов Саламанки и глава об их учености, которой умело воспользовался отец Деса, привели к тому, что королева Исабела вернулась к мысли о Колоне, хотя и отложила его путешествие на более отдаленное будущее, когда война с Гранадой окончится и расходы будут не так велики. А в доказательство своего расположения она включила его в состав придворных, как человека, услуги которого в дальнейшем пригодятся, и королевские казначеи получили приказ предоставить ему деньги на пропитание и дорожные расходы.

Вместе с двором он вернулся в Кордову, но теперь его уж никто бы не назвал человеком в рваном плаще. Все же его положение оставалось по-прежнему неопределенным. Когда королевская чета закончит войну с Гранадой и займется его планом? Как бы то ни было, звонкий металл, которым его одарили король и королева, поднял его в глазах толпы, несколько выделив из числа прихлебателей и попрошаек, сопровождавших этот военный двор в его постоянных скитаниях по Испании.

Беатриса и ее семья также оценили честь, оказанную чужеземцу. Диэго де Арана, двоюродный брат девушки, королевский идальго, весьма непринужденный в речах и манерах, привыкший пускать в ход шпагу и внушать ею уважение к себе, завязал дружеские отношения с поклонником Беатрисы, увидев его близость ко двору и поняв, что когда-нибудь сможет заручиться его покровительством., Брат Беатрисы, Педро де Арана, также познакомился со своим будущим шурином, приехав на несколько дней в Кордову.

Военные действия 1487 года велись больше на море, чем на суше. Королевская чета предприняла осаду Малаги и заняла почти все свои корабли и каравеллы под перевозку продовольствия и войск и для охраны той части Средиземного моря, которая примыкала к проливу, — все это с целью борьбы с африканским флотом, шедшим на помощь осажденным. Педро де Арана, который был всего на два года старше Беатрисы, считал, что уже достиг в своей профессии вершины славы: в одном из сражений главный надсмотрщик галеры, на которой он находился, был убит маврами, и он занял его место.

Беатриса, казалось, стала совсем другой. Четырехмесячная разлука сломила добродетельную строгость, которая всегда крылась даже в самых непосредственных проявлениях ее любви. Она почувствовала опасность навсегда потерять возлюбленного, который мог увлечься во время своей поездки другой женщиной, и этот страх поборол наконец ее стойкость. Колон заметил необычайную покорность во всех ее словах и поступках. Она затихала в его объятиях, любовно повинуясь ему; ее прежний быстрый и решительный отпор сменился слабым сопротивлением, и однажды они как будто безвольно соскользнули, увлеченные собственной тяжестью, по этому покатому склону и досыта насладились плотским грехом; и этот человек, пророк и путешественник, познал предельное удовлетворение мужского желания, и будущее представилось ему только как простое повторение блаженного настоящего.

Через несколько недель у Беатрисы появилось желание, свойственное всем влюбленным: она захотела выехать от Буэносвиноса и найти собственное, пусть даже совсем убогое прибежище для любовных радостей. Ей стало не под силу терпеть понимающие улыбки и насмешливые поздравления и слышать за своей спиной перешептывания жены Буэносвиноса и служанок, постоянно или временно работавших в гостинице «Трех волхвов». Она поселилась со своим любовником в одном из самых людных приходов (или кварталов) Кордовы, в доме, принадлежавшем ее тетке Майор Энрикес; ей же принадлежали и соседние дома, всё одноэтажные кирпичные здания с низко нависшей над улицей крышей, но с чисто выбеленными стенами и хорошо утоптанным и политым земляным полом.

Девушка, заняв немного денег у родственников и подруг, разместила в своих двух комнатах несколько подушек, набитых старой шерстью и потому довольно тощих, два соломенных тюфяка и сильно потертый коврик под ветхим, изъеденным червями столом, на котором сеньор Кристобаль разложил полдюжины книг, разные бумаги и свои морские карты. В расписном сундуке и белом ящике хранилась одежда. Домашняя утварь их состояла из железной жаровни, миски для замешивания теста, нескольких котелков и сковородок, кувшина для воды, другого, поменьше, для масла, и, наконец, двух светильников. В этом жилище, принадлежавшем Беатрисе, фантазер и провел большую часть последних четырех лет своей бедности. Девушка готовилась скоро стать матерью, и так как она теперь открыто жила со своим любовником, она могла не таиться и не скрывать полноту, свойственную ее положению.

То были времена чрезвычайной терпимости к отношениям между полами, лишь бы они не были извращенными. Многие даже считали, что нравы стали добродетельнее, чем полвека назад, когда Кастилией правил фаворит дон Альваро де Луна и когда, в подражание вкусам итальянских вольнодумцев, среди кастильских сеньоров распространились противоестественные увлечения, которые некогда доставили чудовищную известность одному из городов, спаленных божьим огнем.

В Кордове и других городах Андалусии, постоянно переполненных солдатами из-за войны с Гранадой, было обычным явлением, что мужчины, даже духовного звания, заводили любовниц. «Третий правитель Испании», кардинал Мендоса, имел любовные связи с придворными красавицами и открыто показывался со своими детьми. Королевской чете пришлось опубликовать в Кастилии и Арагоне строжайшие декреты, чтобы положить конец безобразиям, творившимся в женских монастырях, и обуздать роскошь, которую выставляли напоказ наложницы духовных лиц. Поэтому никому не было дела до того, что девушка из семьи Энрикеса Араны живет с каким-то иностранцем, который время от времени получает из королевской казны несколько тысяч мараведи на жизнь или на путешествия.

Тем не менее Майор Энрикес, начинавшая уже стареть, внезапно стала беспокоиться о спасении своей души и возмущаться неопределенным положением своей племянницы. — Подумай, ведь ты живешь в смертном грехе! Вам непременно следует получить благословение священника. А что говорит этот человек?

Этот человек обещал Беатрисе немедленно обвенчаться с ней, для чего он уже послал за необходимыми бумагами. Кордовская девушка никак не могла в точности узнать, откуда должны были прийти эти бумаги, которые так никогда И не пришли.

Брат Кристобаля, Бартоломе, был в таком же положении: он жил с женщиной, которую любил и от которой имел сына. Он никогда не смог обвенчаться с ней. Наверно, ему также недоставало необходимых бумаг.

В Португалии несколько лет тому назад сеньору Кристобалю гораздо легче удалось вступить в брак, так как религиозные распри тогда несколько поутихли и церковники с писцами не так старательно копались в бумагах каждого, чтобы дознаться о его происхождении.

Так или иначе, эти первые два года незаконного супружества были для Беатрисы самым счастливым временем небогатой событиями жизни. У нее родился сын, которого назвали, по требованию отца, Эрнандо или Фернандо. Колон глубоко чтил память святого кастильского короля, изгнавшего мавров из Севильи, и когда ему надо было поклясться как можно внушительнее, он всегда говорил: «Клянусь святым Фернандо!»

Они уже не сидели рядом, дрожа от желания, когда моряк рисовал свои морские карты. Их связывала теперь тихая, безмятежная любовь, более устойчивая и верная, чем пылкая лихорадка страсти. Он много говорил в часы досуга, чувствуя потребность дать выход своему буйному соображению. Беатриса, сидя на низеньком стуле и прижимая к обнаженной набухшей груди маленького Эрнандо, слушала его с восторженным лицом, как будто его слова были прекраснейшей музыкой. Он столько повидал за время своих скитаний по свету!

Он рассказывал ей различные эпизоды своего путешествия в самые северные из всех известных тогда стран, на самый конец света, где снега и морозные вьюги несут с собою смерть, в страну, которую древние поэты называли Фулой, последней землей. Зимой день там длится только несколько часов. Но некоторые матросы из его экипажа ходили туда летом за минералами и видели, что солнце все время остается на небе. По равнинам, поросшим ярко-зеленым пухом, недолговечным, как жизнь цветка, мчались там маленькие повозки, запряженные собаками. Затем, одним прыжком переносясь на другой конец известного тогда мира, он рассказывал о своем плавании к берегам Гвинеи, описывал черных царей с копьем в правой руке, с мохнатой круглой шапкой волос на голове и морской раковиной, прикрывающей низ живота; они приходили на корабль продавать своих рабов и золотой песок. Реки там широкие, как моря, так что противоположного берега и не видно, но мутные, зловонные, почти неподвижные, забитые огромными наносами трав и гнилых стволов, среди которых то и дело появляется острый, как пила, покрытый броней хребет крокодила.

В африканских морях он видел рыб, поражающих своей расцветкой и металлическим блеском. Не раз сталкивался он с сиренами и, будучи страстным наблюдателем, успевал разглядеть их за несколько мгновений, свесившись с кормы корабля; они вовсе не так прекрасны, как утверждают древние, пожалуй, в их лицах есть какое-то сходство с собакой; но зато они очень подвижны, у них округлое тело и блестящая кожа, и плавают они с очаровательной ловкостью.

Он старался пояснить Беатрисе, как пахнут цветы в зарослях жаркого пояса, там, где, по мнению древних, не может быть жизни, оттого что почва обуглена солнцем. Он описывал бесчисленных зверей в непроходимых чащах, где днем стоит тишина, а с наступлением ночи раздается рычание и вой, пугливый или грозный топот и предсмертные вопли.

Довелось ему повидать и огромных пестрокожих змей, толщиной с доброго христианина, обвивающихся вокруг деревьев, как живые лианы. Так, должно быть, выглядел Лукавый, когда совращал наших прародителей в райском саду. Вспоминал он и пронзительные крики летающих стай разноцветных птиц, и ловких обезьян, бегущих по верхушкам деревьев, перепрыгивая с ветки на ветку, похожих на людей своими ужимками и способностью легко перенимать все движения.

Огромных и свирепых обезьян моряки прозвали злыми хитрецами, а других, более шустрых и веселых, — хитрыми кривляками.

Потом от воспоминаний о путешествиях он переходил к описанию людей. Почти обо всех сохранил он недобрую память. Все они по отношению к нему оказались неблагодарными или завистливыми.

Беатриса, которая уже изучила его нрав и видела его достоинства и недостатки, знала, что он склонен к чрезмерной подозрительности, помешан на том, что его все травят, и, к тому же, будучи о себе преувеличенно высокого мнения, считает, что никакие награды и почести не соответствуют его заслугам. В прошлом все обошлись с ним подлейшим образом, вплоть до некоего короля, который пытался обмануть его; и тут он опять рассказывал о португальской каравелле, которую якобы отправили тайно на запад, в то время как его под разными предлогами задерживали при лиссабонском дворе.

Порою, как бы внезапно увидев маленький огонек во мраке своего прошлого, он высказывал желание разбогатеть, чтобы наградить тех немногих людей, которые были добры к нему. Имена их он обходил молчанием, и Беатриса не настаивала на том, чтобы он их назвал. Она знала, что бесполезно пытаться проникнуть в тайну, окутывающую его происхождение. Только один раз он упомянул об одном старом еврее, который много лет тому назад просил милостыню, сидя у входа в еврейский квартал в Лиссабоне. Когда он доберется до земель Великого Хана, он пошлет этому нищему, если тот еще будет жив, мешок, набитый золотом.

Эти часы спокойной близости и мирной болтовни нередко прерывались взрывами ярости мореплавателя, видевшего, что время идет, а планы его все не осуществляются. Неужели война с маврами никогда не кончится! Когда королевские войска взяли Малагу и освободили сотни христиан, находившихся там в рабстве, Колон, присутствовавший при последних днях осады, перебрался в этот город. Король и королева дали ему аудиенцию в лагере, где они жили. В самой Малаге жить было небезопасно. Во время осады какой-то фанатик-мусульманин проник в одну из королевских палаток и заколол кабальеро и придворную даму, решив по их роскошным нарядам, что это дон Фернандо и донья Исабела. Побежденные мавры оставались в городе и после того, как победители подняли свои знамена над его стенами.

Гранада все еще находилась под властью мавританских королей, но Колон в своем нетерпении считал, что настало время напомнить о себе» Его бы устроило, если б в его распоряжение предоставили несколько кораблей из флота, собранного для осады Малаги и остававшегося пока без дела. Но, кроме кораблей, ему еще нужны были к деньги, а их-то у королевской четы было меньше, чем когда-либо. Во время осады Малаги королю и королеве пришлось обращаться за займами ко всем знатным сеньорам своего государства. Вдобавок к этому, в лагере под Малагой находился брат Эрнандо де Талавера, бывший настоятель монастыря Прадо, а ныне епископ Авилы, который в свое время возглавлял совет ученых в Кордове. К этому вельможе, прибывшему, чтобы торжественно отметить взятие города, обратилась королевская чета за советом по поводу новых предложений Колона, и ответ его был по-прежнему отрицательный.

Идти на запад в поисках золота и пряностей, за которыми португальцы плывут на восток вдоль берегов Африки, представлялось Эрнандо де Талавере делом второстепенной важности. Это значило бы оттянуть силы от главной государственной задачи — окончательной победы над мусульманами. Сейчас следует думать о Боабдиле, правителе гранадских мавров, а не о Великом Хане. Завоевание Гранады — вот что необходимо закончить, отложив до поры до времени вопрос о том, отправляться ли на поиски Кинсая и других сомнительных городов, известных только нескольким путешественникам, не менее склонным к преувеличениям и выдумкам, чем сочинители рыцарских романов и сказок.

Автор проекта вернулся в Кордову в таком отчаянии, что даже отправил письмо королю Португалии, дону Жоану II, тому самому, которого столько раз в своих рассказах обзывал обманщиком и лжецом. Этот монарх, ловкий дипломат, которому несколько раз удалось обмануть в договорах короля Фернандо, считавшегося первым дипломатом своего времени, очень любезно ответил покинувшему его двор мореплавателю. Он даже заверил его, что тот спокойно может вернуться, не опасаясь преследований со стороны португальского правосудия, что было явным намеком на долги, оставшиеся за Колоном в Лиссабоне.

Дон Жоан II был, несомненно, заинтересован в том, чтобы Привлечь к себе этого человека, нашедшего в Португалии свое призвание и присвоившего знания и тайны ее мореплавателей и космографов, чтобы потом предложить их правителям Испании, вечным соперникам португальского короля.

Колон, который так ждал этого ответа, растерялся, получив его. Он боялся вновь оказаться в Лиссабоне, откуда бежать теперь будет труднее, чем в первый раз. И, к тому же, опять начинать новые переговоры! Сразу отказаться от всего, что удалось достигнуть за несколько лет в Испании! Дои Фернандо и донья Исабела никогда ведь не отказывали ему в помощи, они просто ждали более благоприятных обстоятельств — избавления от войны, увеличения доходов.

Он мысленно взвесил могущество и возможности первых государств христианского мира. Испания в это время была страной, у которой больше всего было и средств и сил. Ни Франция, ни Англия, где жил его брат Бартоломе, тщетно добиваясь помощи для осуществления своих планов, не могли сравниться по богатству и морскому могуществу с государством королей-католиков, которые, сами того не ведая, подготовляли величие будущего властелина — Карла V.

Досада толкала его на бегство из этой страны, но решимость его ослабевала при виде Беатрисы и ее малыша. Он брал на руки Эрнандико и забывал о своем намерении уехать из Испании на поиски какого-нибудь другого двора, менее занятого войной. Он чувствовал, что все больше и больше любит эту женщину, которая, несмотря на свою юность и усердные ухаживания ее сверстников, предпочла его, человека в рваном плаще, с седой головой, безумца, по мнению многих, и, вдобавок, тогда еще не признанного при дворе.

В те дни, когда Колон терял надежду, он срывал на своей семье раздражение, вызванное неудачами и разочарованиями. В эти-то дни перед Беатрисой полностью раскрывался его скверный характер, который она угадала уже в первые дни их любви.

Разница в возрасте между ними побуждала сеньора Кристобаля к подозрительности и ревности. Ему казалось, что она влюблена во всех стройных кордовских парией со шпагой у пояса, которые шли на войну или с войны и, встречая Беатрису, знакомую им с детства, любезничали с ней, весело и непринужденно болтая на своем андалусском наречии. Эта ревность выливалась в шумные ссоры, оттого что Беатриса не могла спокойно относиться к оскорбительным для ее чести подозрениям. И почти всегда вмешивалась ее тетка, на редкость некстати вставляя свои замечания именно в эти минуты взаимного раздражения.

— Когда же вы поженитесь? Вот уже почти три года, к ты живешь в смертном грехе! Мне стыдно, что моя племянница — наложница человека, который неизвестно откуда взялся.

Охваченная внезапной враждебностью, Беатриса начинала расспрашивать любовника о нужных для бракосочетания бумагах, о которых она и не вспоминала несколько часов тому назад. Когда же они наконец придут? И откуда он, действительно, родом?

И в порыве злости она уже начинала сомневаться и в возможности путешествия в Индию, и в богатствах Великого Хана, и даже в самом существовании такого монарха. Все это выдумки, обман, тайна… как вся его жизнь. В конце концов они мирились, растроганные младенческой прелестью Эрнандо, начинавшего уже лепетать, и воспоминанием об их первом сближении, когда он рисовал замки, слонов и верблюдов далеких сказочных стран или учил ее, как изобразить цветок, чтобы украсить подпись. Но после каждого примирения у обоих оставалось такое чувство, будто они спустились еще на одну ступеньку лестницы-стремянки, концы которой расходились все шире и шире. Раньше они стояли вместе, тесно обнявшись, на ее верхушке; теперь же, после каждой перепалки, они оказывались все ниже и все дальше друг от друга.

Вскоре Колон, не решавшийся раньше ехать в Португалию из страха перед ее королем, охотно отправился туда, воспользовавшись обещанной безопасностью, о которой говорилось в королевском письме. Беатрисе его отъезд был непонятен. Она решила, что это предлог для того, чтобы бежать, бросив ее с сыном. Но спустя несколько недель, когда она уже больше не ждала его, он вернулся в их кордовский домик.

Тогда молодая женщина заподозрила, что его поездка в Лиссабон вызвана смертью жены. Она всегда чувствовала, что Фелипа Муньиш, расставшись с мужем, все еще живет в Португалии и воспитывает Диэго, единственного сына от этого недолгого брака. Вскоре после возвращения Колон сознался ей, что привез с собой Диэго и оставил его в Севилье у своих друзей. Впоследствии, если их высочества наконец окажут ему должное внимание, он перевезет сына в Кордову.

Поездка в Лиссабон еще более расстроила и обозлила его. При португальском дворе его отказались выслушать из-за неслыханных требований, которые он предъявил. К тому же, его мучила зависть при виде почестей, оказанных Бартоломе Диашу, который обогнул мыс Доброй Надежды.

Он принялся посылать письма в королевский лагерь Санта Фе, где находилась королевская чета, занятая осадой Гранады, и наконец добился того, что находившиеся там друзья прислали ему приглашение и записку в казначейство для его денежных расходов.

Последняя столица испанских мавров вот-вот должна была пасть. Ее король Боабдил, который много лет тому назад, сражаясь против своего отца и дяди, побывал в плену у королей-католиков, поддерживал тайные сношения со своими прежними притеснителями. Сам он давным-давно охотно бы кончил эту войну и подчинился христианским правителям, но он опасался религиозного фанатизма и национального энтузиазма своего народа, более многочисленного, чем когда-либо. Все мусульмане, бежавшие из городов, которые дон Фернандо завоевывал один за другим, нашли убежище в Гранаде. Никогда еще в этом городе не было такого огромного количества жителей. Много там было также и дервишей и других исступленных приверженцев своей религии, возбуждавших фанатизм гранадского населения, голодавшего все сильнее из-за трудностей осадного положения.

Цветущие поля Гранады уже в течение нескольких лет опустошались неприятелем, а теперь непомерно возросшее население города уничтожило все оставшиеся припасы. Все города христианской Испании посылали свои войска на эту войну, в этот своего рода последний крестовый поход. Королева Исабела расположилась со своим двором в Санта Фе, под Гранадой, чтобы показать, что осада этого города будет длиться до окончательной победы.

Из Центральной Европы также прибывали дворяне, чтобы сражаться под предводительством короля-католика. Теперь, когда мусульмане уже в течение тридцати шести лет владели Константинополем, нужно было навсегда изгнать их хотя бы из этого, противоположного конца Европы. Даже из Англии являлись благородные рыцари, и пышный испанский двор дивился богатству их вооружения и видневшейся из-под лат одежде с вышитыми на ней гербами, украшавшими также и чепраки их боевых коней. Египетский султан отправил послов с грозными предостережениями королям-католикам, возложив эту миссию hi нескольких монахов, живших в святых местах. Если испанцы не снимут осаду Гранады и не оставят в покое ее жителей, он отомстит им тем, что перережет всех христиан, живущих в Палестине. Но дон Фернандо и донья Исабела с пренебрежением отнеслись к этим угрозам и ограничились тем, что взяли под свою защиту монахов, привезших это устрашающее послание.

Забытый всеми Колон, который томился в лагере под Гранадой, затерянный в толпе военных, разговорился с этими пришельцами с Востока. Бедственная жизнь, которую они там вели, разожгла его веру и явилась еще одним доказательством своевременности его плана и срочной необходимости осуществить его. На то золото, которое он, несомненно, привезет после первого же посещения Великого Хана, можно будет снарядить более многочисленные войска, чем те, которые осаждали Гранаду и состояли из двадцати тысяч всадников и пятидесяти тысяч пехотинцев, — небывалое скопление военного люда, содержание которого представляло для истощенной страны большую трудность, преодолеваемую королем только благодаря помощи испанских евреев-купцов. При помощи золота Катая и Сипанго безумный мечтатель думал собрать войско в сто тысяч человек или еще больше и навеки изгнать неверных из Иерусалима и соседних с ним святых мест. Но никто не хотел его слушать, даже самые близкие друзья.

Нелепо было даже вспоминать о его плане в эти решающие дни. Страна шла на величайшие жертвы. До самых отдаленных поселков Испании доходили воззвания к обитателям — помочь в войне против неверных своими приношениями; «каждые двадцать дней люди платили налоги», — говорит один историк того времени о непрерывных обложениях. И, несмотря на это, наступали минуты, когда денег недоставало и королевская чета не знала, где их раздобыть.

Дон Фернандо через одного из своих приближенных, который дерзко пробрался в Гранаду, переодевшись в платье мусульманина, поддерживал отношения с Боабдилом и его советниками. Они были согласны сдать город, но не знали, как это привести в исполнение, боясь религиозного исступления собственных подданных.

Наконец однажды ночью христианские войска с помощью Боабдила тайно проникли в Альгамбру, и на рассвете население Гранады увидело на башнях прославленной крепости флаги королей-католиков, знамя с изображением Христа и серебряный крест кардинала Мендосы.

Король и королева расположились в Альгамбре, не спускаясь в город даже после подписания официального акта о его сдаче и о низложении Боабдила.

Было бы неразумно подвергаться опасности стычек на перекрестках в огромной, переполненной людьми Гранаде, кишевшей, как муравейник. Следовало предоставить времени постепенное умиротворение этого неприятельского города, который теперь благодаря победе стал частью королевских владений.

Через несколько дней королевский двор решил вернуться в дома Санта Фе и в роскошные палатки своего лагеря. Победители вели совсем иной образ жизни, чем мусульманские монархи, построившие этот дворец. Христианам было не по себе в залах из резного алебастра с золотыми надписями во славу Аллаха. Их тяготили неудобства, связанные с чуждыми им обычаями. Когда они сидели на троне или в креслах, перенесенных в Альгамбру, окна оказывались не на уровне их глаз, а гораздо ниже. Арабские архитекторы расположили их так в расчете на мусульманских правителей, сидевших на подушках на полу, в то время как придворные стояли перед ними на коленях.

Колон, ожидавший до сих пор в состоянии терпеливо беспокойства, опять погрузился в суетливую деятельность, как в первые дни своего пребывания в Кордове. Настало время, когда король и королева должны были наконец выполнить свое обещание.

Сантанхель, Кабреро и другие приближенные арагонского короля добились того, чтобы последний отвлекся на мгновение от забот, связанных с его последней победой, и присутствовал при разговоре мореплавателя с королевой Исабелой. Пора было выслушать этого просителя, который вот уже семь лет предлагает отправиться на поиски азиатских богатств западным путем. Каких же наград он просит за свои труды?

Король дон Фернандо, привыкший как солдат и как дипломат скрывать свои чувства, не смог скрыть изумления, услышав требование этого незнакомца. Бывший «человек в рваном плаще» добивался звания адмирала океана, звания, созданного только для него, и тех же прав, которые до сих пор предоставлялись адмиралам Кастилии. Это значило занять одним прыжком второе по значению место в Испании, вознестись почти над всей военной знатью. Мало того — он еще хотел быть вице-королем и бессменным губернатором всех земель, которые он откроет при своем продвижении на запад, если там не будет правителя или если он их завоюет, причем эта власть будет переходить к его потомкам до самых отдаленных поколений. Помимо всех этих почестей, ему должны были достаться третья, пятая и восьмая часть всех богатств, приобретенных им самим или подчиненными ему испанцами, путем обмена или торговли в открытых им странах.

Дон Фернандо счел бесполезным выслушивать дальше эти требования, которые он находил нелепыми и даже наглыми. Ведь этот человек, не способный вложить ни одного мараведи в свое предприятие, сделался бы таким образом настоящим королем открытых им стран и получал бы вместе со своей семьей пятьдесят три процента дохода со всего, что будут давать эти земли. Арагонский король, подсчитавший все это в уме, был убежден в безумии Кокона еще больше, чем те кордовские сеньоры, которых он так ошеломил, впервые предложив им свой план.

Донья Исабела, несмотря на доброе расположение, с которым она всегда относилась к этому одержимому, выслушивая со снисходительной улыбкой его благочестивые намерения обратить всю Азию в христианство и отправиться на завоевание святых мест, отпустила его молча и холодно, так же как и ее супруг. Аудиенция окончилась так же, как много лет назад в Португалии. С этим человеком говорить было бесполезно.

Со своей стороны, Колон почувствовал с той стремительностью перемен настроений, которая свойственна людям с большим воображением, ненависть ко всей этой стране, на которую он только что возлагал столько надежд. Ему припомнились даже причины всех ссор и неприятностей, происходивших в его семейной жизни в Кордове. Не хотелось думать ни о Беатрисе, ни о маленьком Эрнандо. Он встретится с ними когда-нибудь, если случай позволит ему вернуться в Испанию.

Колон постарался миновать Кордову во время этого путешествия, которое было, в сущности, бегством. Он подумал было о Франции, единственной стране, короля которой он еще не беспокоил. Он поедет к нему в сомнительной надежде, что тот примет его условия, возмутившие до такой степени монархов Португалии и Испании.

Перед отъездом во Францию он побывал в Севилье, чтобы взять оттуда своего сына Диэго и перевезти его в Уэльву, к сестре своей жены, которая поселилась в этом городе, выйди замуж за некоего Мульярте, португальца знатного происхождения. Он проделал этот путь пешком, без денег, в старой, рваной одежде.

Никогда Колон не рассказывал, почему, вместо того бы прямо направиться в Уэльву, он свернул на Могер, держась левого берега реки Тинто, пошел в город Палос и наконец в монастырь Рабида, расположенный в пустынной местности, возле моря, у слияния рек Тинто и Одиэля. Может быть, он сделал это, привлеченный возможностью получить бесплатный приют в монастыре.

В те времена монастыри еще не подверглись суровой реформе, которую позже, находясь у власти, провел кардинал Сиснерос. Монастырская дисциплина была слабой. Короли и их придворные привыкли жить в том или ином монастыре, если в этом городе у них не было собственного дворца. Прочие люди, желавшие провести лето за городом, также селились в монастырях, расположенных обычно и живописной местности.

Монастыри тогда напоминали гостиницы нашего времени. По традиции там во дворе подавали нищим как милостыню деревенскую похлебку и бесплатно кормили в монастырских столовых мало-мальски грамотных странников, бродячих художников, музыкантов, бедных студентов, которые ходили по стране и изучали ее; монахи слушали их рассказы с интересом, свойственным людям малоподвижным и любопытным, прикованным постоянно к одному месту. Сообщения Колона заинтересовали отца Хуана Переса, настоятеля монастыря. Из всех монашеских орденов Колон всегда предпочитал францисканский — еще в Кордове и Севилье ему покровительствовал один францисканец, отец Марчена, большой любитель астрологии.

Лекарь из Палоса Гарси Эрнандес, молодой врач, также склонный к изучению светил и морских наук, был приглашен монахами для беседы с иностранцем. Предполагаемое путешествие в Индию западным путем пленило этих людей, живших возле океана в постоянном общении с моряками. Днем они вели беседу с чужеземцем, прогуливаясь по небольшой крытой галерее, желтой от солнца, исполосованной черными тенями сводчатых арок. С наступлением вечера эти разговоры продолжались в так называемом зале настоятеля. Доверчивость и восхищение слушателей, казалось, снова воскресили былую веру отчаявшегося странника.

Отец Хуан Перес был в течение нескольких месяцев исповедником королевы доньи Исабелы, когда она жила в Севилье, и он пожелал вмешаться в это дело, узнав, что этот замечательный путешественник покидает Испанию и собирается предложить свои планы другим монархам, возмущенный испанским двором, который насмеялся над ним и «отнял свое слово».

Отец настоятель упросил его остаться с сыном в монастыре, пока он напишет королеве. Себастьян Родригес, лоцман из местечка Лепе, направлявшийся в королевский лагерь Санта Фе, взялся доставить письмо монаха к королеве, а через две недели пришел ответ. Донья Исабела, тронутая доводами монаха, которого она так уважала, просила его приехать к ней, чтобы подробнее поговорить об этом деле.

Несколько часов спустя, в полночь, отец Перес выехал из монастыря Рабида верхом на муле, которого предоставил ему состоятельный землевладелец из Палоса, Санчес Кавесудо, человек невежественный и восторженный, очень любивший слушать рассуждения Колона.

Присутствие монаха при дворе вскоре дало себя знать. Один из жителей Палоса, по имени Диэго Приэто, неоднократно занимавший должность алькальда города, доставил Колону короткое письмо от королевы, повелевавшей ему немедленно явиться ко двору. К посланию были приложены две тысячи мараведи в золотых флоринах, «дабы он прилично оделся и купил себе какое-нибудь животное», вместо того чтобы идти пешком.

Снова вернулся Колон в Гранаду и возобновил переговоры с королевской четой; но теперь рядом с ним был монах, настоятель монастыря Рабида, скромный, сладкоречивый, но такой же неутомимый и настойчивый, как он сам.

Он мог рассчитывать также на других, не менее влиятельных помощников, которые и решили в конце концов вопрос о его путешествии; это были обращенные евреи, состоявшие при арагонском дворе, — Луис де Сантанхель, Рафаэль Санчес и другие ближайшие советники дона Фернандо, которые ни разу не отступились от Колона, словно признавая его своим.

Король по-прежнему считал безумием чрезмерные притязания Колона. Ни один двор в Европе не мог бы на них согласиться. Это привело бы — в том случае, если бы эти требования были приняты — к созданию по ту сторону океана монархии, превосходящей по величине все европейские, на троне которой сидел бы проходимец, не имеющий ни одного мараведи за душой.

Разве государственный деятель может допустить такую нелепость? Подобный вздор способны защищать только женщины, монахи и другие люди, склонные к чувствительности и мало разбирающиеся в делах государства. Но придворные евреи тоже разделяли это заблуждение, хоть и были людьми деловыми. Их не занимали личные требования Колона, они видели только то, что его путешествие выгодно для торговли. Всех их ослепляла надежда получить горы золота. Сеньор Кристобаль ни о чем другом и не говорил. Его алчность не уступала алчности евреев-ростовщиков или ломбардцев былых времен, державших в руках всю европейскую торговлю.

Сантанхель не раз улыбался поэтическому восторгу, с которым этот человек говорил о золоте, впадая в чудовищное богохульство, несмотря на пылкость своей веры.

«Золото, — основа мира, — заявил однажды Колон, беседуя с королевой Исабелой, — золото господствует над всем, и могущество его так велико, что оно может извлечь душу из чистилища и привести ее в рай».

Немало людей за последние годы были брошены новой инквизицией в тюрьму за гораздо меньшие прегрешения.

Сантанхель не пренебрегал золотом, но верил больше в пряности. Другие видели уже, как флотилии каравелл возвращаются из владений Великого Хана и выгружают в Испании горы золотых слитков. Он же представлял себе, как страна превратится в европейский склад корицы, перца, гвоздики, имбиря, мускатного ореха — предметов, не имеющих особого значения для нас теперь вследствие их изобилия, но служивших в те времена символом роскошного стола; им приписывали таинственные целебные свойства, и так как они были редкостью, их ценили не меньше, чем золото.

Дон Фернандо, по совету своего поверенного Сантанхеля, согласился наконец удовлетворить притязания упорного фантазера, хотя и продолжал считать их безумными. Время покажет, что чем большими будут его успехи, тем менее осуществимыми окажутся его требования. (Надо только представить себе, с точки зрения современного человека, знающего о существовании Америки, эту несуразную картину: королевская династия Колона правит огромным пространством, вмещающим теперь более двадцати различных национальностей, от середины Соединенных Штатов до Огненной Земли, и получает половину всех доходов с этих земель!) Дон Фернандо предвидел будущее гораздо яснее, чем все его приближенные.

Все же его секретарю удалось, доказав бессмысленность требований Колона, убедить короля принять их. Чем сможет он завладеть, если прибудет в страны Великого Хана с тремя кораблями и сотней человек? «Царь царей» собирал под свои знамена во время иных войн более миллиона бойцов, лучников-пехотинцев и всадников татар.

Ведь один только из многочисленных властителей Индии, подданный, быть может, Великого Хана, насчитывал, по словам доктора Акосты и других ученых людей, шестьсот тысяч пеших воинов, тридцать тысяч конных и восемь тысяч слонов.

Сеньор Кристобаль ограничится тем, что завяжет торговые отношения с самым могущественным из всех этих правителей, а в лучшем случае станет губернатором каких-нибудь азиатских островков, которые настолько ничтожны, что до сих пор никому не принадлежат.

Эти логические доводы подействовали на короля, но когда зашла речь о непосредственном снаряжении экспедиции, между сочинителем проекта и королевской четой снова произошло столкновение.

О почестях уже не спорили. Дон Фернандо согласился на то, чтобы будущий открыватель новых земель был адмиралом, вице-королем и кем только ему заблагорассудится. Но теперь он просил денег — того, что более всего тревожило эту королевскую чету, казна которой не только опустела, но была, к тому же, обременена огромными долгами после победы, не принесшей еще никаких доходов.

И снова сеньор Кристобаль, неспособный в своем непреклонном упрямстве пи на какие уступки или соглашения, когда дело касалось его доходов, покинул двор, считая вопрос решенным окончательно; но до того как сесть на своего мула, купленного в Рабиде на деньги королевы, он не преминул пойти попрощаться с Луисом де Сантанхелем и сообщить ему о своем провале.

Ему было известно, с каким интересом богатый обращенный относился к будущей монополии на азиатские пряности. Именно благодаря этим товарам Венеция возвеличилась на несколько веков, превратившись из нищего поселка на адриатическом побережье в первую морскую державу Европы.

Секретарь арагонского короля не решился еще раз беспокоить своего государя. Он уже истощил его терпение во время предыдущих бесед, когда уговаривал его предоставить Колону требуемые им почести и звания. Он счел более надежным поспешить к королеве, которая всегда приветливо принимала его и советовалась с ним относительно драгоценностей и нарядных тканей, потому что старый купец был очень сведущ в тогдашнем искусстве одеваться.

Одна из ветвей семейства Сантанхель после обращения в христианство переселилась из Сарагоссы в Калатайуд, а затем окончательно осела в Валенсии, привлеченная, как многие арагонцы, очарованием моря и плодородными равнинами средиземноморского побережья. Не раз дон Фернандо в трудные для него минуты появлялся в доме у Сантанхелей в Калатайуде с просьбой о займе. Это была семья, которая путем торговли пришла к утонченной роскоши и искусству, подобно семье Медичи и другим купеческим династиям итальянских республик.

Луис де Сантанхель, валенсианский дворянин и секретарь короля, гордился тем, что один из его предков был послом на Востоке. Все члены его семьи владели несколькими языками. Он был тесно связан с главными европейскими банками, которые поддерживали его, когда этого требовали его дела. Донья Исабела, несмотря на свою набожность, была с ним любезна, ценя его образованность и учтивость. Он был для нее самым приятным из всех евреев, распоряжавшихся государственным имуществом арагонского королевства.

Первым, что сделала донья Исабела следуя указаниям Сантанхеля, было распоряжение об отправке вслед за Колоном королевского гонца, который, помчавшись галопом, настиг его в двух лигах от Гранады, в местечке, называемом Пуэнте де лос Пинос.

Приглашение королевы отнюдь не удивило Колона. Он был уверен в том, что Сантанхель добьется его возвращения.

Тем временем королева беседовала с Сантанхелем о том, как раздобыть денег для этого путешествия. Арагонский финансист знал лучше, чем кто бы то ни было, в каком бедственном положении находятся и казна, и сама донья Исабела. Ей неоднократно приходилось закладывать личные драгоценности, с условием что заимодавцы вернут их на несколько часов, когда ей нужно будет блеснуть ими на каком-нибудь празднестве. Но сейчас к этому средству прибегнуть было невозможно: все драгоценности были давно заложены, и сам Сантанхель послужил в этом деле посредником между нею и валенсианскими ростовщиками. Последние предоставили ей крупные суммы для продолжения войны с маврами и хранили ее украшения в сокровищнице валенсианского собора. Где же достать деньги, необходимые для путешествия за богатствами Великого Хана?

Новый христианин, не менее заинтересованный в этом, чем королева, мысленно перебрав в памяти все свои личные сделки, успокоил ее великодушным поступком истого дворянина: он сам даст ей взаймы и немедленно выложит миллион мараведи, полученный им от монополии на некоторые налоги в Валенсии. Но так как в этом деле у него есть компаньоны, он не в состоянии предоставить этот заем безвозмездно.

К тому же, этому выходцу из еврейского народа, изысканно и пышно обставившему свою частную жизнь, казалось безнравственным давать деньги без процентов. Надо уважать незыблемые законы коммерции. Между порядочными людьми дела должны всегда оставаться делами.

В те времена не было никакого установленного законом процента, и ростовщики тайно брали неслыханную мзду.

А Сантанхель заявил, что, желая поддержать столь великое предприятие и в то же время послужить своим повелителям, он возьмет с них всего только полтора процента.

 

Глава VI

В которой адмирал моря Оксана бежит от любви и встречает насмешкой еретическое и нелепое предположение о возможности открыть новый мир, еще не достигнув берегов Азии.

Утро уже давно наступило, когда к бедному домику Беатрисы подошел мальчуган, посланный к ней Буэносвиносом, хозяином постоялого двора. Ее возлюбленный, отец маленького Эрнандико, прибыл туда прошлой ночью с двумя юношами, прислуживающими ему.

По словам посланного, он явился как важная особа, что только подтверждало слухи, дошедшие до нее уже несколько недель назад, о великих почестях и деньгах, предоставленных королевской четой Колону. Печальным было то обстоятельство, что, приехав еще накануне, в час вечерней молитвы, он только на следующее утро собрался сослать за нею.

Прежде всего она позаботилась о том, чтобы умыть и принарядить сына, который сидел на полу, играя со своей кошкой и соседским щенком. Не обращая внимания на его рев по поводу внезапного мытья, она терла ему лицо и в особенности под носом, чтобы не осталось следов налипшей грязи, и безжалостно втискивала его хрупкие ручонки и рукава шелковой курточки, которую перешила несколько дней тому назад из старого платья, подаренного одной городской сеньорой.

Затем она стала приводить в порядок себя: надела воскресную юбку, вздувшуюся на подложенных бедрах, как требовала тогдашняя мода, прикрыла кофточкой руки и грудь, порозовевшие от мытья, подвела глаза и губы красками, которые она, уступая женской прихоти, покупала для особо важных случаев в мавританских лавчонках, накинула на свои светлые волосы голубую мантилью с серебряным шитьем и, таща малыша за руку, так что он почти не доставал ногами до земли, выбежала из дома, захлопнув за собой дверь.

Она была взволнована неожиданным возвращением любовника. Уже давно она не получала от него никаких известий.

Одни — чтобы просто досадить ей, другие — чтобы попытаться занять место отсутствующего, рассказывали ей о бегстве Колона, осмеянного королем и королевой и, несомненно, направившегося во Францию. Беатриса уже примирилась с тем, что никогда больше его не увидит. Потом люди снова заговорили о нем, уверяя, что его опять видели в Санта Фе, возле Гранады, и вдруг теперь ей сообщили, что он прибыл в гостиницу, где они когда-то познакомились, во всем великолепии богатого сеньора, побывавшего при дворе.

Беатриса беспокоилась, думая о том, как он встретит ее. Несколько мгновений она сомневалась в самой себе, опасаясь, что мореплаватель после такой стремительной перемены в его судьбе найдет ее постаревшей, неотесанной, непривлекательной. Затем она улыбнулась глазами и уголками губ и продолжала свой путь на постоялый двор. Ведь слова и взгляды мужчин ежедневно доказывали ей, что время ее заката еще не наступило. Красота ее заключалась главным образом в том, что ей не исполнилось еще и двадцати четырех лет, и ее пышно расцветшая молодость, приобретя особую прелесть благодаря материнству, придавала ей очарование, вкус и цвет прекрасного летнего плода.

Буэносвинос вышел ей навстречу к воротам дома, и с первых же его слов она поняла, что с тех пор, как они виделись в последний раз, его уважение к Колону сильно возросло. Она сразу увидела на нем отблеск той важности, которую приобрел благодаря их высочествам сеньор, занимающий лучшее помещение гостиницы.

Буэносвинос был благодарен прежнему «человеку в рваном плаще» за то, что он не забыл его постоялый двор и доставил себе тщеславное удовольствие поселиться в большом зале нижнего этажа, которым он в дни своей нищеты любовался, как недоступным ему помещением, где могли останавливаться только иностранные каноники, важные купцы и прочие не менее состоятельные лица, проезжавшие через Кордову.

Король и королева снабдили его грамотой, где говорилось, что алькальды должны предоставить ему бесплатное жилье в каждом городе и снабжать его продуктами по обычным ценам; но он предпочел поселиться за плату со своими двумя слугами в той самой гостинице, где жил в дни бедности. Буэносвинос называл его дон Кристобаль и счел нужным дать понять Беатрисе, что теперь никто не должен называть его иначе, даже те, кто связан с ним самыми близкими отношениями. Их высочества повелели ему именовать себя доном, и всем следует этому повиноваться.

Они даровали ему еще многое другое и, между прочим, — верховную власть в тех отдаленных странах, откуда он собирается вывезти груженные золотом корабли. Впрочем, на этом Буэносвинос особенно не останавливался. Он уже не решался насмешливо говорить об этом путешествии к землям Великого Хана, которое еще несколько лет тому назад служило ему поводом для веселых шуток. Он опасался, как бы могущественный мореплаватель не припомнил ему его шутливых обещаний отправиться вместе с ним и не заставил его выполнить их, пользуясь королевскими бумагами, где предписано повиноваться дону Кристобалю.

Наверху, в большом выбеленном известкой зале, с двумя причудливо вытканными коврами, распятием, висящим на стене, креслами кордовской кожи и кроватью с пологом из мавританской ткани, встретила Беатриса своего возлюбленного и в первое же мгновение почувствовала в нем какую-то отчужденность.

Он казался другим: постаревшим, с совершенно седой головой, но словно выше ростом, может быть потому, что он держался очень прямо, а не сутулясь, как в те времена, когда он проводил целые часы за столом, читая или рисуя. Его движения стали важными, несколько повелительными, как будто отныне он уже всегда будет вправе ждать повиновения от окружающих.

Молодая женщина сразу заметила его новый наряд. На нем, как на придворном богаче, были башмаки из дорогой кордовской кожи, тончайшего сукна штаны и расшитый камзол. У пояса он носил шпагу, даже в комнате. Он был Королевским офицером. На груди его она увидела цепь — двойной ряд зерен амбры.

Он вечно твердил ей, что из пристрастия к духам ему хочется иметь это ценное украшение, и жаловался, что бедность лишает его этого удовольствия. Едва он успел получить при дворе кое-какие деньги в счет суммы, которую Сантанхель собирался переправить для него в Севилью своему компаньону Пинело, он поспешил удовлетворить свою страсть к украшениям. Теперь во время плавания, когда его будет раздражать зловонное скопище людей на маленьком корабле, ему надо будет только наклонить голову, чтобы немедленно насладиться никогда не выдыхающимся запахом своего ожерелья.

После этого осмотра, длившегося всего несколько мгновений, Беатриса страстно обняла его и, не встретив губ, поцеловала в щеки. Он спокойно ответил на ее ласки, поборов в себе, после краткого колебания, пробудившиеся чувства.

Он, казалось, забыл о Беатрисе и занялся исключительно сыном, цеплявшимся за юбку матери. Он взял его на руки, любуясь им, словно за те месяцы, что он его не видел, мальчик значительно изменился.

Сейчас он представлял себе своего сына, вознесшимся на большую высоту. Это уже не был тот оборванец Эрнандико, который ползал на четвереньках по утоптанному земляному полу в домишке одного из кварталов Кордовы, где жило только простонародье. Если он с победой вернется из путешествия, Эрнандо будут называть доном, как отца, и кто знает, какие почести и богатства ожидают его еще в отроческом возрасте.

Родители сели и кожаные кресла, и дон Кристобаль, взяв Эрнандо к себе на колени, пристально разглядывал его. Малыш, ошеломленный богатой одеждой, душистым ожерельем и шпагой со сверкающим эфесом этого человека, которого он всегда видел дома одетым в темное платье, смиренным и печальным, робко смотрел на него с молчаливым почтением. Молчала и мать, немного испуганная выражением гордого превосходства, которое она заметила у своего любовника. Это выражение, казалось, замораживало всякое проявление ласкового чувства к нему.

Сделай над собой усилие, Беатриса решилась протянуть к нему руки, стараясь дотронуться до его пальцев:

— О Кристобаль!

Она всегда верила в его судьбу и никогда нe сомневалась в том, что настанет день, когда все наконец начнут восхищаться им точно так же, как когда-то восхищалась она, видя его еще не признанным, потерявшим надежду, плачущим.

Все это Беатриса высказала ему с искренней нежностью, но повелительный жест ее собеседника оборвал ее речь.

Этот человек заговорил так, как будто он был ей совсем чужим. Он ее никогда не забудет, она мать его сына, но попытаться разбудить прошлое бесполезно. Молодость его уже далеко позади, и другие дела велят ему позабыть навеки о легкомысленных удовольствиях, называемых некоторыми любовью. Это годится для юнцов.

К тому же, ему надлежит держать себя в чистоте душевной ради великих дел, которые он призван совершить.

— Господь избрал меня, — продолжал он, — чтобы я принес его слово бесчисленным народам Азии, которые уже много столетий ждут его по ту сторону моря Океана.

Они должны забыть былой вздор. Ему нужно сосредоточить все свой помыслы, все свои силы на задаче, которая ему наконец поручена. Ему придется выполнять ее с помощью людей несовершенных, как всегда, склонных к заблуждениям, и поэтому ему необходимо думать только об одном. И чтобы тут же проявить свою отчужденность, он словно забыл на время о присутствии Беатрисы, пристально разглядывая малыша.

— Кто знает, чем ты станешь по ту сторону моря? — медленно произнес он глухим голосом, как бы бессознательно повторяя вслух свои самые сокровенные мысли. — Может быть, тебя когда-нибудь увенчает королевская корона страны, более обширной, чем Испания. Достигли же этого другие, имея на то меньше оснований.

И тут же, как будто раскаявшись в своей заносчивости и отдав себе отчет в трудностях, которые еще надлежит преодолеть, чтобы победить; он спустил с колен мальчика, который снова спрятался за юбку матери.

Больше часа они спокойно разговаривали, словно Беатриса была малознакомой сеньорой, пришедшей к нему в гости. Со свойственной ему живостью воображения, изменчивого и восприимчивого к новым положениям, он рассказывал ей о великих делах, за которые ему следует немедленно приняться.

Королевская чета поддерживает его деньгами и приказами, но этого недостаточно; ему придется подбирать корабли, команду, опытных капитанов в помощь себе. Он задержался в Кордове только ради нее и сына и на следующее утро едет в Севилью.

Этот крюк он сделал, чтобы поцеловать Эрнандико, быть может — кто знает? — в последний раз и поговорить о будущем Беатрисы и ее сына.

Он верит, что бог поможет ему возвратиться невредимым из опасного плавания. Но, кроме того, у него есть и другая поддержка, о которой он никому никогда не говорил. У него хранятся тайные бумаги со сведениями, которые внушают ему уверенность, что он не ошибется в направлении и не затеряется в пустынях океана. И все же, кто стоит одной ногой на палубе, другою стоит в могиле. Очень возможно, что сегодня они видятся в последний раз.

— О Кристобаль! — воскликнула Беатриса.

И она бросилась к нему, чтобы его обнять, на этот раз со слезами на глазах, орошая ими щеки мореплавателя; они застыли в этом целомудренном и печальном объятии, в то время как малыш смотрел на них изумленными глазами. Потом дон Кристобаль мягко отстранил пленительное тело молодой женщины, и Беатриса снова села в кресло, а он продолжал говорить.

Ему тяжело идти навстречу такой страшной опасности, не узаконив предварительно их отношения, как велит господь. Но уже поздно. Теперь он может думать только о кораблях да матросах. По возвращении… быть может.

Как бы там ни было, хоть они и не повенчаны, она будет богатой, очень богатой, а сын ее станет могущественным принцем. Сокровища, которые он привезет из своего путешествия, смогут сравниться только с сокровищами царя Александра, единственного его предшественника, отправившегося восточным путем в щедрую Индию, куда он, Колон, пойдет западным.

— Пусть только богу будет угодно дать мне свою защиту, — продолжал он, — и богатства царя Александра покажутся сущими пустяками по сравнению с тем, что привезу их высочествам я.

Позабыв о недавних тревогах, он не умолкая говорил о будущем великолепии своей жизни после того, как он откроет морской путь в Азию.

Обедал он с Беатрисой и сыном в той же комнате; им подавали слуги из харчевни Буэносвиноса. Что касается слуг, подобранных по дороге из Гранады в Кордову, то Лусеро, более слабый, лежал в комнате с забинтованными ногами, разболевшимися от долгого странствования пешком, а Фернандо ходил по городу вместе с погонщиком в поисках мула, на котором юноши должны были отправиться в Севилью к берегам графства Ньебла.

Пообедав, дон Кристобаль оставил свое семейство в гостинице. Ему не хотелось покинуть город, не посетив доктора Габриэля Акосту.

За обедом он сообщил Беатрисе о своем намерении прислать в Кордову своего старшего сына Диэго, которого он оставил в Рабиде. Он надеется, что она будет относиться к нему как к родному сыну — ведь он брат Фернандо, Надо будет отдать их в школу, пока отец будет в плавании. Он попросит своих кордовских друзей позаботиться о детях и помочь ей, а лучше всего это сможет сделать доктор Акоста. Он часто спорил со знаменитым врачом и продолжает думать, что тот во многом сильно заблуждался из-за чрезмерного количества прочитанных книг, но это не мешает ему считать доктора человеком порядочным и в данном случае очень полезным.

Он хитрил с самим собой, собираясь навестить Акосту теперь, когда находился на пути к богатству, под тем предлогом, что иначе лекарь может счесть его неблагодарным, зазнавшимся, позабывшим о его добром отношении в первые дни пребывания Колона в Кордове. На самом же деле иное желание руководило этой сложной натурой, в которой хорошее было перемешано с дурным, а всей этой душевной мешаниной управляли злобное тщеславие, не способное великодушно забывать, подозрительность, самовлюбленность, которые заставляли его видеть обманщиков и завистников в каждом, кто смел оспаривать его высказывания.

Именно Акоста выдвинул наиболее убедительные научные доводы против его проекта в кордовском совете. Следовало зайти к нему и показать себя в новом виде, после подписания договора с королевской четой.

Знаменитый лекарь как раз думал о нем с предыдущего вечера, после того как Донья Менсия сообщила ему, что бывший книготорговец прибыл, как важная особа, на постоялый двор «Трех волхвов».

Утром Акоста побеседовал кое с кем из кордовских жителей, знавших все свежие дворцовые новости. Всем им уже было известно осоглашении, состоявшемся между королевской четой и «человеком в рваном плаще», который теперь по королевскому указу именовался доном Кристобалем. Условия соглашения были выработаны им самим и отцом Хуаном Пересом, а королю с королевой осталось только принять их через посредство писца, Хуана Колома, который под каждым разделом подписал: «Так угодно их высочествам».

Когда же Акоста узнал, на какие условия этого фантазера согласилась королевская чета, он был изумлен не меньше, чем король дон Фернандо в тот день, когда Колон впервые изложил ему свои требования.

Потом он улыбнулся, подумав, что если даже Колону действительно удастся добраться западным путем до пресловутой страны Великого Хана, то почти все чрезвычайные права, которые он получил, на деле останутся неосуществленными. Как сможет он быть губернатором и вице-королем Сипанго и Катая — стран, почти столь же обширных, как вся Европа? «Царь царей» располагает несметными войсками, отрядами боевых слонов, тысячами гудов с парусами из прочных тканей, с золотыми драконами и другими сказочными геральдическими фигурами, украшающими их корму.

Что там будут делать две или три каравеллы, полуразбитые после плавания, втрое более длительного, чем предполагает этот безумец, и их команды, насчитывающие всего несколько десятков христиан, если даже они и доберутся до этих отдаленных азиатских берегов?

Это путешествие будет не чем иным, как поездкой посла, который вернется оттуда — если только сможет — с дипломатическими дарами, по-восточному пышными; но не может быть и речи о завоевании ближних архипелагов азиатского востока или так называемого материка.

Когда днем знаменитому лекарю сообщили, что дон Кристобаль ждет у ворот и хочет его видеть, он вышел ему навстречу с распростертыми объятиями и провел его в свою просторную библиотеку.

Он искренне поздравил мореплавателя с его жизненными успехами после той бедности, в которой тот раньше пребывал. С мягкой иронией человека оседлого, преданного наукам и безотчетно ненавидящего оружие, он отдал должное воинственному виду этого таинственного книготорговца, о бурном прошлом которого он всегда догадывался.

Но с проектом его он никак не мог согласиться, считая его фантазией, идущей в разрез с наукой, хвастливой выдумкой недоучки, вообразившего, что он почти сразу овладел всеми знаниями, которые обычно приобретаются и течение целой жизни, заполненной учением.

Поговорив о двух своих сыновьях и попросив доктора позаботиться о них во время его странствий, Колон продолжал рассказывать о своих предстоящих делах с нарочитой скромностью, настолько вызывающей, что Акоста угадал истинную причину его прихода. Он пришел, чтобы отомстить ему, самолично сообщив о своем торжестве.

Отбросив витиеватые обороты, которыми он выражал доктору благодарность за его будущую заботу о детях, Колон, вдруг сказал:

— Да будет известно вашей милости, сеньор доктор, что их высочества, могущественнейшие король и королева Испании, узнали от меня о землях Индии и о властителе, называемом Великим Ханом, что на нашем языке означает, как вашей милости известно, «Царь царей», а также о том, что он неоднократно, подобно своим предшественникам, посылал в Рим гонцов за знатоками нашего святого учения, чтобы они просветили его, но святой отец не мог исполнить его просьбы, и все эти народы, предающиеся идолопоклонству и ереси, были тем самым обречены на гибель. Их высочества, столь возлюбившие нашу святую христианскую веру и жаждущие распространить ее, задумали послать меня, Кристобаля Колона, в эти области Индии, с тем чтобы я повидал там этих правителей, народы и земли, местоположение их и все остальное и решил, каким образом приобщить их к нашей святой вере, Габриэлю Акосте все это было известно, и он безмолвно выслушал это вступление. Колон продолжал:

— И, следуя приказу их высочеств, я отправляюсь не сухопутной дорогой на восток, как это было до сих пор принято, а на запад — путем, которым, насколько мне известно, еще не шел никто. Их высочества предоставили в мое распоряжение флот, необходимый для путешествия в эту часть Индии, оказали мне великие почести и пожаловали дворянство, чтобы отныне и впредь меня называли доном, а когда я прибуду к морю, я стану главным адмиралом моря Океана, и вице-королем, и бессменным правителем всех островов и материков, которые открою или завоюю сам, и всех островов и материков, которые откроют или завоюют в море Океане мои подчиненные, и власть мою унаследует мои старший сын, и так будет из поколения в поколение во веки веков.

Доктор ответил ему серьезно, но с насмешливым блеском в глазах; он поздравил его с этими почестями, о которых он ничего еще не знал.

— Боюсь только, дон Кристобаль, что ваша милость заблуждается и что вы будете плыть и плыть по морю и никогда не достигнете берегов страны Великого Хана, которая находится гораздо дальше, чем вы думаете и говорите.

Будущий адмирал несколько разволновался, услышав опять возражения доктора, которым он приписывал свою неудачу на кордовском совете.

Они заспорили, как несколько лет тому назад, когда дон Кристобаль был простым книготорговцем. Теперь ему казалось дерзостью, что этот лекарь настаивает на своих нориях после того, как соглашение с королем и королевой и Санта Фе сделало из него будущего повелителя моря Океана.

Он негодовал, видя, как доктор, намекая на его посредственные знания, поглядывает на свои решетчатые шкафы, полные печатных и рукописных томов.

Дон Кристобаль, по его мнению, более или менее разбирался в морских картах, но отнюдь не в книгах. Пo сути дела он не читал ничего, кроме энциклопедии кардинала Педро де Алиако и путешествий Марко Поло и Мандевиля. Вряд ли он читал Птолемея, Эратосфена, латинских поэтов и арабских географов, о которых неоднократно упоминал. Это были просто цитаты все из той же книги Алиако.

Ученый лекарь говорил все это с добродушной улыбкой, но в глубине души его раздражало поведение этого хвастуна, который уже считал себя победителем.

Колон, со своей стороны, был возмущен до такой степени, что утратил загадочность выражений и осторожность в речах, отличавшие его всегда, когда у него просили более подробных пояснений к его плану.

Акоста утверждал, что до азиатского побережья, если плыть на запад, будет около двух тысяч пятисот лиг. Он еще раз повторил, что Колон ошибается на несколько тысяч миль при расчете размеров земного шара и преуменьшает его до нелепости.

Мореплаватель, окончательно потеряв плавность речи к важность вида, раздраженно возразил:

— Я найду землю в семистах лигах на запад. Я хорошо знаю, что говорю, и ничего больше не могу сказать. Кое-кто видел эту землю собственными глазами… Кое-кого уже нет в живых…

И он остановился, словно к нему вернулась обычная осмотрительность.

Наступило длительное молчание. Акоста смотрел на своего посетителя рассеянным взглядом, как будто задумавшись. Последние слова пробудили в нем смутные воспоминания.

Больше всего в этом человеке его восхищали упорство и незыблемая уверенность. Он обладал силой сновидца, одержимого единственной, неизменной мечтой, посвятившего осуществлению этой мечты всю свою жизнь, не растрачивая се ни на что иное. Он был подобен свету неподвижного маяка, направленному в одну и ту же точку, не рассеиваясь в разных изменчивых направлениях.

Не раз, изумленный этой энергией, лишенной каких бы то ни было оснований, этими решительными утверждениями, лишенными каких бы то ни было доказательств, доктор начинал подозревать, что, может быть, за всем этим скрывается какая-то истина, что-то известное лишь ему одному., такое, что он не считает нужным оглашать.

На последние слова, вырвавшиеся у Колона, быть может, по неосторожности, Акоста ответил с благоразумием ученого, который допускает возможность любой неожиданности, лежащей за пределами знания, но все же руководствуется точными представлениями, подтвердившимися на опыте:

— Если ваша милость так уверена, что увидит землю, пусть даже в тысяче или тысяче пятистах лигах, это будет уж; во всяком случае, не земля Великого Хана… Это будет — да простит мне господь такое предположение! — какой-то новый мир, который нам неизвестен, который существует от первых дней творения и о котором мы, бедные грешники, не имеем никакого понятия.

Доктор сам улыбнулся своему предположению, таким смелым оно показалось ему. Колон громко рассмеялся в ответ на это высказывание собеседника, придуманное им, конечно, только для того, чтобы доказать, что мореплаватель не доберется до Катая и Сипанго, проплыв менее тысячи лиг.

Потом они невольно оглянулись по сторонам, словно опасаясь, как бы их не подслушали. Совершенно новый мир, неизвестный христианам, о котором ни слова не сказано в священных книгах, дарованных нам господом!

Такой еретической и безумной показалась им обоим эта несуразная мысль, что смех загладил остроту спора, и они принялись по-дружески обсуждать приготовления Колона к предстоящему отъезду.

 

Часть ВТОРАЯ

Сеньор Мартин Алонсо

 

Глава I

В которой говорится о знаменитом острове Семи Городов и об угрожавшей будущему адмиралу опасности навсегда остаться на суше, из-за того, что ему не удалось найти ни одного матроса, кроме четырех беглецов из города Палоса, приговоренных к смертной казни.

Для Фернандо Куэваса прогулка из Палоса в монастырь Рабида была своего рода праздником.

Хозяин его жил у монахов, оставив при себе для услуг Лусеро. Сам же Фернандо поселился в городе, в бедном домике старого пономаря приходской церкви св. Георгия, у которого его устроил настоятель монастыря Рабида.

В монастырских помещениях, предназначенных для проезжих, свободных мест не было, потому что там давно уже проживало несколько художников из Севильи, украшавших церковные стены фризами из разноцветной мозаики и изображениями святых, проявляя при этом больше усердия и добрых намерений, чем мастерства.

Куэваса, как более крепкого и проворного из двух своих слуг, дон Кристобаль оставил в городе с несколькими людьми, которые прибыли из Кордовы и других мест, чтобы отправиться с ним в плавание, хотя и не были моряками.

Рано утром, как только пономарь на почтительный вопрос этого хорошо воспитанного слуги отвечал, что у него нет никаких поручений, Куэвас отправлялся в монастырь Рабида под тем предлогом, что ему следует узнать распоряжения своего настоящего хозяина.

Он торопливо шагал по песчаной дороге среди сосен с широкими кронами, заслонявшими со стороны суши монастырь, перед которым расстилался морской простор. Фернандо уже отлично знал эту местность, о существовании которой и не подозревал еще несколько недель тому назад. Справа от себя, сквозь темную колоннаду сосен, он видел длинную, сверкающую, как металлическая полоска, реку Тинто. Противоположный берег представлял собою песчаную отмель, по другую сторону которой вилась река Одиэль, а там, где кончалась песчаная коса, их русла сливались, образуя устье, выходившее в океан по обе стороны острова Сальтеса, как бы скрывавшего линию горизонта. Быстрые ноги юноши каждый день легко пробегали эти пол-лиги. Выбеленные стены Санта Мария де ла Рабида и растущие вокруг деревья, скрюченные океанскими ветрами, делали монастырь похожим издали скорее на большой хутор. Монастырь этот был самым маленьким из всех, которые юноша когда-либо видел: два внутренних двора, церковь всего с тремя часовнями и дюжина келий для монахов. Но ему в эту весеннюю пору монастырь казался самым прекрасным местом на земле, не похожим ни на один из тех, которые он повидал на своем пути до Палоса. Купол церкви, выбеленный известью, указывал путь местным морякам, когда они огибали побережье. Расположенный на возвышенности и прикрытый сзади сосновой рощей, монастырь казался заброшенным и беззащитным. И только подойдя к нему ближе, можно было увидеть у подножия холма, на котором он стоял, крепкую каменную стену, под охраной которой он мог не бояться набегов африканских корсаров и португальских разбойников во время войны. За этой стеной росли раскидистые алоэ и высокие пальмы. На грядках, разделенных каменными перегородками, были высажены каперсы, вьющиеся виноградные лозы, лимонные и ветвистые фиговые деревья. Летом этот монастырский сад орошался водой, которую лошади, со скрипом вертя колесо, накачивали из реки Тинто.

Фернандо прошел мимо креста с каменными ступеньками, стоявшего недалеко от монастыря. Здесь, как ему рассказывали, несколько месяцев тому назад остановился бедный странник, его теперешний хозяин, держа за руку своего сынишку Диэго, мальчика девяти или десяти лет; оба были запыленными и усталыми.

Приближаясь к монастырю, Куэвас старался, чтобы его не заметил этот Диэго, который любил присоединяться к нему и Лусеро и вместе с ними бродить по окрестностям. Спрятавшись возле сада, Фернандо ждал прихода мнимого слуги. А иногда Лусеро уже поджидала его, лежа под соснами.

С тех пор как они поступили в услужение к этому сеньору, у них не было более благоприятных условий для встреч наедине, чем в этом тихом монастыре.

В Кордове и Севилье они жили в одном помещении, но были окружены обычной для постоялых дворов толпой, шумной, любопытной, всегда склонной к подозрениям. Они спали в общих комнатах или сараях, среди погонщиков мулов и слуг других сеньоров, стараясь не сближаться с ними, держась как надлежит юношам, служащим у небогатого хозяина, делая все возможное, чтобы никто не обнаружил, кто такая Лусеро, скрывая ужас, который внушало им событие, занимавшее в то время всех, — изгнание евреев. Они по-прежнему слышали, как на улицах и дорогах распевают страшную песенку, в которой евреям советуют поскорее складывать вещи и убираться. Каждый путник считал нужным говорить о том, что он старый христианин, чтобы его не приняли за еврея, который путешествует в одиночку, спасая свои богатства.

Так добрались они до города Палоса, небольшого порта на реке Тинто, раскинувшего свои белые домики под стенами мавританского замка. И наконец в прибрежном монастыре Рабида, купол которого был окружен галереями, откуда часовые наблюдали за морем во время войн с Португалией или нашествий берберских пиратов, они оба испытали чувство блаженного покоя, как будто избавились от грозной опасности. Здесь никто не говорил о евреях. Жителей Палоса и Могера, городков, стоящих на Тинто, так же как их соседей из Уэльвы на Одиэле по ту сторону песчаной косы, разграничивающей эти две реки, казалось не беспокоили события, происходившие в стране. Они жили, повернувшись спиной к суше, и говорили только о приключениях на море, о выгодах и опасностях плаваний, о своих неустойчивых деревянных жилищах с летящими парусами, где они проводили больше лет, чем на твердой земле, на которой родились.

Это забвение всех земных тревог придавало жизни молодых людей особое идиллическое очарование.

Все обитатели Палоса и Могера говорили об иностранце, жившем в монастыре, и о грамотах, полученных им от королевской четы. Это было крупным местным событием, единственным, что их взволновало и заставило забыть о недавнем взятии Гранады и о трагическом изгнании евреев. Фернандо и Лусеро сами подчас уже не вспоминали о том, что привело их в эту чужую для них местность. Они жили только настоящим. Хозяин привез их сюда, на побережье, чтобы предпринять путешествие, о котором нее говорили, но оно в то же время казалось им фантазией, которая никогда не осуществится.

Зато несомненно, реальными и непосредственно их касавшимися были ежедневные свидания в окрестностях маленького монастыря.

Иногда они сталкивались с каким-нибудь мирянином, собиравшим в огороде овощи для кухни или цветы для алтаря святой девы-целительницы, чудесной покровительницы Рабиды. Встречали они и дона Кристобаля, которым и послеполуденные часы прогуливался по площадке у входа в монастырь. Он беседовал с отцом Пересом, настоятелем, который так помог ему в Санта Фе, с Гарси Эрнандесом — врачом из Палоса, и другими обитателями этого города и Могера; были среди них и зажиточные земледельцы, но большую часть населения составляли бывалые моряки, шкиперы, ходившие когда-то в дальние плавания, а теперь занимавшиеся ловлей сардин, изобилующих у этих берегов.

Сын дона Кристобаля находил особую прелесть новизны в прогулках по полям с этими двумя юношами, которые были старше его, в особенности с Фернандо Куэвасом, вызывавшим его восхищение тем, с какой силой он метал камни, с какой хитростью ловил птиц или ящериц, как ловко сплетал стебли и листья и как искусно вырезывал ножом палки и дубинки. Была бы его воля, Фернандо жил бы в монастыре, а Лусеро — в Палосе. Ему гораздо больше нравилась грубоватость этого рослого отцовского слуги, чем мягкость и покорность другого. Лусеро уже привыкла к своей новой жизни, не свойственной ее полу. После мучительной усталости первых дней побега отдых в этом приморском уголке, казалось, вдохнул в нее новые силы. Она вспоминала, кто она такая, только встречаясь с Фернандо наедине. Остальное время она, как настоящий слуга, занималась уборкой кельи, в которой жил дон Кристобаль, а также разговорами с Диэго, пристававшим к ней с вопросами и детскими шалостями.

Когда Фернандо и Лусеро оставались вдвоем, они осмеливались шепотом говорить о своем прошлом, сидя под одной из огромных сосен, глядя на расстилающуюся перед ними зеленую водную гладь устья, на остров Салтес со сторожевой башней, на отмель, носившую то же название, отмеченную пенистой полосой, на видневшиеся вдалеке океанские волны, синие почти до черноты.

Они говорили о будущем, об исполнении своих желаний, далеких, как линия горизонта, и не знали, как их приблизить. В один прекрасный день они поженятся; и Фернандо, более сведущий, подробно объяснял своей подруге, что надо сделать, чтобы их надежды сбылись. Лусеро будет просить о крещении. Ведь для этого брака ей необходимо переменить религию. Тогда она, как бы очнувшись от сна, в первые минуты пыталась возмутиться. Она столько раз слышала разговоры о крещении, как о позорной уступке, у себя в семье, которая сейчас, быть может, пустилась в опаснейшее странствие, лишь бы избежать этой подлости. Но тут же она сдавалась, боясь, что Фернандо уйдет от нее. Да, она примет крещение, только позднее… И на некоторое время они прекращали разговор о браке.

Когда они надолго оставались одни и были уверены, что их никто не застигнет врасплох, они бессознательно брались за руки и в конце концов начинали целоваться с нетерпеливой юношеской страстью; но ласки их никогда не заходили дальше этого. Они были осторожны, отдавая себе отчет в бедах, грозящих им из-за переодетой Лусеро. Они опасались, как бы их не разлучили, если кто-нибудь догадается о том, кто она на самом деле. Лусеро, конечно, будет изгнана, как все ее единоверцы, а если она и согласится принять христианство, ее увезут в какой-нибудь монастырь, чтобы познакомить там с этим учением, и они будут разлучены, возможно, навеки.

Постоянная боязнь этого вынуждала их быть робкими и осторожными.

В одном заезжем доме в Севилье кое-кто из путешественников и погонщиков начал уже поглядывать на них с угрюмой издевкой. Может быть, кто-нибудь заметил, что они держатся за руки или нежно и пристально смотрят друг на друга где-нибудь в сторонке, думая, что никто их не видит. К счастью, на следующий день они оттуда уехали.

Они вспоминали как дурной сон одну встречу по дороге в Ньеблу. За городом стояла так называемая колода — виселица, сооруженная из извести и камня, на которой висели преступники.

В. те времена у каждого городка, даже самого маленького, была своя постоянная виселица, построенная, так же как и церковь, из дерева и камня. Невозможно было представить себе город без виселицы у ворот: она была словно необходимой частью общественного благоустройства. Да и не одна только Испания — вся Европа представляла собой лес виселиц.

Следуя за своим сеньором вдвоем на жалком муле, купленном в Кордове, они увидели пять обнаженных трупов, повешенных за ноги. Все носили следы одного и того же позорящего их увечия — вырезанные половые органы висели у них на шее, как кровавые лохмотья.

Нравственность той эпохи сильно отличалась от нашей, и толпа женщин и детей, окружавшая трупы, толковала об их преступлении.

Это были итальянские бродяги, приговоренные к смерти за то, что тогда называли мерзостным грехом, противным законам божеским и человеческим. Во Франции этот грех карался таким же образом, а в Англии еще более жестоко — виновных закапывали в землю живьем. Несколько лет спустя короли-католики поручили преследование этого порока трибуналу инквизиции, который приговаривал к сожжению за три преступления: ересь, оскорбление величества, то есть покушение на особу монарха, и «мерзостный грех».

И даже среди мирных шорохов этого уединенного соснового леса, возле монастыря, где жило всего несколько тихих монахов, далеких от мирского зла, молодые люди боялись, что их могут застигнуть врасплох, и вспоминали это зрелище, заставившее Лусеро покраснеть. Потому-то их поцелуи были так торопливы. Девушка всегда отстранялась от Фернандо, отталкивая его:

— Нет, не здесь. Мне страшно. Когда-нибудь потом, когда мы будем в тех странах, о которых столько говорит наш хозяин.

Но оба понимали, что это путешествие все откладывается. По беседам дона Кристобаля с монахами и посетителями они догадывались о бесчисленных и все возрастающих затруднениях. Однажды в среду — Фернандо казалось, что он запомнил число: 23 мая — отец Хуан Перес, дон Кристобаль, врач Гарси Эрнандес и другие местные жители собрались утром на площади Палоса перед скромной церковью святого Георгия, бывшей некогда мечетью и еще сохранившей изразцовый портал мусульманской архитектуры.

Были тут и два главных алькальда города и несколько рехидоров; настоятель монастыря Рабида, исполнявший также и обязанности приходского священника города, явился, чтобы поддержать Колона на этом сборище. Колон предъявил бумагу, которую даровали ему их высочества король и королева.

Жители Палоса, люди, привыкшие к жизни на море и мало разбирающиеся в законах, нарушили их кое в чем в ущерб их высочествам, за что последние обязали их снарядить в шестимесячный срок две каравеллы для отправки туда, куда потребуется. И в грамоте, которую представил Колон, их высочества повелевали, чтобы эта услуга была оказана мореплавателю, как представителю королевских особ.

После того как городской писец огласил этот документ, алькальды и рехидоры поднялись со скамей и стульев, на которых сидели, и заявили о своей готовности выполнить королевский приказ. Колон тотчас же через посредство того же писца выбрал две каравеллы, показавшиеся ему самыми подходящими из всех судов, стоявших в порту, но после этого ему больше ничего не удалось сделать.

Каравеллы не могли отправиться в плавание без экипажа, но ни один человек не предложил своих услуг. Все население, от капитанов, ушедших на покой и живших в достатке, до самых бедных матросов и рыбаков, ответило безмолвным и бесстрастным сопротивлением на предложение этого иностранца, который говорил с грубой властностью, прикрываясь именем королевской четы.

Эти два судна, на которые предъявляли требования их высочества, будут иметь снаряжение кораблей флота, иначе говоря — военных кораблей, и адмиралом их будет этот проходимец, чуть ли не нищий, которого у всех на глазах приютили из милости монахи Рабиды! Все единодушно отказались выполнить королевское распоряжение. Колон, человек крутого нрава, которого трудности всегда приводили в ярость, еще усложнил положение, приняв резкие меры. Контин, то есть представитель королевской власти в графстве Ньебла, уступив его просьбам, установил орудия в замке Палоса, чтобы припугнуть население. Но и это не привело на корабли ни одного матроса.

Видя, что время идет и никто не является, Колон испросил еще один королевский приказ, в котором всем находившимся под судом или в тюрьме было обещано немедленное помилование, если они согласятся на участие в этом путешествии. Но даже это крайнее средство не дало необходимых людей.

Простые моряки, юнги, палубные матросы с возмущением говорили о том, что королевская чета и их придворные, живущие вдалеке от моря, распоряжаются ими по прихоти и полагают, что могут решать дело одними только бумагами.

Моряки графства Ньебла, если они не занимались ловлей сардин или не плавали по Средиземному морю, нанимались обычно на океанские корабли, идущие в Англию или в балтийские порты.

Иногда они добирались до Канарских островов, а иной раз и до берегов португальской Гвинеи, ради торговли запретными товарами. Но это они делали по собственной воле, вступая в соглашение с предпринимателем и даже получая иногда какую-то крошечную долю прибыли. Теперь же этот иностранец, никому не известный как моряк, которого старые капитаны не раз ловили на каком-то хвастливом расхождении между словами и действиями, вообразил, что может насильно погрузить их на борт и превратить в военных моряков за скудное жалованье, которое выплачивают король и королева на кораблях своего флота.

Фернандо Куэвас слышал все, о чем толковали люди, собираясь группами в порту и на площади. Они спокойно отправлялись в плавание со знакомыми им шкиперами и капитанами, в надежде что их тяжелый труд будет щедро вознагражден. С какой стати было им идти за этим моряком, которого они видели только в монашеской обители, а не на кормовой башне каравеллы?

Если это путешествие окончится неудачей, но они, тем не менее, возвратятся живыми, этот незнакомец отлично выйдет из затруднения, уехав куда-нибудь в другое место со своими бреднями. А если они действительно доберутся до Индии, то все почести и богатства достанутся какому-то дону Кристобалю, а они, в награду за все гласности и злоключения путешествия, получат то, что платят морякам их высочества в военное время, то есть гораздо меньше, чем можно заработать в обычном плавании.

По городу ходили слухи о великих почестях и богатствах, которые этот человек получит от короля и королевы, как только он окажется на земле Великого Хана, и о том, как он их требовал и настойчиво выпрашивал. Он вовсе не хотел предпринять это путешествие, чтобы послужить испанской короне и распространить истины христианского учения, хотя и заявлял об этом неоднократно в своих беседах, а потому несправедливо было вынуждать их, бедняков, служить какому-то неизвестному, бродяге бесславно и безвозмездно. Даже крестьян из соседних деревень занимали эти морские дела, и они считали недовольство моряков совершенно законным.

Так проходили дни. Две зафрахтованные каравеллы одиноко стояли в маленьком порту, как будто на них обрушилось какое-то проклятие. Дон Кристобаль замечал, что, как только он спускается из монастыря Рабида в Палое, его окружает молчаливая вражда. Он чувствовал себя более одиноким и менее уверенным в будущем, чем в первые дни пребывания в Кордове, когда его считали сумасшедшим фантазером.

Получалось так, что бесполезными оказались предписания и свидетельства, выданные ему королевской четой по настоянию Сантанхеля, Санчеса и других его покровителей при дворе. Так и останется он в устье Тинто и Одиэля с этими бумагами на руках, и никогда ему не ступить на палубу судна.

К тому же, столкнувшись с действительностью, он понял, что необходимыми денежными средствами он также не располагает. Миллиона мараведи, предоставленного ему Сантанхелем, и дополнительной суммы в сто сорок тысяч, которые он через несколько дней прибавил, не могло хватить на расходы, связанные с экспедицией, а обращаться опять с просьбами к двору было бессмысленно. Что делать?

Каждый вечер после ужина в доме старого шкипера Перо Васкеса де ла Фронтера собиралось несколько жителей Палоса, большей частью друзья Колона. Васкес пользовался уважением всех горожан, вплоть до самых богатых, благодаря своим заслугам и возрасту.

Почти всю свою жизнь он прослужил королю Португалии, плавая с открывателями новых земель вдоль берегов Африки. Участвовал он также в качестве шкипера в одном плавании по таинственному океану, направляясь на запад на каравелле под командой португальского капитана по имени Инфанте, и всегда, вспоминая это путешествие, скорбел о слабости этого Инфанте, который послушался своих матросов и повернул обратно. Если бы они продолжали свой путь на запад, они еще через несколько дней открыли бы столь долго разыскиваемый остров Антилии, или Семи Городов.

Порой на этих сборищах присутствовал, задерживаясь там допоздна, зажиточный крестьянин из Могера Хуан Родригес Кавесудо, восторженный почитатель Колона. Неизменно приходил туда каждый вечер лекарь Гарси Эрнандес, бедно одетый, так как работа врача в этом городе моряков была не слишком доходной. Он являлся в куртке из дешевой ткани, называемой рогожкой, и в штанах из грубой шерсти; лицо у него было худощавое и загорелое, как у моряка; еще совсем молодой, не старше тридцати одного года, он производил впечатление человека зрелого не по летам. Как все лекари того времени, он с увлечением изучал астрономию и космографию и поэтому заинтересовался планами Колона, как только познакомился с ним, когда тот после своего бегства от двора явился в Рабиду.

Вместе с отцом Хуаном Пересом он пытался уговорить шкиперов и матросов сопровождать Колона в его путешествии к новым землям. Но в то же время он был убежден в бесплодности этих попыток и надеялся только на вмешательство одного отсутствовавшего лица. Он говорил монаху и дону Кристобалю: «Если бы приехал сеньор Мартин Алонео! Он один может спасти положение».

Бывали минуты, когда Колон, забывая свою притворную кротость, давал волю своему заносчивому и грубому нраву. Он собирался просить королевскую чету послать войска в этот город, чтобы загнать матросов на каравеллы, ожидающие в порту. Потом уж он сумеет заставить весь этот насильно завербованный сброд повиноваться ему! Но лекарь, лучше знавший людей, печально улыбался в ответ на эти вызывающие слова, говоря:

— С экипажем из андалусцев, собранных таким способом, ваша милость через двадцать четыре часа после поднятия якоря будет лежать на дне морском.

С наступлением лета гости Перо Васкеса стали собираться у дверей его дома, рассаживаясь кто поважнее — на низеньких стульях, а кто попроще — на каменных и кирпичных скамьях у дверей соседних домов или просто на корточках, молчаливо прислушиваясь к разговорам уважаемых лиц, с бесцеремонной доверчивостью, свойственной жителям маленьких городков.

Среди этих слушателей был и Фернандо Куэвас, с любопытством внимавший всем рассказам о море. Люди, которые всю жизнь провели в море, не удивлялись планам чужеземца, поселившегося в монастыре. Все они были убеждены в том, что где-то в пустынях океана существуют таинственные земли, которые уже многим удалось мельком увидеть. Португальские моряки были хорошо осведомлены об этих делах, оттого что географическое положение их страны толкало их на путешествия в неведомые места, и такие же стремления были и у жителей графства Ньебла, расположенного рядом с Португалией.

Всем было известно, что далеко за Азорскими и Канарскими островами существует какой-то чрезвычайно богатый остров. Португальцы называли его островом Семи Городов, испанцы — Антилией. Многие составители карт, нанося на бумагу контуры известного в те времена мира, помещали этот остров приблизительно в четырехстах лигах от Канарских островов. Во всех портах Португалии и Андалусии моряки рассказывали историю острова Семи Городов.

В VIII веке семь португальских и испанских епископов, спасаясь бегством от мавров, полностью захвативших Иберийский полуостров, пустились в плавание вместе со своими близкими, и каждый из них выстроил свой город на богатом острове, который они нашли после бесцельных скитаний по океану. И так стоял этот остров в течение шести веков или более, и никто не знал о его существовании. Жители Антилии хотели сохранить свою тайну, и поэтому, когда к их берегам приставал какой-нибудь корабль, они брали в плен экипаж, задерживая его навсегда в этой приятной и сладостной неволе, чтобы весть об их острове не дошла до Европы.

Этим объяснялось, отчего столько мореплавателей отправилось в океан на поиски новых земель и ни один из них не вернулся.

Одному португальскому судну все же удалось уйти, простояв всего несколько часов у таинственного острова. Юнги успели сойти на берег, чтобы сделать замазку для починки очага, и, вернувшись в Лиссабон, они обнаружили, что эта замазка состоит почти сплошь из золотых зерен.

Некоторые моряки, путая этот остров с другим, о котором много говорили люди ученые, называли его еще и Сипанго. Один из наиболее прославленных в графстве Ньебла моряков, шкипер Мартин Алонсо Пинсон, живший по соседству с Палосом, не раз говорил о Сипанго и о своей готовности отправиться в один прекрасный день на поиски этой страны чудес.

Но неотложные обязанности владельца и капитана корабля не позволяли ему осуществить это желание, и ему приходилось с году на год откладывать свое смелое путешествие.

Иные участники этих бесед у старого Перо Васкеса рассказывали о том, что случилось пятнадцать лет назад с неким одноглазым шкипером, жителем соседнего поселка Уэльвы, постоянно ходившим в плавание между Канарскими островами и Англией. И они еще раз повторяли историю приключений Алонсо Санчеса: как застигла его буря но время одного такого плавания и угнала на запад; как ОН пристал к большому острову, где запасся водой и дровами, и направился оттуда в Европу; как один за другим стали гибнуть матросы его экипажа; как он высадился на острове Мадейра или на соседнем, Порту-Санту; как он умер, не выдержав всех этих испытаний, но успел сообщить о своем открытии приютившему его семейству.

Кое-кто из людей, приходивших в монастырь побеседовать с чужеземцем, припоминал, что Колон как будто Жил когда-то в Порту-Санту и на других португальских островах. Может быть, именно он и получил все сведения от умирающего шкипера или от кого-нибудь из семьи Пеллестреллу. Этим они и объясняли ту уверенность, с которой этот человек говорил о существовании других островов вблизи Канарских, являющихся как бы передовым постом азиатского материка.

На этих сборищах говорилось также и о жителях португальских и испанских островов в океане и о необычайных явлениях, которые нередко происходят там. Обитатели Азорских островов после сильных бурь подбирали гигантские стволы бамбука, внутри которых от узла до узла хватило бы места для нескольких асумбре вина. Приносили волны также и стволы других деревьев из чужих краев. Говорили даже, что как-то раз море выбросило на песок два трупа, которые не походили ни на белых, ни на негров.

Некоторые моряки, бывавшие на Канарских островах, постоянно видели в одной и той же точке горизонта неподвижное облако, по всей вероятности — остров, и жалели, что не располагают каравеллой, чтобы отправиться на его розыски.

Когда брал слово Перо Васкес де ла Фронтера, наступала особая тишина. Он опять рассказывал о своем плавании на португальском судне, которое открыло западный путь в океане. Так называемое Травяное море — современное Саргассово — затрудняло путешествие. Матросов пугали эти гигантские луга посреди океана. Не таятся ли под этими плавучими травами скалы, едва покрытые водой, о которые вот-вот разобьется корабль? И капитан, вняв этим спасениям, повернул назад, боясь оказаться узником этого подводного леса.

Васкес никогда не высказывал никаких сомнений относительно существования дальних земель. Он сокрушался, что не он был капитаном того португальского судна. Он-то хотел продолжать путь, невзирая на зеленую преграду, И заканчивал он всегда свой рассказ такими словами:

— Тот, кто снова явится туда, должен будет без страха врезаться в эти травы носом своего корабля. Они раздвинутся, и он свободно сможет продолжать свой путь. Два моряка из Палоса, ходившие севернее Англии и застигнутые как-то бурей, видели на западе землю, и кто-то сообщил им, что это берега Татарии, иначе говоря — обширной империи Великого Хана, той самой, которую теперь собирался искать этот чужеземец, приятель монахов.

И среди всех этих разговоров при свете звезд неизменно раздавалось в конце концов имя сеньора Мартина Алонсо.

Он был самым богатым и влиятельным из Пинсонов; семейство это по своей многочисленности походило скорее на племя и жило в Палосе и Могере. Сейчас Мартин Алонсо был в отсутствии. Он повез андалусские вина в порт Остию, чтобы продать их в Риме. Многие ждали его ращения и спорили о том, каково будет его мнение по поводу иностранца, который взбудоражил город грамотами их высочеств и снаряжением судов.

Фернандо Куэвас старался разузнать, чем же так примечателен этот моряк.

— Это самый великий, самый отважный человек из всех, кто когда-либо родился в нашем краю, — сказал ему один из собравшихся. — Никто не пользуется таким влиянием в морском деле, как он. К тому же, он всегда имеет в своем распоряжении собственное судно, а порою еще два-три наемных, и, кроме того, у него множество весьма влиятельных родственников и столько же друзей.

Шли дни, и дон Кристобаль, несмотря на грамоты их высочеств и поддержку королевских чиновников, все еще не решался «поставить стол» в Палосе. «Поставить стол» — означало объявить запись в экипаж корабля. Для этого, по существовавшему обычаю, на площади перед церковью ставили стол, на котором лежала большая куча денег, предназначенных для немедленной расплаты с теми, кто запишется в тетрадь с корабельным списком. Колон боялся позора, который ему предстояло пережить, когда моряки Палоса, Могера и Уэльвы будут смеяться и глядеть на стол, стоя в стороне и не подходя к нему.

На всем побережье графства Ньебла, в этой стране замечательных моряков, он встретил до сих пор только четырех человек, готовых сопровождать его, и то благодаря королевскому указу, обещавшему помилование всем судившимся или осужденным, если они запишутся в экипаж.

Один матрос, живший вблизи Палоса, по имени Бартоломе Торрес, поссорился с городским проповедником Хуаном Мартином, человеком крутого нрава, и заколол его. Дрались они один на один и совершенно честно, и все же суд приговорил его к смерти на виселице, оттого что покойный состоял на службе у городских властей.

Возмущенные приговором и не желая оставлять в беде товарища, с которым они вместе столько раз шли навстречу смертельной опасности в морских просторах, другие три моряка — Альфонсо Клавихо, Хуан де Могер и Перо Искьердо, добрые сердца и буйные головы, взяли приступом городскую тюрьму и освободили Бартоломе Торреса. За это нападение они также были приговорены к смерти, и все четверо бежали из Палоса, чтобы спастись от виселицы, и скрывались в окрестностях, поддерживаемые тайной помощью земляков.

Эти четыре моряка и были единственными, предложившими свои услуги Колону; они решились вернуться в Палос под защитой королевского указа о помиловании.

Фернандо Куэвас все больше сомневался в том, что его хозяину удастся совершить свое пресловутое путешествие. Будущему адмиралу моря Океана предстояло, очевидно, оставаться на суше вместе с двумя своими слугами.

 

Глава II

В которой дон Кристобаль решается наконец «поставить стол» благодаря Пинсону-старшему и получает от него полмиллиона мараведи, и в которой будущее путешествие, поддержанное королевской четой, превращается в предприятие общественное и народное.

Колон припоминал, что он несколько раз уже беседовал с Мартином Алонсо в комнате настоятеля монастыря Рабида.

Пока он дожидался в монастыре ответа королевы на письмо, отправленное в Санта Фе отцом Хуаном Пересом, моряк из Палоса, приглашенный монахом, беседовал с ним о море и его тайнах.

Фантазер, считавший всегда, что он окружен людьми, стоящими ниже его, которыми он имеет право распорядиться по-своему, понял с первых же слов, что имеет дело с человеком такого же склада, как он сам, рожденным для власти, для опасных предприятий, требующих большой душевной твердости.

Он был учтив в обращении, приветлив с нижестоящими, остроумен и восторжен, как все андалусцы, приятен в разговоре благодаря мягкому произношению, свойственному всем его землякам, и звал сеньором каждого, кто был старше его по возрасту, хотя бы это был простой матрос.

Этот человек был, возможно, самым популярным во всем графстве Ньебла благодаря его успехам мореплавателя в мирное время и подвигам, совершенным им во время войны с Португалией, когда он снарядил свое судно и предоставил его к услугам испанской королевской четы. В течение всей этой войны он был корсаром и совершал набеги на соседние португальские берега и суда, укрывавшиеся в их портах.

Но он был не только человеком действия; помимо славы моряка, он обладал еще и крупным состоянием, которое приобрел, снаряжая свои и чужие суда. Когда начали распространяться идеи так называемого Возрождения, он, подобно многим людям своего времени, стал жадно стремиться проникнуть в тайны природы. По своей внутренней сущности Мартин Алонсо был очень сходен с Колоном: его занимали географические загадки, все, что таилось за пределами океанской пустыни. Но, занимая более высокое общественное положение, чем иностранец, и будучи связан делами с целым семейством моряков, которые во всем с ним советовались, он никогда не мог найти нужного времени, чтобы удовлетворить свою любознательность искателя.

К этому времени ему было около пятидесяти лет; он был женат на донье Марии Альварес, от которой имел пятерых детей. Он был главой семьи, носившей имя Пинсон, — имя, которое, возможно, было когда-то прозванием птицы, а со временем превратилось в фамилию. Семейство это делилось на две ветви: первую, к которой он и принадлежал, состоявшую из трех братьев — его самого с детьми, Франсиско Мартина Пинсона и Висенте Яньеса Пинсона, и вторую, возглавляемую его двоюродным братом Диэго Мартином Пинсоном, по кличке Старик, также имевшим жену и многочисленных сыновей-моряков. Кроме того, Мартин Алонсо находился в родстве со всеми знаменитыми семьями моряков, жившими в портах реки Тинто и реки Одиэль. Он занимался торговлей, плавая в Гвинею и на Канарские острова, и посещал различные порты западной части Средиземного моря, до берегов Италии и Сицилии.

В последнее время этот, худощавый человек с низким голосом, бронзовым лицом и глазами то веселыми, то задумчивыми был, казалось, одержим одной упорной мыслью. Он говорил о друге, который у него был в Риме, человеке, которого он считал чрезвычайно влиятельным, поскольку тот был приближенным папы Иннокентия VII и ведал его библиотекой.

Это был один из многих испанцев, обосновавшихся в Риме со времен папы Каликста III, знаменитого Альфонсо Борджа, первого римского папы родом из Испании. После смерти Альфонсо его племянник, кардинал Родриго де Борджа, который тоже потом занимал папский престол под именем Александра VI, сохранил свое влияние в Ватикане и роздал бесчисленным испанцам самые выгодные должности, сделав их прелатами, папскими офицерами, солдатами папской гвардии, юристами и ходатаями по делам перед папским престолом.

Пинсон часто обменивался письмами с этим другом, которого считал очень могущественным, и советовался с ним по различным вопросам, занимавшим его как моряка. Человек глубоко религиозный, как все его современники, он считал ватиканского библиотекаря бездонным кладезем учености. Ведь самые великие тайны человеческого познания, несомненно, хранилась в библиотеке святейшего отца. Отправляясь на своей каравелле в плавание по Средиземному морю, которое должно было закончиться в римском порту Остии, Пинсон сообщил друзьям о том, какую новость он собирается оттуда привезти. Его знаменитый римский друг обещал показать ему карту, хранящуюся в Ватикане, на которую был нанесен — как и на многие другие карты того времени — большой остров, расположенный за Канарским архипелагом, носящий название Антилии, или острова Семи Городов, но на этой карте названный Сипанго, согласно указаниям Марко Поло и многих других.

Мартина Алонсо уже несколько лет занимали таинственные острова Атлантического океана, о которых столько говорили соседи-португальцы, и он, по-видимому, решился немедленно совершить это путешествие. Как только его друг, римский космограф, покажет ему «многие и великие писания», которые находятся в его ведении и в которых говорится о землях еще не открытых, он вернется в свой город и снарядит одно или два судна, чтобы сделать это открытие.

Колон узнал обо всем этом из разговоров с местными моряками. Настоятель Рабиды тоже много раз выслушивал планы Мартина Алонсо. Все это заставляло фантазера мечтать о скорейшем возвращении прославленного палосского шкипера и о союзе с ним, во избежание соперничества.

Легенда, сложившаяся после смерти Колона, в течение трех веков изображала нам его гением, возвышавшимся над современниками, подобно одинокой горе среди пустыни; но этот романтический и неверный образ как нельзя более расходился с действительностью. Из него делали сверхъестественное существо, владевшее тайной, известной ему одному, вплоть до того, что, умри он, — ни один человек не совершил бы того, что удалось совершить ему.

Но в действительности Колон вовсе не чувствовал себя единственным среди общего невежества и тупости; ему, напротив, приходилось немало волноваться и спешить, чтобы другие не опередили его в открытии тайны, которая уже не была тайной ни для кого из любознательных моряков. Он боялся, как бы его не обогнали португальцы, которые уже совершали тайные походы по значительной части Атлантического океана. Он боялся еще более непосредственной опасности — как бы этот андалусский мореплаватель и судовладелец, всегда опирающийся в своих предприятиях на лучших моряков графства Ньебла, не пустился один на поиски этого острова Сипанго, который так занимал его последние месяцы.

Если Мартин Алонсо откажется сговориться с ним, ему грозила опасность остаться в устье реки Тинто со всеми своими королевскими грамотами и своим будущим титулом адмирала из-за невозможности «поставить стол» и набрать экипаж для двух снаряженных каравелл, без всякой поддержки, если не считать настоятеля бедного монастыря, в то время как Мартин Алонсо сможет отправиться в путь без него в любой час, как только он решится наконец немедленно перейти к действию.

Однажды утром распространилось известие, что каравелла Пинсона только что бросила якорь в маленькой гавани Палоса, и на следующий день ее капитан, шкипер и владелец явился в Рабиду, к отцу Хуану Пересу.

Снова начались географические беседы, все в том же зале настоятеля. Его выбеленные стены украшали картины религиозного содержания, перья африканских птиц, привезенные местными мореплавателями, побывавшими в Гвинее, разные виды перламутра, крупные раковины с переливчатым блеском, приобретенные на Канарских островах, где ими пользовались как деньгами при торговле или обмене с негритянскими царьками. Но самым примечательным в этой скромной комнате, из окон которой видны были и сливающиеся друг с другом Тинто и Одиэль и остров Сальтес, был деревянный потолок, сходный по форме с опрокинутой лодкой; это сходство довершалось несколькими нижними балками, которые тянулись от одной стены к другой, словно скамьи этой лодки, поставленной килем вверх.

Мартин Алонсо рассказывал о своих разговорах с приближенным папы и описывал любопытнейшие рукописи и карты, которые тот показывал ему в папской библиотеке. Он привез срисованную им карту, на которой было отмечено точное расположение Сипанго — менее чем в тысяче лиг к западу от Канарских островов. Эти сведения совпадали с теми, на которые загадочно намекал Колон, скрывая их сущность как тайну, которую у него могли похитить.

Пинсон, выслушав своего римского Друга, больше не колебался. Он отправится в путь по океану на поиски Сипанго, как не раз отправлялись португальские капитаны, искавшие иные земли. Из патриотического тщеславия он пренебрежительно относился к этому легендарному острову — Антилии, или острову Семи Городов, о котором вот уже почти целое столетие говорили португальские моряки. Он пустится на поиски Сипанго. Так он решил в библиотеке Ватикана, после того как услышал высказывания людей, бесспорно сведущих в науках.

Благодаря доброжелательным стараниям настоятеля между этими двумя искателями новых земель установилось некоторое внутреннее согласие. Колон, отлично умевший владеть собой, держался по отношению к андалусскому шкиперу уступчиво, скромно, даже, пожалуй, смиренно. Почему бы им не отправиться вместе? Там, в Сипанго и еще дальше, в богатой провинции Манги, самой богатой во всем Катае, хватит сокровищ на них обоих. Он, Колон, вложит в это предприятие грамоты, полученные им при дворе, свое соглашение с королевской четой; корабли, находящиеся в его распоряжении, станут подобны судам военного флота. Вклад Мартина Алонсо, помимо большого опыта в кораблевождении, — это его славное имя, которому земляки будут повиноваться, а также состояние, которым он располагает, и суда его друзей.

Монах оставил их наедине друг с другом, чтобы они более откровенно поговорили о своих делах. Никто не мог их услышать. Несомненно, чужеземец насторожился, и его сложный и противоречивый характер притаился в эти часы деловых переговоров. Это уж не был мечтатель, охваченный потусторонним восторгом. Они говорили как два судовладельца, которые готовятся к путешествию, хотя и опасному, но сулящему неслыханные барыши.

Колон давал щедрые обещания с любезностью генуэзского купца или, если он не был генуэзцем, с улыбкой еврея, непобедимого в делах, пылкого на словах, но в то же время уклончивого, когда эти слова надо закрепить на бумаге.

Второй же, человек цельных чувств и весьма доверчивый, поддавался увлечению, не раздумывая о том, что, несмотря на серьезность сделки, все сказанное остается висеть в воздухе, без какого бы то ни было письменного подтверждения.

— Сеньор Мартин Алонсо, — сказал ему дон Кристобаль, как бы подводя итог всей беседе и пожимая ему руку, — для таких людей, как мы с вами, достаточно слова чести. Отправимся же в путь, и если все окончится благополучно и бог поможет нам открыть новую землю, я клянусь королевской короной, что отдам вам, как доброму брату, половину доходов, почестей и прибылей, которые можно будет из иге извлечь.

На следующий день по портам — Палосу, Могеру и Уэльве — разнесся слух об этом соглашении. Моряки, собираясь кучками у вытащенных на берег судов, обсуждали эту новость.

«Мартин Алонсо договорился с иностранцем, и они вместе отправятся на поиски новых стран!»

Пинсон на свою ответственность велел «поставить стол» перед церковью в Палосе, утверждая, что недостатка в людях не будет. За столом стоял один из его братьев с писцом, который записывал имена матросов.

На столе, как соблазнительная приманка и в то же время как доказательство того, что экспедицию организуют капитаны отнюдь не бедные, возвышались две горки монет: одна — поменьше — из золотых дублонов и «превосходных», то есть монет стоимостью в два дублона с изображением королевской четы; другая — побольше — из различных серебряных монет, отчеканенных при разных королях, но все еще имеющих хождение.

Мартин Алонсо, разгуливая по площади возле стола, потолковал с теми, кто толпился возле церкви Сан-Хорхе. Затем он спустился в порт, отвечая на приветствия бедного люда с той величественной и в то же время учтивой манерой, которая всегда приносила ему всеобщую любовь и повиновение.

С каждым он держался так, словно тот был идальго.

— С богом, счастливого пути, ваша милость, сеньор моряк, — говорил он любому из этих бедно одетых бородачей, пропахших смолой или салом — запахами кораблей того времени.

Юнгам и палубным матросам он по-отечески говорил «ты».

Когда он увидел, что вокруг стола для записи собралось уже много народу, Мартин Алонсо, отлично знавший своих земляков, подошел и обратился к ним:

— Сюда, друзья! Идите с нами в это плавание! Хватит вам тут нищенствовать! Я вам говорю, что на этот раз мы с помощью божьей откроем землю, которая называется Сипанго и о которой ходит слава, что там дома крыты золотом, и все вы вернетесь оттуда богатыми и счастливыми.

Не было ни одного человека, который бы не слыхал уже раньше о богатствах этого острова с золотыми дворцами, где на всех деревьях растут пряности, а на морском берегу и в реках лежат жемчужины покрупнее, чем в ожерелье ее высочества королевы.

Кто не хочет стать богатым? Остаться здесь — значит никогда не вылезти из нужды. «На Сипанго, сеньоры матросы и юнги!»

И андалусская восторженность сеньора Мартина Алонсо, с каждой минутой становившегося все более воодушевленным и красноречивым, сообщалась всем этим людям, которые еще неделю тому назад насмехались над иностранцем и его королевскими грамотами. «Если уж сеньор Мартин Алонсо, такой богатый человек, пускается в это путешествие со своими братьями и остальной родней!..» У всех на устах было это соображение, и тот, кто только что записался, гордо прохаживался перед остальными, с презрением поглядывая на тех, кто не отваживался на это путешествие.

По обычаю того времени, для того чтобы быть принятым, недостаточно было явиться к столу в качестве добровольца. Каждый матрос или юнга должен был представить своего поручителя, местного моряка или землевладельца, который отвечал бы за его честность и пригодность и, в то же время, — за ту сумму, которую матрос получал вперед еще до того, как погрузиться на судно.

Первым записался Диэго де Арана, двоюродный брат Беатрисы. Он приехал в Палое уже задолго до этого и с беспокойством наблюдал за тем, какой плохой оборот принимали дела этого иностранца, незаконно породнившегося с его семейством. Когда же он увидел, что стол поставлен, он сразу же поспешил записаться.

Колон в свое время пообещал сделать его главным альгвасилом своего флота, иначе говоря — вершителем правосудия и главным блюстителем порядка среди экипажа. Этот идальго, человек еще молодой, довольно наглый и не выпускавший из рук шпаги, не добился у себя на родине того высокого положения, которое, как он считал, полагалось ему по заслугам, и поэтому надеялся благодаря отцу своего племянника найти по ту сторону океана обширные владения — целые королевства, где он мог бы творить суд и расправу с величием и мудростью древнего царя Соломона. Он тоже увозил с собой мечту, которую нужно было осуществить, подобно бывшему «человеку в рваном плаще», подобно Пинсону и всем его родичам-морякам; но только он жаждал скорее власти, нежели золота и славы.

Четверо приговоренных к смерти, единственные моряки, предложившие Колону свои услуги, тоже были включены в список, так как Пинсон счел их проступок вполне заслуживающим прощения. Удар ножом в драке один на один не представлял собой страшного преступления для него, моряка, привыкшего иметь дело с грубым и непокорным портовым людом.

Большинство записавшихся в экипажи обеих каравелл были родом из местечек на Тинто и Одиэле. Висенте Яньес Пинсон поручился за одного моряка, чужого в этих местах, единственного, родившегося во владениях арагонской династии, а именно за Хуана Мартинеса де Асоге, жителя Дении в Валенсианском королевстве, которого скитания матросской жизни забросили в Палос. Другие моряки были выходцами из Кастилии и Галисии, также временно осевшими в портах графства Ньебла. Мартин Алонсо руководил всем: набором людей и подготовкой судов к отплытию. Он счел каравеллы, выбранные Колоном, непригодными для такого путешествия и, отказавшись от них, принялся уже на свои собственные средства подыскивать другие суда, попрочнее и с большим числом парусов. То, что оба корабля на обратном пути смогли выдержать сильнейшую бурю, доказывает, с каким знанием дела Пинсон сумел выбрать и подготовить их.

Он плавал уже много лет, иногда на собственном судне, иногда нанимая суда местных владельцев. Никто не решался отказать ему в его просьбе. Поэтому он отобрал лучшие и наиболее подходящие каравеллы из всех стоявших на якоре на Тинто и Одиэле: «Пинту» и «Нинью», названных так по имени их владельцев, Пинто и Ниньо.

Каравелла была самым быстроходным судном того времени. Этот корабль португальского происхождения стал достоянием всех стран. Путешествия в Гвинею доказали его пригодность. В иные плавания каравелла проходила шестьсот миль за тридцать шесть часов. Небольшая осадка корабля позволяла ему свободно маневрировать у скалистых берегов и входить в реки. Но это преимущество таило в себе в то же время большую опасность. Капитан такого судна должен был быть весьма опытным и очень осторожным, чтобы избыточная парусность не повлекла за собой катастрофу. На каравелле имелась только одна палуба, а нос и корма ее были очень высокими, почему они и назывались башнями. Мачт было три, причем обычно две из них, более высокие, фок — и грот-мачта, несли прямые паруса, а ближайшая к корме — бизань-мачта — латинский парус.

Мартин Алонсо взял на себя командование «Пинтой», рассчитывая поручить «Нинью», самую маленькую каравеллу, своему брату Висенте Яньесу Пинсону.

Последний относился к своему старшему брату с глубоким уважением, как к главе семейства, и подчинялся всем его решениям, хотя и сам был не менее опытен в морском деле. Но Мартин Алонсо был отмечен роком: ему предстояло бесславно умереть, оклеветанным, несколько месяцев спустя. А Висенте Яньесу, младшему брату, послушному и скромному, суждено было прославить имя Пинсонов, открыть Бразилию и другие земли и войти первым в Амазонку в молчаливом соперничестве с неблагодарным иностранцем, снискавшим покровительство его старшего брата.

Колон остановил свой выбор на одном судне, которое пришло из Кантабрийского моря и осталось после разгрузки в Палосе. Оно носило название «Маригаланте», но как и все корабли того времени, имело еще прозвище: моряки называли его «Галисийкой», потому что оно было построено в одном из галисийских портов.

Экипаж «Галисийки» состоял из басков и кантабрийцев, людей, привыкших к трудным условиям плавания в Бискайском море. Его владелец и капитан был родом из Сантоньи и звался Хуан де ла Коса. Пока что это было имя простого купца-морехода, из тех, что плавают между Кантабрией и Англией или же спускаются до берегов Андалусии и Средиземного моря. Через несколько лет оно стало именем самого умелого шкипера Нового Света, который первым нанес на знаменитую карту очертания его берегов И островов и стал учителем многочисленных моряком, в том числе и Америго Веспуччи.

Это был улыбчивый человечек, скупой на слова, молча выслушивавший приказания и мгновенно выполнявший их, чтобы затем снова погрузиться в состояние задумчивого покоя. Улыбка, казалось, отражала его внутреннюю жизнь, всегда деятельную и бодрую. Он осматривался вокруг, полный любопытства ко всему, что таят в себе люди и вещи, горя желанием все это узнать. У него была круглая голова, выпуклый лоб, довольно глубоко запавшие глаза и крепкая челюсть, как у всех его соотечественников. Несмотря на добродушную внешность этого человека, чувствовалось, что он способен вспыхнуть такой яростью, которая толкнет его на самый героический поступок; но в обычном состоянии он был услужлив, покладист, скромен и легко подчинялся даже равным ему по положению людям. Этот мореплаватель также разделял стремление многих своих современников познать тайны океана, которые уже в течение полувека волновали португальцев и испанцев.

Мартин Алонсо считал каравеллу за ее быстроходность и легкость управления парусами наиболее подходящим судном для исследовательских экспедиций. Опасность же, которая крылась в этой чрезмерной подвижности, лишавшей судно устойчивости, не имела особого значения для такого опытного моряка, как он. Он полагал, что если понадобится еще одно судно, надо будет взять третью каравеллу.

Что касается Колона, то он из тщеславия хотел найти корабль побольше. Как верховный капитан всего флота он хотел командовать самым крупным кораблем из всех, и потому его выбор пал на «Маригаланте», единственный корабль в порту водоизмещением более ста бочек.

С Хуаном де ла Коса было легко столковаться. Едва искатели новых стран заговорили с ним об Антилии и Сипанго, он сразу же согласился принять участие в экспедиции. Он предоставил им судно, но не поручился за свой экипаж, состоявший из людей беспокойных и всегда недовольных; которых ему удавалось держать в руках только в прибрежном плавании. Вместе с судном он передавал в распоряжение исследователей и себя лично. Будучи его владельцем и капитаном, он был, тем не менее, готов отправиться в это интересное путешествие в качестве простого шкипера. Что же касается платы за судно, он подождет, пока королевская чета вручит ему деньги по возвращении из плавания. Такая отсрочка не имела для него большого значения, потому что этот моряк-северянин, подобно андалусцу Пинсону, уже видел перед собой города Сипанго с домами, крытыми золотом.

Большинство басков, входивших в состав экипажа, записалось в это плавание. Они не захотели расстаться со своим капитаном, так как добровольное превращение Хуана де ла Коса в простого маэстре явилось для них бесспорным доказательством выгодности этого похода. К тому же, они уже привыкли к палубе «Маригаланте», по прозвищу «Галисийка».

Все это Пинсон проделал за короткий срок; но когда все казалось уже готовым к немедленному отплытию, возникло еще одно препятствие, более страшное для Колона, чем недавнее сопротивление и издевательство матросов.

Кончились деньги. Миллиона и ста сорока тысяч мараведи, предоставленных Сантанхелем от имени короля и королевы, не хватило на расходы. Они ушли на выплату авансов экипажу, на покупку снаряжения и ремонт кораблей. Многое еще предстояло оплатить, а они не приобрели даже всех запасов продовольствия, которых должно было хватить на целый год.

Необходимо было достать еще полмиллиона. Без этих пятисот тысяч мараведи кредиторы не выпустят их из порта. Даже настоятель Рабиды считал бесполезным обращаться еще раз за помощью к королеве. Предприятие Колона было уже наполовину вытеснено из ее памяти другими, более насущными делами. Они потеряют несколько месяцев, снова добиваясь аудиенции у их высочеств и опять пытаясь заинтересовать и увлечь друзей, оставшихся при дворе.

Но эта неприятность не надолго встревожила Мартина Алонсо. Вскоре к нему вернулось его обычное хорошее юение, Подроем, и уверенность. Он взял на себя поиски втих пятисот тысяч, которых недоставало для похода к златоверхим городам Сипанго. И спустя несколько дней он принес деньги.

Все говорили, что эти деньги принадлежат ему самому и его цаиболее состоятельным родственникам.

Пинсоны, остававшиеся на суше, заговорили с Мартином Алонсо о его соглашении с иностранцем, полагая, что условия его, несомненно, закреплены на бумаге.

— У меня есть его слово, и этого с меня довольно, — сказал им андалусский капитан. — Для моряков, которые по-братски идут в этот поход, глядя в лицо смерти, большего не нужно. В море слово человека весит больше, чем на земле. Бумаги хороши для крестьян и низкого люда.

Когда недостающие полмиллиона были получены, не оставалось больше никаких препятствий к окончательной подготовке флотилии.

Экипаж всех судов был налицо.

Мартин Алонсо со свойственным ему шутливым добродушием велел писцу занести в список двух иностранцев, англичанина и ирландца, бродяжничавших в портах Палоса и Уэльвы. Возможно, что их высадили там на берег за неповиновение, или же они сами сбежали с корабля, где с ними жестоко обращались. Они служили на разных судах и сошлись в этой чужой стране, но попеременно то дружили, то дрались.

Золотистое вино Андалусии удерживало их на этих берегах. В портовых тавернах всегда находились андалусские моряки, которые рады были напоить их и посмеяться их почти непонятной болтовне, только изредка разбирая кое-какие исковерканные испанские слова.

Англичанин и ирландец оставались друзьями, пока терпели голод и жажду. Общая бедность роднила их. Стоило им выпить, они становились врагами и начинали дубасить друг друга на потеху угощавшим их матросам. Имя англичанина на испанский лад звучало как Тальярте де Лахес, ирландца — Гильермо Ирес де Гальвей.

Не раз после драки им приходилось ночевать в тюрьме Палоса, но всегда находился какой-нибудь почтенный горожанин, который брал их на поруки и возвращал им свободу. Оба они пользовались широкой известностью, и все моряки весело и добродушно покровительствовали им. Восхищенные горками золота и серебра, сверкавшими на столе для записи, привлеченные смертельной опасностью путешествия, которое обеспечивало славу смельчакам, они стали упорно предлагать себя в качестве матросов. Диэго де Арана, уже приступивший к обязанностям старшего альгвасила, пригрозил им и, увидев, что они все еще настаивают на своем, схватился было за шпагу. Ему казалось смехотворным желание этих портовых оборванцев втереться в общество порядочных людей.

Пинсон, человек добросердечный, всегда склонный защищать угнетенных, взял их наконец под защиту, сдавшись на их упорные просьбы. Он выступил как поручитель за англичанина и ирландца. Пусть писец выдаст им, как полагается, деньги вперед. В морском деле они разбираются не хуже, чем лучшие моряки Палоса, и он уверен, что они не сбегут с деньгами, пока флотилия не снимется с якоря. Так англичанин с Ирландцем попали в список и получили по четыре тысячи мараведи в счет будущего жалования.

Теперь Колон нередко по вечерам спускался в Палое, чтобы присутствовать вместе с Мартином Алонсо на беседах в доме Перо Васкеса. Старый шкипер вновь и вновь рассказывал о своем плавании тридцатилетней давности к Травянистому морю и уговаривал будущих путешественников рассекать траву носом своих судов и бесстрашно продолжать свой путь.

Пинсон вспоминал все острова, которые, по предположению мореплавателей и космографов, были разбросаны по океанской пустыне и нанесены ими на карту: Антилия — остров Семи Городов — и еще более таинственный остров, прозванный Рука Сатаны.

Дон Кристобаль, припоминая все, что слышал в свое время от доктора Акосты, рассказывал о путешествиях самых древних исследователей Моря Тьмы.

Восемь лиссабонских мавров, братья Альмагруринуш, задолго до 1147 года — года изгнания мавров из этого города — собрали средства для дальнего плавания, «положив не возвращаться, пока не доплывут до границ Моря Тьмы». Так открыли они остров Горьких Баранов и остров Красных Людей и были затем вынуждены вернуться в Лиссабон, так как припасы у них кончились, а мясо баранов на открытых ими землях было несъедобным. Что касается «красных людей», то они были высокого роста, с красноватой кожей и волосами, «не густыми, но длинными до плеч»; судя по этим признакам, многие спустя несколько веков предполагали, что братья Альмагруринуш, очевидно, пристали к какому-нибудь из восточных островов Америки.

В то же самое время, когда география арабов создавала земли на Море Тьмы, легенды христиан рассыпали но нему не менее чудесные острова, один из которых был всем известен под названием острова Семи Городов. Но больше всего воображение моряков занимал в течение неких веков остров Святого Брандана, или Святого Борондона, остров-призрак, который видели все, но на который никому не удавалось ступить, Святой Брандан, шотландский аббат VI века, под началом которого жило три тысячи монахов, пустился в путь по океану вместе со своим учеником, святым Макловием, на поиски островов, обладающих всеми прелестями рая и населенных неверными. Однажды во время этого плавания, в рождественский день, святой стал молить бога, чтобы тот помог ему открыть землю, где он мог бы высадиться и отслужить мессу с подобающим торжеством, и тотчас же из морской пены, которую вздымала его галера, появился остров. Когда же богослужение было окончено и святой Брандан вернулся на корабль со своими приверженцами, остров немедленно погрузился в воду. Это был гигантский кит, который по божьему велению послужил этой цели.

После многолетних скитаний по океану они высадились на каком-то острове, где нашли в склепе труп великана. Святые монахи воскресили его и повели с ним занимательную беседу, причем он оказался таким рассудительным и образованным, что они в конце концов обратили его в христианство. Но через две недели великану наскучила жизнь: он стал жаждать смерти, чтобы насладиться преимуществом своей новой веры и попасть на небо, и со всей учтивостью попросил разрешения умереть вторично, а святые не смогли отклонить столь разумной просьбы. И вот с тех пор ни одному смертному не удавалось проникнуть на остров Святого Брандана. Хоть некоторые моряки с Канарских островов и подходили к нему совсем близко, а иным даже удавалось привязать свое суденышко к какому-нибудь дереву возле устья, среди занесенных песком обломков кораблей, но каждый раз либо буря, либо землетрясение отбрасывали их далеко от этого острова, и больше они уже не могли найти к нему пути.

Колон, желая лично присутствовать при всех приготовлениях к отплытию своей флотилии и почаще бывать на этих вечерних сборищах моряков, нередко проводил ночь на корме «Маригаланте».

Это старинное название судна было ему не по вкусу. Он находил его слишком легкомысленным для предстоявшего ему путешествия. Оно вызывало представление о тех Мариях легкого поведения, которые поджидают в порту прибытия моряков с туго набитым кошельком, измученных монашеским целомудрием после блужданий по морским просторам.

Однажды он распорядился стереть это название с кормы, и судно «Маригаланте» стало «Санта Марией».

— Так будет лучше, сеньор Мартин Алонсо, — важно сказал Колон, — наше путешествие — дело серьезное, и мы должны избегать всего, что может показаться греховным или малопристойным.

Пинсон все продолжал оплачивать своими или, может быть, чужими деньгами последние расходы по снаряжению экспедиции.

Это путешествие, которое частично взяла на себя королевская чета, в последние дни стало общенародным делом. Оно как бы служило примером для других путешествий к новым землям, которые в последующие годы стали такими многочисленными и которые всегда являлись общим делом, делом народных масс, делом всего испанского народа; короли же оставляли за собой санкцию нач эти путешествия и право на пятую часть всех доходов с них. То были путешествия, полные мечтаний, героизма и смертельных опасностей, путешествия, благодаря которым в течение полувека был открыт и колонизован целый новый мир, большая часть Америки, которую потом те же короли постыднейшим образом эксплуатировали и в конце концов потеряли.

 

Глава III

«Во имя господа… поднимай паруса!»

Среди различных приверженцев Колона, которые постепенно начинали вертеться вокруг него, стараясь вобрать в себя хотя бы частицу значительности этого важного лица — верховного капитана флотилии, был человек, обращавший на себя внимание наглой кичливостью, с которой он держался с низшими, и подобострастием, которым он окружал Колона, называя его не иначе как «сеньор мой адмирал».

Это был некий Педро де Террерос, присланный к дону Кристобалю из Кордовы, чтобы прислуживать ему и пути, и немедленно присвоивший себе звание дворецкого. Он, казалось, вознаграждал себя за смирение перед начальством тем, что доводил до крайности свою надменность в обращении с подчиненными.

К Фернандо и Лусеро он относился с подчеркнутой неприязнью, Он смотрел на них как на врагов, потому что Колон взял их себе в услужение раньше, чем его, и не упускал случая оклеветать их, изображая любую незначительную небрежность как непростительный проступок, чтобы очернить их в глазах хозяина.

У него был слащавый голос и какая-то елейность в речах и поведении; но эта лицемерная кротость сразу же исчезала, как только он оставался наедине с теми, кто был ему подчинен. Он слыл холостяком, и это обстоятельство, казалось, еще разжигало его злобные чувства, как это бывает у истеричных женщин. Несмотря на то, что он был еще молод, никто не знал за ним любовных увлечений, и все его помыслы и желания были сосредоточены на том, чтобы угождать сильным и со всей жестокостью утверждать свою власть над слабыми, если они ему не льстили и не боялись его.

С первых же дней он стал дурно отзываться о юношах. Фернандо, по его словам, был неотесанным парнем, которому впору было бы заниматься уборкой палубы, а не прислуживать обитателям кормовой башни. А второй, по имени Лусеро, был таким болезненным и хилым, что на него не приходилось рассчитывать в плавании. Однако дон Кристобаль, занятый снаряжением флотилии, рассеянно выслушивал своего дворецкого. Там, в море, видно будет, на что пригоден каждый из юношей. Лусеро он хотел оставить при себе, так как привык к его услугам. А Фернандо Куэвасу, жившему пока что без дела в доме пономаря в Палосе, он велел сопровождать дворецкого Террероса в его поездке в Севилью.

До отплытия судов он непременно должен был получить из Севильи разные вещи, которые по его просьбе ему обещали прислать друзья. Главным из этих севильских друзей был генуэзский купец Хуан Берарди, личность, известная всей Испании тем, что королевская чета обращалась к нему, когда ей нужно было переправить морем большие грузы или срочно приобрести новое судно. В народе его все еще называли Хуаното, как в те времена, когда он только приехал в Испанию и начал накапливать свое огромное состояние.

В большой торговой конторе Хуаното Берарди был приказчик или глава отдела, ведавший кораблями этого торгового дома и их снаряжением, «флорентин», как называли тогда испанцы выходцев из Флоренции, по имени Америго Веспуччи, или, если произносить его имя на испанский лад, — Веспусио. Колон послал своего дворецкого к Берарди за выполнением заказов, — его друг Веспусио неоднократно обещал сам все отправить, но каждый раз откладывал это за неимением достаточно надежных людей.

Террерос направился в Севилью верхом на муле адмирала, а Куэвас сопровождал его на том муле, которого дон Кристобаль когда-то купил в Кордове для него и Лусеро. Оба животных принадлежали нынче Кавесудо, землевладельцу из Могера, которому Колон их продал; теперь новый хозяин предоставил их ему, так как поездка была весьма срочной.

В Севилье они явились к «флорентину» Веспусио, потому что сам Хуаното Берарди, крупный банкир и один из первых судовладельцев страны, вступал в переговоры только с их высочествами и важными придворными. Приказчик передал им множество душистых свертков. Ему не пришлось тратить много слов, чтобы объяснить, с какой осторожностью следовало везти эти ценные предметы. Дворецкий, знавший толк в поварском деле, понюхал их один за другим, жестами выражая свое восхищение. Это были пряности, привезенные из Азии и ценившиеся в то время на вес золота или еще дороже: корица, мускатный орех, перец, гвоздика, имбирь. Богатые склады Берарди предоставили Колону большое количество этих образцов для его путешествия. Благодаря этому он мог сравнивать эти высшие сорта пряностей с теми, которые встретятся ему в открытых им азиатских странах, и определять их качество, не боясь впасть в ошибку.

Кроме того, дворецкий получил еще для своего господина одежду, которую «флорентин» Веспусио заказал одному из самых изысканных портных Севильи. Весь этот костюм был красного цвета — штаны, камзол и даже плащ, подбитый мехом.

Адмиралы носили темно-красную форму еще со времен Альфонса Мудрого. Последний в своих «Партидас» подробно доказывал, что адмирал, «мудрый человек, который своим разумом правит кораблем» и который является верховным начальником всех морских дел, должен облачиться именно в этот цвет после того, как принесет присягу королю, и затем под звуки труб направиться к своим кораблям.

Когда Фернандо погрузил в корзины, подвешенные к седлам, все заказы, которые передал ему Веспусио, слуги пустились в обратный путь, пробыв в Севилье всего два дня.

К ним присоединился человек, которого дворецкий встретил чрезвычайно почтительно. Несмотря на ненависть, которую Террерос питал к Куэвасу, он счел нужным рассказать ему о достоинствах этого идальго, собиравшегося совершить вместе с ними путь в Палос.

— Это сеньор Перо Гутьеррес, особа весьма близкая к сеньору нашему адмиралу; он также едет с нами в путешествие. Он много лет жил при их высочествах.

Затем Фернандо узнал, что этот придворный был раньше королевским буфетчиком, то есть лицом, обязанности которого заключались в том, чтобы охранять мебель и другие предметы в залах королевского дворца, приводить их в порядок к приемным дням, а также готовить напитки и сладости для гостей. Дворецкий будущего адмирала с благоговением взирал на этого старого слугу королевской четы.

Перо Гутьеррес познакомился с Колоном, когда тот приезжал ко двору; Террерос подозревал, что королевский буфетчик отправляется в это первое путешествие к землям Великого Хана, по-видимому, для того, чтобы быть поближе к своему имуществу. Дело в том, что в последний момент дон Кристобаль взял на себя восьмую часть расходов по экспедиции, что давало ему право на восьмую часть барыша точно так же, как королевская чета имела право на пятую. Несомненно, его ссудили деньгами какие-то друзья для приобретения этой «осьмушки», и одним из этих друзей был, должно быть, Гутьеррес, весьма склонный бесстыдно приумножать путем ростовщичества сбережения, накопленные им на королевской службе.

Куэвас невзлюбил его с первого взгляда. Он одевался вызывающе пышно, блистая в любое время дня придворными нарядами, которые, вероятно, уже до него носили какие-то высокопоставленные особы, и горделиво выставляя напоказ свою шпагу, знак дворянского достоинства. Ему было лет сорок, роста он был ниже среднего, лицо его было румяным и лоснящимся, с преждевременными морщинами, взгляд маленьких глазок пронизывал насквозь, во рту недоставало зуба.

Сундуки свои он отправил вперед с погонщиком из Могера и теперь без помех ехал верхом на своем муле впереди слуг дона Кристобаля, как будто в самом деле был их хозяином.

Недалеко от Севильи они встретили большую толпу и попытались пробиться сквозь нее, но были вынуждены остановиться на перекрестке, чтобы дать ей дорогу.

Бывший королевский буфетчик тотчас же понял, что это за люди. Это были евреи, направлявшиеся к порту Санта Мария, чтобы там погрузиться на суда. Ему говорили, что в этом порту и в Кадисе их ждала флотилия из двадцати пяти судов, в том числе семь галер, под командой Перо Каврона, капитана, прославившегося своими разбойничьими набегами и экспедициями в Гвинею под самым носом у бдительных португальцев.

Человек жестокий, полный безотчетной злобы к каждому, кто впадал в немилость, и всегда подхватывающий на лету желания господ, Гутьеррес с презрением и насмешкой глядел на этот скорбный исход, на эту человеческую реку, которая текла и текла мимо.

Фернандо же думал о Лусеро, когда смотрел через голову своего мула, как бредут дети и взрослые, старики и младенцы, мужчины и женщины, кто пешком, кто на ослах или мулах, приобретенных в последнюю минуту в обмен на дом или виноградник.

Целые семьи занимали одну телегу, свешиваясь с нее живыми гроздьями. «Так шли они, — писал впоследствии священник Лос Паласиос, летописец того времени, — с немалыми муками и невзгодами по полям и дорогам, и иные падали, иные поднимались, иные умирали, иные рождались, иные болели — так что не было такого христианина, который бы не сострадал им».

Но христиане требовали от них крещения, как непременного условия, чтобы оставить их в покое, и лишь немногие соглашались на это ренегатство. Раввины поддерживали путников своими речами. Они заставляли девушек и женщин петь и бить в бубны во время пути, чтобы подбодрить идущих. Все ждали великого чуда, которое вот-вот совершит господь для своего избранного народа. Бог укажет им путь, как он уже однажды сделал это для их предков в Египте.

Каждый раз, поднимаясь на холм, они надеялись увидеть вдалеке море. Несчастным не терпелось добраться до океана. Там господь проведет их посуху, он раздвинет перед ними волны Атлантического океана, чтобы открыть им дорогу в Африку, точно так же, как он раздвинул перед Моисеевыми толпами воды Красного моря.

Печально слушал Куэвас молитвы, которые пели беглецы. Он был готов заплакать, глядя, как пляшут старухи, которые выбегали вперед и прыгали, как ведьмы, словно это был праздник, и прислушиваясь к чистым голосам молоденьких женщин, недавно выданных замуж, поющих о новом Сионе, который они ищут. Так шла бы и Лусеро, все дальше и дальше уходя от него с такой же толпой людей, доверчиво шагающих навстречу неведомым превратностям и бедствиям.

Многих из них ждет смерть; возможно, недели через две их уже не будет в живых. Грабеж, насилие, убийство ожидают их по ту сторону моря. И, кто знает, быть может какая-нибудь из этих девушек с орлиным носом, с лицом цвета слоновой кости и огромными черными глазами приходится сестрой или родственницей Лусеро.

Раза два он обернулся — ему показалось, что он узнал дона Исаака в каком-то из сгорбленных седобородых раввинов, которые проезжали мимо верхом на ослах, бодро запевая все новые молитвы, как только они видели, что толпа готова умолкнуть. Им следовало с радостным видом покидать эту неблагодарную страну, которая в течение стольких веков была родиной их дедов.

По отношению к предкам они выполнили свой долг: три дня и три ночи перед уходом провели они на кладбищах в слезах и стенаниях над могилами праотцев.

Королевский буфетчик и дворецкий грубо насмехались над этим печальным шествием.

— Отлично сделали их высочества, — громко говорил Гутьеррес, — избавив нас от этих негодяев. Никто из них не обрабатывал землю, никто не был ни землепашцем, ни каменщиком, ни плотником. Все они только и искали выгодных местечек, чтобы наживаться без труда; все эти ловкачи до сих пор жили ростовщичеством, обирая христиан, и быстро делались богачами из бедняков, прибирали к рукам лучшие дома в городах и поселках и самые жирные земли. Без них мы, старые христиане, отлично заживем. Чтоб они передохли, эти евреи и все, кто с ними имеет дело!

И Куэвасу показалось, что за словами этого жадного человечка кроется злорадство соперника по ростовщическим сделкам.

Когда они прибыли в Палое, флотилия была уже готова к отплытию.

Пинсон, человек исполнительный, деловитый и надежный, обладавший врожденным умением управлять людьми и делами, успел за две недели больше, чем Колон за три месяца, располагая притом только помощью монахов Рабиды и королевских чиновников.

Обе каравеллы стояли вместе с третьим судном на якоре не в маленьком порту Палоса, а в так называемом заливе Светлого Воскресения. Это было самое глубокое место реки Тинто, недалеко от того берега, где на вершине холма возвышался монастырь Рабида.

Так как корабли брали с собой съестные припасы на целый год, то доставка их в таком необычайном количестве привела весь город в волнение. По дорогам тянулись длинные вереницы мулов, везущих из глубины страны мешки сухих овощей, копченое мясо и разные другие продукты, которые обычно шли в пищу морякам.

Возле порта, у подножия холма, на вершине которого расположен Палос, матросы наполняли бочки водой из так называемой Фонтанильи — колодца с четырьмя кирпичными колоннами и таким же куполом, служившим для того, чтобы защищать воду от солнца и в то же время давать к ней доступ воздуху.

Река Тинто, спускаясь со знаменитых медных месторождений древнего Тартезия, была почти всегда окрашена в красный цвет окиси меди, за что и получила такое название. Из-за неприятного вкуса речной воды местные моряки особенно ценили чистую воду Фонтанильи и брали ее с собой в путешествие, словно это был необычайный напиток, наделенный целебными свойствами.

Юнги и матросы подкатывали бочки к берегу и погружали их на шлюпки своих судов. Иные из них помогали снимать поклажу с лошадей и телег, подсчитывая с восхищением и в то же время с тревогой Невероятно обильные припасы.

Сеньор Мартин Алонсо распоряжался людьми, оттого что знал он их лучше, чем Колон, и с юных лет привык набирать экипажи. Он оставил за собой командование «Пинтой», как наиболее оснащенным судном. Маэстре и лоцман были его родственниками, а остальные, матросы и юнги, — жителями Палоса или Могера. Этот экипаж поистине можно было назвать семейным.

Таким же был и экипаж «Ниньи». Капитаном ее был Висенте Яньес — Пинсон-младший, штурманом — Хуан Ниньо из Могера, и при нем состояли другие члены того же семейства, по имени которого и была названа принадлежащая ему каравелла. Остальные матросы также были родом из Палоса, Могера или Уэльвы, — все превосходные моряки, с детства привыкшие к морю. Словом, экипаж обеих каравелл был таким отборным, что даже шкипер Бартоломе Ролдан, который впоследствии до самой своей смерти принимал участие во всех путешествиях к Новому Свету, вошел в состав одной из команд в качестве простого матроса. Матросом служил на одной из каравелл Пинсонов и другой моряк из Палоса, Хуан Бермудес, который несколько лет спустя открыл Бермудские острова и назвал их своим именем.

На адмиральском судне «Санта Мария» состав команды был более пестрым. Часть ее состояла из басков, кантабрийцев и галисийцев. Другая, же — из людей, прибывших из различных андалусских портов и даже из глубины Кастилии, из городов, расположенных далеко от моря. Кроме них, на этом судне уходили в плавание человек двадцать гражданских чиновников и разных лиц, которым адмирал покровительствовал и которых пожелал взять с собой.

Экипажем адмиральского судна было труднее всего управлять, и он, к тому же, еще никогда не видел своего будущего капитана, Колона.

Дворецкий Террерос прилагал все усилия к тому, чтобы молодые слуги адмирала были оставлены на берегу, однако Колон по-прежнему был расположен к Лусеро. За время пребывания в монастыре он оценил услуги этого юноши, который своей скромностью и мягкостью выгодно отличался от всей остальной мужской прислуги. Он распорядился, чтобы Лусеро прислуживал в кормовой башне на «Санта Марии», но, не желая обидеть дворецкого, согласился, чтобы Фернандо Куэвас, как более выносливый, находился на носу в качестве корабельного слуги.

Беглецы еще не могли решить, остаться ли им на суше или идти в плавание, где их ждет общая участь, но где зато они будут разлучены из-за различного положения. Однако воспоминание о толпе изгнанников, которую Фернандо видел возле Севильи, быстро разрешило все его сомнения. Он испугался, как бы это религиозное преследование не коснулось их самих, как только флотилия уйдет в море, и не разлучило его с Лусеро навсегда. К тому же, мысль об этом опасном путешествии вызывала в нем юношеский восторг. Наконец он решился стать корабельным слугой на адмиральском судне и простился с пономарем из Палоса и с землевладельцем Кавесудо, который нередко давал ему и Лусеро приют в своем гостеприимном доме и у которого они провели единственные хорошие часы с тех пор, как бежали из Андухара.

Диэго, сын адмирала, был поручен заботам Кавесудо. Этот богатый крестьянин из благодарности к Колону обязался сам отправить его в Кордову, чтобы он там жил вместе со своим братом Фернандо под присмотром Беатрисы.

Впервые в своей жизни Куэвас ступил на корабль; он был восхищен его видом, но в то же время должен был сделать усилие над собой, чтобы свыкнуться с трудностями этой новой жизни.

Он почтительно поклонился маэстре Хуану де ла Коса, облеченному божественной властью в этом плавучем деревянном доме, первому после дона Кристобаля, верховного капитана. Представился он также и шкиперу Санчо Руису, и контрамаэстре Хуану Лекейтио, баску, по кличке Чачу, а также познакомился со всеми остальными должностными лицами, которым предстояло управлять всей жизнью судна на море.

Больше всех его внимание привлекали двое — кладовщик, с которым он должен был иметь дело ежедневно, в обеденное время, и так называемый смотритель корабля — боцман, который был его непосредственным начальником, так как именно в его распоряжении находились юнги и корабельные слуги.

Этот боцман был старым моряком, по имени Хиль Перес; многочисленные сыновья его плавали на различных судах, и поэтому он обращался с подчиненной ему молодежью с грубоватым добродушием, как и надлежало человеку старого закала.

Никогда не сбиваясь с начальнического тона, сурового и в то же время благожелательного, он знакомил юношу с корабельной жизнью и с обязанностями, которые ему надлежало в точности выполнять.

Экипаж он делил на два разряда — «носовых» и «кормовых», и само собой разумелось, что большинство составляли «носовые». Это понятие охватывало всех — обученных матросов, корабельных слуг и юнг. К «кормовым» же относились только те, кто обслуживал лиц, находящихся в кормовой башне.

Так как экспедиция отправлялась по приказу королевской четы, боцман припомнил все правила, действующие во время военных походов на адмиральских каравеллах королевского флота. Среди «носовых» имелись такие, которые именовались прыгунами, оттого что они первыми прыгают на неприятельский корабль в случае абордажа; другие назывались избранниками, оттого что получали повышенное жалованье, некоторые носили звание крыльевых, оттого что их боевой пост был на бортах корабля.

— А для каравеллы борт — все равно что для птицы крыло, вот потому-то, наверно, их так и зовут — крыльевыми.

Во время сражения матросы должны были для большей свободы движений сбрасывать с себя одежду, а свои тюфяки, платье и альмоселы складывать у бортов корабля, в виде мягкого заслона от неприятельских выстрелов. Альмосела, которую носили все моряки в холодные и бурные дни, представляла собой головной убор в виде капюшона, переходящий в короткий плащ или пелерину.

Затем боцман с гордостью стал показывать орудия «Санта Марии». Особыми достоинствами они не отличались, если сравнить их с орудиями других кораблей, на которых он плавал во время войны с португальцами или во время защиты Малаги от флота африканских мавров. Он рассказывал о фальконетах, бомбардах и пасоволантах, обычно объединяемых под общим названием громов, метавших железные ядра или каменные шары. Химическое соединение селитры с серой называли порошком. Орудия меньшего калибра, то есть легкая артиллерия, состояли из серватанов и ривадокинов — от слова «ривальдо», иначе говоря — «пройдоха» или «разбойник». В других же странах названия пушек придумывали, пользуясь названиями разных отвратительных животных — серпентины, кулеврины, двуглавые псы. Самые мелкие орудия «Санта Марии» именовались версос — стишками, а лафеты — лошадками.

На адмиральском судне было четыре бомбарды с каменными ядрами. На «Пинте» и «Нинье» были по две бомбарды меньшего калибра со свинцовыми снарядами и по нескольку фальконетов на бортах. Для экипажа предназначалось кой-какое огнестрельное оружие, пищали, и аркебузы, и множество арбалетов, луков, шпаг и топоров.

Хиль Перес сообщил также вместимость каждого из судов экспедиции. У корабля «Санта Мария» она составляет двести бочек, у «Пинты» — сто пятьдесят и «Ниньи» — сто. В Средиземном море грузоподъемность судна измерялась по количеству мешков пшеницы, которые в него грузили. Моряки Северной Испании, галисийцы, кантабрийцы и баски, возили в Англию и прибалтийские порты не пшеницу, а вино и потому привыкли мерить на бочки и бочонки.

— А это не одно и то же, — повторял строгий учитель. — Хороший моряк не должен забывать при расчетах, что десять бочонков составляют двенадцать бочек.

Посреди палубы судна помещался очаг — кухня на открытом воздухе, вокруг которой почти всегда толпились матросы. Одной из обязанностей корабельных слуг было следить ночью за тем, чтобы угли не погасли и можно было бы в любую минуту разжечь огонь.

Днем на очаге кипели два корабельных котла; один — для матросов носовой части, другой — для избранных особ, занимавших кормовую башню.

Тут Хиль Перес начинал говорить об огромном количестве кинталов морских сухарей или галет, погруженных на корабль. Кроме того, он насчитывал дюжины кинталов риса, бобов и гороха, составлявших обычную пищу экипажа, как и копченое мясо или, в постные дни, треска и другая сушеная рыба. Много также было бочек вина, оливкового масла и уксуса.

— Уксус, парень, вещь очень полезная: его подливают в воду, когда она начинает портиться, и тогда ее можно пить. Пригодится он и в те дни, когда готовят рыбу, а также хорошо бывает побрызгать им в помещениях, где спят матросы: это предохраняет от болезней. Иной раз портится воздух в трюме под палубой, и тогда там можно дышать только в том случае, если капнуть туда немного уксуса или мочи. Средство испытанное: я сам не раз применял его.

Тушами или салом боцман называл куски засоленной свинины или копченого мяса, припасенные кладовщиком. Флотилии он присвоил мужественное название флота, точно так же как именовал смолой черную жидкость, которой пользовались, чтобы промазывать и шпаклевать судно. Они везли большой запас этой смолы и немало кинталов сала, чтобы обмазывать им судно.

— Тебе, человеку сухопутному, и не понять, что это значит — обмазать судно. Это значит — надеть на него снизу рубашку из сала, чтобы оно хорошо скользило и морские травы не цеплялись за просмоленную обшивку.

Боцман учил Фернандо почтительно держаться с кладовщиком и с его помощником, так называемым водяным альгвасилом, ответственным за хорошую сохранность питьевой воды и за ее справедливое и разумное распределение между командой. Когда судно входило в порт, они вместе с боцманом должны были там пополнять запасы воды, дров и солонины, а также доставать свежий провиант. На судне имелись хорошие остроги, большие железные трезубцы, которыми можно ловить дорад и разных морских животных, снующих вокруг корабля в тихую погоду.

Важное место среди морских съестных припасов того времени занимал сыр, который всегда в большом количестве брали с собой в дальнее плавание. В непогоду огня в очаге не зажигали: качкой опрокидывало котлы, а пламя металось так, что грозило пожаром. Иногда же волны, перекатываясь через палубу, заливали очаг, и в такие дни экипажу выдавали только морские сухари, сыр и вино.

Навес — это непромокаемая, то есть просмоленная ткань, натянутая над палубой. Парад — означает смотр экипажа, и Фернандо, едва заслышав сигнал, должен занять свое место на палубе вместе с другими корабельными слугами, а если он этого не сделает, его туда притащат, или, иначе говоря, приведут насильно, подгоняя тумаками и подзатыльниками.

Он должен слушаться матросов, людей почтенных, проживших большую жизнь и достойных всяческого уважения. На корабле люди живут не так, как в сухопутной армии, где командиры и простые воины отделены друг от друга почти непреодолимыми различиями в положении.

Каждый опытный матрос может стать лоцманом, или маэстре судна, и точно так же он может отказаться от этого звания и вернуться к своему прежнему скромному Делу.

— Вот, например, сеньор Хуан де ла Коса, который еще несколько недель назад был здесь капитаном, а сейчас всего-навсего маэстре и мог бы точно так же стать рядовым матросом. А на судах сеньора Мартина Алонсо и его брата Висенте заслуженные люди работают на носу как простые матросы, а ведь у меня на глазах они были и лоцманами и маэстре. Всякий бывалый моряк умеет читать карту и измерять высоту солнца с помощью приборов; умеет, он управлять рулем, не сбиваясь С курса, как приказывает шкипер, и стоять на вахте три часа подряд, не задремав, потому что заснуть на вахте — это подлость, на которую способен только бесчестный человек, который не ценит ни своей, ни чужой жизни.

Фернандо следует также повиноваться и юнгам; все это люди выносливые и сильные, им от восемнадцати до двадцати лет; ведь они-то и взбираются на мачты и реи, когда ветер крепчает и надо убрать бинеты и оставить только брамсель, то есть парус на фок- и грот-мачтах; они-то и гребут на шлюпках и лодках, откачивают воду насосом и, словом, выполняют все работы, требующие особой ловкости.

Всем матросам и юнгам полагается всегда иметь при себе за поясом нож, чтобы перерезать, если нужно, какой-нибудь канат, конец или бечевку.

— Нож, парень, необходим, как пища: не раз бывало, что ударом ножа удавалось спасти корабль от крушения.

Юнгам надлежит также следить за тем, чтобы в битакоре, деревянном ящике, где стоит компас, всегда имелось бы масло и фитиль, если его освещают лампадой, и сальные свечи, если освещают фонарем; точно так же все должно быть наготове, если потребуется зажечь кормовой огонь.

Наконец приступил он к перечислению обязанностей корабельных слуг, подобных Куэвасу.

Все это были парнишки от тринадцати, до семнадцати лет, основным делом которых являлось пение.

— Поутру вы должны пением приветствовать день, а в конце дня, когда смеркается, приветствовать вечер. Когда настанет ночь, вы споете молитву, чтобы заступились за нас грешные души чистилища, и вслед за этим все прочитают «Отче наш» и «Богородицу». Утром и днем вам следует подметать палубу и помещение, где живут матросы, а в свободное время — трепать пеньку.

И так как Фернандо не понял, он пояснил, что пенька образуется, когда раскручивают старые канаты, а служит она для того, чтобы вязать концы и разные корабельные снасти.

— И точно так же как матросы и юнги постоянно носят за поясом новый конец, который всегда им сможет пригодиться, так и слугам надо иметь наготове за поясом побольше пеньки или бечевки, на случай если они кому-нибудь потребуются. Когда стемнеет, они должны внести фонарь в битакору, чтобы рулевому и лоцману хорошо был виден компас; а если завяжется бой, им надлежит подносить горящий шнур бомбардирам и стрелкам.

Им следует непременно знать на память разные молитвы, которые на протяжении дня читают матросы на испанских судах, отмечая ими ход времени.

Когда забрезжит утро и розоватый свет зари слегка окрасит море, один из корабельных слуг, поднявшись на носовую башню, должен запеть так:

По волнам скользя морским, Горячо благословим Бога в вышних, свет дневной, Троицу и крест святой, Душу, вложенную в нас Тем, кто день зажег сейчас, Тем, кто нас от всех невзгод В океане бережет.

После этого он прочитает молитвы «Отче наш» и «Богородицу» и, сказав «аминь», добавит:

«Да пошлет нам господь добрый день, добрый путь, доброе плавание сеньору капитану, сеньору маэстре и всей честной компании! Да пошлёт он много счастливых дней вашим милостям, сеньорам на корме и на носу!»

В обеденный час слуги также должны были оповещать об этом существенном жизненном событии такими восклицаниями:

За стол, сеньор капитан, за стол, И шкипер, и весь экипаж! Обеденный час уже пришел, Обед остывает ваш. Пусть правит над морем и над землей Кастильский король всегда. А кто пойдет на него войной, Того постигнет беда. А кто позабыл молитву прочесть, Тому не дадим мы пить. А кто не хочет к столу подсесть, Тот может не приходить.

Вечером подавался ужин, на который людей созывали примерно такими же возгласами и по окончании которого корабельные слуги читали «Отче наш», «Богородицу» и «Верую», заканчивая все это пением молитвы во славу богородицы, к которой присоединялся весь экипаж.

Наконец боцман, придя в полный восторг от порядка и благополучного хода жизни этой судовой республики, сообщал и о своих собственных обязанностях, при выполнении которых ему всегда приходилось браниться с молодежью — юнгами и корабельными слугами, потому что ему следовало быть суровым и взыскательным, чтобы его боялись и слушались:

— Мне полагается править шлюпкой, когда она снует между кораблем и берегом, отвозя и привозя все то, что подлежит разгрузке и погрузке под командой маэстре или корабельного мастера. Дважды в течение суток я осматриваю мачты, взбираюсь на марсы, чтобы взглянуть, не оборвались ли где какие снасти. Я слежу за тем, чтобы фонари и сальные свечи были всегда наготове, на случай когда они понадобятся в темную ночь, а также за тем, чтобы на ночь гасили огонь в очаге, и за тем, чтобы все судно было чистым сверху донизу. Вместе с кладовщиком я забочусь о припасах, стараюсь, чтобы прежде всего пускались в ход те, которые быстрее портятся, и, кроме того, отвечаю за вес и меру продуктов, с тем чтобы каждым матрос получил все, что ему положено.

Боцман умолк, считая, что рассказал все, что требуется. Пока он говорил, корабельный слуга следил тревожным взглядом за беготней людей, которые таскали на спине мешки и ящики с берега на судно и грузили их в трюм под присмотром опытного в делах погрузки корабельного мастера Чачу.

— В первые же дни путешествия, — продолжал Хиль Перес, — ты научишься обращаться с песочными часами, поймешь, что надо делать, чтобы они не засорялись, и как следить за ними, чтобы петь каждые полчаса, когда песок высыпется до конца. Ты выбрал неплохую службу, и тебе посчастливилось иметь хорошего учителя. С помощью господа бога и тумаков, которыми я тебя буду наставлять на путь истинный, из тебя в конце концов выйдет хороший моряк! Да хранит тебя господь!

Тут он отвернулся от Фернандо и бросился к одному из люков, чтобы показать корабельному мастеру, какие мешки и ящики надо разместить по-новому, поближе к этому люку, потому что они понадобятся в первые же дни плавания.

Второго августа был традиционный праздник святой девы — покровительницы Рабиды, который в этом году отмечался с особой торжественностью, так как на следующий день флотилия должна была сняться с якоря.

Большая часть экипажа отправилась в монастырь к мессе. Многие моряки, в том числе и верховный капитан, исповедовались и причащались.

На следующее утро, в пятницу 3 августа, за полчаса до восхода солнца, все три судка втащили свои шлюпки на палубу, чтобы прекратить всякие сношения с землей. Сто двадцать человек, участников экспедиции, среди которых было только девяносто моряков, уже занимали каждый свое место на каравеллах и корабле.

На берегу, возле которого стояла на якоре флотилия, экипаж увидел настоятеля монастыря Рабида в сопровождении нескольких монахов, лекаря Гарей Эрнандеса, землевладельца Кавесудо, старика Перо Васкеса и других шкиперов города, Диэгито — сынишку Колона, которого через несколько дней должны были увезти в Кордову, и множество семей моряков.

Некоторые женщины молча плакали. Другие же громко кричали и с андалусским неистовством рвали на себе волосы, как плакальщицы на похоронах. Такое долгое путешествие! Припасы на целый год… Вернутся ли когда-нибудь их мужья из такого необычайного плавания? Некоторые женщины проклинали чужеземца, который всем им на беду появился в Палосе.

Шкиперы, остававшиеся в городе, старались заставить их замолчать. Разве не по своей воле уходят в это же плавание сеньор Мартин Алонсо, его братья и другие родственники, все люди обеспеченные, которых нужда не гонит навстречу опасностям? Разве не признали это путешествие вполне возможным такие ученые люди, как городской врач и настоятель монастыря, которые отлично разбираются в астрологии? Плавание — дело мужское, и только мужчины могут понять и выгоды его и опасности. Молчать, женщины!

На кормовых башнях трех маленьких судов, возле увенчивающих их фонарей, стояли навытяжку капитаны. Юнги карабкались на реи и разворачивали паруса. Скрипели кабестаны, поднимая и наматывая якорные канаты.

В чистом утреннем воздухе раздавался бодрый голос Мартина Алонсо. На какое-то мгновение он перестал подавать команду, чтобы с андалусской приветливостью ответить на просьбы, которые с берега выкрикивали его друзья по сборищам у Перо Васкеса. Он обещал, что никого из них не забудет. Каждому он привезет на память по золотой черепице из тех, что найдет на крышах домов Сипанго.

Взошло солнце, усеяв огненными рыбками мутные воды Тинто и зеленую гладь обеих рек, сливающихся с океанской волной в проливе Сальтес.

Просмоленная обшивка судов засверкала, словно металл. И в этот самый миг Колон, как бы приветствуя появление солнца, медленно снял свою адмиральскую шляпу и склонил голову.

Наконец-то наступила минута, которой он ждал столько лет. Он взглянул на верхушки мачт и торжественно произнес:

— Во имя господа бога, поднимай паруса!

Как двойное эхо, прозвучали голоса обоих Пинсонов, скомандовавших на своих каравеллах:

— Поднимай паруса!.. Во имя господа, поднимай паруса!..

С шумом встрепенулись все паруса, постепенно вздуваясь от свежего ветра. На середине каждого из прямых парусов был изображен большой черно-красный крест.

С самого рассвета дул попутный ветер. Все три судна, выстроившиеся друг за другом, покачиваясь, все быстрее разрешали розоватые воды Тинто.

Отец Хуан Перес, выпрямившись во весь рост и подняв руку, рассекал воздух беспрерывными крестными знамениями. Кое-кто из окружавших его людей опустился на колени. Юнги и ребятишки бежали по берегу, стараясь не отстать от плывущих судов.

На одной из каравелл матросы по испанскому морскому обычаю запели «Славу». Вдалеке раздавались крики женщин, возвращавшихся в город.

В продолжение трех часов настоятель Рабиды и его друзья, стоявшие возле монастыря на выступавшем в море мысе, не теряли из виду кораблей флотилии, которые мало-помалу удалялись от берега и становились все меньше. Вот уже они вышли из слившихся вод Тинто и Одиэля; вот они миновали отмель Сальтес, лежащую между островом и материком; вот они уже в открытом океане, подобные трем пеликанам, так уменьшает их даль. И вот они исчезли.

Именно в это время произошла в океане встреча флотилии искателей новых стран с несколькими судами, которые прошли возле нее, держа курс на африканский берег.

Они были переполнены людьми. Палуб не было видно под плотным панцирем, образовавшимся из человеческих голов, словно из плотных чешуек. Это был целый народ, несчастный, стонущий и в то же время еще допевающий песнопения уже угасающего восторга, народ, гонимый религиозной ненавистью и идущий навстречу новым преследованиям и еще худшим бедствиям.

Эти суда увозили к берегам Марокко часть изгнанных евреев. Испания по собственной воле сбрасывала с себя несколько сот тысяч человек, способных и трудолюбивых, в то самое время, когда горсточка испанцев пускалась в плавание по таинственному океану в по