Тигрица

Блейк Дженнифер

Джессика Мередит — красивая молодая женщина, исполнительный директор крупной американской компании, приезжает на деловые переговоры в Бразилию. В один из вечеров она получает приглашение на светский прием, который, к ее изумлению, превращается в разнузданную оргию.

Спасенная таинственным незнакомцем в маске, Джессика познает с ним восторг чувственной близости, но это лишь начало ее истории, в которой есть любовь и ненависть, страсть и предательство.

 

1

Нет, напрасно она дала себя уговорить и поехала на эту вечеринку…

Джессика Мередит подумала об этом, едва успев перешагнуть порог роскошного дома в стиле модерн — одного из многих, выросших в последние годы на унылой южной окраине Рио, на месте заброшенных кофейных плантаций и пустырей. С момента ее появления прошло всего полчаса, но за это время ее подозрение успело окрепнуть и превратиться в уверенность.

Правда, это тревожное ощущение было подсознательным; во всяком случае, никаких видимых причин для беспокойства у Джессики не было. Конечно, хозяин и хозяйка, радушно встречавшие гостей в огромном вестибюле, не принадлежали к бразильской аристократии, однако и к наглым выскочкам, нуворишам, сколотившим состояние на спекуляции нефтью, их причислить было нельзя. Держались они с естественной простотой, нисколько не кичась свалившимся на них богатством. Их усадьба с остроугольной, ломаной крышей и высокими потолками была обставлена с изящной роскошью, свидетельствующей не только о высоких доходах хозяев, но и о достаточно тонком вкусе. Шампанское, которое разносили официанты в белых куртках и белых перчатках, оказалось выдержанной «Вдовой Клико», а бразильский национальный напиток кайпериньо — термоядерная смесь рома и забродившего сока сахарного тростника — подавался в дорогих хрустальных бокалах.

Лица большинства гостей скрывали маски. Изысканно-экстравагантные, богато украшенные перьями, жемчугами и драгоценностями, они удачно дополняли сшитые на заказ костюмы и вечерние платья, каждое из которых стоило, должно быть, целое состояние. Бриллиантовые колье, броши, диадемы и другие украшения, которые были на женщинах, ярко вспыхивали и играли при каждом повороте головы и при каждом движении изящной руки. Плывшие в воздухе ароматы изысканных духов соперничали с запахами тропических цветов, во множестве украшавших просторную залу. Иными словами, если сбросить со счетов необычные одеяния гостей, прием был в меру роскошным и традиционным. Ничто, казалось, не угрожало Джессике, ничто не предвещало беды, и все же…

И все же что-то здесь не так, подумала она, тревожно глядя по сторонам. Напряжение, казалось, буквально витало в воздухе, который стал совершенно сизым от скопившегося под потолком сигарного дыма. Вино лилось рекой, и гости поглощали крепкие напитки с лихорадочной поспешностью, словно стремясь поскорее захмелеть. Многие уже преуспели в этом, и возбужденное гудение множества голосов — более громкое, чем следовало, — все чаще прерывалось взрывами ничем не сдерживаемого, почти истерического смеха. Музыканты на эстраде, скрытой фикусами в кадках, налегали на барабаны, бонго и тамбурины, и звуки ломившейся в уши самбы буквально гипнотизировали собравшихся своим незатейливым, зажигательным ритмом. Несколько пар, кружившихся под эту неистовую, дикую, первобытную музыку, уже почти не прислушивались к мелодии; танцующие просто прижимались друг к другу со все возрастающей чувственностью, которая едва оставалась в рамках приличий.

Разумеется, следовало сделать поправку на то, что в Бразилии в эти дни гремел знаменитый Карнавал — безумный, неистовый, чувственный праздник, предшествующий длительному и суровому Великому посту, который иногда называли «прощанием с плотью». Нечто подобное происходило каждой весной и в Новом Орлеане — городе, откуда приехала Джессика. Карнавал Марди Гра всегда был ее самым любимым праздником.

Размышляя о причинах своей необъяснимой тревоги, она неожиданно подумала о том, что особенно удивляться, впрочем, нечему. Джессика никогда не любила большие и шумные приемы, да и в обществе незнакомых людей ей всегда становилось неуютно. Кроме того, после сегодняшней деловой встречи она была меньше всего расположена к тому, чтобы веселиться, пить вино и танцевать. Переговоры провалились или почти провалились, и, возвращаясь в отель, Джессика хотела только одного — поужинать и лечь спать.

Но осуществить свой план ей не удалось. В вестибюле гостиницы Джессику перехватил Кейл — ее троюродный брат и деловой партнер, с которым она приехала в Рио на переговоры. Кейл только что встретил в баре каких-то своих шапочных знакомых, которые как раз собирались на вечеринку. Узнав о том, что у Кейла нет никаких планов на вечер, гостеприимные бразильцы тут же пригласили его поехать с ними, и Кейл отправился разыскивать Джессику.

По его словам, им не стоило пренебрегать редкой возможностью увидеть не только деловой фасад, но и настоящую жизнь Рио. Кроме того, Кейл считал, что Джессике полезно будет отвлечься и хотя бы ненадолго забыть и об их компании «Голубая Чайка. Морские перевозки и фрахт», и о нависшей над компанией угрозой поглощения.

Сначала Джессика отказывалась — развлекаться ей совсем не хотелось, — но Кейл принялся убеждать ее в том, что ей просто необходимо сменить обстановку и выбраться из гостиничного номера, в котором она просидела почти неделю, работая со сметами и счетами. Он говорил так горячо, а взгляд его голубых глаз был таким искренним и серьезным, что Джессика в конце концов подумала, что в его словах есть резон. Когда же Кейл напомнил, что в последние два года Джессика работает практически без выходных, не получая за это ничего, кроме новых забот и беспокойства, способных лишь состарить ее раньше срока, она наконец сдалась.

Кейл был во многом прав, и Джессика не могла не признавать этого. Именно сознание его правоты и заставило ее принять приглашение, хотя сейчас она искренне жалела, что не сумела настоять на своем и не отправила Кейла на вечеринку одного. Впрочем, если она и допустила ошибку, то исправить ее не было уже никакой возможности, поскольку, представив ее хозяевам и вручив ей запотевший бокал шампанского, Кейл загадочным образом исчез. Во всяком случае, его нигде не было видно, и Джессика начала всерьез подозревать, что кузен сознательно прячется от нее, понимая, что как только она увидит его, то сразу же спросит, не пора ли им вернуться в гостиницу.

Внимание Джессики неожиданно привлекли громкие голоса, раздавшиеся всего в нескольких шагах от того места, где она стояла, предаваясь своим невеселым размышлениям. Оглянувшись, Джессика увидела мужчину и женщину, которые, сердито сверкая глазами, что-то быстро говорили друг другу на португальском. Неожиданно мужчина щелкнул пальцами перед самым носом женщины и, круто развернувшись, быстро пошел прочь, решительно прокладывая себе путь в толпе. Женщина смотрела ему вслед; в ее глазах стояли слезы, а губы под украшенной блестками красной бархатной полумаской жалко дрожали.

Не желая показаться бестактной, Джессика поспешно отвернулась. Настроение упало еще больше. Нет, здесь ей определенно не нравилось.

Тяжело вздохнув, Джессика оглядела зал, и взгляд ее невольно задержался на невысоком здоровяке с удивительно широкой грудью и мощными плечами, который стоял у противоположной стены. Лицо незнакомца было закрыто маской из коричневых и красных перьев, которые делали его удивительно похожим на похотливого индюка. В прорезях маски поблескивали маленькие карие глаза, которые еще больше усиливали сходство мужчины с птицей.

Увидев, что Джессика смотрит на него, толстяк отделился от группы гостей и двинулся в ее сторону. В его тяжелой, деланно-небрежной походке, в полных, влажных губах, которые он облизывал, было что-то такое, отчего по спине Джессики пробежал странный холодок. Джессика в тревоге завертела головой, ища взглядом Кейла, но его нигде не было. Ей оставалось одно — бежать, но все пути к отступлению были отрезаны плотной толпой гостей.

С тревогой следя за незнакомцем краешком глаза, Джессика попыталась составить в уме какую-то холодно-вежливую фразу, которая должна была показать здоровяку, что у нее нет никакого желания с ним знакомиться, но не успела. От резной полуколонны в двух шагах справа от нее неожиданно отделился высокий мужчина, который все это время стоял совершенно спокойно и потому не привлек внимания Джессики. Темноволосый, широкоплечий, в черной шелковой накидке с капюшоном и полумаске-домино из черного бархата, он сделал всего один широкий и быстрый шаг, преградив дорогу приближавшемуся к Джессике здоровяку. Наклонившись к его уху, он произнес всего несколько коротких слов, но здоровяк остановился как вкопанный. На мгновение Джессике показалось, что сейчас начнется драка, поскольку человек-индюк сжал огромные кулаки. Казалось, даже перья на его маске воинственно встопорщились, но ничего не произошло. Благородный разбойник в черной полумаске небрежно — и вместе с тем властно — взмахнул рукой, и здоровяк, круто развернувшись, сердито затопал к бару, расталкивая гостей плечом.

Черная полумаска тем временем повернулась к Джессике. Взгляд незнакомца был пристальным, оценивающим, но его не прикрытые бархатом, красиво вылепленные губы скривились в улыбке, которая показалась Джессике неодобрительной.

Под этим взглядом Джессика невольно вспыхнула. На вечеринку она пришла без маски, но до последнего момента это ее ничуть не волновало. Кейл с самого начала предупредил ее, что они идут на обычную вечеринку, а не на костюмированный бал, и что маски, которые наденут некоторые приглашенные, являются просто данью традиции. В самом деле, гостей, которые пренебрегли этим обычаем, оказалось довольно много, и Джессика не испытывала никакой неловкости от того, что не закрыла лицо. Сейчас же она чувствовала себя так, словно явилась голой на симфонический концерт.

Сердито пожав плечами, Джессика резко повернулась спиной к залу и стала смотреть в окно. От резкого движения голова у нее закружилась, и она машинально подняла руку, коснувшись прохладного стекла.

Ей было жарко, и не только от смущения. В зале собралось столько людей, что кондиционеры не справлялись с поистине тропической жарой, да и спиртного она выпила немало. Кейл — вот предатель! — бросил ее на произвол судьбы, и Джессика, у которой не было здесь никаких знакомых, даже слегка растерялась. Не испытывая никакого желания присоединиться ни к одной из групп гостей, она слишком налегала на ледяное шампанское и кайпериньо, и результат не замедлил сказаться. Чтобы не захмелеть окончательно, ей просто необходимо было что-нибудь съесть, благо сервированный для фуршета стол в дальнем конце зала буквально ломился от самой разнообразной снеди. У Джессики же с самого утра не было во рту маковой росинки. Завтрак ее состоял из чашки кофе и пары сухих бисквитов, а обедать она не пошла — прежде всего из-за того, что слишком волновалась перед предстоящей деловой встречей и все равно не смогла бы проглотить ни кусочка. Что касалось ужина, то в ресторанах Рио раньше десяти вечера ни на что существенное надеяться было нельзя, и они с Кейлом уехали из отеля на голодный желудок, рассчитывая перекусить там, куда их пригласили.

Тут Джессика подумала, что может вообще исчезнуть под предлогом того, что она, дескать, отправилась в ресторан. Но сначала нужно было предупредить Кейла, а она никак не могла его найти.

Пока же ей больше хотелось пить, чем есть. С жадностью выпив воду, образовавшуюся на дне бокала от растаявшего льда, Джессика поставила его на ближайший столик и снова отвернулась к окну. Темное стекло отразило светлый овал ее лица; тонкие, словно выточенные из кости черты; ясные зеленые глаза; блестящие рыжевато-коричневые волосы до плеч и золотую вышивку на плечах вечернего платья из бежевой льняной ткани. Отражение слегка расплывалось, и Джессика невольно подумала о том, что она похожа на призрак, которому заказан вход в мир радости и веселья, отблески которого она видела за своей спиной.

Это сравнение нисколько ее не подбодрило; напротив, Джессика почувствовала себя еще более подавленной и разочарованной. Куда бы она ни пошла, она везде оставалась чужой и оттого — одинокой.

Панорама за окном мало чем отличалась от снимков, виденных ею в многочисленных рекламных проспектах и дорожных журналах для путешественников. Огни ночного Рио расположились вокруг залива сверкающим полумесяцем, а чуть дальше вздымались знаменитая Пан-ди-Асукар и примыкающие к ней холмы, напоминающие апельсиновое желе, выложенное на черную глазурованную тарелку вод.

Рио, прекрасный Рио-де-Жанейро… Этот город во многом был похож на Новый Орлеан, своеобразную столицу греховных наслаждений и сладостных пороков, где все — и коренные обитатели, и приезжие — жили только настоящим, не заботясь ни о прошлом, ни о будущем. В свое время Джессика тоже была полна самых честолюбивых планов, туманных надежд и решимости не упустить свой шанс и схватить за хвост птицу-удачу, однако ее мечтам, наверное, уже не суждено было сбыться. Как бы там ни было, к настоящему моменту никаких особых надежд она уже не питала.

С губ Джессики сорвался невольный вздох. Где-то там, в одном из небоскребов на берегу бухты, располагалась штаб-квартира КМК, в которой они с Кейлом побывали сегодня во второй половине дня. «Компанья Маритима Кастеляр» занимала несколько верхних этажей современного небоскреба из стали и стекла, но их сразу провели в кабинет президента КМК Рафаэля Кастеляра-и-Торреса. Это было просторное помещение с одной прозрачной стеной, откуда открывался потрясающий вид на океан. По углам стояли антикварные столики, инкрустированные слоновой костью и редкими породами дерева, и на каждом из них возвышались абстрактные скульптуры. Все они — непропорциональные, вытянутые — изображали одну и ту же обнаженную женщину, которая то протягивала руки к солнцу, то склонялась к пробивающемуся из земли ростку, то плескалась в волнах. «Современная Афродита», — с легкой неприязнью подумала Джессика. На стене рядом с подлинником Сезанна висела старинная мореходная карта в тяжелой позолоченной раме, а массивный диван и тяжелые кресла, обтянутые кордобской кожей, оживляли вышитые шелковые подушки.

Человек, который поднялся им навстречу из-за огромного — размером с небольшой остров — стола из резного розового дерева, поразил Джессику своей бросающейся в глаза молодостью. Идя на деловую встречу, она предполагала, что президент и исполнительный директор КМК будет несколько старше, поскольку она знала, что этот человек вот уже несколько лет ведет дела с ее дедом.

На вид Рафаэлю Кастеляру было лет тридцать пять. Он был смуглым брюнетом с располагающей улыбкой и мягкими, вкрадчивыми манерами, которые с равным успехом можно было назвать и изысканными, и слащавыми. Джессике, правда, показалось, что он выглядел бы более естественно на поле для гольфа, чем в строгой деловой обстановке своего офиса, однако вскоре она заметила, что высокая, широкоплечая фигура атлета и обветренная, бронзовая кожа человека, проводящего много времени на свежем воздухе, сочетаются в нем с повадками опасного и дерзкого хищника, который не боится никого и ничего, но предпочитает хитрость и прыжок из засады тактике прямого удара в лоб. Родись Рафаэль Кастеляр несколькими столетиями раньше, и он мог бы стать одним из конкистадоров, которые в поисках сокровища инков шли напролом сквозь первобытную сельву, истребляя по пути индейские племена, но в двадцатом столетии ему пришлось довольствоваться скромным постом главы судоходной компании, которая, впрочем, была самой крупной в Южной Америке. Как бы там ни было, президент КМК умело маскировал свои инстинкты хищника, предпочитая сначала очаровать жертву и только потом нанести ей сокрушительный удар. Насколько было известно Джессике, в большинстве случаев Кастеляр добивался всего, чего хотел.

В настоящий момент он очень хотел заполучить «Голубую Чайку».

А Кастеляр вовсе не спешил приступить к делу. Пока пожилой официант подавал в крошечных чашечках кафесиньо — крепчайший бразильский кофе с сахаром, — он завел светскую беседу на совершенно постороннюю тему. При этом Кастеляр так непринужденно откинулся на спинку своего кресла, словно у него на сегодня больше не было никаких дел и он собирался от души насладиться визитом старых друзей. Лишь по прошествии получаса он словно невзначай затронул вопрос, ради решения которого Джессика и Кейл пришли к нему.

Пока Джессика излагала свою точку зрения, Кастеляр сохранял на лице выражение вежливого радушия, однако взгляд его сразу стал цепким и пронзительным. Речь шла о предстоящем превращении «Голубой Чайки» в филиал компании Кастеляра, и Джессика пыталась убедить владельца КМК дать им больше времени на размышления. Она едва не поперхнулась, когда обнаружила, что Кастеляр едва слушает ее. Взгляд его блуждал по ее лицу, останавливаясь то на волосах, то на губах, то на руках, то на круглом мраморном колене, которое обнажилось, когда Джессика закинула ногу на ногу. В этом рассматривании не было ничего от праздного любопытства; напротив, он, казалось, внимательно фиксировал и запоминал все, что касалось ее самой, начиная от фасона одежды и кончая тем, что было скрыто под ней.

Еще накануне поездки Джессику специально предупредили, что бразильские мужчины имеют обыкновение в упор разглядывать приглянувшихся им женщин и что их внимание может показаться неприличным тому, кто к этому не привык, однако, даже будучи в курсе дела, Джессика каждый раз чувствовала себя неуютно, когда ловила на себе вожделеющий, чувственный взгляд. В таких случаях она с особенной остротой ощущала себя легко уязвимой, слабой женщиной, что сказывалось на ее уверенности в себе самым губительным образом. Вот и теперь ей стоило огромного труда удержать себя в руках и не сбиться с мысли.

Один раз Джессика все-таки запнулась. Это произошло в тот самый момент, когда она поняла, что внимание Кастеляра сосредоточилось на какой-то точке в нескольких дюймах ниже ее подбородка. Машинально опустив взгляд, она обнаружила, что верхняя пуговка ее блузки расстегнулась и обнажился плавный изгиб ее груди над отделанным кружевами лифчиком. Каким-то чудом ей удалось не покраснеть, но пальцы, метнувшиеся к злополучной пуговице, дрожали.

Когда она снова подняла голову, чтобы взглянуть на бразильца, он перехватил ее взгляд и удерживал его так долго, что потрясенной Джессике показалось, будто это продолжалось не несколько мгновений, а несколько часов. Этот тяжелый, пристальный взгляд проникал в самую ее душу, стремясь узнать, кто она такая. Чтобы избавиться от этого наваждения, Джессике пришлось призвать на помощь все свое самообладание. В какой-то миг она даже задержала дыхание и под конец настолько взяла себя в руки, что ответила на его вызов, бросив на Кастеляра дерзкий взгляд.

Глаза Кастеляра, как успела заметить Джессика, вовсе не были карими. Скорее они напоминали прозрачный темный янтарь. Если верить легендам, то именно такого цвета были глаза у таинственного ягуара майи — древнего тотема давно исчезнувшего индейского племени. И в этих глазах — на самом дне их — было нечто такое, что заставило сердце Джессики на секунду сбиться с ритма.

Инстинкт самосохранения вовремя пришел ей на выручку, и Джессика поспешно опустила свои длинные темные ресницы. Несмотря на это, она сумела уловить момент, когда Кастеляр наконец-то отвел взгляд. Ей даже показалось, что его бронзовая с оливковым оттенком кожа слегка порозовела на скулах, что было почти невероятно.

Но, как бы там ни было, этот небольшой дивертисмент ничуть не повлиял на результат переговоров. Кастеляр вел себя предельно вежливо, дипломатично, но и только. В ответ на приведенные Джессикой аргументы он заявил, что вполне понимает, почему они так настаивают на отсрочке. Не преминув выразить свое сожаление по поводу инсульта, который так несвоевременно вывел из строя владельца «Голубой Чайки», он с пониманием отнесся к тому, что Джессике необходимо время, чтобы освоиться в своей новой роли исполнительного директора компании. Он даже согласился с тем, что теперь, когда старый Клод Фрейзер, основатель «Голубой Чайки», не может по состоянию здоровья возглавлять дело, необходимо заново оценить возможности и авторитет компании, однако он не дал им ни одного конкретного обещания, не сделал ни одного предложения, которое Джессика и Кейл могли бы вынести на обсуждение своего совета директоров. С тем же успехом они могли вообще никуда не ездить.

Нет, подумала Джессика, если бы она осталась дома, если бы она не приехала в Рио, она не попала бы на эту дурацкую вечеринку и не страдала бы сейчас от шума, жары и прочих экзотических особенностей бразильского Карнавала.

Впрочем, как бы она ни притворялась, карнавальное безумие не оставило ее равнодушной. Джессика просто не могла не обращать внимания на обнаженные оливковые или шоколадные тела, на многоцветье красок, на эротические танцы, оценивающие взгляды и откровенные комментарии по поводу ее внешности и предполагаемых сексуальных привычек, которые сопровождали ее повсюду, куда бы она ни направлялась. Доносящиеся отовсюду звуки самбы, на которое ее тело откликалось помимо ее воли, беспокоили Джессику, заставляли кровь быстрее течь по жилам, и она ничего не могла с этим поделать. Желание кружиться под эти зажигательные ритмы, желание сбросить одежду и танцевать полуголой на одном из многочисленных помостов, украшенных яркими перьями, алыми и зелеными лентами и мишурой, становилось порой таким сильным, что лишь усилием воли Джессика заставляла себя сдержаться. Всякий раз в такие моменты, когда ей удавалось победить настойчивый зов тела, в ней нарастало ощущение, что она что-то теряет и что ее жизни недостает чего-то очень важного, но чего — этого ей никак не удавалось постичь. И в то же самое время всеобщая, ничем не сдерживаемая чувственность раздражала Джессику и заставляла ее постоянно хмуриться.

Чувственность… Эта сторона ее характера так долго оставалась невостребованной, что воздержание вошло в плоть и кровь Джессики, став ее второй натурой. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то или что-то напоминало ей о сексе. Неуемный, неистовый бразильский праздник, прославляющий плотскую любовь и кричащий о ней со всех перекрестков, нервировал Джессику, заставлял раздражаться по пустякам, но все это было сущей ерундой по сравнению с тем, что она ощутила, придя на вечеринку. Мало того, что от разгоряченных тел здесь было жарко, как в прачечной. Напряжение, повисшее в воздухе, казалось Джессике нездоровым: все собравшиеся словно чего-то ждали, и каждый носил маску, как будто скрывая под ней свое собственное «я» и свои истинные желания, склонности и пороки.

На мгновение Джессике показалось, что она вот-вот задохнется. Она отчаянно хотела оказаться снаружи, в прохладной ночной темноте, где она могла бы дышать, где она могла бы слушать тишину, любоваться крупными звездами в ночном небе и океаном, который негромко вздыхал и ворочался во сне где-то за цепочкой редких холмов. В этих простых и прекрасных вещах она нуждалась гораздо больше, чем в громкой музыке и обществе незнакомых людей, предающихся чрезмерному, неестественному, шумному веселью.

Оглянувшись через плечо, Джессика смерила взглядом расстояние, отделявшее ее от высоких двойных дверей залы. За ними лежал просторный вестибюль, в который они с Кейлом попали, поднявшись по широкому парадному крыльцу из белого мрамора. К сожалению, от дверей Джессику отделала толпа из нескольких десятков гостей, многие из которых уже не раз поглядывали на нее с выражением, которое можно было назвать вежливым интересом лишь с большой натяжкой.

Зато справа от себя — всего в нескольких шагах — Джессика обнаружила утопленную в стене застекленную дверь, которая вела в огороженный высокой каменной стеной внутренний дворик. Возможно, подумала она, из патио есть и другой выход.

И, внезапно приняв решение, Джессика шагнула к дверям.

Не успела она пройти и двух шагов, как свет замигал и начал гаснуть. Заметавшись, как птица среди гигантских хрустальных сталактитов, из которых была сделана огромная люстра, он мигнул один, два, три раза. По толпе гостей прокатился восторженный ропот, напоминающий стон ветра, а лампы мигнули в четвертый, последний раз и погасли совсем. Зал погрузился в кромешную тьму.

Джессика застыла на полушаге. Оркестр на эстраде перестал играть, но в наступившей тишине что-то происходило. Потом в темноте раздался пронзительный женский смех, перешедший в нервное хихиканье. В дальнем углу залы торжествующе хрюкнул мужчина, протестующий женский голос произнес несколько неразборчивых фраз и неожиданно оборвался. Одновременно сразу из дюжины мест донеслись какая-то возня и негромкие звуки, в которых Джессика без труда опознала звук расстегиваемых «молний». Где-то затрещала разрываемая ткань, и мужской голос громко выругался по-португальски.

В темноте снова ожил оркестр, но струнные и духовые молчали. Слышны были только ударные — барабаны и бонго. Выводимый ими рокочущий ритм был примитивным, первобытным и властным. Он отсчитывал каденции с точностью метронома и был таким же монотонным и неумолимым. Казалось, сама темнота начала раскачиваться и пульсировать под эту странную музыку, и по стенам заметались какие-то бледные тени.

Прошло несколько секунд, и глаза Джессики совершенно освоились с темнотой. Оглядевшись по сторонам, она невольно ахнула и, заморгав от неожиданности и ужаса, непроизвольно отпрянула назад, прижимаясь спиной к стене.

В слабом свете далеких городских огней, проникавшем сквозь занавешенные прозрачным тюлем широкие окна, Джессика увидела множество мужчин и женщин, которые раскачивались из стороны в сторону, сходились и расходились в примитивном, жестоком танце. Они целовались, обнимались, срывали друг с друга одежду и тут же опускались на пол, где на ковре уже извивались, двигались, возились десятки обнаженных тел. Отовсюду доносились звонкие шлепки, сочные звуки поцелуев, пыхтение и негромкие протяжные стоны.

Джессика поняла, что гости, пришедшие на вечеринку, занимаются любовью прямо на полу, а вернее — трахаются с кем попало, не заботясь ни о чем, кроме удовлетворения собственных желаний.

С новой силой почувствовав грозящую ей опасность, Джессика решила бежать отсюда как можно скорее.

Где Кейл?

Она напрягла зрение, но высокой фигуры ее кузена нигде не было видно. Джессика открыла рот, чтобы позвать его, но так и не издала ни звука. В сложившихся обстоятельствах привлекать к себе внимание было бы неблагоразумно.

О том, чтобы пробраться к входным дверям сквозь груды копошащихся на полу тел, нечего было и думать. В темноте, особенно вдали от окна, было очень трудно разглядеть, куда ступаешь и есть ли кто-то поблизости. Джессика могла просто не заметить протянутых к ней рук или заметить слишком поздно. Тогда ее схватят за ноги, повалят на землю, сорвут одежду и…

Нет, она не будет об этом думать. Все происходящее представлялось Джессике настолько чудовищным, что разум отказывался поверить в реальность того, что творилось вокруг.

Нет, рассудила Джессика, искать Кейла сейчас — бесполезно. Она должна сама найти выход и убраться из этого ужасного места. С ним все будет в порядке: в конце концов, он — мужчина, а не слабая женщина.

Интересно, знал ли он, чем все это кончится? Может быть, его все-таки предупредили?

Нет, не может быть! Джессика хорошо знала своего кузена и была уверена, что он и близко не подошел бы к усадьбе, если бы знал, что вечеринка превратится в оргию. Во-первых, Кейл никогда не принадлежал к тому типу мужчин, которым подобные приключения были по душе, а во-вторых, он прекрасно знал, как относится Клод Фрейзер к людям, которые не умеют держать себя в руках и идут на поводу своего любострастия. Если дед когда-нибудь узнает, что Кейл и Джессика присутствовали на подобного рода вечеринке, неприятностей не оберешься. В глазах старика сексуальная распущенность была едва ли не самым страшным грехом.

Внутренний двор! Пожалуй, это единственная возможность спастись!

Джессика помнила, что ведущая в патио застекленная дверь была где-то совсем недалеко. Сделав шаг в ту сторону, она с трудом различила в темноте светлые прямоугольные стекла, поскольку освещавшие внутренний двор светильники тоже были погашены. Быстро оглядевшись по сторонам, она нащупала бронзовую резную ручку и, повернув ее, с осторожностью открыла дверь и выскользнула из залы. Почувствовав, как легкие ее наполняются прохладным, пахнущим солью и йодом ночным воздухом, Джессика с облегчением вздохнула.

Высокие пальмы, росшие по углам прямоугольного патио, заслоняли зарево большого города, и во внутреннем дворе усадьбы было едва ли не темнее, чем в зале. Самая темная тень лежала под выступом балкона, нависающего над дальним концом патио, но Джессика была почти уверена, что, кроме нее, здесь никого нет. Во всяком случае, при ее появлении ничто не шевельнулось во тьме, и только длинные пальмовые листья потихоньку раскачивались в такт дыханию легкого ночного ветра.

Не тратя даром драгоценного времени, Джессика быстро обошла патио по периметру. Высокие стены были увиты плющом и цветущим жасмином, а в одном месте она обнаружила крошечный фонтанчик, бьющий прямо из листвы в подставленную мраморную чашу, и пару каменных скамеек рядом, но никакого выхода на улицу здесь не было. Еще одна стеклянная дверь в тени под балконом вела, по всей видимости, в противоположное крыло усадьбы, но она была надежно заперта.

Джессика оказалась в ловушке.

Она еще не успела осознать этого как следует, когда за ее спиной с негромким щелчком открылась дверь, в которую она только что вошла. Джессика резко повернулась на звук, и ей показалось, что она различила какую-то тень, которая метнулась в сторону от темнеющего на побеленной стене дверного проема. Конечно, в кромешном мраке легко было и ошибиться, но Джессика неожиданно испытала такой острый приступ страха, что почти машинально попятилась в густую тень под балконом. Упершись спиной в квадратную каменную опору, она прижалась спиной к шершавому камню и замерла, напряженно прислушиваясь.

Ничего.

А это что за звук?..

Джессика вздрогнула: ей показалось, будто она различает осторожные, крадущиеся шаги.

Прошло несколько мучительно долгих секунд. В замкнутом со всех сторон патио каждый шорох должен был раздаваться достаточно отчетливо, но Джессику окружало настороженное безмолвие. Только из залы, откуда она так своевременно бежала, доносились приглушенные расстоянием смешки, вскрики и ритмичный барабанный бой.

Дрожь пробежала по всему ее телу, а дыхание стало жарким и частым. Стиснув зубы, Джессика попыталась взять себя в руки, но справиться с овладевшим ею страхом, к которому примешивались смутные предчувствия и странное волнение, оказалось нелегко.

Как могут эти люди заниматься сексом со случайными партнерами? Что заставило этих женщин отдаться первому же мужчине, который подошел под покровом темноты? Какое безумие, какой неутолимый голод сделали это возможным? Должны же быть какие-то правила, подумала Джессика, но какие?! Или, может быть, никаких правил не существует вовсе, и в мгновение, когда в зале погас свет, гостями овладел древний первобытный инстинкт, проснувшийся под влиянием момента? Но как можно просто протянуть руку и взять того, кто тебе приглянулся, — схватить, подмять под себя и?..

Нет, Джессика не могла этого ни понять, ни принять. Пожалуй, сейчас лучше не думать об этом, тем более что в эту минуту у нее были совсем другие проблемы.

Странный шорох, который она услышала несколько секунд назад, по-прежнему не давал ей покоя. Это могла быть пальмовая ветвь, скребущая по верхнему краю стены, или птица, потревоженная в своем гнезде ее неожиданным появлением; в конце концов, это мог оказаться просто сухой лист, который протащил по каменным плитам патио сонный ночной сквозняк.

Это могло быть все что угодно.

Или ничего.

Джессика неловко переступила с ноги на ногу и подумала, что не может стоять здесь вечно. С каждой секундой вероятность того, что ее одиночество будет нарушено, увеличивалась, и ей оставалось только надеяться, что это будет просто ищущая уединения парочка, слишком увлеченная друг другом, чтобы обращать внимание на нее. А если нет? Если на нее набредет некто, по слепой прихоти случая оставшийся без пары? Нет, ей необходимо снова вернуться в залу и попытаться пробраться к выходу через лабиринт сплетенных на ковре тел, чего бы это ни стоило.

Приняв такое решение, Джессика оттолкнулась от колонны и, пообещав самой себе не краснеть и не бояться, шагнула к распахнутой двери.

И в этот самый момент чьи-то руки обхватили ее сзади и сжали с такой силой, что Джессике показалось, будто у нее затрещали ребра. Она хотела крикнуть, но чья-то жесткая ладонь зажала ее рот. Едва не теряя сознание от страха, Джессика все же попыталась вырваться из этих сильных объятий, но противник слегка приподнял ее над полом — ровно настолько, чтобы она потеряла опору под ногами, — и потащил в чернильную мглу под балконом.

Страх Джессики внезапно прошел, уступив место слепой ярости. Рывком высвободив одну руку, Джессика вслепую двинула локтем назад, надеясь попасть нападавшему по ребрам, но удар получился скользящим и не причинил ему вреда. В ответ мужчина лишь сильнее сдавил ее в стальных объятиях, да так, что у Джессики потемнело в глазах.

Она еще пыталась бороться, но ее беспорядочным ударам недоставало точности и силы. Джессика задыхалась, перед глазами плыли оранжевые круги, а кровь стучала в ушах словно колеса проносящегося на бешеной скорости товарного поезда. Казалось, нападавшему достаточно сделать еще одно, совсем небольшое усилие, и она будет полностью в его власти…

Неожиданно Джессика почувствовала себя свободной и, не удержавшись на ногах, неловко упала на четвереньки. Со всхлипом втянув воздух, она расслышала над самой своей головой тупой удар и сдавленное проклятье. С трудом обернувшись через плечо, Джессика увидела двух борющихся мужчин. Послышался звук еще двух увесистых ударов, взлетели вверх сжатые кулаки, и две фигуры отпрянули одна от другой. Один из мужчин остался стоять, а второй повалился на каменные плиты двора. В следующую секунду он, однако, вскочил на ноги и, слегка припав к земле, словно паук, которого прижгли спичкой, принял оборонительную позу.

Высокая тень быстро двинулась вперед, но столкновения не произошло. Второй человек, который стоял, слегка пошатываясь, попятился назад, потом повернулся и нетвердой рысью бросился прочь. Звук барабанов и протяжные сладострастные стоны, доносящиеся из зала, на мгновение стали громче и снова затихли — это стеклянная дверь сначала распахнулась шире, а потом захлопнулась. Очевидно, бежавший с поля боя мужчина вернулся в зал.

Высокая тень двигалась теперь по направлению к Джессике, которая все еще стояла на четвереньках. Приблизившись и склонившись над ней, незнакомец негромко присвистнул и, поправив на плечах черную накидку, легко опустился рядом с ней на колени. Несмотря на темноту, Джессика рассмотрела, что верхнюю часть его лица скрывает черная бархатная полумаска.

Незнакомец легко дотронулся до ее плеча, и Джессика, вздрогнув, отпрянула.

Мужчина убрал руку.

— Прошу прощения, сеньорита. Я не желаю вам зла.

Он произнес эти слова таким тихим и глубоким голосом, что Джессика едва расслышала их. Несмотря на то, что незнакомец назвал ее сеньоритой, Джессике показалось, что его английский практически безупречен. Во всяком случае, она не уловила никаких следов португальского акцента, хотя тут она могла и ошибиться. Ее собственное сердце стучало так громко, а дыхание было таким учащенным, что, кроме этих звуков, она не слышала почти ничего. То, что ее спаситель совсем не пострадал в стремительной схватке и даже, кажется, почти не запыхался, внезапно показалось Джессике обидным и несправедливым.

— Я… Большое спасибо, — выдохнула она наконец и попыталась встать, но голова у нее закружилась, и Джессика пошатнулась. Определенно, страх и кайпериньо нельзя было смешивать ни в каких пропорциях.

Незнакомец поддержал Джессику, без церемоний обняв ее за плечи. Его манерам вообще были свойственны решительность и властная уверенность, хотя Джессика и не могла отрицать, что проявленная им забота была вполне искренней.

— Вам нужно сесть, — сказал незнакомец, пристально вглядевшись в ее бледное лицо.

— Нет, право же не нужно… — слабо возразила Джессика. — Со мной все будет в порядке. Я…

Голова у нее снова закружилась, и она поднесла руку ко лбу. Незнакомец, впрочем, не обратил на ее протесты никакого внимания. Оглянувшись через плечо, он разглядел в темноте две каменные скамьи у фонтана и удовлетворенно хмыкнул.

— Идемте, — коротко приказал он.

Джессика позволила подвести себя к одной из скамеек и усадить, поскольку это было проще, чем пытаться возражать, и гораздо проще, чем пытаться дойти до скамьи самой. Стоило ей, однако, опуститься на твердое прохладное сиденье, как наступила реакция. Джессику затрясло с такой силой, что ей пришлось обхватить себя руками за плечи, и все-таки зубы ее продолжали выбивать частую дробь.

Негромко выругавшись, ее спаситель опустился на скамейку рядом и привлек Джессику к себе. Одной рукой он прижал ее голову к своему плечу и стал потихоньку покачивать, утешая и баюкая Джессику, словно маленькую испуганную девочку.

В первое мгновение Джессика, не разобравшись, что к чему, резко выпрямилась, но уже через секунду снова обмякла. Руки незнакомца ничуть не ограничивали ее свободы, не пытались удержать и в то же время были такими теплыми, сильными и надежными, что Джессика решила им довериться. В этих дружеских объятиях она чувствовала себя уютно, спокойно и безопасно, а это было именно то, чего ей так не хватало в данный момент.

Безопасность и покой… Ничего подобного Джессика не испытывала вот уже многие годы, и теперь она мимолетно удивилась тому, что эти ощущения подарило ей прикосновение совершенно постороннего человека. Впрочем, она не стала останавливаться на этой мысли и расслабилась, доверчиво прильнув щекой к твердому плечу незнакомца. Время от времени по ее телу еще пробегала дрожь, но самое страшное было уже позади, и Джессика тихонько и с облегчением вздохнула.

Объятия ее спасителя стали крепче, и Джессика почувствовала на своих волосах его горячее дыхание, но не сделала никакой попытки освободиться. Все происходящее казалось ей совершенно естественным и достаточно целомудренным. Впрочем, очень скоро она почувствовала, что незнакомец совсем не так спокоен, как ей казалось. Джессика ясно слышала, как громко и часто стучит его сердце, стучит совсем рядом, но этот мощный и ровный ритм странным образом помог ей совладать с дрожью, которая постепенно улеглась.

Страх тоже давно исчез, на его место пришло иное чувство, которое было подозрительно похоже на то, которое возникает между старыми знакомыми, встретившимися после долгой разлуки. Оно медленно просыпалось где-то в глубине души Джессики, как будто прикосновение незнакомца включило какие-то таинственные механизмы биологической памяти — подобно тому как электронные системы способны распознавать и идентифицировать человека по рисунку его ладони, приложенной к стеклу сканирующего устройства. Ее тело как будто узнало — и признало — этого человека и теперь, помимо ее воли, открывало перед ним самые потайные уголки, в которые Джессика не пускала никого — ни родных, ни близких. От этого она чувствовала себя открытой, незащищенной, но в то же самое время Джессику переполнял какой-то непонятный восторг, о природе которого она просто боялась гадать.

Приподняв голову, Джессика слегка отстранилась, не вырываясь, впрочем, из объятий своего спасителя, и попыталась угадать под маской черты его лица. Тот, в свою очередь, тоже посмотрел на нее. Джессику обдало жаром его тела, и она вдруг почувствовала исходящие от него запахи — дразнящий аромат мускуса, мягкого рубашечного шелка, яичного шампуня и дорогого лосьона. Смешиваясь с ее собственными духами «Пармская фиалка», эти запахи, в которые вплетались сладостное благоухание цветущего жасмина и йодистый привкус моря, образовывали такой потрясающий букет, что в голове у Джессики снова слегка зашумело. Ветер прошелестел по темным каменным плитам патио и улегся у ног Джессики. Ночь становилась все более темной и тихой. Двое на скамейке замерли на несколько не правдоподобно долгих секунд, чувствуя, как между ними нарастает крепкая связь — связь столь прочная, что разорвать ее обоим было бы не под силу. В этом участвовали не только их тела и души, но и разум, и это немало удивило Джессику. Она буквально физически чувствовала, как надежные внутренние барьеры, которые она годами возводила на путях своей чувственности, один за другим рушатся, открывая дорогу новому, почти незнакомому ей ощущению. Не успела она подумать, хорошо это или плохо, как последняя преграда пала и могучий, ничем не сдерживаемый порыв сотряс все ее тело.

Мужчина, продолжая обнимать ее за плечи, издал какое-то невнятное восклицание, в котором Джессика угадала восхищенное удивление, подобное тому, которое испытывала она сама. Подняв руку, он коснулся рукой ее пылающей щеки, потом провел тыльной стороной ладони вдоль линии ее скул, остановившись только у заостренного подбородка. Его пальцы легко скользнули по полной нижней губе Джессики и продолжали свой путь по ее шее, на мгновение задержавшись там, где под тонкой светлой кожей бесился сумасшедший пульс.

Прошла еще какая-то доля секунды, и незнакомец медленно склонился к ней, как будто ему все еще мешали какие-то внутренние сомнения, а может быть, он просто давал Джессике время подумать и принять решение. Когда она не попыталась уклониться — а для этого у нее не было ни причин, ни желания, — его объятия стали еще более крепкими и жаркими, а в прорезях маски затрепетали густые тени ресниц. Следующим движением он ткнулся губами в щеку Джессики, ища ее слегка приоткрывшийся ему навстречу рот.

Это прикосновение отозвалось во всем теле Джессики словно удар электрического тока. Потрясенная силой этого ощущения, она машинально стиснула в пальцах край атласной накидки незнакомца и прижалась к нему всем телом, ища хоть какой-то опоры в мире, который внезапно пришел в движение и закружился вокруг нее в неистовом водовороте.

Последние признаки страха покинули ее, растаяли, растворились в золотом теплом сиянии, которое понемногу затопляло Джессику изнутри. Жаркий и жадный поцелуй незнакомца согрел ее неподатливые прохладные губы, и Джессика почувствовала, что вся горит словно в огне, а его язык уже принялся исследовать ее чуть влажную, тонкую кожу, слегка касаясь уголков рта и скользя по ее изогнутой наподобие лука верхней губе. Нисколько не спеша и даже, напротив, с нарочитой медлительностью, человек в маске продолжал легко целовать ее, постепенно его поцелуи становились все более смелыми. Они соединились так плотно, что даже едва заметная дрожь, даже неуловимое движение одного немедленно передавалось другому.

Одновременно его рука мягко и неторопливо скользнула по напряженной шее Джессики. Это прикосновение было таким легким, таким волнующим, что по коже ее побежали мурашки, и Джессика недовольно пошевелилась, когда ладонь незнакомца вдруг остановилась. Он понял, и его рука скользнула дальше, а растопыренные пальцы сомкнулись на ее полной груди решительно, властно и в то же время — осторожно и нежно.

Задохнувшись, Джессика широко открыла рот, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха, и незнакомец немедленно этим воспользовался, чтобы сделать их поцелуй еще более глубоким. Вторжение его языка было неторопливым, скользящим, вкрадчивым. Он пришел не как завоеватель, а как вода, просачивающаяся в щелку плотины. Словно приглашая ее на танец, язык незнакомца слегка коснулся зубов Джессики и обежал небо плавным круговым движением, убеждая, уговаривая, соблазняя, и она ответила на этот понятный призыв, то наступая, когда он отступал, то увертываясь от его выпадов, то двигаясь вслед за ним по кругу. От этого горячая кровь потекла по ее жилам еще быстрее, и Джессика почувствовала внутри жаркое томление, в то время как ее тело жадно требовало все новых и новых ласк.

Пальцы мужчины незаметно скользнули в низкий вырез платья, осторожно поглаживая мягкий шелк ее напрягшейся груди. Когда они — случайно или преднамеренно — чуть коснулись ее соска, Джессика содрогнулась от наслаждения, которое растеклось по всему ее телу, пробудив в ней ощущения столь же сильные, сколь и невероятные.

Внезапно в мозгу Джессики зазвучал негромкий сигнал тревоги. Что с ней? Почему она лежит в объятиях постороннего мужчины в маске и позволяет ему ласкать себя? Неужели одного поцелуя — весьма искусного, надо отдать незнакомцу должное — оказалось достаточно, чтобы она позабыла все и вся? Или она настолько пьяна, что, едва избегнув одной опасности, готова снова рисковать всем, что у нее есть? Какое непозволительное легкомыслие! Какой скандал! Какое…

— Не бойся, — негромко прошептал незнакомец, на мгновение оставив в покое ее губы. — Я не сделаю тебе больно.

— Отпусти меня!..

В голосе Джессики прозвучала мольба, хотя она и собиралась произнести эти слова со всей возможной твердостью и решительностью.

Несколько мгновений незнакомец молчал, потом слегка приподнял голову.

— Ты действительно этого хочешь? Ведь сейчас все зависит только от нас, а другого случая любить друг друга нам может и не представиться. Все, что от нас требуется, это не совершить ошибки, о которой мы оба потом будем жалеть.

Глаза Джессики были широко открыты, но она почти ничего не видела. Она колебалась. Самым благоразумным было оттолкнуть его и броситься прочь. Джессика и помыслить не могла, что она способна поступить по-другому. Еще полчаса… нет, несколько минут назад она ни за что бы не поверила, если бы ей сказали, что она способна опуститься до уровня тех людей, которые, словно свиньи в хлеву, пьяно барахтались в объятиях друг друга в темной зале.

И все же руки, обнимавшие ее, были такими теплыми, такими сильными и надежными, а прикосновение губ таким обжигающе-чудесным, что отказаться от всего этого было выше ее сил. Далекие звуки самбы бились в крови Джессики, разжигая ее нетерпение и наполняя ее страстью, а желание щедро вознаградить незнакомца за его своевременное вмешательство подкреплялось нарастающим в ней чувством, которое было гораздо больше и выше обыкновенной похоти.

Потом Джессика подумала, сколько же времени прошло с тех пор, как она вообще испытывала какие-то чувства, если не считать той привязанности, которую она питала к своим близким родственникам. Сколько времени прошло с тех пор, как она позволяла себе что-либо чувствовать? Джессика даже не подозревала, что она способна на подобные безрассудные поступки, на сумасшедший экстаз, на это дикое наслаждение близостью. До сегодняшнего вечера она просто не осознавала, как ее тело изголодалось по ласке и как оно может ныть и болеть, требуя ее — совсем как заблудившийся в пустыне путник страдает от жажды, мечтая о глотке благодатной влаги.

Кроме того, она была в Бразилии, а не в Новом Орлеане. Никто не знал, кто она такая и откуда приехала, и ни одной живой душе не было дела до того, как она себя ведет и что делает. Здесь, на этой темной скамье, в этом пустынном дворике их было только двое — она и незнакомец, для которого она была не Джессикой Мередит, а безликой женщиной без имени и фамилии, которую он отыскал в темноте, в темноте же и покинет. Если она примет его дар — физическую близость, которую он так откровенно ей предлагает, — и превратит ее в радостное воспоминание, способное скрасить ей скучные, деловые будни, кто, посмеет обвинить ее? И кто узнает?

— Это безумие! — чуть слышно прошептала она.

— Да, и да хранит нас Господь! Карнавал и есть самое настоящее безумие, но разве можно выдумать лучший предлог, чтобы отправиться туда, куда зовет сердце?

Губы Джессики чуть заметно дрогнули в лукавой улыбке.

— По-моему, сердце здесь совершенно ни при чем.

— Нет? Тогда что мешает тебе откликнуться на сладкий голос плоти? Потом ты всегда можешь попрощаться навсегда… Если ты так этого хочешь.

Джессика напрягла слух, стараясь уловить в его речи акцент. Нет, подумала она, никакого акцента, произношение просто идеальное. Может быть, это интонация, необычная манера строить фразы ввела ее в заблуждение?

Джессика никак не могла решить, в чем тут дело, да это было и не важно. Ее тело горело от желания, удовлетворить которое она могла только одним способом.

Теплый ночной ветер зашуршал листьями пальм, и Джессика вздрогнула, с особенной силой ощутив сладкий запах цветущего жасмина, который всегда действовал на нее возбуждающе.

Она вовсе не собиралась прижиматься к незнакомцу. Движение было чисто подсознательным, рефлекторным, и разум не принимал в нем никакого участия. Напротив, Джессика испытала настоящее потрясение, граничащее с ужасом, когда обнаружила, что ее своевольное тело качнулось в сторону и прильнуло к твердому плечу незнакомца. Ее ресницы сами собой опустились, но Джессика уже почувствовала, что над ней больше не довлеют ни воспитание, ни природная стыдливость. Во всяком случае, на новый поцелуй она ответила со всей страстью, на какую была способна, и ее губы с готовностью раскрылись под его губами.

Незнакомец судорожно вздохнул и откинулся назад, потянув ее за собой. Прислонив Джессику к стене, он повернулся к ней и, загораживая ее от всего света своими широкими плечами, принялся целовать лоб, брови, кончик носа и скулы Джессики. Потом он снова нашел губами ее рот и впился в него долгим и страстным поцелуем, одновременно расстегивая крошечные золотые пуговицы ее льняного платья.

В его движениях не было нетерпения или поспешности. Можно было подумать, что время не имеет для него никакого значения. Расстегнув последнюю пуговку, незнакомец опустил ладонь на ее грудь — туда, где отчаянно стучало ее сердце. Его язык задвигался во рту Джессики в такт этому сумасшедшему биению, а рука сдвинулась выше и нашла под кружевами ее дремлющие соски. Он ласкал их с такой нежной осторожностью, словно это были полные сочной сладости ягоды, которые он боялся раздавить. От его движений они проснулись, напряглись и отвердели, и когда это произошло, он перенес на них весь жар своих губ, увлажнив языком покрывающее их тонкое кружево. Прежде чем Джессика успела отреагировать, он вдруг оттянул лифчик и одним движением вобрал напрягшийся сосок в себя.

Забота и неторопливая осторожность незнакомца заставили Джессику окончательно позабыть обо всем — даже об инстинкте самосохранения. Последний барьер пал, и она покорно выгнулась навстречу незнакомому мужчине, подставляя тело его ласкам. В ее жилах тек жидкий огонь, кожа пылала, а под опущенными веками сияли ослепительные солнца.

Под уверенными руками незнакомца передняя застежка ее лифчика легко разошлась, и он прижался губами и лицом к ложбинке между ее освобожденными грудями. Руки его тем временем соскользнули по животу Джессики вниз и легли на небольшой холмик.

Даже сквозь ткань юбки Джессика ощущала силу его гибких пальцев, которые уверенно продвигались все дальше. Отыскав небольшой бугорок сверхчувствительной плоти, примостившийся в складке ее лона, незнакомец сосредоточился исключительно на нем. Его средний палец медленно задвигался по суживающейся спирали, и чем ближе подбирался он к ее самой сокровенной тайне, тем сильнее становились сладкая мука и ощущение тяжести, скопившейся внизу ее живота.

Негромко ахнув от наслаждения, Джессика уткнулась лицом в шею незнакомца и прижала губы к его чуть солоноватой коже, вдыхая исходящий от него аромат, который — она знала — навсегда сохранится в ее в памяти. Ее спаситель тоже издал какой-то невнятный звук и, взявшись обеими руками за бедра Джессики, помог ей перебраться к себе на колени. Завозившись, чтобы устроиться поудобнее, Джессика вдруг почувствовала под собой всю силу его возбуждения, а незнакомец — словно на мгновение утратив над собой контроль — несколько раз приподнялся вместе с ней, судорожно прижимаясь бедрами к ее разомкнувшимся под его напором ногам.

Стараясь сдержать дрожь в пальцах, Джессика взялась за узел его черного галстука. Справившись с ним, она начала расстегивать пуговицы на его белой шелковой рубашке, обнажая рельефную, прекрасно развитую мускулатуру. Любопытные пальцы Джессики осторожно скользнули по выпуклым мускулам, ненадолго запутались в упругих курчавых волосках, нащупали небольшой плоский диск на золотой цепочке и, опустившись ниже, наткнулись на круглую и твердую пуговку его напрягшегося от возбуждения соска. Наклонившись к нему, Джессика слегка коснулась его языком, как будто пробуя на вкус, потом захватила губами и несильно втянула его в себя, стараясь вернуть незнакомцу хотя бы часть наслаждения, которое он подарил ей.

Увлекшись этим возбуждающим исследованием, Джессика не заметила, как незнакомец снял с нее туфли и взялся за подол юбки, собираясь поднять его повыше. Даже прикосновение к ее бедру оказалось неспособно привлечь к себе ее внимание — она просто механически отметила этот факт и так же машинально подвинулась, когда он расправил юбку так, что она укрыла его колени. Только когда его пальцы скользнули по застежке ее чулочного пояса и проникли под узкую полоску кружев, которую она носила в качестве трусиков, у Джессики от волнения захватило дух.

Первое осторожное вторжение его пальцев заставило ее крепко зажмуриться и замереть — отчасти от наслаждения, отчасти от страха, ибо она не знала, как поступит незнакомец, когда ему откроется ее маленький секрет.

Очевидно, он все-таки почувствовал ее напряжение, так как его пальцы поспешно отступили и занялись горячими и влажными складками нежной и чувствительной кожи, прикрывавшими вход в сад наслаждений. Незнакомец нежно теребил их, разводил в стороны и распутывал мягкие шелковистые волоски, чтобы ничто не мешало Джессике насладиться тем, что им обоим предстояло. Покончив с этим, незнакомец снова вернулся туда, где он уже побывал, но теперь он действовал еще осторожнее и мягче, сосредоточившись на том, чтобы помочь ей сбросить напряжение и расслабить сведенные мускулы.

Сладостная, волшебная мука стала почти непереносимой. Воодушевленная примером незнакомца и его реакцией на ее первое робкое прикосновение, Джессика провела рукой по его плоскому животу и, спустившись по узкой полоске упругих волос, уткнулась в его широкий шелковый кушак. Нащупав застежку, Джессика потянула за нее, и «липучка» с шуршанием разошлась. Когда пояс упал, она освободила зажимы подтяжек и, оставив их болтаться, расстегнула пояс на брюках. Справиться с «молнией» на ширинке Джессике мешало очевидное возбуждение незнакомца, от которого брюки спереди натянулись, но замок в конце концов поддался. Опуская его до упора вниз, Джессика коснулась пальцами ног незнакомца и тут же почувствовала, как мышцы его живота отреагировали на эту легкую ласку рябью судорожных сокращений.

Инстинкт и смущение заставили Джессику отдернуть руку. Вздрогнув, она с лихорадочной поспешностью провела ладонью по его руке, поднимаясь от запястья к плечу, и остановилась, с такой силой впившись пальцами в его кожу, что от напряжения кончики ее пальцев онемели и потеряли всякую чувствительность.

Тело Джессики горело словно в огне, легкие задыхались от недостатка воздуха, груди набрякли и потяжелели, а низ живота разламывался от тупой, ноющей боли. Перед глазами Джессики плыл плотный золотистый туман, в ушах шумела кровь, а в мозгу не осталось ни одной связной мысли. Напряжение, судорогой сводившее ее тело, было таким сильным, что Джессике казалось — само время остановилось и не двигается. В эти мгновения она чувствовала себя часами со взведенной до упора пружиной, стоящими в ожидании легкого толчка, которое приведет в движение анкер.

И вот этот момент настал. Ее внутренняя пружина сорвалась и пошла стремительно раскручиваться с чуть слышным грозным гудением. Напрасно Джессика пыталась справиться с этим неожиданным взрывом эмоций. К счастью, незнакомец ожидал этого и подготовился. Его губы, прижатые к ее губам, заглушили невольный вскрик потрясения и радости, который сорвался с губ Джессики, почувствовавшей внутри себя его мужское естество. Незнакомец вошел в нее плавным, уверенным движением, погружаясь все глубже в сладостную горячую влагу, которую источало ее лоно.

И остановился, наткнувшись на эластичную внутреннюю преграду.

От неожиданности и удивления он замер, и Джессика почувствовала, как на Коже незнакомца выступила холодная испарина. Стараясь взять себя в руки, он невнятно, но свирепо выругался и, медленно, неохотно, начал отступать.

Джессика, омываемая горячими волнами жгучего желания, уже почти полностью погрузилась в блаженное полузабытье. Скорее почувствовав, чем поняв, что происходит, она протестующе застонала от охватившего ее разочарования. Ну почему все должно было случиться именно так, в отчаянии подумала она. Неужели в ее жизни ничего не изменится?

Мысль об одиночестве была невыносимо тяжелой, и Джессика, напрягая бедра, чтобы не дать ему выскользнуть, прошептала с мольбой:

— Нет!.. Не надо, пожалуйста!..

Незнакомец в замешательстве приостановил свое отступление, и Джессика, повинуясь жгучему желанию, которое годы воздержания только усилили, сама сделала выпад.

Острая боль пронзила низ ее живота, но Джессика только закусила губу. Теперь незнакомец оказался внутри ее полностью, и наслаждение, которое доставило ей вторжение его горячей, напряженной плоти, прорвалось даже сквозь боль и оглушило Джессику. Она чувствовала, как он движется в теснине ее жаркой сырой пещеры, пробираясь между атласных, судорожно сжимающихся стен, и инстинктивно напрягалась, стараясь доставить еще большее наслаждение и себе, и ему.

Ни разу в жизни Джессике не довелось испытать ничего подобного. Раньше она всегда считала физическую близость чисто механическим актом, но теперь она на собственном опыте убедилась в обратном. Сосущая пустота в груди, которая с особенной силой терзала ее в последнее время, куда-то исчезла, одиночество отступило, и Джессика впервые за несколько лет почувствовала себя полноценной женщиной. Чувствовать это было так удивительно и странно, что к горлу ее подкатил какой-то тугой комок, а на глазах выступили слезы. Стараясь справиться с ними, Джессика выгнулась и запрокинула голову назад, но две горячие капельки все же выскользнули у нее из уголков глаз и потекли по вискам.

Быстро-быстро моргая глазами, чтобы стряхнуть с них слезы, Джессика внезапно заметила — или ей показалось, что она заметила — какую-то неясную красноватую вспышку, которая сопровождалась негромким щелчком и жужжанием. Этих негромких звуков, однако, оказалось достаточно, чтобы разжечь в ней искорку тревоги, но мужчина, на коленях у которого она продолжала сидеть, вдруг зашевелился, задвигался, наступая и отступая. Движения его бедер, поднимавшихся и опускавшихся в мерном, мощном ритме, снова заставили Джессику позабыть обо всем. Восторг подступающего сладострастия ослепил и оглушил ее, и единственное, на что Джессика оказалась способна, было двигаться в такт его осторожным выпадам, как можно шире раскрываясь навстречу его атакующей плоти.

Незнакомец как будто только этого и ждал. Пробормотав какие-то слова, по тону похожие на извинения, он отбросил всякую сдержанность.

Это была волшебная, потрясающая скачка. Ураган чувств захлестнул Джессику, и она, задыхаясь от восторга, мчалась во мрак на горячем коне, словно грабитель, увозящий с собой все сокровища мира. Мускулы ее сводило от нечеловеческого напряжения, но в экстазе она не чувствовала ничего, подчиняясь одному могучему и властному ритму, который медленно, но неумолимо вел обоих к сияющей развязке.

Мышцы незнакомца тоже напряглись и свились в тугие узлы. Джессика ясно ощущала, как под кожей его плеч перекатываются как будто чугунные шары, но это лишь сильнее возбуждало ее — как и его широкие ладони, лежавшие на ее талии, помогавшие ей и направлявшие ее. Каждый раз, когда она резко опускалась на раскаленный жезл его страсти, ее напряженные соски легонько касались волос на его груди, и эта изысканная ласка буквально гипнотизировала ее, заставляя забыть обо всем на свете.

Больше всего ей хотелось, чтобы незнакомец вошел в нее как можно глубже. Ей не терпелось почувствовать всю его силу, испытать все его умение и выносливость, и он как будто почувствовал ее желание. Не прерывая контакта, он поднялся вместе с ней со скамьи и, уложив Джессику на сиденье, воздвигся над нею, еще шире разведя ей колени, чтобы начать новое наступление.

— О-о-о! — прошептала Джессика. — Еще! Еще!..

С каждым ударом она чувствовала, как рушатся глухие стены, ограждавшие ее узенький тесный мирок, и как открывается большой и широкий мир, о существовании которого она даже не подозревала. Оковы многолетней привычки превращались в прах, и освобожденный дух Джессики воспарил на невиданные высоты, откуда ей открывались головокружительные, сияющие перспективы.

«Свободна! Свободна!» — эта мысль вновь и вновь проносилась у нее в голове словно для того, чтобы дать ей возможность поскорее привыкнуть к своему новому состоянию. Сердце Джессики наполнилось легкой пьянящей радостью, а тело, казалось, стало невесомым, и даже боль, которую она продолжала ощущать внутри, была ей сладка.

Каждой частицей своего существа Джессика наслаждалась мужчиной, который держал ее в объятиях. Она и сама готова была подарить ему радость, но природа опередила ее. Лоно Джессики начало ритмично сокращаться, стискивая его в своей истекающей горячим соком теснине, и незнакомец, сделав последний, отчаянно глубокий выпад, вдруг замер, хотя его замершее тело продолжало несильно подрагивать.

Прошло несколько невероятно долгих секунд, и незнакомец осторожно выпрямился, снова усадив Джессику к себе на колени. При этом он не только не вышел из нее, но даже не разомкнул своих крепких объятий. Оба задыхались, и некоторое время сидели не шевелясь, стараясь прийти в себя и отдышаться. Кроме того, и Джессике, и незнакомцу необходимо было собраться с силами, чтобы взглянуть друг другу в глаза, когда зажжется свет.

 

2

В дальнем углу патио снова вспыхнул красноватый свет. Он был совсем слабым, едва различимым, и все же ошибки быть не могло. И, как и в первый раз, Джессика снова услышала негромкий щелчок и жужжание какого-то механизма.

Нахмурившись, она попыталась собраться с мыслями, поскольку звук показался ей странно знакомым. Мужчина подле нее тоже повернул голову, чтобы посмотреть в сторону стеклянной двери в темноте под балконом. За стеклом снова блеснул красный огонек, но сопровождающие его звуки оказались заглушены громким досадливым восклицанием, которое сорвалось с его губ.

В тот же момент Джессика догадалась, что это может быть. Инфракрасная приставка для съемок в темноте! Как она могла не узнать характерный щелчок срабатывающего затвора и жужжание автоматической перемотки пленки. Кто-то фотографировал ее сквозь стеклянную дверь.

Ее подставили!..

Эта мысль молнией пронеслась в голове Джессики. Страх и стыд, которые она испытала в первые мгновения, тут же испарились, оставив лишь холодную ярость и боль — такую сильную, что Джессика просто не представляла себе, как можно чувствовать такое и не умереть. Потом на смену всем этим эмоциям пришло всепоглощающее отвращение, и Джессику едва не вывернуло наизнанку.

Незнакомец подле нее с грацией дикого кота вскочил на ноги и, на ходу застегивая брюки, прыгнул к запертой двери.

Джессика не стала терять времени и ждать, что будет дальше. Поспешно одернув юбку, она стала застегивать жакет, но пальцы ее дрожали и не слушались. Наконец она справилась с непослушными пуговицами и, спустив со скамьи ноги, нашарила в темноте туфли, которые, к счастью, оказались совсем недалеко.

Волосы Джессики были в полнейшем беспорядке, и она попыталась пригладить их рукой. Разбирая спутавшиеся пряди, Джессика провела рукой по мочке правого уха, и с губ ее сорвалось досадливое восклицание.

Она потеряла сережку! Эта пара из матового золота с бриллиантами была особенной: ее сделали по специальному заказу в комплекте с маленькими золотыми пуговичками, которые украшали ее платье. И вот теперь одна серьга пропала!

Наклонившись, Джессика торопливо зашарила руками по сиденью, но в такой темноте найти потерянную драгоценность было не легче, чем отыскать иголку в стоге сена.

Какая разница, подумала Джессика и резко выпрямилась. Ничто больше не имело значения, кроме одного — она должна убраться отсюда как можно скорее.

Повернувшись к ведущей в зал двери, она побежала, стуча каблуками по каменным плитам патио. В какой-то момент Джессике показалось, что за спиной ее раздалось негромкое восклицание, но она даже не обернулась. Рывком распахнув дверь, она метнулась в темноту залы.

Тут же перед ней возникла какая-то темная фигура. Джессика круто свернула и тут же врезалась в стул, на котором сидел еще кто-то. Человек на стуле проворно схватил ее за запястье, но Джессика не раздумывая взмахнула кулаком. Судя по всему, она попала ему не то по носу, не то по губам. Послышалось короткое сердитое восклицание, но Джессика успела выдернуть руку из сжимавших ее пальцев. Запутавшись ногами в брошенной на полу рубашке или платье, она чуть не упала. Чудом удержав равновесие, она сделала еще несколько шагов и, успешно обогнув клубок смутно белеющих на ковре тел, оказалась почти у самой двери в вестибюль. Здесь дорогу ей заступила еще одна тень — низенькая, но очень широкая, почти квадратная.

— Оставьте меня! — выкрикнула Джессика, отпрянув в сторону.

Меньше чем через минуту она оказалась в саду — как она открыла дверь и миновала прихожую, Джессика не помнила — и побежала к воротам усадьбы по хрустящей гравием дорожке. Выскочив на улицу через незапертую железную калитку, она лихорадочно оглянулась, вглядываясь в припаркованные по обеим сторонам проезжей части автомобили.

Через несколько мгновений Джессика, однако, пришла в себя и остановилась в растерянности. Они с Кейлом приехали же сюда на такси, и она думала, что возвращаться они будут точно таким же способом. Но здесь, в этом удаленном от центра районе, да еще в такой поздний час поймать машину было почти невозможно, во всяком случае — скоро. Конечно, она могла вызвать такси по телефону, но этому мешали два обстоятельства. Во-первых, Джессика не знала ни слова по-португальски, а во-вторых, сама мысль о том, что придется возвращаться в дом, казалась ей невыносимой.

Как же все-таки ей вернуться в гостиницу?

С трудом сдерживая нарастающую в душе панику, Джессика постаралась не думать о пережитом ею унижении.

— Джесс?

Услышав знакомый голос, Джессика повернулась и увидела спешащего к ней Кейла.

— Где ты был?! — спросила она, не пытаясь скрыть свою досаду и злость.

— А где ты была? Где я тебя только не искал!..

— О, Кейл… — голос Джессики задрожал от облегчения и усталости. — Пожалуйста, увези меня отсюда! Увези меня скорее…

Мужчина в темном патио оглянулся вслед убегающей Джессике. Сначала он сделал такое движение, будто собирался броситься вдогонку за женщиной, с которой только что занимался любовью, но, сделав шаг, остановился в нерешительности. Стук каблуков по каменным плитам тем временем затих, и в темноте громко щелкнул замок стеклянной двери.

Что толку было гнаться за ней? Не было никаких сомнений, что она не только не имела никакого желания видеть его лицо, но и не хотела бы, чтобы он узнал, кто она такая. Ей не нужны были ни его помощь, ни слова утешения. Если бы это было не так, если бы любопытство оказалось сильнее страха, а одиночество — сильнее стыда, она бы осталась.

Помедлив несколько секунд, он все же пошел за ней и, отворив дверь в залу, остановился на пороге и прислушался. Он слышал, как она пробирается к выходу, а поглядев в ту сторону — сумел рассмотреть и ее гибкую, стремительную фигуру, облаченную в светлое платье с золотой вышивкой на плечах. Видимо, она стремилась скрыться до того, как включат свет. А это еще что?

Он услышал и узнал ее резкий голос, донесшийся от самой двери. Потом хлопнула дверь, и мужчина понял, что, кто бы ни оказался у нее на пути, она сумела от него избавиться.

Вздохнув, он поднял руку и потер под маской вспотевшую переносицу. Господи Иисусе, что же он наделал! Ему не следовало заходить так далеко. Как можно было до такой степени потерять над собой контроль?

Мужчина снова вздохнул. План, который он так тщательно продумал, рухнул. Увы, винить в этом он мог только самого себя.

Пожалуй, подумал мужчина в маске, впервые в жизни он действовал чисто инстинктивно, во всяком случае — сначала. Он должен был защитить то, что уже считал своей собственностью, и защитил. А потом, в лучших традициях своей родной страны, он поддался соблазну завоевать понравившуюся ему женщину во что бы то ни стало, и, хотя он сдерживался изо всех сил, неизвестно, чем бы все закончилось, если бы она — совершенно неожиданно — не уступила ему сама.

Все это было совсем на него не похоже. Всего, чего он достиг в жизни, он добился при помощи железной выдержки и тщательного планирования, которое лежало в основе всех решений и поступков, которые могли показаться экспромтами несведущим наблюдателям. Мелодраматическим спектаклям не было места в его жизни, и поддаться соблазну и выступить в роли благородного спасителя было с его стороны просто преступно — особенно сейчас, когда на карту поставлено так много.

С самого начала он не рассчитывал на то, что она сделает шаг ему навстречу, и это было правдой. Это его, впрочем, ничуть не обескураживало. Если бы леди попросила его остановиться — он бы остановился, чтобы потом при помощи убеждения и логики добиться своего, но ему и в голову не приходило, что она может быть столь чиста и невинна

— и в буквальном, и в переносном смысле. Что ж, с его стороны это тоже было ошибкой, за которую впоследствии придется платить по самому большому счету.

Он чувствовал себя негодяем. Он и был им — если судить по тому, как он поступил с нею.

Самое главное, ничего уже нельзя было поправить, и жалеть о том, что сделано, тоже было поздно. Ему оставалось только одно — постараться свести к минимуму возможные неприятные последствия.

Когда он вернулся к стеклянной двери под балконом, она была все так же надежно заперта. Человек с фотоаппаратом исчез. Конечно, можно было поискать в других местах, можно было перерыть весь дом, но он был уверен на сто процентов, что это ничего не даст. Что ж, с фотографиями ему придется разобраться потом, когда они всплывут, а в том, что рано или поздно это произойдет, он не сомневался. Сейчас же ему надо было подумать о том, чем и как можно компенсировать причиненное зло. Это было трудно — если вообще возможно, — но необходимо. Впрочем, он надеялся, что сумеет кое-что предпринять.

Но, Боже, как же хорошо ему было с Джессикой Мередит! Их интимный контакт представлялся ему почти идеальным — ничего подобного он еще не испытывал ни с одной женщиной. И дело было не только в физической гармонии — в душе его зияла пустота, которую Джессика заполняла полностью, помещаясь там как драгоценный камень в сделанной под него оправе, или как статуя святой в специально сооруженной для нее нише. Вот только хватит ли ему смирения, чтобы взирать на нее снизу вверх? Справится ли он со своими плотскими желаниями, чтобы любоваться ею издали?

Что ж, может быть, с Божьей помощью все как-нибудь образуется…

В задумчивости он вернулся к скамейке и нашел свой галстук и накидку. Когда он набросил накидку на плечи, из складок ее что-то выскользнуло вниз. Мужчина наклонился и поднял с каменных плит крошечный золотой диск, усеянный мелкими бриллиантами.

Несколько мгновений мужчина сосредоточенно рассматривал находку, потом негромко рассмеялся.

Ее серьга.

Памятный сувенир, талисман и — быть может — хороший знак, предзнаменование успеха.

Рука его сама собой сжалась в кулак, надежно заключив внутри золотую безделушку.

 

3

— Смотрите, что нам только что доставили! — воскликнула секретарша Джессики, появляясь на пороге кабинета. — Сказали, что это — для вас. Кто бы мог подумать!..

Джессика оторвалась от контракта, который она сосредоточенно изучала вот уже полчаса, и сдержанно улыбнулась, предчувствуя розыгрыш. Софи — привлекательная, миниатюрная негритянка — никогда ничему не удивлялась, и если в ее голосе звучало благоговение, это могло означать только одно

— она задумала какую-то шутку.

В руках Софи держала вазу, в которой было по меньшей мере две дюжины роскошных орхидей, и улыбка на губах Джессики стала натянутой.

— Нет, серьезно! — проговорила секретарша. — Похоже, ради вас кто-то обчистил оранжерею.

В груди Джессики шевельнулся ледяной страх.

— Кто прислал эти… замечательные цветы? — проговорила она дрогнувшим голосом.

— Откуда я знаю, — Софи пожала плечами и с преувеличенной осторожностью водрузила вазу на рабочий стол начальницы. — Никакой карточки нет.

Ваза из тончайшего китайского фарфора сама по себе была настоящим произведением искусства. Изящная по форме, она была покрыта блестящей глазуровкой, цвет которой изменялся от желтой меди до красной киновари. Что касалось цветов, то такой красоты орхидей Джессика еще никогда не видела. Их затейливые чашечки казались золотисто-розовыми, словно свежая лососина на разрезе, а зев был густо-зеленым или пурпурно-красным. На лепестках и длинных узких листьях еще посверкивали капельки росы, а в воздухе плыл сладкий дурманящий аромат.

Джессика знала, что для транспортировки на большие расстояния орхидеи обычно охлаждают, после чего они утрачивают свой естественный запах. Следовательно, поняла она, эти цветы действительно были срезаны в какой-то оранжерее считанные часы — а может быть, и минуты — назад.

— Какая же фирма доставила нам это чудо? — спросила она.

Софи выразительно дернула узкими плечиками.

— Посыльный был не в форме, а в обычном деловом костюме. Он спросил, на месте ли вы, и когда я ответила «да», он просто поставил вазу на пол и ушел.

Джессика вспомнила, что в Бразилии орхидеи растут сами по себе чуть ли не повсеместно.

Закрыв глаза, она потерла веки большим и указательным пальцами, но это не помогло. Перед ее мысленным взором снова возникла сцена в темном патио, которая преследовала ее и днем и ночью, спала она или бодрствовала.

Из Рио Джессика вернулась два дня назад, но за это время воспоминания нисколько не потускнели. Десятки ярких и подробных картин, звуки самбы, аромат цветущего жасмина, нежные ласки ее спасителя — все это было слишком недавно и слишком глубоко врезалось в память, чтобы она оказалась в состоянии забыть о своем приключении.

Может быть, орхидеи прислал ее таинственный незнакомец? Но тогда как он узнал, кто она такая и откуда? Да и что вообще означают эти цветы? Должны ли они служить напоминанием? Или, может быть, это закамуфлированная угроза?

— Эй, с вами все в порядке? — услышала Джессика заботливый голос Софи.

— Да, все отлично, — рассеянно откликнулась она, с легким удивлением уставившись на контракт, который все еще держала в руках. Ей потребовалась секунда, чтобы вспомнить, что это такое.

— Будь добра, Софи, спустись вниз и спроси, может, кто-нибудь видел фургон и запомнил название цветочной фирмы.

— Хорошо, мэм. — Софи сделала небольшую паузу, как будто хотела что-то добавить, но, видимо, передумала. Не проронив больше ни слова, она повернулась и бесшумно вышла из кабинета.

Как только дверь за секретаршей закрылась, Джессика в отчаянии швырнула контракт на стол и откинулась на спинку кресла. Руки ее стали холодными и влажными, а пальцы дрожали так сильно, что она невольно сжала руки в кулаки — да так, что побелели костяшки. Лицо ее, наоборот, пылало, а губы слегка покалывало.

Джессика была в ярости. Насколько она помнила, ее еще никто так не унижал, и она не собиралась это терпеть.

Нет, она обязательно должна что-то предпринять, вот только что?

Она затрясла головой, как будто надеясь таким способом разогнать застилавшую глаза красную пелену гнева. Ничего путного из этого не вышло, но мысли ее приняли иное направление.

Интересно, подумала Джессика, как она сможет работать, когда внутри у нее творится черт знает что? Когда наконец она справится со своими воспоминаниями? И чем, в конце концов, закончится вся эта странная история?

За два прошедших дня человек, фотографировавший ее в темноте, не позвонил и не дал о себе знать никаким иным способом. Записок с угрозами она тоже не получала, но это ровным счетом ничего не значило. Джессика не сомневалась, что если кто-то решил ее шантажировать, то рано или поздно она об этом узнает.

До сегодняшнего утра ничего необычного с ней не происходило.

И вот кто-то прислал ей орхидеи…

Может, это первый ход в игре шантажиста? Часть плана, такого хитрого, что она не в силах его разгадать?

Джессика снова поглядела на букет и почувствовала, как к глазам ее подступили слезы обиды и бессильной ярости.

Поразмыслив о событиях той памятной ночи в Рио, Джессика пришла к заключению, что больше всего ее беспокоит то, как легко и быстро она отказалась от всего, что так долго в себе воспитывала и к чему стремилась. Другие люди, бывало, подводили ее — она это пережила. Но Джессика никак не ожидала, что сможет с такой легкостью предать себя сама.

Конечно, она могла бы обвинить в случившемся хозяев дома, Кейла, уговорившего ее поехать на вечеринку, или человека в маске, который воспользовался ее слабостью. Это было бы проще всего, но Джессика не могла себе этого позволить. Она давно считала себя взрослой женщиной, способной отвечать за свои поступки, и поэтому будет справедливо, если ей придется самой иметь дело с последствиями собственных ошибок.

И все же Джессике все еще не верилось, что она могла повести себя подобным образом. Особенно тяжело было представить это сейчас, при свете дня, в привычной обстановке просторного офиса «Голубой Чайки». Собственные поступки казались ей нелогичными, иррациональными и — самое главное — нисколько не соответствующими ее собственным представлениям о своем характере. Она была самой себе противна.

Что, ради всего святого, на нее нашло? Может, она была слишком пьяна? Или почувствовала себя обязанной незнакомцу за свое спасение? Но не до такой же степени!

А может, все дело в подходящей обстановке, позволявшей сохранить анонимность и удовлетворить собственные желания, которые она считала давно и надежно обузданными? Нет, так низко она еще не пала.

Или это таинственный Рио, легендарный Карнавал, мистико-эротическая атмосфера праздника, достойная очередной серии «Дикой Орхидеи»? Пожалуй, не без этого…

Да нет, ничего подобного! Просто ее тело, которому незнакомец в маске показался подходящей парой, сыграло с ней злую шутку, откликнувшись на его ласку мощным выбросом гормонов, с которым она не в силах была совладать!

Не исключено, подумала Джессика, так и не найдя подходящего ответа на вопрос, что же с ней на самом деле случилось. Она знала только одно: тогда ей было хорошо, и никаких сомнений в правильности происходящего она не испытывала.

Кто-то коротко и энергично стукнул в дверь кабинета, и внутрь заглянул Кейл. Удивленно покосившись на букет, он спросил:

— Не хочешь выпить кофе? По-моему, уже пора.

Джессика натянуто улыбнулась и кивнула. До одиннадцатичасового перерыва оставалось еще минут двадцать, но мучившие ее вопросы и сомнения не позволяли Джессике сосредоточиться на работе.

— С каких это пор мы можем позволить себе подобный шик? — поинтересовался Кейл, ставя перед Джессикой фарфоровую чашку с кофе и кивая в сторону орхидей. — Или ты завела себе богатого ухажера, о котором не удосужилась мне сообщить?

И он с удобством расположился в мягком кожаном кресле для посетителей.

— Увы, нет, — ответила Джессика, прилагая значительные усилия, чтобы говорить в таком же шутливом тоне. — Откровенно говоря, я понятия не имею, кто мог их мне прислать.

И она отодвинула вазу как можно дальше, словно стараясь отмести от себя все подозрения.

— Значит, их прислал тайный обожатель, — резюмировал Кейл и качнул головой, отчего солнце вспыхнуло и заиграло в его светлых, с легкой рыжиной волосах.

— Я думаю, что карточка просто затерялась по дороге, — предположила Джессика.

— Скорее всего эти орхидеи — из того венка, который Кастеляр пришлет на наши похороны. — Лицо Кейла помрачнело. — Поскольку все мы скорее всего разделим судьбу «Голубой Чайки». Ты знаешь, пока я не вернулся в Штаты, мне казалось, что все прошло более или менее нормально. Только здесь я сообразил, что этот бразильский Аттила не отступил от своего ни на дюйм.

Кейл продолжал шутить — вернее, пытался шутить, — но в его словах было много горькой правды. Слишком много, подумала Джессика, Медленно беря со стола чашку с кофе и сжимая ее в ладонях, чтобы согреть озябшие руки. Она понимала это как никто другой, и все же ей потребовалось немало сил, чтобы сосредоточиться на проблеме, о которой говорил ее кузен.

— Ты уже говорил с дедушкой? — спросила она. Кейл кивнул.

— Он сам позвонил мне вчера утром — так ему не терпелось узнать, что сказал и что предложил нам Кастеляр.

— Понимаю, — кивнула Джессика. Разумеется, она доложила деду обо всем, но ее вовсе не удивило, что он счел необходимым перепроверить ее сообщение.

Кейл сделал глоток кофе из своей чашки.

— Дядя Клод спрашивал, какое впечатление произвел на меня сам Кастеляр. Похоже, он хотел сравнить мою точку зрения со своей — ведь он недавно разговаривал с ним по телефону и на ту же тему. Кроме того, у него есть на него какие-то материалы, которые он получил буквально на днях. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Какие материалы? — спросила Джессика и, подняв голову, с тревогой посмотрела на Кейла.

— Я проглядел их, — ответил тот. — Это довольно подробный отчет о состоянии его дел. Похоже, этот парень, Кастеляр, богат как Крез. Он владеет недвижимостью в Рио; кроме того, ему принадлежит большая часть фамильного поместья в Ресифе в северной Бразилии. Этот участок земли числится за семьей Кастеляров чуть ли не с шестнадцатого века. Что касается особенностей его характера, то мне запомнилась история девицы, с которой он был помолвлен несколько лет назад. Она покончила с собой буквально накануне свадьбы. Кстати, это был не единственный случай: топ-модель, которая была его подружкой в прошлом году, наглоталась снотворных таблеток и запила их шампанским. Если бы Кастеляр случайно не обнаружил ее и не вызвал «Скорую», она тоже могла бы скончаться. Чтобы замять скандал, Кастеляру пришлось нажать на кое-какие рычаги, чтобы пристроить ее на главную роль в популярный бразильский сериал. Похоже, правда, что он до сих пор не нашел никого на ее место, но я в этом сомневаюсь…

Слушая его, Джессика даже не пыталась скрыть своего отвращения.

— Неужели мы дошли до того, что стали использовать подобные, гм-м… досье? — спросила она, брезгливо морщась.

— Если хочешь знать мое мнение, то мне это тоже не по душе, — вспыхнув, ответил Кейл. — Но тут, видно, дело в другом. Когда дядя расспрашивал меня о Кастеляре, мне показалось, что он хочет выяснить для себя, имеем ли мы дело с отъявленным подонком, или Кастеляру просто не везет с женщинами. Последнее, возможно, объясняется какими-то особенностями его характера: если Кастеляр подбирает себе подружек с такой неустойчивой психикой, значит, у него есть какое-то слабое место. Его-то и хочет найти старик Фрейзер, и досье может нам в этом помочь.

— А что ты рассказал деду?

Кейл вздохнул.

— Я сказал ему, что, на мой взгляд, у Кастеляра просто нет слабых мест. А как ты считаешь, Джесс?

Взгляд его стал пронзительным и острым, и Джессика поспешно опустила глаза. Пока она раздумывала над вопросом Кейла, перед ее мысленным взором возникло лицо Рафаэля Кастеляра. Особенно ясно она представляла себе его глаза — темно-янтарные, горящие каким-то внутренним огнем. В них Джессика сумела разглядеть только ум, хитрость и стальную волю. Все остальное Кастеляр умело скрывал при помощи вкрадчивой любезности, мягкого обаяния и юмора — слегка желчного, впрочем.

— Кто знает? — уклончиво ответила она, пожимая плечами. — Возможно, у него есть уязвимое место, но он умеет держать себя в руках.

— Если бы мы знали, на что можно нажать, мы, возможно, смогли бы что-то предпринять, — снова вздохнул Кейл. — На многое, конечно, рассчитывать не приходится, но в нашем положении полезной может оказаться любая информация. Можно ли заставить Кастеляра отказаться от своих планов, или нельзя — вот главный вопрос, который интересует твоего деда в первую очередь; как это сделать — дело десятое. Впрочем, ты же знаешь старика — если есть мало-мальски подходящая возможность, он ее не упустит.

— Насколько мне известно, — парировала Джессика, — в борьбе с конкурентами он еще никогда не пользовался досье подобного рода. Это даже хуже, чем копаться в чужом грязном белье.

Это был слабый довод, и Джессика подумала об этом почти сразу. В конце концов, даже она не была посвящена во все аспекты предпринимательской деятельности своего деда.

Кейл тонко улыбнулся.

— Но ведь он еще никогда не сталкивался с такими важными проблемами, — возразил он.

— Да, — с горечью согласилась Джессика. — Сейчас речь идет о жизни и смерти, и я боюсь, что именно это его и подкосило. Но, помяни мое слово, если дед будет так переживать из-за того, что он вынужден временно отойти от дел, он неминуемо заработает себе еще один инсульт, — добавила она, стараясь скрыть свою тревогу за напускным раздражением. — В конце концов, мы с тобой вполне способны сменить его у руля.

Кейл с негодованием фыркнул.

— Единственное, что может помешать ему переживать за «Голубую Чайку»,

— это смерть, — бросил он. — Но я, разумеется, согласен с тобой, что он почувствует себя спокойнее, когда Кастеляр перестанет кружить вокруг нашей компании, словно акула вокруг спасательного плотика.

Джессика кивнула.

— Что касается досье, — продолжал Кейл, делая еще один глоток из своей чашки, — то оно лежит в ящике стола дяди Клода. Я бы рекомендовал тебе взглянуть — это довольно любопытно само по себе. Начать с того, что в жилах Кастеляра течет кровь первых португальских завоевателей, которые приплыли в Америку едва ли не раньше «Мэйфлауэра» . Один из его прадедов был бразильским сахарным королем, владевшим участком земли размером с Вермонт; другой предок, живший в девятнадцатом веке, был чем-то вроде революционера. Главное, что Кастеляр состоит в родстве или свойстве с абсолютным большинством влиятельных бразильских семейств, да и в Штатах у него есть связи на самом верху.

— Жаль, что мы не знали это до того как отправиться в Рио, — сухо заметила Джессика.

— Должно быть, дядюшка Клод не хотел, чтобы у нас составилось о нем предвзятое мнение, — пояснил Кейл. — Кроме того, старик вправе рассчитывать, что у нас у самих голова на плечах, а в ней — мозги, а не мякина. И, боюсь, нам придется доказывать это в самое ближайшее время. Ты уже знаешь, что он хочет выслушать самый подробный отчет о поездке и о состоянии дел вообще? Общий сбор акционеров назначен на это воскресенье.

— Ты тоже там будешь? — спросила Джессика, глядя на него в упор.

— А как же! Все руководство компании обязано присутствовать, разве нет?

Джессика согласно улыбнулась, но улыбка у нее вышла напряженная и оттого — чуть кривоватая. Ее дед любил считать себя патриархом рода и собирал у себя всю родню не реже одного раза в месяц. Так ему было гораздо удобнее присматривать за своими многочисленными родственниками и наследниками, которыми он правил железной рукой. В назначенный день в «Мимозу» — старинную усадьбу Фрейзеров, расположенную в болотистой юго-западной части Луизианы, съезжались все члены семьи. Правда, за три недели, прошедшие с тех пор как Клод Фрейзер выписался из больницы, подобные встречи не проводились ни разу, но Джессике приходилось несколько раз ездить к деду по делам фирмы, и она была рада возможности снова повидаться с ним.

— По-моему, моя мать тоже собирается приехать, — осторожно заметил Кейл, рассматривая остатки кофе на дне своей чашки.

— У нее есть для этого какая-то особенная причина? — так же осторожно поинтересовалась Джессика.

— Она ведь тоже владеет акциями компании, — проговорил Кейл, отвечая на невысказанный вопрос Джессики, который ясно слышался в ее голосе.

Да, мать Кейла действительно владела небольшим пакетом акций «Голубой Чайки», хотя Клод Фрейзер не обращал никакого внимания на попытки жены своего покойного племянника участвовать в управлении компанией. И Джессика была склонна считать, что он прав. Компания «Голубая Чайка. Морские перевозки и фрахт» была основана ее дедом и его младшим братом Альбертом Фрейзером, приходившимся Кейлу родным дедом, и до сих пор оставалась семейной корпорацией. Клод Фрейзер, однако, был гораздо дальновиднее своего брата. Больше всего внимания он уделял перевозкам оборудования, припасов и бригад нефтяников для буровых, установленных на платформах в открытом океане, — и преуспел. Альберт же сосредоточился главным образом на организации увеселительных прогулок и рыболовных экспедиций, и его успехи были гораздо скромнее. Кроме того, доля старшего брата в стартовом капитале изначально была больше, поэтому он владел семьюдесятью пятью процентами акций, в то время как на долю младшего приходилось двадцать пять.

Шли годы, и судьба благословила Альберта двумя сыновьями, чего Клод так никогда ему и. не простил. У него самого был единственный ребенок — дочь, и это весьма его огорчало. Но старший сын Альберта был убит во время войны в Корее; вскоре после этого скончался от сердечного приступа и он сам. Только младший сын Альберта — Луис Фрейзер — успел жениться и произвести на свет Кейла до того, как погиб.

Его не оплакивали. Луиса всегда считали в семье паршивой овцой, да и обстоятельства его смерти были достаточно скандальными. (Будучи пьян, он повез какую-то свою подружку — грудастую блондинку, снимавшуюся во второсортных порнофильмах, — кататься на машине и не справился с управлением. На крутом повороте его спортивный автомобиль слетел с полотна и свалился в море. Актриса, как говорили, уцелела только чудом.) Как бы там ни было, после этого происшествия вдова Луиса получила в наследство четверть акций «Голубой Чайки» и до тех пор, пока Кейл не достиг совершеннолетия, распоряжалась всем пакетом на правах законного опекуна. Впоследствии часть этих акций перешла к Кейлу, но у Зои Фрейзер остался достаточно большой пакет, который давал ей право на оставшиеся двенадцать с половиной процентов дохода с капитала.

— Ты рассказал ей, что у нас происходит, — сказала Джессика утвердительно.

— В общих чертах, — кивнул Кейл, не глядя на нее. — Хотя иногда мне кажется, что она знает об этом гораздо больше, чем я.

Они оба хорошо знали, что у Зои было огромное количество друзей и близких знакомых в самых неожиданных местах. Среди них несомненно были и служащие «Голубой Чайки», которые держали мать Кейла в курсе событий.

В другое время Джессика не преминула бы развить эту тему, но сейчас ей было не до того. Орхидеи продолжали благоухать, возвращая ее к собственным проблемам.

Вздохнув, она оглядела свой кабинет, который стал для нее почти что вторым домом. Антикварный резной столик из вишни, который она приобрела удивительно дешево на распродаже старой мебели; голубой с золотом ковер ручной работы возле обитого голубой саржей дивана; огромный филодендрон с широкими резными листьями, росший в кадке у выходящего на Миссисипи окна — все это были дорогие ей вещи, в окружении которых ей становилось спокойно и уютно. Только здесь Джессика чувствовала себя хладнокровной, уравновешенной женщиной, способной принимать трезвые, разумные решения. Но, как показала поездка в Бразилию, на свете существовала и другая Джессика — слабая, легкомысленная и склонная к разврату, способная без особенных колебаний отдаться первому же встреченному ею бразильскому донжуану.

— Кстати, я хотела еще раз спросить тебя насчет вечеринки в Рио, — проговорила она и, бросив на Кейла быстрый взгляд, отвела глаза. — Как получилось, что тебя пригласили в этот дом?

Кейл слегка подался вперед.

— Бог мой, Джесс, ты же знаешь, как это обычно бывает! Я сидел в баре и разговорился с соседом. Он рассказал, что ждет свою жену, чтобы отправиться на прием, куда они ходят каждый год. Когда его жена наконец появилась, они пригласили и меня пойти с ними. Мне показалось, что это отличный шанс получше узнать, что такое Рио во время Карнавала, и

поближе познакомиться с несколькими коренными кариокас . Я клянусь тебе чем угодно, что никто из них не сказал ни слова о том, что это на самом деле за вечеринка!

Кейл не переставал извиняться перед ней всю дорогу, пока они летели из Рио в Новый Орлеан. Не желая вновь выслушивать его объяснения, Джессика быстро спросила:

— А тебе не приходило в голову, что этот человек специально дожидался именно тебя?

— Но он же ждал свою жену! — воскликнул Кейл и неожиданно задумался.

— Нет, — сказал он немного погодя. — Я так не думаю. Все произошло совершенно естественно. В конце концов, в это время года в Рио полно туристов, которые специально приезжают в Бразилию, чтобы поучаствовать в… такого рода мероприятиях. Для местных жителей это в порядке вещей. Может быть, он принял меня за скучающего повесу, а может, ему просто показалось, что я обрадуюсь подобной возможности просто потому, что я — американец. Честное слово, я не знаю, Джесс, но я очень рад, что мы успели выбраться оттуда целыми и невредимыми.

Настал черед Джессики разглядывать оставшийся на дне чашки кофе. Она ничего не открыла Кейлу. Конечно, он не мог не заметить ее состояния, и, чтобы как-то оправдаться, Джессика придумала историю о том, что в темноте ее кто-то схватил и поцеловал. Она не обмолвилась ни словом ни о нападении, ни о втором человеке в патио, который пришел к ней на помощь, ни о фотографе, который запечатлел ее в самый неподходящий момент. Главной причиной для подобной скрытности были пережитые ею унижение и стыд, но, кроме этого, Джессика боялась, что Кейл может попытаться выяснить отношения с незнакомцем, с которым она занималась любовью, или начнет искать фотографа. В те минуты ей больше всего хотелось оказаться как можно дальше от Рио и никогда больше не вспоминать об этой кошмарной ночи.

Но последнее оказалось выше ее сил. Сцена в темном патио снова и снова прокручивалась у нее в мозгу, и в таких подробностях, что Джессику бросало то в жар, то в холод. Ощущения, запахи, звуки — все это преследовало ее и во сне, и наяву, и Джессика даже начала бояться, что может сойти с ума. Ей, во всяком случае, было совершенно очевидно, что она не сможет забыть происшедшего. Никогда и ни за что.

В какой-то момент Джессике, правда, пришло в голову, что принятое ею решение было самым правильным, поскольку ситуация могла на самом деле быть предельно простой. Никто ее не подставлял, а человек с фотоаппаратом мог быть обыкновенным извращенцем, получающим удовольствие от подглядывания за другими. Зная, что за вечеринка планируется в усадьбе, он мог заранее запастись соответствующей фотоаппаратурой, а Джессика попалась ему чисто случайно.

Разумеется, сознание того, что за ней подглядывали — впрочем, как и перспектива оказаться в коллекции какого-нибудь тайного эротомана — не способно было доставить Джессике особого удовольствия, однако в первое время она даже испытала облегчение. Во-первых, если дело обстояло именно так, она могла рассчитывать, что ее безрассудство не будет иметь никаких последствий, которые могут каким-либо образом повредить репутации «Голубой Чайки». Во-вторых — и это было важнее всего, — незнакомец, который повстречался ей в темном патио, в этом случае превращался из наемного любовника в случайного мужчину, который занимался с ней сексом только потому, что в тот момент они оба этого хотели. Эта мысль тревожила Джессику куда меньше, чем сознание того, что она добровольно уступила незнакомому человеку в маске, который, возможно, получил щедрое вознаграждение за то, что соблазнил ее.

Но так она могла думать только до тех пор, пока в ее кабинете не появились эти присланные неизвестно кем цветы.

— Ты… С тобой правда ничего не случилось, Джесс?

В глазах Кейла светилось искреннее участие. Должно быть, Джессика слишком долго молчала, погрузившись в свои невеселые размышления. Выдавив из себя улыбку, она поспешно сказала:

— Конечно, нет! Просто я… немного задумалась. Мне бы очень хотелось, чтобы никто из знакомых не узнал, что мы побывали на подобной вечеринке.

Кейл поставил пустую чашку на стол и снова откинулся на спинку кресла, вытянув перед собой свои длинные ноги.

— Ты имеешь в виду своих друзей для компании или родственников?

— И тех, и других.

— Н-да, я, пожалуй, тоже предпочел бы, чтобы дядя Клод никогда об этом не узнал. Бог ты мой, я даже боюсь подумать об этом! Что касается наших знакомых, то мне кажется, что никакого значения наше грехопадение иметь не будет. Люди, знаешь ли, совершали поступки и похуже, но я не знаю случая, чтобы это помешало кому-то попасть в списки богатейших людей Америки.

По его жесткому, волевому лицу скользнула улыбка, которая очень шла Кейлу, оживляя его несколько тяжеловесные черты. В следующее мгновение он подался вперед и громко хлопнул себя ладонями по коленям.

— В любом случае, нам с тобой не о чем волноваться. Мы с тобой благополучно выбрались из этой передряги, никто из нас не пострадал и — самое главное — никто нас не видел!

— Откуда ты знаешь? — насторожилась Джессика. В самом деле, почему он так уверен? Кейл тоже напрягся.

— Что ты хочешь сказать? — медленно спросил он.

Стараясь скрыть свое замешательство, Джессика взяла со стола карандаш и принялась бессмысленно вертеть его в руке.

— Я подумала о КМК, — сказала она наконец. — В конце концов, мы оказались на их территории. Что, если им захотелось… иметь на руках дополнительные козыри, прежде чем они возобновят переговоры с нами?

— Думаю, это вполне возможно. — Губы Кейла на мгновение решительно сомкнулись, но в следующую секунду он уверенно покачал головой, — Не думаю, что они способны на самом деле так поступить. Если бы Кастеляр затеял нечистую игру, он бы начал с того, что выкупил у банка нашу подкредитную закладную. Насколько я знаю, на данный момент это самое уязвимое место дядюшки Клода. С другой стороны, двенадцать миллионов долларов тоже не шутка. Не думаю, что Кастеляру это по плечу.

— Вик Гадденс ни за что не продал бы вексель постороннему человеку, не известив об этом дедушку! — с возмущением воскликнула Джессика. — Они работали вместе Бог знает сколько времени!

— Не забудь, что вот уже много лет мы не платим по этому кредиту ничего, кроме годовых процентов. Кроме того, Вик — лишь один из членов совета директоров «Креснт Нэшнл Бэнк», и не он там вертит делами. Остальные же руководители банка прекрасно осведомлены о том, что Клод Фрейзер больше не может управлять «Голубой Чайкой», и что он, возможно, никогда больше не вернется в большой бизнес. Банкиры, Джесс, слишком большие прагматики и реалисты. Может быть, Вик и уверен, что ты или я — кто-нибудь из нас — способен управлять компанией так же эффективно, как было при деде, но ему еще надо убедить в этом и остальных. Кроме того, и он может не устоять, если ему предложат достаточно выгодные условия.

— Что ж, будем молиться Богу, чтобы Кастеляр никогда об этом не узнал, — нервно сказала Джессика.

— Для этого он слишком хороший бизнесмен, — возразил Кейл. — Будь уверена, он скорее всего в курсе всех событий. К тому же я не исключаю, что у него может быть где-то запрятано такое же досье, как у дяди Клода, где все это записано.

Все сказанное не было для Джессики новостью. Кроме того, она слишком хорошо понимала, что если о снимках, сделанных таинственным фотографом, узнают в банке, то даже Вик Гадденс может всерьез засомневаться в ее способности управлять «Голубой Чайкой».

— Вот еще что приходило мне в голову в последнее время, — сказала она, решительно уходя от скользкой темы. — Как мне кажется, все неприятности «Голубой Чайки» начались со взрыва нашей шхуны, перевозившей вахтовиков. Тогда несколько человек погибло, так что, если бы не миллионные иски и не космические счета от адвокатов, мы могли бы, пожалуй, попытаться расплатиться с кредитом — по крайней мере, вернуть большую его часть, но эти незапланированные траты съедают слишком много денег. Не кажется ли тебе, что этот инцидент произошел слишком своевременно, чтобы быть случайным?

— Да, — нехотя согласился Кейл. — Я тоже не раз задумывался об этом. Но, как говорится, неприятности случаются даже с самыми хорошими людьми. Кроме того, я не стал бы очень возмущаться тем, что компания Кастеляра и «Гольфстрим Эйр» поспешили воспользоваться нашим невезением.

— Но что, если это было не просто невезение? А вернее — совсем не невезение? Что, если кому-то очень захотелось пустить нас ко дну?

— Они и так едва не потопили нас, но мы выкарабкались… — Кейл помолчал. — Нет, Джесс, все это из области детективных сериалов. Я не думаю, чтобы кто-то действительно отважился на такое — это слишком рискованно. Если только это не маньяки и не извращенцы, которым «Голубая Чайка» чем-то сильно досадила.

— Но они могли иметь что-то против деда! Кейл пожал плечами.

— На мой взгляд, это одно и то же: тронь «Голубую Чайку», и ты ранишь Клода Фрейзера.

Некоторое время оба молчали, и хотя ни Джессика, ни Кейл не произнесли ни слова, они прекрасно понимали, о чем сейчас думает другой. Безусловно, та катастрофа и была одной из самых главных причин инсульта, свалившего основателя «Голубой Чайки». С другой стороны, если бы Клод Фрейзер и его компания были в добром здравии и полны сил, над «Голубой Чайкой» не нависла бы угроза поглощения.

Джессика первой нарушила затянувшееся молчание.

— Я вот еще что хотела сказать… — начала она и запнулась.

— Насчет «Голубой Чайки»? — уточнил Кейл. — Какие-то еще мысли прячутся в этой прелестной маленькой головке?

Он явно что-то почувствовал и хотел подбодрить и поддержать ее, но Джессика выдавила из себя лишь слабую улыбку благодарности за его усилия.

— Я хотела спросить, тебе… не обидно, что дедушка сделал меня главным исполнительным директором компании? Может, тебе хотелось бы руководить фирмой самому, без меня?

В ответ на это заявление Кейл снова расхохотался, но Джессика заметила, что при этом он отвел взгляд.

— Господи, Джесс, что это тебе пришло в голову?

Джессика неуверенно повела плечом.

— Должно быть, я слишком много думала о Кастеляре и о том, как бразильцы относятся к женщинам». Наверное, было бы лучше, если бы ты отправился в Рио один. Да и у нас в Штатах многие люди посчитали бы вполне естественным, если бы дед сделал тебя единственным исполнительным директором. Во-первых, ты работаешь на компанию с ранней юности, а во-вторых, ты же внук его брата, единственный мужчина-наследник.

— И еще я на два года старше тебя, не забывай об этом! — Кейл назидательно поднял палец, ухмыльнулся и тут же снова стал серьезным.

— Здесь все прекрасно знают, что тебя с самого начала готовили к тому, чтобы ты заняла в «Голубой Чайке» высший руководящий пост. Не зря же старик Фрейзер отправил тебя учиться, чтобы ты стала специалистом в области делового администрирования. Ты прекрасно потрудилась, ты не гнушалась самой черной работы и вкладывала в компанию всю душу. Нет, то, что тебя назначили старшим исполнительным директором, если и удивило кого-то, то лишь потому, что многим казалось, будто старина Клод Фрейзер будет вечно стоять у кормила. Приключившееся с ним несчастье для многих стало большой неожиданностью.

— Включая самого деда, — согласилась Джессика, а про себя подумала, что Клод Фрейзер может еще изменить свое мнение о ней, если только увидит те фотографии. Еще бы, его любимая внучка в объятиях незнакомого мужчины, имени которого она даже не знает! Вместе с тем Джессика — как ни гнала она от себя подобные мысли — снова и снова думала о том, что именно Кейл уговорил ее пойти на вечеринку и что его не оказалось рядом как раз в тот момент, когда погас свет.

— Как бы там ни было, — продолжал Кейл, потягиваясь и забрасывая за голову сцепленные руки, — я вовсе не уверен, что идеально подхожу для руководства компанией. Откровенно говоря, мне гораздо интереснее ходить в море, общаться с моряками или решать практические вопросы в портах, чем корпеть над бумажками, стараясь спланировать оборот и возможную выручку. Если ты так этого хочешь, я с удовольствием оставлю эту работенку тебе. Ну а если я вдруг тебе понадоблюсь, ты всегда сможешь найти меня по следу из пустых пивных банок, которые будут мирно покачиваться на волнах там, где прошла моя шхуна.

— Представляю, какие штрафы нам придется заплатить комитету по охране окружающей среды! — фыркнула Джессика и задумалась. На самом деле Кейл почти не шутил. Он жил в пяти минутах ходьбы от причала на озере Поншатрен, где Клод Фрейзер на протяжении десятилетий держал одну из принадлежащих компании прогулочных яхт. В настоящее время это был пятидесятифутовый моторный вельбот для прибрежных океанских круизов, обладающий современным обтекаемым корпусом, выносным мостиком и укомплектованный двумя мощными крайслеровскими движками. «Голубая Чайка IV» — так называлась яхта — предназначалась и для представительских целей. На камбузе, оборудованном по последнему слову техники, было все — от холодильника до микроволновой печи, а столовая, гостиные, спальни и несколько ванных комнат позволяли разместить здесь довольно большое число гостей, которые приезжали в Новый Орлеан по делам бизнеса или просто навестить старых друзей. Время от времени руководство компании устраивало для своих служащих что-то вроде пикника с рыбалкой, и тогда «Голубая Чайка IV» снималась с якоря и шла в залив.

И все же, несмотря ни на что, яхта была любимым детищем Кейла. Каждые выходные, а зачастую и после работы, теплыми летними вечерами, он выходил в море в одиночку или с командой, состоящей из его приятелей и знакомых девушек. Подобное времяпрепровождение явно нравилось Кейлу гораздо больше всего остального, но Джессика хорошо знала, что у него — светлая голова и что в вопросах бизнеса Кейл почти не уступает ей. Во всяком случае, фрахтовое отделение компании, за которое он отвечал, приносило немалый доход. Не боялся Кейл и тяжелой, неблагодарной работы. В качестве портового капитана-распорядителя, занимающегося каботажным флотом «Голубой Чайки», он поддерживал все пятьдесят с лишним судов и паромов в идеальном состоянии и не допускал никаких сбоев в расписании, даже если для этого ему самому время от времени приходилось выводить в плавание ту или иную, как он выражался, «старую калошу».

Джессика, однако, ни минуты не сомневалась, что, сложись обстоятельства по-другому, и ее кузен проявлял бы гораздо больший интерес к тому, чтобы занять в компании главенствующее положение. Возможно, смещение ее с поста главного исполнительного директора — если так решит Клод Фрейзер, когда увидит компрометирующие его внучку фото, — и явится для Кейла основным стимулом пересмотреть свою точку зрения.

Для нее не было секретом и то, что Кейл обладает значительным опытом в общении с женщинами. Он, конечно, не был таким распутным повесой, как его отец, однако Джессика не сомневалась, что он блестяще умеет доставить наслаждение и себе, и партнерше. Ей и самой Кейл не то чтобы нравился — во всяком случае, его общество несомненно было Джессике приятно. Искорки страсти, как она знала, проскальзывали порой и между более близкими родственниками, чем троюродные брат и сестра. Так возможно ли, чтобы и она показалась ему привлекательной в сексуальном плане?

Какая мысль! Какая ужасная мысль!..

Но хуже всего были постоянная подозрительность и навязчивые сомнения. Джессика ненавидела себя за это, но ее переживания оказались слишком сильны, чтобы она могла с ними справиться. Порой ей даже начинало казаться, что она испытала бы настоящее облегчение, если бы знала наверняка, что собирается сделать с этими проклятыми фотографиями таинственный фотограф.

— Ты знаешь, что Мадлен торчит здесь почти все утро?

— Правда? — удивилась Джессика. — А ей-то что здесь нужно?

Кейл покачал головой, и его глаза отразили ту же тревогу и озабоченность, которая читалась во взгляде Джессики. Для семидесятипятилетнего Клода Фрейзера, который женился на Мадлен девятнадцать месяцев назад, эта молодая, цветущая женщина была, конечно, завидным трофеем, но Джессика видела в ней нечто роковое. В конце концов, Мадлен, которая была лишь ненамного старше ее (а Джессике только недавно исполнилось двадцать семь), вполне годилась старому Клоду во внучки.

— Мне кажется, она собирается сунуть свой нос в дела компании, — чуть поморщившись, сообщил Кейл. — Что же еще? Во всяком случае, мне доложили, что, пока нас с тобой не было, она буквально дневала и ночевала в конторе. Все чего-то вынюхивала, выспрашивала… — закончил он встревоженно.

— Не могу себе представить, что она рассчитывала здесь найти, — пожала плечами Джессика. В том, что Мадлен торчала в городе, вместо того, чтобы оставаться в усадьбе вместе с мужем, не было ничего удивительного — в конце концов, она была из Нового Орлеана, и здесь у нее были родственники.

— То, что останется от дядюшки Клода после того как его душа поднимет все паруса и уйдет в безбрежный океан небес, — практично заметил Кейл.

— Но ведь существует брачное соглашение, согласно которому она не может претендовать на наследство, — удивилась Джессика и покачала головой. — Впрочем, я почти уверена, что даже если ей в руки попадет наш годовой баланс, она вряд ли сумеет в нем разобраться.

— Ну, я бы не был так категоричен… — возразил Кейл. — У Мадлен много скрытых талантов, которые не бросаются в глаза с первого взгляда.

Джессика ненадолго задумалась. Она всегда считала женитьбу деда на Мадлен одним из тех редких случаев, когда здравый смысл ему изменил. Впрочем, иногда ей казалось, что она вполне способна понять ностальгию старика по ушедшей молодости и его отчаянное стремление по-прежнему чувствовать себя удачливым бизнесменом в расцвете лет. Мадлен была очень хороша собой, а ее пышные формы приковывали к себе внимание всех мужчин без исключения. Кроме того, ей была не чужда корысть, и она почти не скрывала этого, ни — несмотря ни на что — ее появление почти не повлияло на существующее положение вещей. И Мадлен, казалось, это понимала. Во всяком случае, никогда прежде она не выказывала никакого интереса к делам «Голубой Чайки». Теперь же ее внезапная активность выглядела более чем подозрительно.

— Где она сейчас? — обреченно спросила Джессика.

— В кабинете дяди. Софи говорила мне, что Мад просила принести ей подборку материалов по нашим отношениям с КМК, но она сказала, что все документы якобы находятся у тебя.

— Молодец Софи!

— Я тоже так подумал, — сухо согласился Кейл.

— Пожалуй, мне все-таки придется самой поговорить с ней, — сказала Джессика, вставая. — Иначе она побежит жаловаться деду.

— А тебе-то что за дело? — лениво бросил Кейл. — Лично я не считаю, что он обратит на это внимание. Для дяди Клода Мадлен — всего лишь его маленькая женушка, которая просто не способна задумываться ни о чем серьезном, кроме, разве что, своей коллекции старинных карт.

— Все равно, не стоит расстраивать его лишний раз.

— Ладно, будь по-твоему. И все равно, не позволяй ей расстраивать тебя… — с легкой иронией посоветовал Кейл и тоже поднялся, чтобы вслед за Джессикой выйти из кабинета. — Дай ей понять, кто здесь главный.

Джессика бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. Должно быть, сарказм в его голосе ей просто почудился.

Кейл смотрел вслед своей кузине, которая торопливо шла по застеленному ковром коридору, и улыбка на его лице таяла. Джессика с каждым днем беспокоила его все больше. И дело было не только в темных кругах под глазами, свидетельствующих о недостатке сна и каких-то глубоких внутренних переживаниях, — дело было в ином. В последние дни Джессика явно была чем-то подавлена, и это мешало ей действовать с обычной энергией и быстротой. Еще совсем Недавно в новоорлеанском офисе «Голубой Чайки» не было человека более уравновешенного, проницательного, в совершенстве владеющего собой и ситуацией и способного мгновенно принимать верные решения. Теперь же Джессика была рассеянна и несобранна настолько, что это бросалось в глаза каждому, кто знал ее. Она как будто постоянно думала о чем-то своем, и Кейлу не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, в чем дело. В том, что его кузина так сильно изменилась, была виновата эта чертова вечеринка!

Шагая к своему кабинету, Кейл так сосредоточенно нахмурился, что между его сурово сдвинутыми бровями появилась глубокая вертикальная морщина. Каждый раз, когда Джессика напоминала ему о той ночи в Рио, он старался отделываться короткими, небрежными комментариями, однако не думать о происшедшем он не мог. Когда Кейл отыскал Джессику на пустынной ночной улице, она была более чем расстроена: волосы ее были в беспорядке, а губы порозовели и, несомненно, чуть-чуть припухли. Кейл не помнил случая, чтобы он видел ее такой растерянной и одновременно такой обольстительно прекрасной. И для него это стало откровением.

Несмотря на связывавшие их родственные узы, он никогда не был равнодушен к своей кузине, но Джессика этого не замечала. Кейл был в этом почти уверен.

Впрочем, Джесс, похоже, вовсе не отдавала себе отчета в том, какое воздействие производит на окружающих ее внешность. А ведь он знал, что любой или почти любой из мужчин, работавших в компании, не колеблясь сделал бы для нее все, если бы она только попросила. Но видела ли она это? Понимала? Нет, тысячу раз нет! И это было тем более странно, что, общаясь с наемными служащими, Джессика, как правило, оставалась внимательна и дружелюбна. Она прекрасно разбиралась в том, какие эмоции и желания движут ее подчиненными, но никого за это не презирала и могла найти улыбку для каждого. И за это ее любили все. Точно так же и она любила всех — и никого в отдельности.

Она не обвинила его в том, что случилось в Рио, но для Кейла это не имело значения. Он сам винил себя. Ему не следовало брать ее с собой в незнакомое место, да еще во время Карнавала. Джесс утверждала, что с ней не случилось ничего страшного, но Кейл знал, что это было не так. И он дорого бы дал, чтобы понять, как она ко всему этому относится, но Джессика была не из тех, кто способен делиться интимными подробностями даже со своими родственниками. У нее были свои твердые принципы, которые волей-неволей Кейл научился уважать, а о том, чтобы незваным гостем проникнуть в сад ее души, нечего было и думать — слишком высок и прочен был ограждающий его частокол.

Кейлу оставалось только надеяться, что случившееся не нанесло Джессике раны, которая будет болеть и мучить ее еще очень долго. Да и он не желал бы ей этого ни при каких обстоятельствах.

Войдя в свой кабинет, Кейл налил из термоса еще одну чашку кофе и понес к столу. Когда он опускал ее на столешницу возле своего кресла, рука его неожиданно дрогнула, и тяжелое донышко чашки ударило по покрывавшему стол стеклу с такой силой, что по гладкой поверхности разбежались во все стороны тонкие лучики трещин. Негромко выругавшись, Кейл опустился в кресло и закрыл глаза.

Огромный кабинет Клода Фрейзера занимал две смежные комнаты на самом верхнем этаже многоэтажной башни. Окна обеих комнат выходили на излучину Миссисипи — такую широкую, что из-за нее Новый Орлеан окрестили Городом-Полумесяцем.

Во всем офисе это был и самый строгий, аскетично обставленный кабинет. Стены его были отделаны деревянными панелями функционального бежевого и коричневого цветов, а что касалось мебели, то здесь стояли все те же стулья, видавший виды стол, рассохшиеся от старости и потому немилосердно скрипящие шкафы-картотеки и плетеные мусорные корзины, которыми Клод Фрейзер пользовался на протяжении пятидесяти лет. Даже вид из окна почти не радовал глаз — во всяком случае, в это время дня. Полуденное солнце освещало унылые и однообразные прямоугольники плоских, залитых битумом или покрытых ржавой жестью крыш, на которых кое-где выделялись свежие заплаты. Чуть дальше несла свои бурые воды старая грязнуха Миссисипи, по которой медленно двигалась крошечная точка — это паром «Элджерс» полз к противоположному берегу.

Мадлен сидела за столом Клода Фрейзера, и Джессика на мгновение задержалась на пороге кабинета, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Ей очень хотелось понять, что у молодой женщины на уме. Мадлен Фрейзер выглядела безупречно: ее темно-русые волосы, казавшиеся почти черными, были коротко подстрижены и зачесаны вверх и назад, так что спереди они окружали ее лицо наподобие меховой оторочки парки. Глаза у Мадлен от природы были невыразительного карего цвета, но она умело изменяла цвет при помощи контактных линз, которые делали ее глаза когда голубыми, когда зеленоватыми. Некоторая излишняя полнота, которая могла бы испортить другую женщину, почти не бросалась в глаза, поскольку Мадлен довольно ловко маскировала этот свой недостаток, предпочитая одежду свободного покроя.

Все это Джессика отметила почти машинально, поскольку ей приходилось встречаться с Мадлен достаточно часто. Сейчас же ее поразило другое. Оказывается, поняла Джессика, когда Мадлен не капризничает и не разыгрывает из себя святую невинность, она выглядит довольно уязвимой, легкоранимой. Конечно, и это тоже могло быть частью представления, — как было хорошо известно Джессике, Клод Фрейзер обожал заботиться о слабых и несчастных, — однако в его отсутствие выражение незащищенности было неуместно. «Уж не пытается ли она разжалобить меня?» — подумала Джессика, одновременно стараясь понять, насколько это выражение искренне. Быть может, во всем виноваты длинные, загнутые кверху ресницы Мадлен, которые делали ее похожей на обиженного ребенка?

Впрочем, стоило Джессике бросить взгляд на одежду Мадлен, как все мысли о ее уязвимости и слабости вылетели у нее из головы. Супруга президента компании как будто специально облачилась в строгий деловой костюм из серой шерстяной ткани в тонкую полоску, простую белую блузку с узким мужским галстуком, который делал ее похожей на чикагского гангстера времен Великой депрессии. Не хватало разве что усов в ниточку, сигары и надвинутой на глаза шляпы. Этот костюм придавал Мадлен агрессивный, напористый, деловой вид, и Джессике это очень не понравилось. Обычно жена ее деда предпочитала яркие цвета и ультрамодерновые наряды от Сакса. То, что она сейчас выбрала строгий серый цвет, могло означать только одно: Мадлен намерена сделать какое-то важное заявление.

В ответ на негромкое приветствие Джессики Мадлен подняла голову и кивнула ей с бесхитростной, почти наивной улыбкой.

— Ты принесла досье на компанию Кастеляра? — спросила она.

— Там все равно нет ничего такого, чего бы я не знала или не могла тебе рассказать, — парировала Джессика, внутренне собравшись. — Что конкретно тебя интересует?

Мадлен негромко засмеялась.

— Все. Меня интересует абсолютно все. И потом, мне хотелось бы самой взглянуть на документы, если ты, конечно, не имеешь ничего против. А то мне почему-то показалось, что вы с Кейлом по какой-то причине решили не давать мне это досье.

— Конечно, никаких особых причин не существует, — поспешила заверить ее Джессика, — но ты должна понимать, что эта информация может оказаться достаточно «горячей». Иными словами, мне не хотелось бы, чтобы некоторые подробности стали известны в кругах, в которых вращаются не только наши друзья, но и враги. Именно поэтому я стараюсь ограничивать доступ посторонних к подобным материалам.

Кровь прилила к щекам Мадлен, так что тонкий слой светлой пудры, которую она нанесла на скулы, стал похож на уличную пыль, осевшую на ее розовой коже.

— Неужели ты думаешь, что я способна выболтать ваши или кастеляровские секреты первому встречному? — тихо спросила она. — Я прекрасно знаю, как Клод относится к подобным вещам. Кроме того, подобный поступок может навредить мне самой, когда… когда его не станет.

Джессика молча уставилась на молодую супругу своего деда, ожидая, пока произнесенные ею слова сами уложатся в ее голове. В конце концов она сказала:

— Если с моим дедом что-нибудь случится, ты в любом случае не можешь рассчитывать ни на акции «Голубой Чайки», ни на сколько-нибудь значительную часть его поместья. Надеюсь, ты об этом не забыла?

Полные губы Мадлен сложились в беззаботную гримасу.

— Нет, я не забыла. Я помню, что письменно отказалась от всех прав на наследство. И все-таки я — жена Клода, и ему не безразлично, что станет со мной. Кроме того, твой дед — старый, хитрый, опытный лис. Я уверена, что в конце концов он оставит свое имущество тому, кто, по его мнению, сумеет лучше им распорядиться.

— Он сам тебе это сказал? — Голос Джессики прозвучал на удивление спокойно, хотя в душе она ощущала сильнейшее беспокойство и тревогу.

— С тех пор как Клод вернулся домой, он работает над новым завещанием. Он передаст его своему адвокату как только закончит.

— То есть если бы удар прикончил его, ты могла бы остаться ни с чем? Как это непредусмотрительно с твоей стороны.

Мадлен слегка пожала плечами.

— Я всегда промахивалась на целую милю, если воспользоваться выражением моего деда. — Она задумчиво провела рукой по волосам, оставив их в легком беспорядке. — Если говорить откровенно, я не могу сказать точно, что именно собирается предпринять Клод, если он оставит мне достаточно много акций, то я могла бы управлять компанией. Правда, для этого нужно, чтобы вся ваша семейка меня поддерживала, а не наоборот.

— Включая и мою мать? — сухо уточнила Джессика.

— О, да, она, конечно, не настолько привязана ко мне, чтобы одобрить все, что я делаю, — согласилась Мадлен и взмахнула ресницами, чтобы скрыть выражение глаз. — Но скажи мне, разве вы с ней когда-нибудь смотрели одинаково на один и тот же вопрос?

Джессика даже не пытаться отрицать то, что всем было слишком хорошо известно.

— Можешь тем не менее не сомневаться, что она не успокоится, пока не снимет с тебя скальп, если к тебе попадет хотя бы часть акций, которые предназначались ей.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Ты и Клод — вы устроили все так, что Арлетта имеет очень приблизительное представление о том, что происходит с «Голубой Чайкой». Возможно, она даже будет рада поделиться со мной, особенно если это принесет ей живые деньги, а не мифические проценты с бесполезных акций, которыми она владеет.

«Очко в пользу Мадлен, — подумала Джессика. — Кейл прав: в ней много неожиданных способностей, которые никто из нас не потрудился исследовать».

— А кто тебе сказал, что ты достаточно хорошо подготовлена, чтобы управлять такой компанией, как «Голубая Чайка»? — попыталась она зайти с другой стороны.

— А что тут сложного? — искренне удивилась Мадлен. — Нужно только вовремя отправлять суда на буровые платформы и вовремя возвращать их обратно. Кроме того, можно вывозить туристов или рыбаков на прогулки вдоль побережья — вот тебе и прибыль. Чего же еще?

Джессика не могла не рассмеяться.

— Ну, это все-таки немного посложнее, — сказала она. — Есть несколько мелочей, о которых ты забыла.

— Да какая разница! — воскликнула Мадлен, небрежно взмахнув рукой. — Если КМК сумеет добиться своего, то нам всем не поздоровится. Лично я считаю, что нам надо поторговаться с этим Кастеляром и выбить из него столько денег, чтобы мы могли не только расплатиться с кредитом, но и получить что-то сверх того. Ну а потом — поделим деньги и разбежимся.

Эти слова обожгли Джессику, как пламя газовой горелки.

— Поделим деньги и разбежимся? — переспросила она, с трудом сдерживая дрожь. — Позволь мне кое-что объяснить тебе, Мадлен…

Она сделала несколько шагов вперед и остановилась, опершись руками о поцарапанную столешницу дедовского стола.

— Никто ничего не получит, и никто никуда не побежит. Компанией пока что руководит Клод Фрейзер, а мы с Кейлом только выполняем его распоряжения. Откровенно говоря, я надеюсь, что пройдет совсем немного времени, и он вернется к управлению «Голубой Чайкой». И когда это в конце концов случится, деду будет очень интересно узнать, как ты собиралась распорядиться компанией, на создание которой он положил целую жизнь.

— А ты, конечно, ему об этом расскажешь? — Мадлен приподняла изогнутую дугой бровь. — Не смеши меня, Джессика, мы обе знаем, что ты никогда этого не сделаешь. Ты ведь наверняка не хочешь, чтобы Клода хватил еще один удар?

— Попробуй только упомянуть при нем о продаже «Голубой Чайки» КМК, и именно ты станешь причиной еще одного его инсульта, — парировала Джессика. — Впрочем, возможно, именно этого ты и добиваешься.

— Единственное, чего я добиваюсь, — вскричала Мадлен, — это чтобы мне наконец показали досье КМК! Мне надоело как последней дуре хлопать глазами и догадываться о том, о чем известно всем, кроме меня!

Джессика, потрясенная нарисованной Мадлен картиной, прикусила язык, сдерживая свое раздражение.

— Хорошо, — сказала она, резко выпрямляясь. — Ты получишь эти материалы, пусть только сначала мой дед подтвердит, что ты имеешь на это право.

Мадлен долго смотрела на нее, потом нетвердо спросила:

— Ты надеешься, что он не разрешит?

— Я думаю, он сперва поинтересуется, для чего тебе это понадобилось, — отрезала Джессика. — А уж твоя забота убедить его в том, что с твоей стороны это не праздное любопытство.

— Я скажу ему, что ты не хочешь давать мне эту подборку. Что это ты не хочешь и близко подпускать меня к вашей драгоценной «Голубой Чайке»!

Джессика подумала, что в словах Мадлен заключено довольно много правды. Ей казалось, будто она понимает, каково это — быть красивой игрушкой ее деда, который несомненно считал Мадлен совершенно безмозглой и абсолютно никчемной во всех других отношениях. Непрошеная жалость словно змея шевельнулась в ее сердце. Потом Джессика подумала, что, как бы сильно порой Мадлен ни раздражала ее, Клод Фрейзер женился на ней и сделал ее членом их семьи. Спорить с этим было трудно, почти невозможно, и, следовательно, Джессике оставалось только принять существование Мадлен как данность.

Вздохнув, Джессика сказала:

— Помоги нам вместо того, чтобы мешать, и увидишь — все может повернуться совершенно по-другому.

Глаза Мадлен расширились от удивления. Тем не менее Джессике показалось, будто она пытается что-то быстро подсчитать в уме.

— Ты… ты это серьезно?! — вырвалось у нее.

Действительно ли она хотела сказать то, что сказала, задумалась Джессика. И согласится ли с ее решением дед? Сказать это сейчас, сказать наверняка, было невозможно, и Джессика почувствовала, как сильно эта неопределенность тревожит ее. У нее оказались связаны руки, но она справилась бы с этим и нашла какой-нибудь достаточно дипломатический ход, если бы ее собственное душевное равновесие не было смущено происшествием в Рио. Раз ошибившись, Джессика теперь боялась доверять тем своим решениям, которые она принимала под влиянием чувств.

— Посмотрим, что скажет дед, — повторила она и, не дожидаясь ответа, круто повернулась и зашагала к выходу из кабинета.

Она была в таком смятении, что на пороге едва не сбила с ног Софи, которая как раз в этот момент взялась за ручку двери с противоположной стороны.

— Я не подслушивала!.. — воскликнула секретарша, вскидывая руки, словно подозреваемый при аресте. — Честное слово, не подслушивала!

Джессика посмотрела на нее долгим взглядом, в котором, видимо, отразились все ее сомнения, не имевшие, впрочем, никакого отношения к Софи. Справившись с собой, она принужденно улыбнулась.

— Не беспокойся ты так, пожалуйста, — сказала она. — Ты что-нибудь хотела?

— Ничего особенного, просто мне необходимо было кое-что у вас уточнить. Дело в том, что я как раз разговариваю с исполнительным секретарем компании КМК. Он спрашивает, можете ли вы пообедать с их боссом в понедельник. — Софи поперхнулась. — Я просмотрела ваше расписание, мисс Джессика. Вторая половина понедельника у вас свободна.

Джессика вздрогнула. На встрече в Рио они просили у Кастеляра время на раздумья, но он ничего им не обещал. Видимо, теперь он хотел напомнить им о необходимости дать ответ как можно скорее и пригрозить, что в случае, если решение не будет принято в ближайшее время, КМК предпримет дальнейшие действия. Никаких других причин для встречи Джессика просто не могла себе представить.

— Что ему надо? — спросила она сквозь зубы.

— Его секретарь ничего не сказал, — ответил Софи. — Мне известно только, что мистер Кастеляр хотел пообедать с вами. Только вы и он — мне дали это понять совершенно недвусмысленно и ясно. Так если вы согласны, мисс Джессика, то я сегодня же закажу столик на двоих в « Коммандере».

Отбарабанив все это, Софи выжидательно уставилась на Джессику. На ее выразительном лице были написаны живое любопытство и интерес.

Он пригласил ее одну. Значит, ей придется встречаться с Кастеляром один на один… Как это некстати, подумала Джессика. Только этого ей сейчас и не хватало. А ведь в выходные еще придется поехать в усадьбу к деду. Тем не менее Джессика понимала, что отказаться она не может. У Кастеляра на руках были все козыри. От нее сейчас зависело слишком многое.

Новая мысль пришла ей в голову. Она была такой пугающей, что Джессике едва не стало дурно. Что, если Кастеляр получил фотографии? Как ей быть, как вести себя, если в самом начале разговора он молча достанет из портфеля плотный бумажный конверт и положит его на стол? Какими будут условия его ультиматума и сможет ли она что-нибудь предпринять?

Ответов на все эти вопросы у нее не было. И, насколько Джессика понимала, существовал только один способ все выяснить.

Решительно приподняв голову, она упрямо выпятила вперед подбородок и сказала:

— Передай секретарю, что я буду рада встретиться с мистером… нет, с сеньором Кастеляром в понедельник в четырнадцать ноль-ноль. Можешь добавить, что я жду этого с нетерпением.

 

4

Джессика часто думала о том, что трехчасовую дорогу от Нового Орлеана до усадьбы Клода Фрейзера можно считать благословением Господним. Этот временной промежуток был ей совершенно необходим для того, чтобы успокоиться, привести в порядок чувства и мысли, выстроить проблемы по степени важности и вообще — изменить свой внутренний настрой таким образом, чтобы отрешиться от обязанностей исполнительного директора и снова стать маленькой девочкой. Впрочем, в последние месяцы это удавалось ей все реже и реже.

На участке от Нового Орлеана до Лейк-Чарльза федеральное шоссе номер десять было достаточно широким и прямым. Оно пролегало по берегу озера Поншатрен вдоль дамбы Бон Карре, мимо Батон-Ружа и Лафайетта, пересекая болотистые низины. В этих местах полотно дороги было уложено на бетонные сваи, и Джессика то и дело оглядывалась на знакомый с детства пейзаж. Пирамидальные тополя росли прямо из черной, непрозрачной воды; на полупритопленных, пропитанных влагой бревнах грелись на солнце черепахи, а в зарослях тростника неподвижно застыли голубые цапли, терпеливо поджидающие добычу.

Свернув перед Лейк-Чарльзом, Джессика попала в район рисовых плантаций, где из наполненных водой траншей тянули свои острые листья молодые ростки. Дальше земли поднимались чуть выше и превращались в бескрайнюю прерию, поросшую травой, которая волновалась под ветром словно зеленое море. Это была уже страна скотоводов, и по здешним пастбищам бродили тучные стада, ведущие свою родословную от тех лонгхорнов, которых две сотни лет назад пасли в Техасе лихие ковбои.

Огромный, еще издали бросающийся в глаза арочный мост через Береговой канал служил главной приметой того, что шоссе снова приближается к сильно увлажненным землям, отстоящим от побережья Мексиканского залива на два-три десятка миль. Из здешних болот поднимались длинные гряды — шенье, — основным строительным материалом для которых послужили в незапамятные времена ил и известняк. То были следы доисторических морей, отступавших перед сушей и оставлявших на своем пути известковые скелеты кораллов, мертвые полипы и миллионы тонн морских отложений. Землю вокруг гребней-шенье часто называли трясущейся прерией — так близко подступали здесь к поверхности солоноватые грунтовые воды, — хотя сверху она поросла густой сочной травой, на которой в самые засушливые летние месяцы вольготно паслись стада. С поздней осени и до весны коров и лошадей отгоняли в более высокие места, так как болотистая прерия покрывалась слоем воды, и на раскисшей почве прорастали осока, тростник и молодой бамбук. В этих зарослях, мерно колышущихся под порывами прохладного ветра с Мексиканского залива, гнездились лишь аллигаторы, черепахи, нутрии, опоссумы и еноты. Изредка на эту заболоченную территорию проникали небольшие группы волков, но главными обитателями трясущейся прерии на весь зимний сезон становились бесчисленные стаи перелетных и водоплавающих птиц, слетавшихся сюда едва ли не со всего Североамериканского континента.

Восточнее прибрежного городка Омбретера протянулись параллельно друг другу три шенье, возвышавшихся среди окружающих их болот подобно безопасным островам. Ближайшая к заливу гряда так и называлась Ракушечным островом, или Айл-Кокилем. Это было самое большое и наиболее густо населенное шенье, первым встречавшее могучие удары ураганных осенних ветров. Следующая гряда называлась Дубовой, поскольку на ее склонах сохранилось больше всего дубов — древних, неохватных, — из-за которых эти протяженные холмы и получили свое название . Третьим было шенье Дьябло — самое маленькое и расположенное ближе всех к болотистой дельте реки Мерменто, которая считалась практически недоступной.

Фрейзеры поселились на Дубовой гряде в самом начале восемнадцатого века. Именно тогда в эти края приехал некий шотландец, носивший эту фамилию. С собой он привез только двадцать голов скота и женщину-индианку из племени чоктосов, которая, по всей вероятности, была его женой. Старинные семейные предания утверждали, что первый Фрейзер поселился в этих гиблых местах только потому, что за его голову была назначена награда, и в этом не было ничего невероятного — среди раскидистых ветвей генеалогических древ большинства самых почтенных семейств Омбретера скрывался либо пират, либо разбойник с большой дороги. Рассказывали даже, что в старину среди дубрав шенье скрывался сам Жан Лафит , а пиратское золото, зарытое где-то в болотах, по сию пору не давало покоя некоторым потомкам знаменитого героя.

Сразу за Омбретером находился, наверное, последний в штате свободный выпас для скота. Шоссе здесь было огорожено мощной стальной изгородью, в которой были сделаны широкие проходы. Огромные брахманы , явно считавшие шоссе своей личной собственностью, спокойно выходили на полотно в самых неожиданных местах и иногда даже укладывались передохнуть прямо на асфальте. Немногочисленные путешественники даже не пытались оспаривать их права — рассерженный бык мог за считанные секунды превратить автомобиль в плоский жестяной блин. Благодаря этому, а также некоторым другим сопутствующим обстоятельствам (в виде коровьих «лепешек» и крупных белых журавлей, которые неожиданно взлетали из наполненных водой кюветов и за которыми тоже приходилось внимательно следить) езда по этому отрезку шоссе часто превращалась в серьезное испытание даже для опытных водителей.

Когда-то вся эта земля — от одного конца гряды до другого — принадлежала Фрейзерам. Их владения начинались от самого Омбретера и тянулись на двадцать с лишним миль, до самых отдаленных болот, начинавшихся за старой усадьбой Фрейзеров, получившей название «Мимоза». Со временем эта территория несколько уменьшилась, но даже сейчас, по прошествии без малого двух веков, большая часть здешних земель по-прежнему принадлежала клану.

Миновав старое фамильное кладбище, Джессика увидела на холме старый дом и сбавила скорость. Насколько она знала, главная и самая старая часть его была доставлена сюда по реке в разобранном виде и заново установлена среди мимоз на опушке живописной дубовой рощи еще в 1840 году. На той же барже приплыла в эти края французская креолка — жена старшего сына первого Фрейзера и чоктоски, а дом был ее приданым. Креолка подарила своему супругу пятерых детей и тихо скончалась, а Фрейзер-второй, погоревав сколько положено, женился на грудастой немке, которая родила ему еще девятерых детей, прежде чем отдать Богу душу. Последний брак самого плодовитого из Фрейзеров тоже не был бездетным. Прежде чем пневмония, спровоцированная общим истощением организма, свела в могилу его самого, он успел произвести на свет еще троих детей, доведя общее количество своих прямых потомков до семнадцати человек.

Семья продолжала расти и дальше, и «Мимоза» много раз достраивалась и расширялась. Происходило это довольно хаотично — по мере нужды к старому дому пристраивались флигели, прилаживались летние кухоньки и веранды. Впрочем, для тропической Вест-Индии подобная беспорядочная архитектура была в порядке вещей. Огромный дом с его асимметричным фасадом и глубокими передними и боковыми галереями, перекрытыми свесами пологой крыши, состоял из двухэтажного центрального здания на высоком каменном фундаменте, в котором помещался просторный полуподвал. Сзади к нему примыкали под прямым углом два одноэтажных флигеля, образовывавшие небольшой внутренний дворик, ограниченный с четвертой стороны высокой кирпичной стеной, в которую были вделаны кованые железные ворота. Всего в доме было около двадцати пяти комнат, причем количество их могло произвольно увеличиваться и уменьшаться за счет съемных внутренних перегородок.

Хотя потомки Фрейзеров всегда старались заботиться о своем родовом гнезде, наступившие для семьи трудные времена, начавшиеся сразу после войны Севера и Юга и продолжавшиеся до самой Великой депрессии, не могли не оставить на доме свой отпечаток. Когда вскоре после окончания второй мировой войны Клод Фрейзер, дед Джессики, вступил во владение усадьбой, она представляла собой просто руины. Ему пришлось потратить несколько лет и десятки тысяч долларов, чтобы восстановить «Мимозу» со всей возможной исторической и архитектурной достоверностью. В результате его усилий усадьба превратилась в настоящий памятник старины, хотя единственными, кто имел возможность любоваться им, были сами Фрейзеры и самые близкие их друзья, поскольку старый Клод никогда не был чрезмерно общительным человеком и не испытывал никакой необходимости выставлять свое богатство напоказ.

Для Джессики «Мимоза» была домом — настоящим, родным домом, в котором прошло все ее детство и большая часть юности. Она уехала отсюда только тогда, когда поступила в Луизианский университет в Батон-Руже, но, даже живя в общежитии, она часто возвращалась сюда, чтобы еще раз ощутить магию старых стен и вдохнуть прохладный, сырой воздух, который наполнял ее силой и оптимизмом. И в последние годы, сколько бы времени ни отнимала у нее работа, Джессика обязательно приезжала в усадьбу хотя бы раз в месяц — на регулярные семейные встречи — и всегда ночевала в комнате, в которой она спала еще в детстве. За все прошедшие годы в спальне почти ничего не изменилось — за это ей следовало благодарить деда, который не любил что-то менять без крайней необходимости, — и эта до боли знакомая обстановка всегда помогала Джессике расслабиться и снова почувствовать себя маленькой, всеми любимой девочкой.

Готовясь к воскресной встрече родственников, Джессика надела приталенное отрезное платье из плотного акварельно-голубого шелка, подпоясанное тонким пояском с пряжкой персикового цвета. Длинный и широкий подол его достигал почти середины лодыжек Джессики — старый Клод Фрейзер любил, чтобы женские платья имели неглубокий вырез, подчеркнутую линию талии и обязательно прикрывали колени. И Джессика знала, что дед был вполне способен потребовать от не угодившей ему гостьи — не говоря уже о родственницах, — чтобы она либо переоделась во что-нибудь приличное, либо немедленно покинула его дом.

Несколько раз Джессика сама пыталась бунтовать против подобных установлений, которые казались ей нелепыми и старомодными. Она месяцами не появлялась в усадьбе, не желая склоняться перед волей деда, но со временем вызов, который она бросала ему, начинал казаться ей самой глупым и ребяческим. В конце концов, это был его дом, и он волен был поддерживать в нем тот порядок, который ему больше нравился. К тому же Джессика по-настоящему любила и уважала деда и не хотела ссориться с ним по пустякам. Ей ничего не стоило исполнить это его желание, и она не видела никаких препятствий к тому, чтобы не пойти ему навстречу.

А вот Арлетта Гэррет, мать Джессики, так и не смирилась с глупыми, как она считала, требованиями старого маразматика и до сих пор продолжала появляться в усадьбе в нарядах, которые едва-едва соответствовали представлениям Клода Фрейзера о приличиях. Впрочем, это касалось только тех случаев, когда она вообще считала нужным заехать в «Мимозу» на ежемесячный сбор семьи. Таков был стиль ее жизни: короткие юбки и открытые платья были просто еще одним жестом в длинной череде совершенных ею вызывающих поступков, включавших, кстати, четыре неудачных брака и четыре скандальных развода.

Сегодняшним вечером Арлетта надела черное облегающее платье с вырезом, едва прикрывавшим ложбинку между ее грудей, которое к тому же было на размер меньше, чем нужно. Подол платья едва доставал ее колен. Только просторный черный жакет, небрежно наброшенный на плечи, делал ее наряд более или менее приемлемым, однако большую часть времени Арлетта расхаживала, уперев руки в бока, чтобы перед жакета разошелся. Лишь убедившись, что ее вызов не остался незамеченным, она немного успокоилась и села за стол.

Ужин был накрыт по-семейному — на длинном столе, установленном на задней галерее второго этажа. Приятный прохладный ветерок чуть шевелил углы розовой льняной скатерти и доносил из сада запах крупных азалий «Джордж Табор», смешивающийся с ароматами приготовленных на пару лангустов, запеченной с медом ветчины, салата из сладкого картофеля, жареных цыплят, тушеной фасоли и свежевыпеченного хлеба.

Арлетта, сидевшая за столом рядом с Джессикой, наклонилась к дочери и проговорила своим глубоким контральто, ставшим чуть хриплым из-за слишком большого количества водки и сигарет:

— Мне нужно поговорить с тобой, золотко. Выйдем в сад, когда все это закончится?

— Конечно, — кивнула Джессика, принужденно улыбаясь. Она почти наверняка знала, о чем пойдет речь. Арлетта всегда говорила с ней только об одном — о деньгах. — Боюсь только, тебе придется немного подождать — дедушка хотел побеседовать с нами о делах сразу после десерта.

— Ну конечно… — несколько разочарованно протянула Арлетта и, отвернувшись, заговорила с Ником Фрейзером, сидевшим по другую сторону от нее. Ник, похоже, слушал ее вполуха; наклонившись над столом, чтобы поддеть на вилку запеченное яйцо в майонезе, он игриво подмигнул Джессике и состроил озорную гримасу. Джессика, впрочем, осталась безучастна к этим проявлениям внимания: она знала, что все это ровным счетом ничего не значит. Ник заигрывал с ней просто по привычке.

Зубы на дочерна загорелом лице Ника сверкали будто сахарные. Косые лучи послеполуденного солнца подсвечивали его белоснежную, накрахмаленную сорочку, которая была почти одного цвета с его выгоревшими на солнце взъерошенными волосами. Общее впечатление было потрясающим, но так и должно было быть. Ник был не просто хорош собой — он знал это и всячески подчеркивал, предпочитая драматический контрастный стиль и в одежде, и в поведении.

Многие замечали, что Джессика и Ник чем-то похожи, но это, по-видимому, объяснялось тем, что они принадлежали к одному и тому же типу. Ник не был настоящим членом семьи, хотя и носил фамилию Фрейзер. Сегодня он оказался за общим столом только потому, что старый Клод Фрейзер потребовал его присутствия в надежде, что он сможет высказать какие-то соображения по поводу сложившегося положения вещей. Дед Джессики давно взял себе за правило выслушивать мнения как можно большего количества людей, хотя решения он всегда принимал единолично. Поэтому, когда Джессика приехала в усадьбу, ее совсем не удивило, что ее дед и Ник разговаривают, запершись в хозяйском кабинете.

Ник Фрейзер был одним из самых опытных капитанов «Голубой Чайки»; он водил суда по самым разным маршрутам, и поэтому его мнение — мнение практика — всегда было достаточно ценным для организации бизнеса. Когда он бывал на берегу и заходил в главный офис, Джессика сама часто и подолгу беседовала с ним, стараясь составить свое собственное представление о текущем положении дел; при этом она знала, что его трезвым, взвешенным суждениям вполне можно доверять. Кроме того, Ник был сыном двоюродной или троюродной тетки Джессики; когда с ней случилась беда, Нику едва исполнилось два месяца, и Клод Фрейзер усыновил его, совершив один из многих своих благородных поступков, которые он, впрочем, проделывал без лишнего шума. Ник жил в усадьбе лет до восемнадцати-девятнадцати, когда он начал ходить в море в качестве члена экипажа одного из каботажных судов «Голубой Чайки». Со временем Ник сделался капитаном и стал одним из немногих людей, которым Клод Фрейзер полностью доверял. Возможно, тут сыграло свою роль и родство, но Джессика считала, что в основном ее дед полагался на личные качества Ника и на близкие отношения, которые он продолжал поддерживать со своим приемным сыном на протяжении многих лет.

Сегодня ее дед выглядел почти так же, как и всегда. Джессика подумала об этом, с любовью глядя на то, как он — прямой, величественный и строгий — сидит в своем инвалидном кресле на колесах. После удара левая рука почти совсем не слушалась его, но это почти не бросалось в глаза, поскольку нерабочая кисть — как всегда во время еды — лежала у него на коленях. Правда, сегодня он выглядел бледнее обычного, да и ел без особого аппетита (перед ним стояла тарелка с протертой диетической пищей), но Джессика рассудила, что с ее стороны было бы глупо надеяться, что инсульт пройдет совершенно бесследно.

Мадлен, сидевшая за противоположным торцом стола, не обращала почти никакого внимания на своего престарелого супруга. Ее редкие улыбки были адресованы главным образом Нику, который, в свою очередь, делил свое внимание между ней и Арлеттой.

Кейл сидел по левую руку от Клода Фрейзера, почти напротив Джессики, и выражение его лица было мрачным. Возможно, он просто побаивался предстоящего разговора с президентом компании, но Джессика решила, что скорее всего он до крайности раздражен поведением своей матери, которая, сидя слева от него, то и дело дергала Кейла за рукав или прислонялась к его плечу, чтобы шепнуть ему на ухо несколько слов.

Джессика была не единственной, кто обратил внимание на неуместную активность Зои. Клод Фрейзер неожиданно отложил вилку и пронзил свою невестку кинжальным взглядом из-под кустистых седых бровей.

— Хватит секретничать за столом, — желчно сказал он. — Это дурной тон, Зоя, сколько раз повторять! Либо потерпи до вечера, либо говори громко, чтобы и мы слышали.

Зоя Фрейзер немедленно встопорщилась, словно бойцовый голубь, на которого неожиданно напал соперник.

— Я разговаривала со своим сыном, — ответила она категорично и поджала губы.

— Это я понял, — парировал старик. — Мне хотелось бы знать — о чем.

— Раз так, я скажу, — резко бросила Зоя. — Я предлагала устроить всеобщее обсуждение проблем, которые возникли у нас с бразильцами. И чтобы в нем участвовали все члены семьи, которые являются держателями акций компании. Не понимаю, почему из этого надо устраивать тайну?! Давайте решим все здесь и сейчас, решим все вместе. В конце концов, мы тоже имеем право знать, что происходит. Лично мне давно надоело, что вы с Джессикой и Кейлом решаете все вопросы управления «Голубой Чайкой», а нам остается только соглашаться с тем, что вы там напридумываете.

Клод Фрейзер слегка качнул своей седой головой и перевел взгляд на своего внучатого племянника.

— Ты тоже так считаешь, Кейл?

Этот вопрос подразумевал, что Кейл не только идет на поводу у своей матери, но и беседует с ней о делах компании, в которые не были посвящены рядовые пайщики. Под взглядом старика Кейл вспыхнул и не сразу нашелся, что ответить. Некоторое время он рассматривал насаженное на вилку розовое брюшко лангуста и только потом вежливо сказал:

— Что так, что эдак — для меня это не имеет большого значения, дядя Клод.

— И очень зря, — с иронией заметил старик. — Поэтому я позволю себе еще раз напомнить вам обоим, что, пока я здесь хозяин, деловые вопросы за столом обсуждаться не будут. Это слишком вредно для пищеварения.

— Чушь! Глупая, старомодная чушь! — заявила Зоя, так резко вздернув голову, что пучок крашеных волос у нее на затылке вдруг показался Джессике слишком тяжелым для ее тонкой шеи.

— А я старомодный человек, Зоя, — спокойно и, как показалось Джессике, со сдержанной гордостью отозвался ее дед, — Даже если бы я сейчас пренебрег правилами, которые сам же и установил, в общем обсуждении нет нужды. Я понимаю, что у каждого из вас есть свое мнение, но для окончательного решения вопроса значение будет иметь только то, что скажут Джессика и Кейл.

— Хотела бы я знать — почему? — неожиданно спросила Арлетта, выпрямляясь в кресле, причем Джессике показалось, что ее мать рада начинающейся склоке. — Если «Голубая Чайка» будет продана, то почему бы не информировать об этом ее совладельцев?

— Откуда ты знаешь о продаже? — ледяным тоном осведомился Клод Фрейзер, неловко поворачиваясь к дочери. При этом его седые брови сомкнулись на переносице еще теснее, а взгляд стал пронзительным и острым.

— Это все знают. — Арлетта выдерживала взгляд старика всего несколько мгновений, потом пожала плечами и отвернулась. — То, что компания Кастеляра не прочь прибрать нас к рукам, давно известно, — добавила она менее уверенно.

— И слишком широко, как я погляжу, — с горечью проговорил Клод Фрейзер. — Стоило мне только приболеть, как крысы побежали с корабля. Ну что ж, пора мне всерьез взяться за дело!

Зоя вся подобралась и поправила на груди серо-черное платье, которое она всегда надевала на семейные сборища в качестве напоминания о своем погибшем муже.

— Я думаю, вы просто не считаете нужным держать нас в курсе дела. Я имею в виду прежде всего женщин-пайщиц — за исключением, разумеется, вашей распрекрасной Джессики. Вы что, считаете нас людьми второго сорта? По-моему, ваша оценка наших умственных способностей просто оскорбительна!

— А у тебя, оказывается, есть умственные способности? — едко заметил Клод Фрейзер.

— Не судите о женщинах по вашей жене! — нанесла удар Зоя.

У Мадлен вырвалось негодующее восклицание, но Клод Фрейзер едва глянул в ее сторону.

— Мадлен не имеет к этому никакого отношения, — заметил он холодно.

— Вот и хорошо. Между прочим, вы все еще могли быть женаты на Марии Терезе, если бы относились к ней хоть чуточку внимательнее. Но вы предпочли ей женщину, которая моложе вас почти на полвека, которая не знает, как надо заботиться о муже, не говоря уже о том, что она не имеет никакого представления о бизнесе.

— Тетя Зоя, прошу вас! — вмешалась Джессика, с тревогой наблюдавшая за тем, как бледное лицо деда темнеет от прилившей крови.

— Но это же правда! — возмущенно возразила Зоя, метнув злорадный взгляд в сторону Клода Фрейзера.

— Это грязная ложь — вот что это такое! — неожиданно сильным голосом выкрикнул старик, и его лицо налилось красным. — У Тесс никогда не было времени ни для меня, и ни для чего другого. Она была слишком занята тем, что, задрав юбки, бегала за мужчинами!

— В самом деле, папа? — вставила Арлетта.

— Да. И ты такая же, как твоя мать! — рявкнул Клод Фрейзер, поворачиваясь к дочери. — Эта патология характерна для всех женщин в нашей семье.

Теперь и Арлетта покраснела от обиды и негодования.

— Что бы ни совершила моя мать, довел ее до этого ты!

— А кто же виноват в том, что ты ведешь себя так же, как она?

Джессика, растерянно оглядывая сидевших за столом, заметила, что Мадлен разглядывает Арлетту с напряженным вниманием и хмурится все сильнее. Сама она была смущена безобразной сценой, но в глубине души Джессика знала, что дед прав. Повернувшись к нему, она с мольбой сказала:

— Дедушка, прошу тебя, пожалуйста!..

Клод Фрейзер несколько мгновений глядел на нее и, видимо, прочтя в ее взгляде осуждение, вполголоса выругался.

— О'кей, о'кей, — промолвил он, слегка переведя дух. — Я не хотел никого оскорбить, но, право же, совсем ни к чему было упоминать про Тесс, совсем ни к чему!

Тут Джессика была с ним полностью солидарна. Хотя Клод Фрейзер развелся со своей первой женой всего несколько лет назад, она перестала быть фактическим членом семьи уже очень давно.

Зоя, однако, никак не могла успокоиться. Воспользовавшись паузой, она перехватила инициативу и попыталась возобновить нападение.

— И все равно я считаю, что обсуждать дела фирмы мы должны все вместе. «Голубая Чайка» получила конкретное предложение от компании Кастеляра — очень важное предложение, которое касается всех нас. Подобные вопросы не могут решаться без участия всех акционеров. Или вы хотите устроить здесь комедию, где мы будем исполнять роли статистов?

— Комедией будет твое общее собрание, — сказал старый Клод Фрейзер. — Я же прекрасно вижу, чего ты добиваешься. Ты хочешь заручиться поддержкой других пайщиков, чтобы указывать мне, как я должен распорядиться моим предприятием, моим делом!

— А вы, видно, хотите сами принимать все решения и плевать на то, чего хотят остальные! Или, может быть, вы забыли, что часть «Голубой Чайки» принадлежит нам?

— Тетя Зоя! Дедушка! Да перестаньте же! — с отчаянием вскричала Джессика, со страхом глядя на набухшие вены на висках старого Фрейзера.

Но дед не обратил на нее никакого внимания. Свирепо глядя на вдову своего беспутного племянника, он четко и с расстановкой сказал:

— У тебя нет абсолютно ничего. Это я создал «Голубую Чайку» практически на пустом месте, я день и ночь работал ради нее, я отдавал ей все, что у меня было и раньше, и потом. И если ты считаешь, что, зарегистрировав брак с этим ничтожеством — сыном моего брата, — ты получила право лезть в мои дела, то ты очень и очень ошиблась!

— Мой Луис тоже немало сделал для вашей компании! — возразила Зоя, и ее грудь заходила ходуном от возмущения, а глаза налились кровью. — Если бы не ваше упрямство, не ваши близорукость, жадность и нежелание передать свое детище в более компетентные руки, «Голубая Чайка» могла бы быть сейчас гораздо более крупной фирмой. Луис… Луис мог бы быть жив, если бы вы в свое время доверили ему хоть какой-нибудь пост, как Кейлу. Тогда бы он чувствовал ответственность, чувствовал, что от него что-то зависит, и тогда… тогда не случилось бы того, что случилось. Вы должны были… обязаны были дать ему шанс!

Последние слова Зои сопровождались уже несдерживаемым рыданием. Отодвинувшись от стола, она встала и, пошатываясь, ушла в дом. Арлетта тоже поднялась и, швырнув на стол салфетку, поспешила за ней. Лицо ее было озабоченным и сердитым.

На галерее установилась неловкая тишина, которую первым нарушил Ник. Самым непринужденным тоном он осведомился у Кейла, хороша ли рыбалка на озере Поншатрен. Через несколько минут к разговору двух мужчин присоединилась и Мадлен. Клод Фрейзер некоторое время наблюдал за ними из-под насупленных бровей, потом взял вилку и вернулся к овощному пюре с цыпленком.

Зоя и Арлетта больше не вышли к столу. Вечер был серьезно испорчен, и застольная беседа постепенно угасала. Поданный с кофе десерт был съеден под однообразный обмен мнениями о последних событиях на футбольных и бейсбольных площадках, которые, как видно, никого особенно не интересовали. Наконец Клод Фрейзер сделал знак Джессике и Кейлу и, оттолкнувшись от стола, на своем кресле откатился от него. Кейл взялся за ручки инвалидной коляски, а Джессика отворила дверь в коридор, ведущий в библиотеку. Ник и Мадлен, оставшиеся за столом, проводили их гробовым молчанием.

Деловое совещание получилось очень подробным, долгим и изматывающим. Несмотря на это, Джессика не узнала ничего для себя нового. Единственным положительным моментом встречи была ее убежденность, что дед понемногу оправляется от удара. Во всяком случае, он не только ничего не напутал, но, напротив, поразил ее четкостью анализа и прекрасным знанием всех подробностей предложения Кастеляра.

По обоюдному молчаливому соглашению, ни она, ни Кейл ничего не сказали старику о неприятном происшествии, случившемся с ними в карнавальном Рио, хотя Джессика несколько раз спрашивала себя, не лучше ли самой признаться во всем, а там — будь что будет. Больше того, ей даже было любопытно узнать, что скажет дед по поводу фотографий и всего прочего. За свою жизнь Клод Фрейзер не раз сталкивался с самыми разными ситуациями, особенно после того как началась разработка нефтяных запасов континентального шельфа, а буровые вышки шагнули с суши в открытый океан. Тогда в морской бизнес устремилось множество проходимцев, готовых на все ради выгодного контракта на обслуживание нефтяных v платформ; именно в тот период конкуренция на рынке транспортных услуг обострилась и стала особенно жестокой. Впрочем, те времена еще не прошли, если считать, что взрыв принадлежащей «Голубой Чайке» шхуны не был случайностью.

И все же главной причиной, удержавшей Джессику от признания, было замечание деда по поводу патологической слабости женщин из семьи Фрейзеров к мужскому полу. На ее памяти это был первый раз, когда обвинение было произнесено вслух, хотя Джессика всегда знала, что он чувствует по этому поводу и как сильно его это волнует.

Кроме того, если бы Джессика захотела, она легко могла бы заметить, что, обличая Зою и Арлетгу, дед мельком глянул и в ее сторону, и ей стоило огромного труда не поддаться внезапно проснувшейся в ней тревоге. Клод Фрейзер не мог знать, что она совершила, просто не мог…

Или все-таки каким-то непостижимым образом он обо всем узнал?

Как бы там ни было, упоминание о встрече с Рафаэлем Кастеляром, которая должна была состояться в понедельник, заметно его встревожило. Дед долго и тщательно обдумывал эту новость, а под конец дал Джессике целую кучу советов относительно того, что и как ей говорить, а о чем умолчать. В другое время подобное недоверие к ней и ее деловым способностям могло бы обидеть Джессику, но сейчас она волновалась не меньше его. Кроме того, она хорошо знала, что значит для деда «Голубая Чайка», и его раздражение по поводу того, что он вынужден отдать судьбу своего любимого детища в чужие руки, было ей более чем понятно. Ее же беспокоил несколько иной аспект. Судя по всему, старик считал неожиданный шаг Кастеляра чем-то вроде проявления слабости, и Джессике предстояло как-то воспользоваться этим. К сожалению, ничего конкретного дед ей так и не сказал.

Когда совещание закончилось и Клод Фрейзер объявил, что хочет немного отдохнуть, Джессика почти не испытала облегчения. Ее озабоченность была настолько серьезной, что она даже должным образом не отреагировала на лишенную всякой почтительности тираду Арлетты.

— Напыщенный старый лицемер, который хочет быть святее самого папы римского! — в сердцах воскликнула мать Джессики во время прогулки в саду, свирепо отмахиваясь от комара, который с противным гудением вился перед самым ее лицом. — Как он посмел обозвать меня сексуально озабоченной, если сам едва не отправился на тот свет, когда попытался лишний раз взобраться на свою молоденькую кобылку?!

— О, дело не только в этом! — слабо возразила Джессика. — Все эти проблемы с «Голубой Чайкой» — вот что едва его не доконало!

— Да, конечно, — едко ответила Арлетта. — Только одна из сиделок в приемном покое камеронской больницы сказала мне, что, когда твоего почтенного дедушку доставили к ним, он был голеньким, словно только что ощипанный голубок. Старый дурак наверняка разыгрывал из себя двадцатилетнего жеребца перед этой маленькой дрянью, и вот — результат!..

— Как ему, наверное, неприятно было бы знать, что говорят о нем некоторые, — негромко заметила Джессика в пространство.

Ее мать презрительно фыркнула.

— А я считаю, что для него это был хороший урок. И зачем только он женился на этой глупенькой девочке! Если бы не она, он никогда бы не начал говорить гадости о моей бедной маме. Не может же он не понимать, что в последний раз она была с мужчиной как минимум тридцать лет назад!

К тому же я почти уверена, что, даже пока они были женаты, он не уделял ей должного внимания. И я считаю, что мама поступила совершенно правильно, когда попыталась найти кого-то, кто был бы с ней и ласков, и нежен.

— Не расстраивайся ты так, — сказала Джессика примирительным тоном и ненадолго замолчала, снова погрузившись в собственные мысли. Они с матерью медленно шли в глубь сада по выложенной замшелыми каменными плитами дорожке, по обеим сторонам которой глухой стеной вставали разросшиеся кусты. Одни из них, такие, как поздняя жимолость, уже вовсю цвели; на спирее только-только набухли бутоны, а гортензии все еще стояли голыми, ожидая прихода жаркого лета. Давно не стриженная живая изгородь скрывала их от посторонних глаз достаточно надежно, но Джессике все равно хотелось уйти от дома как можно дальше, чтобы никто не смог подслушать их разговор даже случайно.

— А я и не расстраиваюсь. Не с чего мне расстраиваться, — ответила Арлетта резким тоном. — Просто из-за него твоя бабушка Мими Тесс стала похожа на зомби, на ходячий труп. Человек, с которым она тогда убежала, умер, и я совсем не уверена, что это действительно был несчастный случай.

— Но ведь все это было так давно! — возразила Джессика. — Какое это может иметь значение сейчас?

— Никакого, я думаю. Во всяком случае, для тебя. Ты всегда была его драгоценной внучкой, его любимой маленькой принцессой, и я нисколько этим не удивлена. Ты всегда делала все, что он хотел; всю свою жизнь ты отдала работе на эту чертову компанию; у тебя нет никакой личной жизни, да мало ли чего еще ты лишилась по его милости! Одному Богу известно, как ты можешь с этим мириться — я бы на твоем месте давно взбрыкнула… Впрочем, и моя вина тут есть: я должна была увидеть, чем все это кончится, гораздо раньше. И попытаться хоть что-нибудь сделать.

— У тебя было полно своих собственных проблем, — равнодушно ответила Джессика. Подобные рассуждения она слышала не в первый раз. Арлетта обожала ворошить прошлое и, гулко бия себя в грудь, восклицать: «Меа culpa!» . Это ровным счетом ничего не меняло — просто не могло изменить. Произнеся очередную покаянную или обвинительную речь, Арлетта снова надолго исчезала, оставляя ее на попечении деда. Впервые она поступила так, когда Джессике было всего два года. Много позже Джессика узнала, что Клод Фрейзер согласился ежегодно выплачивать Арлетте некоторую сумму только при условии, что она оставит дочь в покое. Это знание, однако, не принесло ей облегчения: Джессика продолжала гадать, какой могла бы быть ее жизнь, если бы ее воспитанием занимался не дед, а Арлетта.

— И все равно, он — настоящее чудовище, — убежденно сказала Арлетта.

— Он отнял меня у твоей бабушки Мими Тесс, когда мне едва минуло двенадцать, и запретил мне видеться с ней — точно так же, как он отнял у меня тебя. Он выбросил свою собственную дочь на помойку, когда убедился, что не может больше контролировать и направлять ее поступки, точно так же, как он выбросил свою жену. Ты думаешь, что он любит тебя, доверяет тебе, и это действительно так, но — попомни мои слова! — это будет продолжаться только до тех пор, пока ты будешь послушно исполнять все, что он захочет. Стоит тебе сказать хоть слово поперек, и увидишь, что будет! Он выкинет и тебя тоже, как только ты сделаешь что-то по-своему или совершишь поступок, который не сообразуется с его понятиями о хорошем и плохом.

— Как ты можешь так говорить? Ведь он фактически доверил мне «Голубую Чайку»! — запротестовала Джессика. Ее возмущению, впрочем, недоставало глубины и силы, поскольку почти одновременно она подумала о том, как оценит дед то, что случилось в Рио.

— Боже мой, Джесс, неужели ты не понимаешь, что все это временно и что при первой же возможности Клод снова вернется к управлению компанией? Подумай сама: если бы он имел в виду что-нибудь более или менее постоянное, он наверняка бы сделал главным исполнительным директором не тебя, а Кейла. А так он знает, что ты уступишь ему бразды правления, стоит ему только переступить порог своего кабинета.

— А что будет, если он так и не сможет вернуться? В этом случае я останусь руководителем компании.

Арлетта криво улыбнулась.

— Может, и останешься, особенно если выйдешь замуж за человека, которого он тебе подберет, и подаришь ему наследника, которого он ждал все эти пятьдесят лет. Вот в чем он видит твое истинное предназначение, Джесс… Ну и, разумеется, он хотел бы, чтобы ты сохранила «Голубую Чайку» до тех пор, пока его правнук не станет достаточно взрослым. Неужели ты еще не догадалась?

— Но это же смешно! — возразили Джессика, чувствуя, как внутри ее нарастает раздражение. — Дедушка стар и болен, и я нужна ему. Мы все ему нужны, просто он знает, что я лучше всего подхожу для того, чтобы спасти «Голубую Чайку».

— Да, ты нужна ему, это ты верно подметила. Ты нужна ему, чтобы делать вещи, которые он уже не может делать сам. Но, говорю тебе, в ту же минуту, когда твой дед заметит хотя бы намек на то, что у тебя появилось собственное мнение, он и тебя вышвырнет, а твоего ребенка сделает заложником, чтобы через него руководить «Голубой Чайкой». Так обязательно будет, если, конечно, старик проживет достаточно долго.

Джессика посмотрела на мать, на горькие складки в уголках ее губ, на завитые крупными кудряшками волосы, которые выглядели безжизненными и тусклыми из-за слишком частого применения рыжеватой краски. Веки у Арлетты припухли, а белки покраснели, отчего ее когда-то красивые глаза казались тусклыми, и Джессика неожиданно подумала о том, что ее мать незаметно превратилась в неряшливую пожилую женщину.

— Но он же твой отец, — произнесла наконец Джессика. — Неужели ты не испытываешь к нему никаких чувств? Разве тебя не тревожит, что он может скоро умереть?

Арлетта щелкнула замком своей кожаной сумочки, выудила оттуда серебряную зажигалку с монограммой и тонкую коричневую сигарету. Остановившись на дорожке, она долго прикуривала, убирала зажигалку, затягивалась и, только выдохнув дым, наконец заговорила.

— Конечно, меня это волнует, — сказала она. — После его смерти часть акций «Голубой Чайки» будет переписана на мое имя, и я наконец-то стану свободной и независимой.

Судя по тону, которым это было сказано, дело обстояло как раз наоборот. Джессика была почти уверена в этом. Смерть Клода Фрейзера прикончила бы и ее мать. Глупая, циничная бравада была лишь частью позы, представления, которое Арлетта разыгрывала всю свою жизнь, изображая из себя неуправляемую и дерзкую дочь. Тем не менее Джессика не сказала матери того, о чем часто думала. Арлетту никто не удерживал в зависимости и никто ни к чему не принуждал. Просто с самого начала ей следовало отказаться от денег, которые предложил ей старый Фрейзер, и тогда она действительно стала бы свободной. Но Арлетта не смогла так поступить. Вместо этого она оставила дочь на попечении собственного отца, а сама очертя голову бросилась в пучину новых браков — безрассудных и скоропалительных, — словно желая досадить Клоду Фрейзеру или пытаясь что-то ему доказать. Из этого с неизбежностью следовало, что месть отцу была для Арлетты важнее дочери.

— Кстати, о «Голубой Чайке», — заметила Арлетта. — Я была бы весьма признательна, если бы ты нашла способ уговорить деда принять это предложение о продаже нашей компании КМК. Насколько я знаю, большая часть семейного имущества вложена в недвижимость и основные фонды, после выкупа которых каждый из нас получит целую кучу наличных»:

— Не слишком большую, если учесть наши долговые обязательства, — вздохнула Джессика. — Нам предстоит еще вернуть кредит банку. В общем, продажа компании будет нашим последним средством.

— В таком случае, проследи, пожалуйста, чтобы этому средству не было никакой альтернативы. Пока ты у руля, это нетрудно будет сделать, — вкрадчиво сказала Арлетта.

В этих словах так ясно прозвучало предложение, что Джессика невольно вспыхнула и с осуждением посмотрела на мать.

— «Голубая Чайка» — это его жизнь, — сказала она. — Я не могу…

— Все равно, подумай об этом на досуге, может быть, ты еще переменишь мнение. Ну а пока, поскольку ты не хочешь сделать мне одолжение, не дашь ли мне взаймы пару тысчонок?

— Снова перерасход на кредитной карточке? — мрачно предположила Джессика.

Арлетта кивнула и попыталась улыбнуться как можно небрежнее.

— Да я, знаешь ли, как-то не следила за своими тратами. Кроме того, на следующий уик-энд меня пригласили на Ямайку, поэтому некоторый резерв мне не помешает.

— Я бы дала тебе, если бы у меня были деньги, но все, что у меня есть, это моя зарплата. Кроме того, ты же знаешь, что я все еще ремонтирую городской дом.

— Не понимаю, на что он тебе сдался, — пожала плачами Арлетта. — Его давно пора снести.

Подобного замечания следовало ожидать. Арлетта всегда считала, что принадлежащий компании старинный двухэтажный особняк во Французском квартале следует продать, и как можно скорее. Джессика придерживалась иного мнения. Одну из двух квартир на верхнем этаже она уже отремонтировала для себя, и теперь в свободное от работы время занималась тем, что благоустраивала вторую для деда. Дом в Новом Орлеане принадлежал компании вот уже несколько десятилетий, но Клод Фрейзер почти не уделял ему внимания, хотя и начал регулярно пользоваться им, когда после расширения операций компания перебралась из Омбретера в Новый Орлеан.

— Мне нравится считать себя жительницей Французского квартала, — с улыбкой ответила Джессика. — И я люблю ходить на работу вдоль набережной.

— И все равно это не слишком подходящее место для семьи.

Этот аргумент Джессика тоже слышала не в первый раз.

— Поскольку в ближайшее время я все равно не собираюсь заводить семью, для меня это не имеет никакого значения. Но, если тебе действительно нужны деньги, ты можешь попросить деда, чтобы он выплатил тебе вперед часть твоей пенсии.

— Что? Просить на карманные расходы, словно я ребенок? Твоему деду это очень понравится! Нет уж, лучше я никуда не поеду. Если, конечно, ты не дашь мне взаймы…

Джессика недоверчиво покачала головой. Потом она приоткрыла рот, чтобы пообещать Арлетте помощь — она с самого начала знала, что заем неизбежен, — но, прежде чем она успела произнести хоть слово, ее мать круто развернулась и быстро зашагала к дому.

Джессика не стала ее догонять. Она не сомневалась, что разговор о деньгах возобновится раньше, чем зайдет солнце, — опыт прошлых лет научил ее этому. Просто ей казалось, что она должна показать Арлетте, что ее не так легко растрогать.

Медленно идя по дорожке, она дошла почти до самого ее конца, где под большим пекановым деревом стояла железная скамья, спинку и подлокотники которой украшали выкованные из металла виноградные листья. Летом здесь всегда была густая тень, но сейчас солнце свободно проникало сквозь голые ветви и ложилось на траву вокруг.

Джессика уселась на краешек скамьи и, положив локоть на спинку, подперла рукой подбородок.

Здесь, вдалеке от дома, стояла почти полная тишина. Любой другой человек непременно почувствовал бы, как на него нисходят мир и успокоение, но мозг Джессики продолжал лихорадочно работать. Слишком много тревожных мыслей роилось в ее голове, слишком многое надо было обдумать и решить.

Железная скамья в усадьбе деда живо напоминала Джессике другую — каменную скамью возле фонтана в темном патио.

И вдруг на плечи Джессики опустились две крепкие ладони, и она негромко вскрикнула от неожиданности, потом резко поднялась со скамьи и обернулась.

— Испугалась? — Ник сунул руки в карманы и ленивым шагом обогнул скамью. — Извини, я не хотел тебя пугать.

— Откуда ты взялся?

Джессика ненадолго зажмурилась, стараясь вернуть себе душевное равновесие. На мгновение она вообразила, что… Нет, это просто невозможно!

— Ты думаешь, я тебя выслеживал? — Ник ухмыльнулся и, повернувшись, уселся на скамью. — Что ж, ты права. Меня бросили одного, и я был не прочь к кому-нибудь присоединиться. Одинокий, всеми покинутый, я шел за вами, но вы с Арлеттой так трогательно беседовали, что я не стал вам мешать. Только когда я увидел, как решительно твоя матушка промаршировала к дому, я понял — мой час настал!

Под его бросающимся в глаза светским обаянием, которое Ник мог по желанию то напускать на себя, то сбрасывать, таилось искреннее, спокойное, убаюкивающее тепло, которое — иногда — очень нравилось Джессике. Вот и сейчас она почувствовала, как внутри у нее что-то оттаивает, когда Ник похлопал ладонью по скамье, приглашая ее снова сесть. Послушавшись, она опустилась на скамью, хотя и несколько дальше от того места, на которое он показал.

— Ну, как дела? — радушно спросила она в знак того, что нисколько не возражает против его присутствия.

— Дела? Да, дел много. Хотя и не так много, как у тебя.

Джессика покосилась на него с неожиданной опаской.

— Если хочешь спросить о предложении КМК — лучше не надо.

— Я и не собирался, — добродушно ответил Ник и лениво потянулся; вытянув перед собой скрещенные ноги, он развел руки широко в стороны и сладко зевнул, прикрывая ладонью рот. Правая его рука осталась лежать на спинке скамьи за плечами Джессики.

— Строго говоря, меня не очень волнует то, что происходит у вас наверху. Хороших капитанов мало, а я — очень хороший капитан. Без работы я, во всяком случае, не останусь, а в деньгах могу и выиграть.

Его тон предполагал, однако, нечто совершенно иное — как и взгляд его лениво прищуренных глаз.

— Это верно, — протянула Джессика, поглядев на него с легкой насмешкой.

— Не веришь? — Ник выпрямился. — Между прочим, я не просто моряк. Я могу сделать кое-что лично для тебя, например — избавить тебя от напряжения, из-за которого ты похожа на завязанную в узел веревку. И кто знает, может быть, это приведет к совершенно неожиданным последствиям?

И он осторожно — словно человек, пробующий почву под ногами, прежде чем идти через трясину, обнял ее плечи и стал медленно массировать, разминая судорожно сведенные мышцы.

— К неожиданным последствиям? Ты даже не представляешь себе, насколько они действительно могут оказаться неожиданными лично для тебя.

— Джессика осторожно уклонилась от его руки.

Ник поглядел на нее из-под ресниц, кончики которых на солнце стали золотистыми.

— Если женщина подходящая, я не прочь и подучиться немного, — сказал он.

— Ну, что же ты замолчал? — спросила Джессика нетерпеливо. — Ты, кажется, назвал меня подходящей? А вот мне сдается, что тебе просто не дает покоя тот факт, что я была единственной, кто выскользнул у тебя из рук.

— Это ты так думаешь, — отозвался Ник, слегка прищурившись.

— Я не думаю, я знаю. — Джессика произнесла эти слова коротко и решительно, но в ее интонации не было ни гнева, ни осуждения.

— Так вот, ты ошибаешься. Когда мы оба были молодыми да зелеными, я действительно был к тебе неравнодушен. И я еще долго сердился на старика после того, как он за ухо вывел меня из твоей спальни, где, по его мнению, мне совершенно нечего было делать. Но теперь все это в таком далеком прошлом, что и вспоминать об этом смешно. И уж, конечно, никакого отношения к настоящему это не имеет.

Джессика слегка нахмурилась. Случай, о котором Ник вспоминал теперь вроде бы со смехом, на самом деле был совершенно ужасным. Джессике тогда было тринадцать, а Нику — на пять или шесть лет больше. Как-то теплым весенним вечером она поздно читала в постели и незаметно для себя задремала. Когда она проснулась, то с ужасом обнаружила, что Ник лежит рядом с ней в одних трусах и, приподнявшись на локте, целует ее в губы. Вторую руку Ник просунул под ее коротенькую пижамку и опустил на грудь Джессики.

До этой ночи они были хорошими друзьями, почти как брат с сестрой. Они вместе играли в салочки, вместе лазили по деревьям, рыбачили и однажды чуть не погибли во время секретной экспедиции в глубь болот. Они вместе ездили на велосипедах на побережье залива и играли там с детьми рыбаков, и вместе учились водить один из стоявших в усадьбе старых грузовиков. Возможно, именно поэтому столь откровенное проявление чувственности неприятно поразило Джессику и заставило испытать сильнейшее раздражение и досаду — и это вместо удовольствия, на что, видимо, рассчитывал Ник. Она принялась бороться, и тогда на шум прибежал ее дед.

Последовавшая сцена была еще более некрасивой, чем поступок Ника. Клод Фрейзер наговорил ему такого, что у юноши побелели не только губы, но и вся кожа вокруг рта, а на скулах запылали два ярко-алых пятна. Джессике и самой стало неловко, а когда Ника — прямо посреди ночи — вышвырнули за дверь вместе со всеми его вещами, ей стало по-настоящему страшно.

— Я еще не говорила тебе, как я сожалею о том, что случилось той ночью? — спросила она. — Наверное, мне не следовало поднимать такой шум. Конечно, тебя нужно было как следует вздуть, но мы всегда могли бы урегулировать этот вопрос между собой.

— Я был просто молодым идиотом, — грубовато ответил Ник и внезапно вздохнул. Потом он поглядел на нее в упор и добавил:

— Конечно, если ты глубоко и искренне раскаиваешься…

Увидев новое выражение, появившееся в глубине его голубых глаз, Джессика поспешно отодвинулась от него еще на пару дюймов.

— Не настолько глубоко, чтобы продолжить с того же самого места, где нас прервали. И потом, мне кажется, что сейчас у нас уже ничего не получится.

— Почему? Не из-за старика же?

Джессика подумала, что Ник, похоже, выглядит не таким спокойным, каким ему хотелось бы казаться, хотя ничто в его позе и ладной, высокой фигуре как будто не выдавало внутреннего напряжения.

— Нет, это не из-за деда, — ответила она. — И вообще я не понимаю, почему все вы считаете, будто без него я не могу сделать ни шагу!

— Потому, золотко мое, — насмешливо прогудел Ник, — что ты слишком редко предпринимаешь что-либо без его высочайшего одобрения.

— Нет, это не правда. Если бы я действительно была такой бесхребетной, я бы все еще жила в усадьбе и занималась домашним хозяйством.

— Зато теперь ты живешь одна, как старая дева, да и квартирка-то твоя

— через стенку от дедушкиных городских апартаментов. В твоей жизни не происходит ровным счетом ничего интересного, разве что тебе иногда удается подписать пару-тройку счетов для «Голубой Чайки».

— Значит, ты тоже так считаешь?

Она быстро взглянула на него из-под опущенных ресниц, но Ник перехватил ее взгляд и смотрел на нее так пристально, что Джессика невольно покраснела.

— Так-так… — сказал он, слегка приподнимая брови. — Интересно, что такое случилось с нашей маленькой скромницей Джессикой? Готов побиться об заклад, что дедушка еще ничего об этом не знает.

— Ничего не случилось, — решительно ответила она и, осознав, что резкий ответ выдает ее с головой, поспешно отвернулась. Интересно, догадается ли Ник, что ему следует держать язык за зубами, думала она, пристально разглядывая затейливую ограду старинного семейного кладбища, начинавшегося неподалеку от того места, где они сидели.

— По-моему, ты врешь, — негромко возразил Ник. — Не по-моему, а точно… Ну же, рассказывай! Я вне себя от любопытства.

— Зачем тебе это знать? — спросила она в тщетной попытке защититься.

— А-а, понимаю… Должно быть, я не единственный человек, которому не хватило мужества возразить деду, пока он был жив и здоров. Только теперь, когда он слаб и болен, у каждого из вас вдруг появилось свое мнение. Вы что, стремитесь его доконать?

Ник долго смотрел на Джессику, и его светло-голубые глаза, еще минуту назад такие лучистые и теплые, стали холодными и жесткими. Неожиданно он негромко рассмеялся. — Знаешь, Джесс, ты сейчас была очень похожа на него, на деда…

С этими словами он тяжело поднялся на ноги и пошел прочь. Джессика смотрела ему вслед, но не чувствовала ни радости, ни облегчения. «Зря я его обидела!» — неожиданно подумалось ей.

Шагая к усадьбе, Ник засунул руки глубоко в карманы легких твидовых брюк, и его широкие плечи сутуло поникли. Он думал о прошедших годах и о том, что ему уже давно пора перестать смущаться при упоминании о той глупости, которую он совершил, будучи зеленым юнцом, но ничего с собой поделать не мог. Даже сейчас уши у него горели от стыда. Тогда, в спальне Джессики, он не имел в виду ничего такого. Он просто шел мимо и, заглянув к ней в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, вдруг увидел ее лежащей на кровати в этой ее коротенькой салатовой пижамке. Джессика показалась ему такой очаровательной, такой нежной, такой совершенной, что ему захотелось прижать ее к себе, защитить, сделать для нее что-нибудь прекрасное. Да что там, в эти минуты он готов был отдать за нее жизнь, не требуя ничего в замен!

Ник не помнил, как оказался в ее кровати. Очнулся он от того, что Джессика вопила во все горло и лупила его по голове подушкой.

Конечно, ему не следовало лапать ее; Ник понимал это очень хорошо. Несмотря на свои восемнадцать лет, он повел себя как обыкновенный прыщавый подросток, у которого слишком много гормонов, но не хватает ума в голове.

Но старик почему-то отнесся к этому слишком серьезно. Должно быть, он сгоряча решил, что мальчишка, которого он по доброте душевной пригрел у себя на груди, насилует его драгоценную внучку как последний подонок. Тут уж Клод Фрейзер не стерпел и вышвырнул Ника на улицу, хотя и относился к нему как к приемному сыну. Ничего себе доброта…

Впрочем, он, по крайней мере, помог Нику получить профессию. Он сделал из него капитана фрахтового судна и взял на работу в свою компанию. И Ник — в который уже раз — спросил себя: почему? Впрочем, вполне возможно, что старик руководствовался только соображениями делового плана. В конце концов, семья — это только семья, а найти первоклассного капитана всегда было нелегко. Клод Фрейзер прекрасно знал, что Ник — отличный моряк, и, в отличие от многих и многих, никогда не смешивал интересы бизнеса и семейные проблемы.

Как ни странно, когда-то Ник тоже чувствовал себя членом семьи, пусть приемным, но все же… Это продолжалось довольно долго и закончилось в один день.

Глупо… Он все равно не смог бы убить двух зайцев сразу, не смог бы одновременно получить Джессику и быть членом клана Фрейзеров. Это попросту не сработало бы.

Или он взялся за дело не с того конца?

 

5

В понедельник утром в кабинет Джессики доставили еще один букет орхидей. На этот раз цветы были густого аметистово-лилового цвета с зеленой сердцевиной и стояли в высокой вазе венецианского стекла с золотым ободком. Ваза была почти доверху заполнена крупными стеклянными бусинами, которые удерживали тяжелые мясистые стебли вертикально. Как и в прошлый раз, никакой карточки в посылке не оказалось.

Появление цветов снова нарушило шаткое душевное равновесие, которое Джессике удалось обрести за прошедшие выходные. Воспоминания, которые она так настойчиво гнала от себя, ожили в ее памяти с новой силой, и перед мысленным взором Джессики одна за одной вставали картины, которые ей очень бы хотелось забыть, но она не могла. Темное патио, темная тень под стеной, темный шквал эмоций и чувств, в которых она барахталась как щенок в пруду… Одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы лицо Джессики порозовело, а на шее под кожей запульсировала трепетная жилка.

Чувствуя, как горит лицо, Джессика машинально взяла со стола несколько листков бумаги и стала ими обмахиваться. От этого запах орхидей стал еще более плотным и густым, но, как ни странно, Джессике удалось немного успокоиться. Почему-то она была уверена, что между человеком, который обнимал ее на темной скамье, и этими цветами нет и не может быть никакой связи. Если незнакомец когда-то снова появится в ее жизни, то он явится к ней не с цветами, а с пачкой фотографий и потребует расплаты. Вряд ли шантажисту могло прийти в голову посылать ей красивые, экзотические и довольно дорогие цветы.

В таком случае, от кого же они? Может быть, это Кейл пытается таким способом загладить свою вину? Но он, как показалось Джессике, был совершенно искренне удивлен, когда в пятницу расспрашивал ее о первом букете.

Тогда, может быть, Ник? Джессика готова была заподозрить его, если бы орхидеи появились у нее на столе только сегодня. Экстравагантные поступки были в его стиле, а вчера он вел себя так, как будто был не прочь завести с ней что-то вроде небольшой интрижки. Но ведь это было только вчера, а у Джессики не было никаких оснований считать, что Ник начал осаду столь заблаговременно. Даже если бы он так поступил, вряд ли он стал бы делать из этого тайну и скрывать имя отправителя — это было не в его интересах.

Еще одним человеком в ее окружении, способным на нечто в этом роде, был дед Джессики. Он, конечно, мог отблагодарить внучку за ее усилия и таким способом, но, насколько Джессика знала Клода Фрейзера, он не стал бы тратить деньги на такую ерунду, как цветы.

Итак, имя неизвестного дарителя оставалось тайной, и Джессика вовсе не была уверена, что она хочет его узнать. Чтобы справиться с любопытством и тревогой, она решительным жестом отодвинула вазу на край стола и с головой зарылась в бумаги, стараясь отвлечься от всего постороннего. Увы, желаемого результата Джессика не достигла. Сосредоточенности, которая была ей необходима для работы с цифрами, сильно мешали мысли о предстоящем обеде с Кастеляром.

Пока она сражалась с собой, Софи успела распечатать на компьютере письма и памятные записки, которые Джессика надиктовала с утра, и теперь принесла бумаги на подпись. Джессика машинально расписалась, секретарша вышла, но тут же вернулась.

— К вам мистер Карлтон Холивелл из «Гольфстрим Эйр», — объявила она.

— Ему не было назначено, но он грозится прорваться сюда силой, если вы не уделите ему хотя бы пяти минут. Может, послать за охраной?

«Гольфстрим Эйр» была вертолетной компанией, которая занималась примерно тем же, что и «Голубая Чайка», — обслуживала нефтяников и осуществляла коммерческие грузовые и пассажирские перевозки. Обе фирмы конкурировали между собой, и «Гольфстрим Эйр» несколько раз пыталась перехватить у «Голубой Чайки» тот или иной выгодный контракт. Разумеется, у вертолетной компании были свои преимущества, особенно когда важна была скорость. Например, если на буровую платформу необходимо было срочно доставить какую-нибудь вышедшую из строя деталь, если какой-нибудь важной шишке требовалось срочно попасть туда, куда обычным способом добираться было долго и неудобно, а также если речь шла о скоропортящихся грузах — тут «Голубая Чайка» даже не пыталась противопоставлять себя «Гольфстрим Эйр». Вертолеты были незаменимы и тогда, когда тропический ураган внезапно изменял направление движения и требовалась срочная эвакуация буровиков, однако при прочих равных условиях воздушная транспортировка обходилась много дороже обычных морских перевозок. Кроме того, даже самый скромный пакетбот «Голубой Чайки» мог принять на борт гораздо больший груз, чем самый мощный и современный вертолет, и доставить его на место всего за один рейс. Благодаря именно этим особенностям между компаниями до сих пор сохранялся некоторый паритет, и до открытых боевых действий дело пока не доходило.

— Я не помню, чтобы мы с мистером Холивеллом когда-нибудь встречались, — откликнулась Джессика, слегка приподнимая бровь. — Он выглядит очень опасным?

Софи с негодованием поджала свои пухлые, ярко накрашенные губы.

— Я бы так не сказала. Скорее всего он просто плохо воспитан. И, уж конечно, он не годится на роль благородного белого джентльмена.

Джессика невольно улыбнулась.

— Что он такого сделал? Он что-нибудь тебе сказал?

— Нет, он только намекнул, — с достоинством ответила Софи. — Когда он увидел, что я не склонна немедленно выполнить его распоряжение, он сказал, что я ленивая, как все негры, и чтобы я поживее поворачивалась и оторвала, наконец «это» от стула. Под «этим» он подразумевал ту часть моего тела, которой, как он любезно пояснил, я имею обыкновение «вилять на ходу».

Джессика недоверчиво покачала головой.

— И естественно, тебе хотелось бы посмотреть, как его выведут отсюда под белы рученьки?

Софи ухмыльнулась.

— Нет. Я думаю, вы с ним и сами справитесь.

— Пожалуй, — протянула Джессика, слегка закатывая глаза. — Давай сюда этого неблагородного неджентльмена.

Карлтон Холивелл был одет в отглаженную летную форму защитного цвета, которая превосходно сидела на его широкоплечей, мускулистой фигуре. На кармане и на рукаве рубашки была нашита эмблема его компании. На вид ему было лет сорок с небольшим, и хотя на висках его уже проступила легкая седина, он излучал уверенность и силу. Протягивая через стол руку, он быстро оглядел Джессику пристальным, оценивающим взглядом.

Она тоже протянула ему руку, но тут же отдернула ее, почувствовав, что он вот-вот раздавит ей пальцы. Одновременно она отметила грубые черты его лица, красноватую обветренную кожу и близко посаженные серые глаза, окруженные лучиками мелких морщин. Губы у него были довольно полными, но в складках вокруг рта таилось какое-то напряжение, граничащее с жестокостью, и Джессика сразу подумала, что с Карлтоном Холивеллом надо быть поосторожнее.

— Вот, значит, как, мисс Мередит… — произнес Холивелл с легким техасским акцентом. — Ваш старик, стало быть, сошел со сцены, и вы теперь тут всем заправляете?

— И, как вы понимаете, свободного времени у меня не так уж много, — парировала Джессика, позволив себе легкую улыбку. — Поэтому заранее предупреждаю вас, что в вашем распоряжении есть всего несколько минут. У меня назначена деловая встреча, и мне предстоит уехать в самое ближайшее время.

— Вот, значит, как? — повторил Холивелл и оглянулся назад, отыскивая взглядом кресло. Не дожидаясь приглашения, он уселся в него, небрежно, почти развязно закинув ногу на ногу. — Ну, когда вы услышите, что я хочу вам сказать, вы, может быть, даже отмените все ваши дела.

— Любопытно было бы узнать, в чем дело, — сказала Джессика гораздо более прохладным тоном и поглядела на Софи, которая подала ей с порога незаметный знак бровями. Холивелл перехватил ее взгляд и тут же обернулся, и секретарша благоразумно отступила в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Карлтон Холивелл откровенно изучал сидящую напротив него женщину, и ему очень нравилось то, что он видел. В то же самое время в душе его отчего-то шевельнулось беспокойство. Он не привык иметь дело с женщинами, и теперь, когда обстоятельства вынудили его к этому, он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Больше всего Холивелл любил везде и во всем быть главным, а сейчас ему казалось, будто инициатива ускользает от него. Да, все оказалось не так просто, как он рассчитывал…

И, в надежде снова взять в свои руки нить разговора, Холивелл, не тратя лишних слов, приступил к делу.

— Я слышал, что одна южноамериканская компания сделала вам очень любопытное предложение. Это правда? — спросил он напрямик и с огорчением увидел, что женщину, сидевшую напротив него, совсем не легко выбить из седла. Прежде чем ответить, она обдумала его вопрос и наконец сказала:

— Интересно, откуда у вас такие сведения?

Это было совсем не то, чего Холивелл ожидал.

— Ходят самые разные слухи, мисс Мередит. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел… Вы и сами знаете, как это бывает… — Холивелл попытался изобразить самую соблазнительную улыбку. Насколько он видел, эта чертова баба нисколько не встревожилась и даже, кажется, заскучала. Черт, скверно! Как же заставить ее слушать, и слушать внимательно?

— Нет, не знаю, — спокойно «ответила Джессика. Холивелл презрительно взмахнул рукой.

— Этот городишко просто обожает слухи. Сплетни, слухи, догадки — вот самое любимое развлечение жителей Нового Орлеана. Позвольте один совет, мисс Мередит: будьте поосторожнее с этими бразильскими головорезами. Они очень хитры и расчетливы, и им ни в чем нельзя доверять. Я-то хорошо знаю этих латино, они могут наговорить вам целую кучу всего, а когда вы развесите уши, они тут как тут. В общем, если иметь с ними дело, то можно очень запросто вляпаться в… То есть я хотел сказать, что они только и ждут, как бы застать вас врасплох. Это очень крутые ребята, и, поверьте, мне очень не хотелось бы, чтобы вы потеряли то, что создал ваш дед.

— Мне этого тоже не хотелось бы.

Карлтон Холивелл стиснул зубы. Лицо Джессики Мередит было слишком спокойным, а голос слишком ровным, чтобы это могло ему понравиться. Определенно, ее нелегко было смутить или напугать. К тому же Джессика явно не принадлежала к тому типу женщин, к которым уже через пять минут знакомства можно обращаться «крошка» и «дорогуша» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Таких, как она, обычно называют «леди» и относятся к ним со всем почтением, а этого-то Карлтон как раз и не умел. Кроме того, у нее определенно была деловая хватка и такая же сильная, как у деда, воля; с ней нелегко было поддерживать игривый тон, а под ее взглядом Холивелл постоянно сбивался с мысли и начинал путаться в словах.

Дьявол, этого только не хватало! Чтобы какая-то баба…

Он скрипнул зубами, пытаясь изобрести быстрый и эффективный способ достать ее до печенок и заставить уважать себя. По-видимому, размышлял он, ей плевать, кто он такой; положение, которое Джессика занимала в «Голубой Чайке», едва ли было ниже, чем его пост генерального директора «Гольфстрим Эйр». Вряд ли на нее произведет впечатление и его прошлое военного пилота…

Прежде чем он успел придумать что-нибудь подходящее, Джессика заговорила сама.

— Почему бы вам не сказать прямо, что у вас на уме, мистер Холидей? — холодно спросила она.

— Холивелл, крошка, — машинально поправил ее Карлтон и заиграл желваками на скулах, чтобы показать ей, как трудно ему сдерживать свой темперамент и оставаться в рамках приличий. — Я как раз собирался это сделать. Вы — достаточно опытный менеджер, мисс Мередит, и наверняка знаете, что в деловом мире не бывает рыцарей на белом коне, которые приходят тебе на помощь в последнюю минуту и спасают твою фирму от разорения. Но то, о чем я собираюсь вам сказать, не сказка, а реальность. Я, конечно, не рыцарь, но у меня есть деньги, и я знаю, как вам спасти «Голубую Чайку» от хищных бразильских пираний, которые собрались ею пообедать.

— В самом деле?

В ее голосе ясно прозвучал сарказм, но Холивелл пропустил замечание Джессики мимо ушей.

— Да. Так вот, я готов спасти вас. Для этого нужно только объединить вашу морскую транспортную компанию с моей вертолетной службой.

Наконец-то он завладел ее вниманием. Холивеллу даже показалось, что он слышит, как у нее в голове крутятся шестеренки и колесики. На него ей, конечно, было плевать; самым важным для Джессики была, безусловно, дедовская фирма. Ну что ж, тем хуже для нее. Придется преподать ей урок.

— Почему вы думаете, что ваше предложение меня заинтересует?

— Потому что ваше положение — безвыходное, — с удовлетворением отметил Холивелл. — Бразильцы сожрут вас с потрохами, это уж как пить дать. Вы, возможно, еще питаете какие-то надежды, но это только потому, что вы не представляете себе, с чем вам придется столкнуться. Это дельце может оказаться таким грязным, что вам вовек не отмыться, даже если вы выкрутитесь. В чем я, между прочим, сомневаюсь.

Джессика спокойно сложила руки на столе.

— Что вы имеете в виду под объединением наших фирм? — спросила она, и Холивелл догадался, что что-то из того, что он сказал, сильно ее задело. Он понял это по тому, как сверкнули ее глаза под густыми ресницами. Вот только что это было? Холивелл дорого бы дал, чтобы знать наверняка.

Наклонившись вперед, он сцепил руки на животе, опираясь локтями на подлокотники кресла.

— Наши фирмы, если они объединятся, будут не по зубам всяким там… Главное, вам совершенно не о чем беспокоиться. Я стану генеральным директором этого объединения и возьму на себя все ваши проблемы, в том числе и финансовые. Вам останется только грести денежки.

Взгляд ее зеленоватых глаз, направленный на него, был прозрачен и чист.

— Иными словами, — сказала она голосом, в котором — как в стакане с виски — позвякивал лед, — вы просто проглотите нас?

— Можно сказать и так, — уверенно ответил Холивелл и кивнул. — Вам, во всяком случае, можно ни о чем не волноваться. Вы получите приличный оклад и сможете появляться на рабочем месте один или два раза в неделю — или вообще не появляться, если вас это больше устраивает. Видите, все очень просто.

Джессика отодвинула стул и, встав из-за стола, подошла к двери и широко ее распахнула.

— Боюсь, вы меня недооценили, мистер Холивелл, — сказала она тихо. — Это совсем не просто. Больше того, я боюсь, что это невозможно. Спасибо за ваше любезное предложение, но оно меня не интересует.

— Погодите минутку, леди! Вы, по-моему, просто не поняли, что я вам говорю. — Холивелл тоже поднялся, но остался стоять возле стола. Ему не верилось, что разговор окончен. Он еще не сказал и половины того, что хотел сказать, а она уже вскочила как ошпаренная.

— Я все отлично поняла, мистер Холивелл, — заверила его Джессика. — И я очень хорошо представляю себе, что именно вы предлагаете.

— Нет, вы не поняли! — загремел он. — Выслушайте же меня до конца. Все будет организовано так, как вы захотите. Я буду генеральным директором этой шарашки, но я обязательно буду прислушиваться к вашим советам и рекомендациям. Наши деловые взаимоотношения будут настолько тесными, насколько вы сами захотите. Координация работы морской и воздушной служб способна дать нам…

Холивелл неожиданно замолчал. Внучка старика Фрейзера смотрела на него такими глазами, словно он только что упал с дерева. Он надеялся, что здравый смысл в конце концов возобладает — вот и принялся расписывать все выгоды партнерства. Теперь же он чувствовал себя дураком.

— Вы забыли, мистер Холивелл, — сказала Джессика таким тоном, что на Карлтона повеяло морозом, словно из открытой дверцы мясного рефрижератора, — что я всего лишь исполнительный директор и, следовательно, не имею достаточных полномочий ни принять, ни отвергнуть ваше предложение. Вам придется обсудить этот вопрос с моим дедом. Но даже если бы у меня были такие полномочия, я бы не стала даже рассматривать предложение о слиянии. «Голубая Чайка» значит для меня столько же, сколько она значит для человека, который ее создал, и я хочу управлять ею по-своему. Рыцарь на белом коне или на черном — для меня это не имеет значения. Я уже давно не верю в чудеса. Холивелла охватила ярость. Он буквально чувствовал, как вздуваются на висках и на шее жилы. Черная кровь бросилась ему в голову.

— Вы хотите сказать, что я веду нечестную игру? — прохрипел он.

— Я хочу сказать, что ваше предложение мне не подходит. Надеюсь, это понятно?

— Послушайте, я сам пришел сюда поговорить с вами, поговорить по-хорошему…

— По-хорошему вы говорили только до тех пор, пока я не начала вам возражать. Пока я оставалась для вас — как это вы выразились? — «крошкой». Так вот, я не подхожу под это определение. Постарайтесь это усвоить.

— Ты — хитрожопая маленькая сучка, вот кто ты такая! — сообщил Джессике Холивелл. — Ты пожалеешь о своем отказе еще до того, как все закончится.

— Возможно, но я в этом сомневаюсь. А теперь прошу меня простить, но меня ждут в другом месте.

Она действительно собиралась выставить его, Карлтона Холивелла, из своего кабинета! Он не верил своим ушам! Да кем, черт возьми, она себя считает?

Холивелл рывком сдвинулся с места и шагнул к дверям.

При его приближении Джессика отступила в сторону, давая ему пройти, но Карлтон развернулся так, чтобы врезаться в нее плечом, чтобы показать этой заносчивой суке, кто хозяин положения. А если ему еще удастся цапнуть ее за сиську, что ж — в этом ей придется винить только саму себя.

Из-за стола в приемной вскочила черная секретарша. Она явно слышала их разговор, видела, что он собирается сделать, и с ее губ сорвалось какое-то невнятное восклицание.

Холивелл уже готов был протаранить Джессику, когда в приемной неожиданно появился еще один человек. Он двигался легко и быстро; Холивелл не успел даже заметить, как получилось, что незнакомец оказался возле самой двери кабинета. Он был выше Карлтона и гораздо шире в плечах; казалось, он совершенно спокоен и расслаблен, даже на лице его не было заметно никакого особенного выражения, но под его взглядом Холивелл почувствовал себя так, будто на него направили заряженное ружье. Незнакомец был силен и опасен… Ох, как он был опасен!

Карлтон Холивелл замешкался на полушаге и на всякий случай сжал кулаки. Проучить дамочку он еще успеет. Сейчас главное — унести ноги.

Обогнув Джессику, он выскочил из кабинета и, бросив через плечо угрожающее «вы еще пожалеете!», скрылся за дверью.

Джессика ничего не ответила. По правде говоря, она так испугалась, что не смогла бы, наверное, произнести ни слова, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Лишь услышав, как хлопнула дверь офиса, она с облегчением выдохнула воздух и повернулась к незнакомцу со смущенной благодарной улыбкой…

…И замерла.

— Простите, что я без приглашения вторгся в ваши владения, сеньорита,

— сказал Рафаэль Кастеляр, слегка наклонив голову. — Дело в том, что моя предыдущая встреча закончилась неожиданно рано, и я взял на себя смелость заехать за вами. Моя машина к вашим услугам.

При первых звуках его голоса Джессика замерла. Она пыталась улыбнуться, сказать ему что-то, наконец — просто собраться с мыслями, но никак не могла справиться с охватившим ее волнением. Прошло, наверное, несколько секунд, прежде чем способность говорить снова вернулась к ней.

— В-вы… вы очень любезны, — с трудом выдавила она. — Через минуту я буду готова.

Взгляд Кастеляра скользнул за спину Джессике, где на столе в вазе стоял букет аметистово-лиловых орхидей, и снова остановился на ее лице. Твердые, словно отлитые из бронзы черты его лица чуть заметно оттаяли.

— Не подумайте, что я тороплю вас, — услышала Джессика его глубокий голос. — Просто, зная американскую пунктуальность, я подумал, что вы, вероятно, уже готовы. Если угодно, я могу подождать внизу, в машине.

Джессика отчаянно нуждалась во времени, чтобы успокоиться, привести в порядок взвинченные нервы и собрать сумочку. Кроме того, она вдруг подумала о том, что ей необходимо слегка подновить макияж, однако на это требовалось время, а заставлять Кастеляра ждать было бы верхом невоспитанности.

— Я очень ценю вашу любезность, — ответила Джессика, выдавив из себя улыбку, — но вам нет нужды спускаться. Присядьте, пожалуйста, через минуту я буду готова.

Запершись в крошечной туалетной комнате, примыкавшей к ее кабинету, Джессика достала розовую помаду, которая лучше всего шла к ее коралловому шелковому костюму, и приблизила лицо к зеркалу. Только тут она обнаружила, как сильно у нее дрожат руки. Подкрасив губы — для этого ей дважды пришлось воспользоваться салфеткой, — Джессика критически оглядела себя. В синеватом свете флуоресцентной лампы под потолком ее лицо выглядело мертвенно-бледным, и она решила добавить немного румян. Когда и с этим было покончено, Джессика крепко зажмурила глаза и, набрав полную грудь воздуха, медленно выдохнула через нос.

Но это нисколько ей не помогло. Слова Холивелла, произнесенные вызывающим и в то же время покровительственным тоном, продолжали звучать у нее в голове. Но откуда он знает? С кем он говорил? Что еще ему может быть известно о «Голубой Чайке»? Или о происшествии в Рио?

Это дельце может оказаться таким грязным, что вам вовек не отмыться.

Мог ли он иметь в виду то, что случилось с ней в Бразилии? Что он хотел сказать, когда грозил, что они еще пожалеют?

Все это было достаточно тревожно, но, возвращаясь к предложению Холивелла, Джессика не могла не задумываться о том, как давно ему в голову пришла идея подмять под себя «Голубую Чайку» и как далеко он мог зайти — или уже зашел — в своем стремлении к тому, чтобы этот план осуществился.

Да, Холивелл был крупным и, несомненно, сильным мужчиной. Когда он на нее смотрел, в его глазах то и дело мелькало какое-то неприятное выражение, словно он уже считал Джессику своей собственностью. Мог ли он быть таинственным незнакомцем из Рио?

Вряд ли, решила она, хотя и знала, как подчас неузнаваемо меняет человека одежда. Сегодня Холивелл был в отутюженной униформе военного образца, и ему определенно не хватало гибкости и изящества, но смокинг и шелковая сорочка могли сделать даже гориллу похожей на джентльмена.

Так был ли Карлтон Холивелл тем человеком, который держал ее в объятиях той ночью? Неужели это его большие, крепкие руки ласкали и гладили ее кожу?

Но зачем ему это понадобилось? Может, он уже давно задумал объединение с «Голубой Чайкой», а чтобы, так сказать, подстраховаться, нанял человека, который и сделал для него эти позорящие ее фотографии? Неужели это он все подстроил, чтобы обеспечить себе более сильную позицию в предстоящих переговорах?

«Нет, не может быть! — раздраженно перебила саму себя Джессика. — Все это слишком похоже на телесериал с дешевым детективным душком. В настоящей жизни люди так не поступают.

Или она просто ничего не знает о реальной жизни? Хватит, решила Джессика. Если она и дальше будет раздумывать об этом, то совсем потеряет голову, а сейчас она не могла себе этого позволить. В приемной ждал ее Рафаэль Кастеляр — ждал, чтобы отвезти в ресторан на деловую встречу… на которую, по его настоянию, она должна была поехать одна.

Когда Джессика вышла в приемную, бразилец сразу поднялся ей навстречу. Его внимательный взгляд остановился на ее лице, и сразу же на его черты легла чуть заметная одобрительная улыбка.

Кастеляр держался с нею учтиво, вежливо, но сдержанно. Он пропустил ее вперед себя в коридор и обогнал только тогда, когда они вышли к лифтам. Прежде чем Джессика успела поднять руку, он уже нажал кнопку вызова и отступил в сторону.

Здесь Джессика снова почувствовала на себе его пристальный, оценивающий взгляд. Слегка повернув голову, она встретилась с ним глазами, но, не выдержав, снова опустила взор. Кастеляр продолжал смотреть на нее, и Джессика, искоса глянув на него из-под ресниц, слегка приподняла бровь.

— Простите, что глазею на вас… — Его баритон был негромким и глубоким, а улыбка — чуть-чуть виноватой. — Это не намеренно. Во всяком случае, я не пытался вас смутить. Это привычка, с которой мне не всегда удается справиться. У нас в Бразилии на это никто не обращает внимания, но, когда я приезжаю в Штаты, мне приходится постоянно напоминать себе, что здесь это не принято.

Джессика кивнула в знак того, что принимает извинения.

Пытаясь поддержать светскую беседу, она поинтересовалась:

— А вы часто бываете в нашей стране?

— Как правило, несколько раз в году. — Он немного поколебался и добавил:

— Вы не будете возражать, если я скажу, что вы не похожи на женщину, которая готова продолжать работать в том месте, где ее оскорбили и где на нее напали?

Джессика молчала, пытаясь осмыслить эти слова. Напоминание об инциденте с Холивеллом явно смутило ее.

— На меня никто не нападал, — возразила она наконец.

— Но тем не менее ситуация была довольно опасной, — безапелляционно заявил Кастеляр. — Таких женщин, как вы, нужно беречь, защищать от грубости и жестокости, окружать множеством прекрасных вещей…

— Мне лестно слышать эти слова, — сказала Джессика, — но, боюсь, в наше время это непозволительная роскошь.

— Роскошь? — переспросил Кастеляр, жестом предлагая ей пройти в кабину подъехавшего лифта. — Как бы там ни было, иногда такие вещи случаются.

— Где? — в свою очередь, спросила Джессика, с трудом скрывая свое недоверие. — В серале?

Кастеляр покачал головой и нажал кнопку лифта. Кабина плавно заскользила вниз.

— У меня дома. В Бразилии.

— Вы не о браке ли говорите? — желчно осведомилась Джессика, презрительно скривив губы.

— Разве я сказал какую-нибудь непристойность? — парировал Кастеляр, но его взгляд оставался серьезным. Он ждал ответа.

— Давайте считать, что в настоящее время это слово — я имею в виду «брак» — не вызывает во мне тех ассоциаций… которые, по-вашему, оно должно вызвать, — медленно сказала Джессика.

Когда лифт достиг первого этажа и распахнул перед ними свои полированные дверцы, Джессика первой вышла в фойе и, немного помедлив, снова позволила Кастеляру опередить себя и отворить перед нею тяжелую стеклянную дверь, ведущую на улицу. Никакого желания соревноваться с ним в знании правил этикета, которые Джессика считала не то чтобы устаревшими, а просто — в некоторых ситуациях — непрактичными, у нее не было, однако, наблюдая за ним, она невольно приняла его игру в джентльмена и леди. Свою галантность Рафаэль Кастеляр расточал, не задумываясь, автоматически, как будто был приучен к этому с детства, и в каждом его жесте сквозила совершенная убежденность в том, что по-другому просто не может быть. И, черт побери, это было приятно!

Элегантный, жемчужно-серый лимузин Кастеляра ждал их у самого подъезда. Завидев выходящих из здания Джессику и Рафаэля, шофер в форменной тужурке проворно отворил им заднюю дверцу, но именно бразилец подал ей руку, помогая усесться на заднем сиденье. Не успела Джессика опомниться, как он уже опустился с ней рядом, и шофер захлопнул дверцу; несколько секунд спустя длинная машина уже отъехала от тротуара.

— Все это очень приятно, — рассеянно заметила Джессика, — но мне почему-то казалось, что вы сами любите водить машину.

По губам Кастеляра скользнула легкая улыбка.

— Вы не ошиблись, — согласился он. — Просто сегодня случай особый. Вести самому — значит следить за движением, а сегодня все мое внимание должно принадлежать вам.

«Очаровательно, — подумала Джессика. — Но в таком случае, когда он нанимал машину с шофером, он не мог не знать, что заедет за мной».

— Как бы там ни было, — заметила она, — мне повезло. Судьба привела вас в наш офис как раз вовремя и, прежде чем мы закроем эту тему, я хотела бы поблагодарить вас за ваше своевременное вмешательство.

— Я же ничего не сделал, — небрежно ответил Кастеляр и ненадолго замолчал.

— Этот человек… — сказал он немного погодя. — Я не ошибусь, предположив, что это еще один претендент?

— Претендент?.. — Джессика почувствовала замешательство, вызванное не столько тем, какое странное слово выбрал Кастеляр, но и тем, как он его произнес.

— Я имею в виду в деловом смысле, разумеется.

— Да, конечно, — откликнулась Джессика и чуть-чуть покраснела. — Я… Да, можно сказать и так.

Губы Кастеляра снова дрогнули, и даже в полутьме затененного салона Джессика разглядела его улыбку. «Как часто он улыбается, — удивилась она. — Вот никогда бы не подумала!»

— Мы с вами ведем себя, словно на дипломатическом рауте, — сказал Кастеляр. — Впрочем, наверное, так и должно быть. Если вы не хотите говорить о том, что предлагал вам этот человек, я не стану настаивать.

Как ни странно, его сдержанность подействовала на Джессику сильнее, чем безапелляционная напористость Холивелла, и ей захотелось довериться Кастеляру. В конце концов, почему бы и нет, подумала Джессика, прежде чем вкратце пересказать ему содержание беседы с директором «Гольфстрим Эйр».

— А этот Холивелл… он впервые обращается к вам с подобным предложением? — прищурившись, осведомился Кастеляр.

— Насколько мне известно — да, — кивнула Джессика.

— Но условия его брачного контракта пришлись вам не по душе?

— Если выражаться точнее, то его предложение меня не заинтересовало.

— Как не интересует вас и мое предложение, — сказал Кастеляр, как будто подводя итог. — Похоже, нам обоим следует постараться, чтобы смотрины не закончились таким печальным образом.

Джессика бросила быстрый взгляд на президента «Компанья Маритима Кастеляр». Действительно ли его глаза довольно блеснули, или ей показалось? Интересно, как долго будет продолжаться этот ее психоз?

Претендент. Предложение. Смотрины. Брачный контракт. Матримония какая-то!

Ну почему, спросила себя Джессика, говоря о слиянии двух компаний, бизнесмены предпочитают использовать слова, которые в обычной жизни относятся к взаимоотношениям между мужчиной и женщиной, решившим создать семью? Почему нельзя говорить об этом нормальным, деловым языком без всех этих двусмысленностей и полунамеков?

Но, прежде чем Джессика успела придумать, как ей лучше ответить, лимузин круто повернул на перекрестке. От этого элегантная кожаная сумочка, лежавшая у нее на коленях, соскользнула сначала на сиденье, а потом — на застеленный толстым ковром пол. Как только машина выровнялась, Джессика наклонилась, чтобы поднять ее. То же самое сделал и Кастеляр, их плечи на мгновение соприкоснулись, и оба замерли, напряженно глядя друг на друга.

У него были густые черные брови и густые, длинные ресницы. Прямой нос с чуть заметной горбинкой, высокие бронзовые скулы. В уголках рта залегли легкие морщинки, свидетельствующие о неизменной готовности улыбаться, а в глазах — в его бесконечно глубоких глазах — светилось удовольствие, смешанное с легкой озабоченностью. Зрачки Рафаэля были такими большими и темными, что янтарно-желтая радужка была почти незаметна, и чем дольше они смотрели друг на друга, тем все более изумленными становились их взгляды. Кожа на лбу и щеках Рафаэля была чистой и гладкой, и от нее исходил легкий запах дорогого мужского лосьона — что-то растительное, чуть-чуть отдающее мускусом.

В следующее мгновение Джессика словно вернулась на несколько дней назад, в темное патио, где шелестели пальмы, музыкально журчала вода и пульсировали приглушенные звуки самбы. Ее кожи как будто снова коснулся прохладный ночной бриз, освежавший ее пылающие щеки, пока незнакомец сжимал ее в сильных и нежных объятиях. Кровь отхлынула от ее лица так стремительно, что Джессика почувствовала легкое головокружение. Одновременно в животе возникло уже знакомое ощущение приятной тяжести и тепла. Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, Джессика машинально качнулась к Рафаэлю, к его чувственным губам, которые — она помнила! — были ласковыми, горячими, чуть солоноватыми на вкус.

Она сумела вовремя остановиться и отпрянула так резко, что провалилась в мягкие подушки сиденья. Несколько раз моргнув, Джессика прерывисто, со всхлипом вздохнула.

— Что-нибудь случилось? — заботливо спросил Кастеляр.

Его слова помогли Джессике вспомнить, где она и что с ней. Облизнув пересохшие губы, она попыталась улыбнуться.

— Ничего, только… Только мы чуть не стукнулись головами!

— Действительно, — серьезно согласился Кастеляр, вручая ей сумочку, которую он поднял с пола. — Вот мы и приехали, — добавил он, глядя мимо нее в тонированное окно лимузина, и Джессика внезапно почувствовала себя ограбленной.

Шагая рядом с ним к навесу перед зданием в раннем викторианском стиле, в котором помещался ресторан «Коммандерс Пэлейс», Джессика подумала, что никогда еще не испытывала такого странного ощущения. Казалось, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Ее ноги двигались как будто сами по себе, и, хотя со стороны она почти наверняка выглядела естественно, Джессика чувствовала себя неловко.

Она никак не могла заставить себя не смотреть на Кастеляра хотя бы уголком глаза. Неужели это с ним она была в патио, или просто обоняние сыграло с ней злую шутку?

Ей уже не раз приходило в голову, что за всем тем, что с ней случилось, могут стоять КМК и сам Кастеляр. Джессика даже думала, что он вполне мог подослать того мужчину, который первым напал на нее, но своего спасителя она считала человеком случайным, оказавшимся во дворике по счастливому стечению обстоятельств. Но она даже представить себе не могла, что роль ее благородного спасителя может взять на себя сам Рафаэль Кастеляр!

Но зачем? Что все это означает? Может быть, первым мужчиной был кто-то из гостей, выследивший ее в темноте с намерением утолить свою похоть? В таком случае Кастеляр, который наверняка не выпускал ее из виду на протяжении всего вечера, вовсе не спасал ее от насильника. Просто эта непредвиденная случайность грозила нарушить его планы — планы шантажиста, — и он поспешил вмешаться.

Джессика не могла не признать, что все ее умопостроения выглядят надуманными, искусственными, притянутыми за уши, но что еще ей оставалось думать? Впрочем, она еще надеялась, что могла ошибиться. Может быть, Кастеляра там вообще не было.

Да, как можно тверже сказала себе Джессика. Если в патио был он, тогда зачем ему понадобилось это приглашение на обед? Он мог бы просто предъявить фотографии и продиктовать условия капитуляции.

С другой стороны, как президент КМК, Кастеляр уже выдвинул свои требования во время переговоров и отказался дать им время на раздумье. Как ни крути, ответный шаг был за Джессикой. Это она должна была сообщить Кастеляру, принято или отклонено его предложение, но сделать это можно было даже по телефону. Может быть, он решил ужесточить условия? Может быть, он хочет потребовать чего-то еще?

Ни на одном из вариантов Джессика не могла остановиться, и ни один не могла отбросить окончательно. Все было возможно, и все — в большей или меньшей степени — ее страшило. «Мы ведем себя словно на дипломатическом рауте», — сказал он. Несомненно, это была его собственная шутка, которую он с удовольствием смаковал. Конечно же, он был удивлен тем, как быстро она уступила его домогательствам. Ему достаточно было только протянуть руки, и она сама упала в его объятия, словно переспелый плод. Ах, как она облегчила ему жизнь… и погубила «Голубую Чайку»!

Последняя мысль заставила Джессику помертветь. Она не помнила, как они вошли в ресторан и как метрдотель, встретив их у входа, провел их наверх. Поднимаясь по мраморной лестнице, застеленной ковром, Джессика думала только о том, что ее ждет в ближайшие минуты. Больше всего ей хотелось бросить все и сбежать, но она знала, что этого она как раз и не могла себе позволить. Нет, решила Джессика, Кастеляр не должен подозревать, что она обо всем догадалась, и не должен знать, насколько сильно это ее волнует. Если он может спокойно играть в эти игры, то сможет и она. Она будет держаться до конца, чего бы это ни стоило.

Улыбаться, притворяться, будто читаешь меню, отвечать на вопросы официанта — все это было для Джессики сущей пыткой. Кастеляру пришлось дважды спрашивать, что она будет пить, прежде чем Джессика отреагировала. Бокал хорошего вина был бы для нее спасением — он помог бы ей расслабиться, — но Джессика отказалась от спиртного со всей решительностью. Она должна была сохранить ясную голову для того, что ждало ее впереди.

На протяжении следующих пяти минут Джессика говорила о еде, поскольку это была самая безопасная тема, к тому же в Новом Орлеане к трапезе всегда относились чрезвычайно серьезно. В конце концов она разошлась настолько, что сделала несколько предложений по поводу меню, поскольку была знакома с местной кухней лучше Кастеляра. Тот не возражал, и официант, записав заказ, удалился.

Они остались вдвоем. Каждый держал в руке бокал с минеральной водой, и оба хранили неловкое молчание. Наконец Кастеляр отпил из своего бокала небольшой глоток, поставил бокал на стол и откинулся на спинку стула. Одна его рука осталась лежать на краю столешницы, и Джессика с интересом покосилась на его широкое, бронзовое запястье, казавшееся почти коричневым на белоснежной скатерти. Взгляд Кастеляра скользнул по ее лицу и опустился ниже — сначала на шею, потом — на плечи, потом — на мягкие округлости грудей и на тонкие кисти с отполированными, миндалевидными ногтями.

Не сразу до Джессики дошло, что на нее направлено все его внимание. Кастеляр не вертел головой, разглядывая посетителей, и не интересовался убранством зала; его не занимало ничего, кроме ее скромной персоны. И Джессика поймала себя на том, что сознавать это ей очень приятно.

Вместе с тем внимательный, прямой взгляд Кастеляра заставлял ее нервничать.

— Признаться откровенно, ваше приглашение весьма удивило меня, особенно в свете нашей прошлой встречи, — сказала Джессика первое, что пришло ей в голову. — Могу я спросить, для чего вы меня сюда пригласили?

— Хотите взять быка за рога? — вопросом на вопрос ответил Кастеляр и улыбнулся. — Это, знаете ли, не слишком… цивилизованно, да простятся мне такие слова. Кроме того, если, решая деловые вопросы, мы не придем к соглашению, то потом нам придется терпеть общество друг друга до тех пор, пока мы не завершим обед. Нет уж, давайте сначала пообедаем, а уж потом будем говорить о делах.

Он произнес свою тираду с таким так-том и учтивостью, что Джессике не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть, признавая его правоту. Конечно, это была всего лишь отсрочка, но она почему-то почувствовала облегчение.

Ей даже подумалось, что она скорее всего ошибалась, обвиняя Рафаэля Кастеляра во всех смертных грехах. Джессике просто не верилось, что человек, который с таким жаром и самоотречением занимался с ней любовью на скамейке в саду, мог так спокойно сидеть с ней за одним столом и улыбаться вежливой, светской улыбкой. Ни словом, ни взглядом он не выдал себя и не намекнул, при каких обстоятельствах они встречались в последний раз. Со своей стороны Джессика просто не могла себе представить, как такой респектабельный, безупречно воспитанный человек может находить удовольствие в том, чтобы принимать участие в разнузданных оргиях, подобных той, на которую она попала в Рио. Нет, невероятно, решила она. И слава Богу!

Некоторое время они говорили о Рио-де-Жанейро и о Новом Орлеане, о сходстве и различиях между этими двумя городами. Потом речь зашла о местах, в которых каждому довелось побывать, об особенностях национальных кухонь, о музыке и традициях. Рафаэль Кастеляр обнаружил удивительно глубокие познания в области американского джаза, а на новоорлеанском джазовом фестивале он бывал чуть ли не ежегодно. Американское кино тоже было ему хорошо знакомо; кроме того, он был в курсе всех последних бродвейских постановок и пьес, с которыми приезжали на гастроли театры Лондона и Парижа. После театра они заговорили о литературе, причем не только о книгах английских и североамериканских писателей, но и об авторах из Латинской Америки. В этой области Джессика, кстати говоря, чувствовала себя не очень уверенно, хотя она и была знакома с произведениями Жоржи Амаду и читала классический роман Роса «Дань дьяволу». Обсуждать с Кастеляром современных бразильских писателей ей было и вовсе не по плечу, поэтому она была не прочь вернуться на родную почву. Кастеляр это заметил и снова заговорил об американской литературе, да так свободно, с таким знанием дела, что Джессика была просто поражена. Когда она сказала ему, что он знает американских авторов лучше многих американцев, Рафаэль только пожал плечами.

— Я ведь жил в Штатах, — объяснил он. Джессика задумчиво рассматривала его своими лучистыми зелеными глазами.

— Да, — сказала она наконец. — Ваш английский просто безупречен. Конечно, иногда проскальзывают обороты, которые мы считаем чисто литературными, но я не замечаю никакого акцента.

Кастеляр слегка наклонил голову в знак того, что принимает ее комплимент.

— Моя старшая сестра вышла замуж за американца и переехала жить в Коннектикут, когда я был подростком, — сказал он. — Я часто навещал ее и даже жил с ними несколько лет, пока учился в Йеле.

— Ах да, конечно, «Лига Плюща» ! — воскликнула Джессика. — Мне следовало бы сразу догадаться.

— О чем? — спросил он, слегка подаваясь вперед.

— Да нет, это я так… — несколько смутилась Джессика. — Ваши манеры, ваш внешний вид…

— Крахмальная рубашка, галстук, — продолжил Кастеляр и скорчил гримасу. — Видели бы вы меня в джинсах и теннисных туфлях.

Джессика честно постаралась представить его в таком виде, но у нее ничего не вышло. Одновременно она почувствовала странное сожаление, вызванное внезапной мыслью о том, что им вряд ли доведется встретиться в неформальной обстановке, которая допускала бы подобный наряд.

Потом ей пришло в голову, что он совсем не похож на конкистадора, которым она представила его себе на встрече в Рио. Очевидно, когда он хотел, он умел быть и приятным собеседником, и услужливым кавалером. Единственное, чего Джессика никак не могла понять, так это зачем ему все это понадобилось, ведь они, в конце концов, были соперниками, конкурентами, если не сказать — противниками.

Было и еще одно обстоятельство, которое тревожило Джессику. Если Кастеляр, как хамелеон, умел так быстро приспосабливаться к обстоятельствам, следовательно, он мог быть ее ночным любовником. Даже сейчас Джессика несколько раз ловила себя на том, что рассматривает его красиво очерченные, словно сошедшие с рисунков мастеров Возрождения, губы, безупречной формы пальцы, широкие и мускулистые плечи атлета и прикидывает: он или не он. Это мешало ей сосредоточиться на беседе, но она ничего не могла с собой поделать.

Какая странная штука память, подумала Джессика. Порой ей казалось, что она никогда не сможет забыть ни одной детали, ни единого мгновения той страшной и восхитительной ночи, и все же некоторые подробности ускользали от нее, стирались, исчезали под наслоениями других чувств, других эмоций. То, что стало для нее знакомым и привычным, теперь казалось по меньшей мере странным, а то, что показалось непонятным тогда, теперь — возможно, благодаря подсознательной работе воображения, исподволь достраивавшего недостающие детали, — выглядело знакомым просто до боли.

К салату из нежных ростков алоэ, к цыплятам, супу из стручков бамии, креветкам в сметанном соусе, шпинату и хрустящим хлебцам они взяли полбутылки «Шабли премьер крю». Этого было вполне достаточно, чтобы запивать еду и не потерять ясность мысли перед обсуждением деловых вопросов. От десерта оба отказались, предпочтя кофе. Когда две чашечки с душистым крепким напитком оказались перед ними на столе, они наконец заговорили о вещах более серьезных.

— Итак, — сказал Кастеляр с улыбкой, которая показалась Джессике почти ласковой, — теперь мы можем поговорить о бизнесе и о том, зачем я здесь. Конечно, мне хотелось бы отложить этот разговор еще немного — скажем, до ужина, — но я и так слишком долго испытывал ваше терпение.

Джессика сама была не прочь отложить этот разговор на потом, а лучше бы — навсегда. От внезапного приступа страха сердце сжалось у нее в груди, и она поспешно опустила ресницы, вертя в руке так и оставшуюся невостребованной десертную ложечку.

— Я вас слушаю, — сказала она негромко. Взгляд Кастеляра ненадолго остановился на ее лице, на слегка порозовевших скулах и трепещущих веках.

— Должен сказать, — начал он, — что на меня произвело крайне благоприятное впечатление то, как вы построили наш предыдущий разговор. Вы изложили все обстоятельства точно и со знанием дела. Кроме того, из ваших слов мне стало ясно, что вам глубоко небезразлична судьба компании вашего деда и его собственное будущее. Вот почему я подумал, что для нас обоих — и для нашего дела, разумеется — было бы весьма полезно, если бы мы встретились еще раз, чтобы я мог поподробнее изложить вам свои соображения и, возможно, кое-что пояснить.

— Я не вижу смысла…

Он поднял вверх руку, останавливая ее. Этот жест был одновременно и вежливым, и властным.

— Вы все поймете, если потерпите еще несколько минут. Джессика согласно кивнула, и Кастеляр продолжил:

— С моей точки зрения, «Голубая Чайка» занимает достаточно прочное положение среди морских транспортных компаний Мексиканского залива и Атлантики. В этих краях ее давно знают и уважают, и создать что-то новое — например, новую фирму, которая могла бы с успехом занять ваше место, — будет делом нелегким. Кроме всего прочего, это потребует и времени, и значительных финансовых вливаний. Вы согласны?

— Нам хотелось бы так думать, — согласилась Джессика с робкой улыбкой.

Его зубы ослепительно сверкнули на загорелом лице.

— Так и есть, — сказал он с нажимом. — Пойдем дальше… На побережье Мексики ваши позиции не настолько сильны, но ваш дед был достаточно дальновиден, чтобы воспользоваться кое-какими представившимися ему возможностями. Инвестиции, которые он сделал в расчете на то, чтобы поднять авторитет и усилить позиции компании в Мексике, полностью себя оправдали и будут оправдывать еще многие годы. Для большинства людей одного этого было бы более чем достаточно.

Он сделал небольшую паузу, и Джессика спросила:

— Но не для вас, правда?

— Да, — кивнул Кастеляр. — Не для меня. И не для вас, сеньорита.

Он был прав, но Джессика не собиралась ему этого говорить.

— И какой бы следующий шаг предприняли вы? — спросила она.

— Северное море — вот наша цель.

Джессика рассмеялась.

— Это обойдется в еще большую сумму, чем создание новой компании.

— Финансы — это действительно наше самое узкое место, — признал Кастеляр. — Но у «Голубой Чайки» есть все или почти все, чтобы совершить этот смелый бросок на север: имя, история, безупречная репутация, связи с нефтяными компаниями и их владельцами. Если бы у вас были еще и финансовые возможности, вы без боя заняли бы все северные порты, и никто — в том числе и я — не смог бы с вами конкурировать.

Перспектива, которую он нарисовал несколькими выразительными и точными словами, была не просто заманчивой. На протяжении нескольких лет это была тайная мечта Джессики, которой она не делилась ни с кем. Смотреть на Кастеляра, спокойно сидящего напротив нее и облекающего в слова то, о чем она думала долгими бессонными ночами, было почти невыносимо.

— Вы сказали — «если бы у нас были деньги», — заметила она дрогнувшим голосом. И в ее сценарии это было самое слабое место.

Кастеляр посмотрел на нее пристально и серьезно.

— Я мог бы финансировать эту программу, — сказал он негромко.

Джессика вспыхнула, почувствовав внезапный и неодолимый гнев. Он словно дразнил ее, потрясая у нее перед носом своими миллионами, в то время как у «Голубой Чайки» не было свободных денег даже на то, чтобы вернуть банку кредит.

— Ловко сработано, — заметила она сквозь зубы.

Заметив яркий румянец, проступивший на щеках Джессики, Кастеляр рассмеялся, но в его смехе не было ничего обидного. Напротив, он как будто ждал чего-то подобного, и в его взгляде засветилось нечто похожее на уважение.

— Я сказал это не для того, чтобы поиздеваться над вами или унизить «Голубую Чайку». Я хотел только, чтобы вы подумали…

— О чем?

— О возможностях, — коротко ответил он. — Или продвижение к северным морским нефтепромыслам не кажется вам заманчивым?

— Это, конечно, желательно, но… — Джессика недоговорила. Она боялась встретиться с ним взглядом.

— Но в данных обстоятельствах неосуществимо, — закончил за нее Кастеляр. — Но вы-то сами, мисс Мередит, поддерживаете эту идею или нет?

— Как я могу ее не поддерживать? — откровенно призналась Джессика.

— Я рад. — Почему-то Кастеляр действительно выглядел очень довольным.

— Вы только что убедили меня, что мое первое впечатление от вашей компании было не совсем верным. С учетом всех обстоятельств я решил пересмотреть мое первоначальное решение.

Он таки сумел полностью завладеть вниманием Джессики.

— Пересмотреть?

Кастеляр чуть заметно улыбнулся — должно быть, надежда слишком отчетливо прозвучала в голосе Джессики.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но, как вы понимаете, я не отзываю своего предложения о присоединении «Голубой Чайки» к КМК. Скорее напротив, я дополняю и расширяю его. В настоящий момент я даже готов дать вам на двадцать процентов больше.

Джессика молча уставилась на него, стараясь хотя бы приблизительно подсчитать, сколько же это будет. Наконец она сказала:

— Это очень щедрое предложение.

— Ничего подобного, — опроверг ее Кастеляр. — Это — условие.

Джессика вздернула подбородок.

— Условие чего? — спросила она с осторожностью.

— Пожалуйста, не судите меня слишком строго, — сказал Кастеляр и, когда Джессика ничего не ответила, добавил:

— Я надеюсь также, что вы найдете время, чтобы как следует все обдумать, прежде чем дать ответ, поскольку мое предложение касается теперь и вас.

На лице Джессики не дрогнул ни один мускул.

— Меня?

— Да, вас. Ваш вклад в работу компании трудно переоценить; вы делаете для «Голубой Чайки» так много, как никто другой. Поэтому я буду настаивать на том, чтобы вы остались в руководстве компании после того, как она станет моим филиалом.

Джессика вздрогнула. Ее улегшийся было гнев снова вспыхнул жарким огнем, и она почувствовала, как ее лицо покрылось горячечным румянцем.

— Вы… вы хотите задобрить меня, чтобы я… сотрудничала с вами? — произнесла она сдавленным шепотом.

— Нет же! — воскликнул Кастеляр и нахмурился так, что его брови почти сошлись на переносице.

— …Или подкупить. Назовите как хотите, суть от этого не изменится. Вы думаете, что я помогу вам купить «Голубую Чайку» вопреки воле деда, помогу ради денег и ради сверкающих перспектив! Так вот, сеньор, вы вдвойне ошиблись. Во-первых, у меня нет достаточных полномочий, чтобы принять или отклонить ваше предложение, точно так же я не могла согласиться с планом директора «Гольфстрим Эйр». Это если бы я хотела принять ваше предложение, но дело в том, что я не хочу. А во-вторых, мои услуги не продаются. Я работаю в «Голубой Чайке» потому… потому, что…

Кастеляр решительно подался вперед, и его лицо стало неподвижным и жестким.

— В отличие от мистера Холивелла я пытался сделать вам комплимент, сказав, что вы прекрасно справляетесь со своей работой. Иначе ваш дед просто не доверил бы вам свою компанию, а ведь вы — хрупкая молодая женщина. Это значит — для меня, во всяком случае, — что по своему таланту и по своим деловым качествам вы втрое, вдесятеро превосходите большинство самых способных менеджеров-мужчин. Больше того: для меня ясно как день, что в «Голубой Чайке» вы работаете не только из-за денег, а точнее — совсем не из-за денег. Вы профессионал, Джессика, и я тоже, поэтому прошу вас принять как аксиому тот факт, что о компании, которую я собираюсь приобрести, я знаю столько же, сколько и вы. В частности, мне известно, что если мистер Клод Фрейзер и способен прислушиваться к чьему-то мнению, то только к вашему.

— И поэтому вы хотите, чтобы я уговорила деда принять ваше предложение в обмен на высокий пост в будущей объединенной компании, — ответила Джессика без всякого намека на вопросительную интонацию. — Что же это по-вашему, если не взятка?

— Не вижу тут ничего постыдного, — пожал плечами Кастеляр, снова откидываясь назад. — Простите меня за мою прямоту, но ваш дед вряд ли сможет вернуться к руководству «Голубой Чайкой». В настоящее время вы справляетесь с этой задачей более чем удовлетворительно, но я не уверен, что так будет продолжаться и после того, как… в общем, когда Клод Фрейзер больше не будет стоять за вашей спиной. И никакой вашей вины в этом нет, Джессика. Просто в деловом мире ваш дед — это звезда определенной величины, а вы, простите, пока никто. Нет, вы сможете поддерживать операции на нынешнем уровне, возможно, произойдет даже какой-то рост, но пройдет очень много лет, прежде чем с вами начнут считаться. В ближайшие же годы совершить прорыв на север вам не удастся

— банки и финансовые корпорации просто не поддержат вас, пока вы не заработаете себе имя. У вас просто нет ни одного шанса. Но все может повернуться совершенно иначе, если мы с вами будем действовать заодно. Вам нужно только решить, готовы ли вы лично сотрудничать со мной, или нет.

— И повлиять на деда, — упрямо сказала Джессика.

— Как вам будет угодно, — неожиданно сухо согласился Кастеляр. — Я надеялся, что возможность превратить «Голубую Чайку» в более мощную компанию с более широким полем деятельности убедит вас хотя бы поговорить с мистером Фрейзером. Если он откажется, все остальное не будет иметь значения.

— И в этом нет ничего… такого? — сдержанно уточнила Джессика, пристально глядя на него.

Кастеляр долго смотрел на нее, потом холодно ответил:

— Позвольте вас заверить, мисс Мередит, что, если бы я решил начать грязную игру, я использовал бы совсем другие методы. Можете быть уверены, что я совершенно недвусмысленно дал бы вам понять, чего я хочу и чего добиваюсь.

В его словах была определенная логика. И потом, он смотрел на нее таким прямым, таким открытым взглядом… Нет, положительно она ошиблась.

Щеки Джессики запылали от стыда.

— Тогда зачем вы пригласили меня в ресторан, зачем настояли на том, чтобы мы встретились тет-а-тет? Почему нам нельзя было встретиться в моем офисе и поговорить об этом втроем — мне, вам и Кейлу?

— Просто мне хотелось узнать вас поближе и проверить кое-какие мои догадки. Я должен был быть уверен, что мы с вами можем сотрудничать, и сотрудничать успешно. А теперь позвольте мне спросить вас, что заставило вас согласиться?

— Любопытство, — быстро ответила Джессика.

Он улыбнулся не сразу. Некоторое время Кастеляр как будто раздумывал над ее словами, потом губы его дрогнули, и он кивнул.

— И как, — спросил он негромко, — оно удовлетворено?

Как она могла сказать «нет», если такой ответ непременно вызвал бы новые вопросы — вопросы, на которые невозможно ответить? Как она могла усомниться, если гораздо спокойнее — и удобнее — было поверить ему?

— Да, пожалуй, — сказала Джессика и небрежно кивнула, хотя в мозгу ее роились новые тревожные вопросы и новые пугающие сомнения.

Нет, ей определенно пора было что-то сделать со своей паранойей.

 

6

Наблюдая за Джессикой, сидевшей напротив него за столиком, Рафаэль Кастеляр с особенной остротой ощущал сомнительность того, что он делает. Несмотря на то, что он только что заверил ее в том, что его интерес к сотрудничеству с ней носит чисто деловой характер, он хотел остаться наедине с Джессикой с тех пор как впервые увидел ее входящей в его кабинет в Рио. Столик на двоих в переполненном ресторане был для него, на данный момент, единственной возможностью побыть с нею вдвоем, и это раздражало Рафаэля.

Но ничего поделать с этим было нельзя. Он должен был продвигаться вперед медленно и с максимальной осторожностью.

Рафаэль твердо решил вести себя предельно сдержанно, но ему стоило большого труда сосредоточиться на ее словах и не любоваться ее губами, нежной линией шеи и манящей ямочкой в том месте, где начинался вырез ее блузки. Ему приходилось постоянно контролировать себя и не рассматривать ее слишком откровенно, как поступили бы на месте Кастеляра большинство его соотечественников, и все же иногда он забывался. Нет, он нисколько не стыдился этой своей привычки, которая стала для бразильцев национальным видом спорта, просто он не хотел напугать или смутить Джессику.

Не в его обычаях было лететь за несколько тысяч миль и принимать головоломные и непрактичные решения, основанные на одной лишь личной симпатии. В деловом мире Рафаэль Кастеляр пользовался — и заслуженно — репутацией человека трезвого, несентиментального и дальновидного, никогда не меняющего своих решений. Не собирался он отказываться и от своих намерений в отношении «Голубой Чайки». Причина, по которой он изменил себе, сидела здесь, перед ним.

Кастеляр видел, что Джессика Мередит не только привлекательна, но и умна. Она определенно почувствовала, что он чего-то недоговаривает. Вопрос был только в том, как скоро она поймет, какую крупную козырную карту она получила в игре между КМК и «Голубой Чайкой».

Сможет ли Джессика воспользоваться своим преимуществом, когда поймет, где зарыта собака? Кастеляр считал, что это вполне возможно. Другой вопрос: допустит ли он это? Да, честно признался он. Он может позволить ей пустить в ход свой главный козырь в зависимости от того, что выиграет от этого он лично.

Разумеется, Рафаэль Кастеляр подготовил и несколько альтернативных вариантов, которые он собирался использовать в случае, если ситуация станет критической. Трудность состояла в том, что он не знал, как Джессика будет реагировать на тот или иной его ход и к чему в конце концов это приведет. Вот почему в первую очередь ему необходимо было терпение. Рафаэль должен был сначала как следует разобраться в таинственном и весьма притягательном предмете под названием Джессика Мередит и только потом выбрать наилучший способ достичь поставленной цели.

Единственное, чего Рафаэль не мог себе позволить, это отступления. Не хотел он и рисковать быть выставленным с позором, как тот кретин, с которым он столкнулся час назад в ее кабинете. Рассчитанные, неторопливые действия могли дать ему гораздо больше, чем штурм и натиск. Только самый жесткий самоконтроль и кажущееся безразличие способны были помочь Кастеляру получить вожделенную награду. И он считал, что если не пожалеть сил, то, может быть, его ждет успех.

Он очень хотел получить «Голубую Чайку», но еще больше он хотел получить эту женщину.

Одно было невозможно без другого, и Кастеляр был готов на все.

Кофе в его чашке был довольно неплох для ресторана, но все же он уступал черному, как смола, и крепкому, как поцелуй, кафесиньо, который Кастеляр обычно пил по несколько раз в день. Полных двух чайных ложек сахару, которые он бросил в чашку и размешал, было недостаточно, чтобы сделать напиток сладким по его вкусу. Рафаэль стал пить кофе крошечными глотками, стараясь растянуть время. Увидев же, что Джессика украдкой бросила взгляд на свои наручные часы, он одним глотком допил все, что оставалось в чашке.

— Простите, если я слишком задержал вас. Наверное, у вас еще непочатый край работы, — сказал он, глядя в ее зеленые глаза волшебницы.

— Если вы согласны, я с удовольствием подброшу вас обратно в офис.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — сказала Джессика спокойным деловым тоном. — Если нам не по дороге, я доеду на такси.

— Мне по дороге, — сказал он с легким напором в голосе и, отвернувшись, сделал знак официанту.

Джессика сложила салфетку и небрежно бросила ее на стол. Поглядев на Рафаэля, она спросила:

— Насчет вашего предложения, сеньор Кастеляр… Мне не хотелось бы, чтобы вы питали напрасные надежды. Мой дед вряд ли пойдет вам навстречу

— для этого у него слишком гордый и независимый характер. Ваш интерес к компании, которую он создал своими собственными руками, безусловно, польстит ему, но дед принципиально не хочет принимать ничьей помощи. Даже сама идея, что он может в ней нуждаться, будет для него оскорбительной. Мой дед совершенно уверен, что, если судьбой ему будет отпущено достаточно много времени, он еще сумеет сделать «Голубую Чайку» настолько могущественной, насколько это возможно. Что касается меня, то я в этом почти не сомневаюсь.

— Но что будет, если ему все-таки не хватит времени? — ровным голосом осведомился Кастеляр.

— Ну, я думаю, что этого можно не опасаться, — возразила Джессика. — Дедушка с каждым днем чувствует себя все лучше и проявляет все больший интерес к тому, что тут у нас делается. — Джессика улыбнулась. — Я думаю, что скоро мы его увидим.

— Он не планирует отойти от дел? — как можно спокойнее спросил Кастеляр.

— Он не тот человек, — ответила Джессика, решительно тряхнув головой.

— Так что сами видите: нам с вами бессмысленно продолжать обсуждение. Я думаю, через несколько дней мой дед сможет дать вам окончательный ответ.

— Но если он действительно так уверен в себе, как вы говорите, то что мешает ему дать ответ сейчас? — Кастеляр поднялся из-за стола и взялся за спинку стула Джессики.

По лицу Джессики скользнула тень смущения, словно она все это время задавала себе тот же вопрос. Это действительно было так, поэтому она не захотела покривить душой, чтобы не упасть в его глазах.

— Я не знаю, — искренне ответила она, вставая со стула и направляясь к выходу. — Сейчас я могу сказать вам только одно: я не могу говорить за него и не буду даже пытаться.

Кастеляр понял, что этим ему и придется удовлетвориться.

Пока…

Из ресторана Джессика вернулась в свой офис, но задерживаться не стала. В голове ее один за другим проносились многочисленные вопросы, и сосредоточиться на чем-то одном она была просто не в состоянии. Правда, Джессика все же попыталась взяться за квартальный отчет, но заработала только головную боль — такую сильную, что строчки и колонки цифр перед ее глазами начали расплываться, и она сдалась, поняв безнадежность борьбы.

Выходя из здания, Джессика еще не знала, куда пойдет; она просто шла и шла, нигде не останавливаясь, и ноги сами привели ее в Садовый квартал, к дому Мими Тесс.

Для Джессики визиты к бабушке подчас становились настоящим испытанием терпения. Говорить с ней о чем-либо порой бывало просто невозможно. Мими Тесс была очень слаба здоровьем, рассеянна и быстро утомлялась. Частенько прямо посреди разговора она вдруг уносилась мыслями куда-то очень далеко, и вернуть ее оттуда не было никакой возможности. Если Джессике и удавалось завладеть ее вниманием, то очень ненадолго; иногда, выслушав внучку, Мими Тесс невпопад кивала и снова задумывалась о чем-то своем. Впрочем, даже в молодости она не отличалась практическим складом ума, и ждать от нее дельного совета или ответа на конкретный вопрос, касающийся какой-то проблемы, было абсолютно бессмысленно.

И все же, несмотря на это, дом бабушки всегда был для Джессики той тихой гаванью, куда она могла в любой момент прийти, чтобы насладиться покоем, миром и красотой. Мими Тесс всегда встречала ее нежными объятиями и всегда улыбалась. Она никогда не сердилась и никогда не позволяла себе судить о чем-то, но иногда — когда этого никто не ожидал

— Мими Тесс вдруг произносила одну-две фразы, в которых содержался простой, единственно верный ответ на какой-нибудь запутанный вопрос.

Садовый квартал был одним из самых старых районов Нового Орлеана, в котором сосредоточилось большинство исторических достопримечательностей и архитектурных памятников. Здесь, вдоль нешироких тенистых улочек, выстроились величественные особняки и усадьбы, многие из которых были построены еще до войны Севера и Юга. Возле каждого дома имелся ухоженный сад, где круглый год цвели пунцовые азалии, белоснежные камелии радовали глаз своими изящными бутонами, а воздух — в зависимости от времени года — благоухал ароматами цветущего жасмина, магнолий или душистых олив. Правда, и сюда — несмотря на то что квартал был объявлен заповедной исторической зоной — проникли небольшие отели и торговые павильоны, которые отнюдь не красили его своей современной, чисто функциональной архитектурой, однако несмотря на это, он продолжал оставаться оплотом ушедших лет. Садовый квартал был словно выхвачен из середины прошлого века, и здесь, как и прежде, жили пожилые седовласые леди с увядшими, но все еще благородными лицами и осанкой, которой позавидовали бы и римские патриции. Как и поколение назад, они гордились собственными величественными домами, считая своим долгом поддерживать их в образцовом порядке, но это было вовсе не единственным их занятием. Эти субтильные, хрупкие на вид женщины представляли собой грозную силу, ибо были ядром, сердцевиной и стержнем новоорлеанского высшего света, символом легендарной эпохи. Они ездили на трамваях или прогуливались по тротуарам в широкополых шляпах и белых кружевных перчатках, с шелковыми зонтиками от солнца в руках. Они посещали чаепития и заседания литературных кружков, участвовали в работе благотворительных обществ, являлись на симфонические концерты, наводняли залы картинных галерей, обменивались рассадой и семенами и давали друг другу советы — через собственные клубы флористок-любителей, — как сделать так, чтобы их сады стали еще более пышными и зелеными. Неизменно элегантные, изящные, даже изысканные, они никогда не забывали чистить фамильное серебро так, чтобы на нем не было ни единого пятнышка; они доподлинно знали, как звали в детстве того или иного политика, и каждая из них не сходя с места способна была дать любую справку по генеалогии любого крупного бизнесмена или банкира. Увы, время не щадило и их; с каждым годом все больше и больше обитательниц Садового квартала переселялось кто в дом престарелых, кто — на кладбище, и вместе с ними постепенно исчезал, уходил в небытие тот образ жизни, с которым большинство американцев были знакомы только по книгам.

Мими Тесс могла бы быть одной из них, однако — в силу обстоятельств — оказалась изолирована от сверстниц и почти не принимала участия в общественной деятельности, которой ее соседки отдавали все свое время и силы. Тяжелая травма головы, случившаяся, когда Мими была ненамного моложе Джессики, вырвала ее из привычного круга общения и положила конец нормальной жизни, заменив ее бесконечной чередой дней, которые она проводила в обществе одной лишь сиделки, помогавшей ей и по хозяйству.

Обо всем этом Джессика подумала с болью в сердце, с трудом открывая тяжелую чугунную калитку старинного венецианского особняка на бульваре Сен-Чарльз.

Оказалось, что она разбудила Мими Тесс, прикорнувшую после обеда, но бабушка, похоже, не была этим огорчена. Как и всегда, она заключила внучку в свои нежные любящие объятия, и Джессика с наслаждением вдохнула с детства знакомый запах шампуня «Уайт рейн» и легкий аромат ветивера — душистого корня с запахом эвкалипта, который Мими Тесс щедрой рукой раскладывала на полках комода, где хранилось нижнее белье.

Они уселись в гостиной с бокалами охлажденного чая, в который была добавлена лимонная мята с капелькой грушевого экстракта, и заговорили о здоровье и самочувствии всех домашних. Джессика как раз описывала воскресное собрание в «Мимозе» и то, как быстро Клод Фрейзер оправляется после удара, когда Мими Тесс внезапно протянула руку, чтобы убрать с лица внучки упавшую на него прядь волос.

— Ты выглядишь усталой, малышка, — перебила она внучку негромким, мелодичным голосом. — Что случилось? Ты не захворала?

— Ничего не случилось, и я чувствую себя превосходно. Просто сейчас, пока дедушка болен, работы больше чем обычно, — бодро отозвалась Джессика, не желая обременять старую женщину своими заботами.

— Ты работаешь слишком много, слишком усердно, — констатировала Мими Тесс. — Это очень жаль, потому что женщина в твоем возрасте должна думать о молодых людях и о замужестве.

— В наше время женщины думают и о множестве других вещей, ба, — с улыбкой сказала Джессика.

— В самом деле? — с сомнением произнесла Мими Тесс и тут же сама себе ответила:

— Да, конечно, им приходится заботиться обо всем сразу. Это очень странно. Когда я была молодой девушкой…

Она не договорила, оборвав, как это с ней часто бывало, фразу на половине. Немного погодя она вдруг сказала:

— Ты же ни разу не была королевой Марди Гра.

Джессика по опыту знала, что с бабушкой было проще всего общаться, давая ей возможность следовать извилистыми тропами собственной логики, хотя порой — как, например, сейчас, — уследить за ходом ее мыслей бывало невозможно.

— Нет, — согласилась она. — У меня никогда не было на это времени.

— Тебя обязательно бы сделали королевой. Это так приятно. Красивые платья, яркие костюмы, вечеринки, тосты, балы… Воспоминания — это самое драгоценное, что у нас есть, дружок.

— Ты все равно была самой лучшей королевой, — сказала Джессика с легкой улыбкой. Еще когда она была совсем маленькой девочкой, то, приезжая к бабушке в дождливые дни, она больше всего любила рассматривать старые снимки, на которых Мими Тесс была сфотографирована в роскошном карнавальном наряде.

— У тебя ничего нет, — сказала Мими Тесс, озабоченно нахмурившись.

Нет никаких воспоминаний, поняла Джессика.

— Нет, почему же… — возразила она.

— Тогда расскажи мне.

Мими Тесс сложила на коленях свои изящные сухие ручки и посмотрела на внучку в ожидании. Выдержать пристальный взгляд ее безмятежных серо-зеленых глаз было нелегко.

А может быть, бабушка и права, подумала Джессика в смятении. В школе ее считали тихоней за то, что она почти никогда не шалила и проводила большую часть свободного времени, уткнувшись в книжки. То же самое было и в колледже. Правда, несколько раз Джессика все же выбралась на танцы и на стадион, но никогда и нигде она не чувствовала себя частью толпы, сплоченной общим интересом или захваченной общим порывом. Все свои силы Джессика отдавала академическим занятиям, и хотя училась она лучше многих, она по-прежнему стеснялась привлекать к себе внимание и даже отказывалась от почетных грантов и стипендий, которые могли увести ее далеко от Нового Орлеана.

Все посторонние занятия ее дед считал глупостью и напрасной тратой времени. Образование, считал он, полезно лишь постольку, поскольку оно помогает делать деньги. Широкое гуманитарное образование с его уклоном в литературу и искусство казалось ему вещью в высшей степени непрактичной, а известность в этих областях он вообще ни ро что не ставил. Слава писателя или художника была для него чем-то вроде известности коверного в цирке, умеющего лучше других развлекать публику.

Да, с Клодом Фрейзером порой действительно нелегко было поладить. Он, в частности, считал полными идиотами и зсех юнцов, которые сломя голову носились по улицам в дорогих спортивных машинах, и бегунов, которые выходили на аллеи утром или вечером в трусах и просторных майках с засученными рукавами. Моду он вообще презирал, называя ее глупым поветрием, которое выгодно одним только дизайнерам и кутюрье, набивающим себе карманы за счет одураченных покупателей. Что касалось походов по магазинам, то их он считал идиотским занятием для женщин, у которых за душой нет ничего, кроме желания одеться посексуальнее и подцепить какого-нибудь мужчину.

Отношения полов вообще и секс в частности были для старого Фрейзера корнем всех зол. Тот, кто бегает на свидания, считал он, очень скоро начнет пить виски и употреблять наркотики. Только деньги были для него отдельной и совершенно особой статьей. Он не считал их злом, наоборот — для Клода Фрейзера богатство было главной наградой за праведную, беспорочную жизнь.

Подобное мировоззрение определяло поступки и образ жизни не только самого Фрейзера, но и всех его домочадцев. Раз или два Джессика пыталась бунтовать, но украденное удовольствие никогда не стоило в ее глазах дороже расположения деда. Со временем монотонная, размеренная жизнь даже начала ей нравиться, превратившись в привычку, в которой Джессика черпала уверенность в себе и своем завтра.

Но только до Рио. После того что случилось в далекой Бразилии, ощущение безопасности и комфорта покинуло ее. Спокойному, тихому существованию пришел конец, и Джессике казалось, будто она летит под откос, словно сошедший с рельсов поезд.

И Джессика вдруг почувствовала, что способна рассказать бабушке многое, если не все.

Стараясь говорить просто, она сказала:

— На прошлой неделе я была на вечеринке. Там был один мужчина…

— О, как это замечательно, дорогая! — с блаженной улыбкой откликнулась Мими Тесс.

— Не знаю… — Джессика чуть заметно качнула головой. — Похоже, я сделала одну глупость. А я даже не знаю, как зовут этого мужчину и какой он. Ну ты понимаешь…

— Но то, что ты совершила, доставило тебе радость? Он сделал тебя счастливой? Радость? Счастливой?..

— Да, — медленно проговорила Джессика. — По крайней мере на несколько минут.

— Тогда все в порядке, милая. Жалеть стоит лишь о том, чего ты не сделал.

Джессика удивленно засмеялась, внимательно разглядывая лицо старой женщины. Она старалась понять, почему бабушка так сказала. Была ли это штампованная фраза, выхваченная Мими Тесс из какого-то телесериала или любовного романчика в мягкой обложке, которыми были заполнены ее дни, или же она говорила, опираясь на опыт своей прошлой жизни?

— Но что, если это приведет к чему-нибудь ужасному? — спросила Джессика несколько мгновений спустя.

По бледному, морщинистому лицу Мими Тесс скользнуло задумчиво-отстраненное выражение.

— Думай только о хорошем, — сказала она. — Потом… потом это поможет тебе.

— Бабушка… — начала Джессика и остановилась. Нет, она не станет спрашивать.

Но она должна, должна знать!..

— Скажи, ба, ты помнишь человека, с которым ты тогда уехала? Ты знаешь, что с ним случилось?

Взгляд Мими Тесс некоторое время бесцельно блуждал по комнате, ни на чем не останавливаясь, потом снова вернулся к лицу Джессики.

— Я помню.

Джессика чуть заметно подалась вперед.

— Каким он был? Что пошло не так? Почему он оставил тебя?

Задавая эти вопросы, она не собиралась сравнивать ответы со своим собственным опытом. Просто ей нужно было что-то вроде нравственной шкалы, с помощью которой Джессика могла бы оценивать собственные чувства и поступки.

Мими Тесс долго молчала, ее выцветшие глаза пристально смотрели на Джессику, проникая в самую душу. Потом она улыбнулась.

— У Арлетты появился молодой человек. Я сразу догадалась.

Джессика постаралась подавить вздох разочарования. Мысль бабушки, как это часто бывало, совершила неожиданный скачок, и Джессика поняла, что если у нее и был шанс докопаться до истины, то сейчас он безвозвратно потерян.

Слегка покачав головой, она сказала:

— Тебе не кажется, что мама уже немного не в том возрасте?

Мими Тесс кивнула.

— Он не хочет, чтобы кто-то об этом знал. И Арлетта не хочет.

— Ты хочешь сказать, что он… действительно моложе? Моложе по годам?

— Я не думаю, чтобы это было правильно.

— Это случается сплошь и рядом, — сухо возразила Джессика. — Кто он?

— Она не захотела мне сказать. Но я знаю, что он на ней не женится. Молодые люди никогда не женятся. И это нехорошо.

Время от времени Мими Тесс буквально застревала на какой-то определенной теме или предмете, и тогда ничто не могло сдвинуть ее с этого. Похоже, сейчас был один из таких случаев.

Джессика поглядела на безмятежное, дряблое, выбеленное временем лицо бабушки и тихонько вздохнула.

Когда-то, много лет назад, Мими Тесс была огненноволосой красавицей с изумрудно-зелеными глазами, которую отличали бешеный темперамент, живой и острый ум и страстное стремление отстаивать свою правоту в любой ситуации. Молодого Клода Фрейзера она полюбила летом того же года, когда ее избрали королевой весеннего карнавала Марди Гра, и, несмотря на отчаянное сопротивление родни, вышла за него замуж еще до наступления осени.

Но этот скоропалительный брак оказался неудачным. Двух таких разных людей трудно было найти на всем побережье. Тесс обладала изменчивым, взрывным характером, и все ее эмоции всегда лежали на поверхности. Экстаз любви и бешеный гнев были свойственны ей в одинаковой степени: шумные ссоры с громкими оскорблениями и битьем тарелок непременно заканчивались сентиментально-слезливым примирением. Муж значил для нее все, и Тесс не просто не мыслила себя без своего Клода; похоже, она действительно не могла прожить без него буквально ни одной лишней минуты. Она уделяла ему все свое время и все свои мысли, она вела его хозяйство и подарила ему дочь.

Клод Фрейзер был сделан совсем из другого теста. В его жилах текла кровь его суровых шотландских предков, и, как и они, он осуждал любое проявление эмоций и терпеть не мог громких скандалов и шума, которые могли привлечь внимание посторонних. Что касалось любви, то для него это чувство было особенным; по его мнению, оно должно было отражаться в делах и поступках, а не в словах и сентиментальных клятвах. Даже произносил он это слово не то чтобы с трудом, но с явной неохотой. Для Клода Фрейзера лучшим доказательством глубины и силы его чувства к жене и детям была компания, которую он создавал ради них своими собственными руками. Кроме того, Джессика доподлинно знала, что за время своего супружества дед ни разу даже не взглянул на другую женщину, и это было одним из главных кирпичиков, которые он заложил в фундамент будущего счастья своей семьи.

Но для Тесс этого оказалось недостаточно — или же чересчур много. Бизнес отнимал у Клода Фрейзера все его время и энергию, и на долю Мими Тесс оставались жалкие крохи. На протяжении нескольких лет она часто оставалась ночами одна, и острое чувство одиночества в конце концов заставило ее искать утешения с другим мужчиной.

Так ли это было? Она ли нашла себе подходящего мужчину, или он нашел ее? Искала ли Мими Тесс настоящей любви или просто стремилась к внешним ее проявлениям, чего она никогда не получала от Клода Фрейзера? Сейчас это уже не имело значения.

Когда Клод Фрейзер узнал обо всем, он пришел в бешенство. Не откладывая дела в долгий ящик, он отправился в погоню за своей неверной женой, чтобы привезти ее обратно. Он проследил путь любовников от Нового Орлеана до Атланты, от Атланты до Чикаго, от Чикаго до Нью-Йорка и там наконец настиг обоих.

Никто точно не знал, что произошло потом. Очевидно было одно: что-то случилось. Мужчина, с которым бежала Мими Тесс, бесследно исчез, а сама она оказалась в больнице с тяжелой травмой головы, от которой так никогда и не оправилась. Когда несколько месяцев спустя Клод и Мими Тесс снова вернулись в Новый Орлеан, она уже была красивым улыбающимся манекеном, у которого не осталось ни разума, ни души.

Такой ей суждено было оставаться на протяжении последующих трех десятков лет.

В Новом Орлеане Клод Фрейзер сразу же нанял сиделку, которая должна была ухаживать за Тесс — или, вернее, за ее телесной оболочкой. Через несколько лет он переселил жену в старинный фамильный особняк, освободившийся со смертью матери Тесс. С тех пор она постоянно жила там, никуда не выходя, едва замечая течение лет и чередование времен года. Никто не мог даже сказать, знала ли она, что Клод развелся с ней и женился во второй раз, или нет.

Несмотря на это, Джессика часто задумывалась о том, действительно ли ее бабушка так безмятежно спокойна, как это кажется? Может быть, размышляла она, боль или раскаяние проникают сквозь туманную завесу в ее мозгу? Похоже, что время от времени нечто подобное действительно случалось, но никто не мог знать это наверняка.

Жалеть стоит лишь о том, чего ты не сделал. Эти слова продолжали звучать в ушах Джессики еще долго после того, как она попрощалась с Мими Тесс и отправилась домой. Она вспоминала их и когда смотрела по телевизору вечерний выпуск новостей, когда поставила диск с записями Хулио Иглесиаса, когда сидела в горячей ванне с морской солью.

Жалеть стоит лишь о том, чего ты не сделал. Никакого открытия эта фраза, конечно, не содержала, но она застряла в мозгу Джессики словно заноза. Время от времени, в редкие минуты просветления, Мими Тесс действительно могла сказать что-то очень полезное и мудрое, но — увы! — безоговорочно полагаться на ее суждения было нельзя.

Жалеть стоит лишь о том, чего ты не сделал. А что, подумала Джессика, может быть, мне стоит это запомнить? Во всяком случае, она знала, что забыть эту фразу ей уже не удастся.

Не могла она забыть и Рафаэля Кастеляра. Песни Иглесиаса — испанские, французские и итальянские — возвращали Джессику к мыслям о нем. В этих песнях было так много любви, страсти и отчаяния, столько нежности и томления, столько сентиментальности наконец, что они странным образом успокаивали Джессику и дарили ей надежду, а на что — этого она и сама не могла понять.

Потом она вспомнила, что в Бразилии говорят на португальском, и ей стало любопытно, как звучат на этом языке слова любовных клятв.

Да что это с ней, всполошилась Джессика и вздрогнула так, что вода едва не выплеснулась из ванной. Какое ей дело, как звучит любовное признание на португальском? Что это вдруг взбрело ей в голову?

Или все-таки все это было неспроста?

Последняя песня подошла к концу, негромко щелкнул механизм автореверса, и из динамиков полился совсем другой, более быстрый ритм румбы, сразу напомнивший ей самбу, которую Джессика столько раз слышала в Бразилии. Казалось, стоит ей только закрыть глаза, и она снова увидит перед собой темное патио, услышит негромкий шелест пальм и серебристое журчание воды — и снова почувствует на коже горячее прикосновение…

Пронзительный телефонный звонок напугал Джессику, и она резко села в ванне, на этот раз все-таки выплеснув на пол воду. Сначала она решила не брать трубку, но потом подумала, что это может быть какой-нибудь важный звонок. А вдруг что-нибудь случилось с дедом?..

Не позволив себе додумать до конца эту тревожную мысль, Джессика схватила с крючка полотенце и поспешила в гостиную, оставляя за собой мокрые следы. Прежде чем взяться за трубку телефона, она раздраженным движением выключила магнитофон.

— Алло?

— Это ты, Джесс? — раздался в трубке скрипучий голос ее деда. Не дожидаясь, пока она ответит, он продолжил со свойственной ему напористостью:

— Мадлен сказала, что ты сегодня рано ушла с работы. Это верно?

Интерес деда был далеко не праздным. Джессика не сомневалась, что отнюдь не забота о ее самочувствии заставила старика позвонить ей. Клод Фрейзер хотел знать, где она была и что делала.

Облегчение, которое она испытала в первые минуты от сознания того, что с дедом все в порядке, сразу куда-то испарилось, и Джессика нервным движением поправила влажные волосы.

— Я ездила навестить Мими.

Старик неопределенно фыркнул в трубку. Чего-то подобного Джессика и ожидала — Клод Фрейзер уже давно дал всем понять, что расценивает любое внимание, уделяемое его бывшей жене, как нелояльность по отношению к нему лично. Сам он никогда не интересовался ее делами, и Джессика, по крайней мере, могла рассчитывать, что он не станет ее ни о чем расспрашивать.

— Вик Гадденс звонил, — сказал Клод Фрейзер, по обыкновению резко меняя тему. — А тебя не было на месте.

— Надеюсь, Мадлен с ним поговорила? — с раздражением спросила Джессика, хотя при упоминании имени руководителя кредитного отдела «Креснт Нэшнл» сердце у нее болезненно сжалось.

— Слава Богу, нет. Гадденс прекрасно знает, что к чему. Он сразу перезвонил мне.

Клод Фрейзер хотел, чтобы она стала расспрашивать его о подробностях. То, что дед так обращался с ней только из-за того, что она посмела оставить свое рабочее место, было обидно, но Джессика превозмогла себя.

— И что же он сказал? — сдержанно спросила она.

— Он сказал, что кто-то пытается разузнать подробности о кредитных обязательствах «Голубой Чайки». Похоже, кто-то хочет выкупить нашу закладную.

Джессика молчала несколько долгих секунд, с тревогой ожидая продолжения. Когда его не последовало, она спросила:

— Вик Гадденс принял какое-то решение?

— Нет. Пока нет. Он сказал, что посчитал своим долгом поставить меня в известность, чтобы я успел хоть как-то подготовиться. Он намекнул, что если я хочу вернуть кредит, то сейчас самое время.

В голосе старика внезапно прозвучали усталые нотки, и Джессика поспешно сказала:

— Мне очень жаль, что он побеспокоил тебя, но ты не должен из-за этого волноваться. Скажи, что нужно сделать, и я прослежу за этим.

Фрейзер молчал так долго, что Джессике показалось, что он забыл о ней. Наконец он ответил:

— Боюсь, я не знаю, что делать. Гадденс сказал, что, помимо суммы кредита, банку предложили огромную добавочную премию. Нам придется очень постараться, чтобы сделать встречное предложение, и сделать его нужно как можно скорее. Нам будет нелегко найти столько денег.

— Но почему банк не хочет оставить все как есть? Почему они обязательно хотят вернуть себе кредит? Что, разве срок уже истек? И потом, все это время мы аккуратно вносили проценты, — недоумевала Джессика, судорожно сжимая в кулаке телефонную трубку. Она догадывалась, каким может быть ответ.

— Если бы я был здоров, — ответил дед, — все шло бы своим чередом. А так…

— Понимаю. Они не уверены, что и под моим руководством компания останется достаточно доходным предприятием. Они боятся потерять не только проценты, но и все свои деньги. Но ведь ты вернешься! Почему ты не сказал ему этого?

Дед снова замолчал и молчал так долго, что Джессика успела замерзнуть.

— Может быть, и нет, — сказал он наконец.

— Что? Да нет, дед, ты обязательно вернешься, и тогда…

— Я в этом не уверен. Мадлен считает, что мне пора уйти на покой, и я… Я не могу сказать наверняка, Джесс.

Джессика не верила своим ушам. Она не допускала и мысли, что ее дед может подумывать о том, чтобы удалиться от дел. Быть может, сегодня у старика просто неудачный день, он устал, раздражен… Это пройдет, ну конечно, пройдет!

— Вик Гадденс не сказал, кто хочет перекупить наши обязательства? — спросила она.

— Нет. — Клод Фрейзер сухо кашлянул. — Но, думаю, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чьи уши торчат из-за кустов.

Да, догадаться действительно было нетрудно. Она отвергла предложение Кастеляра, и вот — результат.

— Я… Мне очень жаль, дед…

— Не надо, — сказал он тихо. — Еще не все кончено.

В трубке раздался щелчок, и на мгновение на линии наступила глухая тишина. Потом Джессика услышала короткие гудки.

Она долго смотрела на телефонную трубку, зажатую в руке, потом осторожно опустила ее на рычаги и вернулась в ванную.

 

7

Всю ночь Джессика ворочалась с боку на бок, стараясь найти ответы на множество беспокоивших ее вопросов. Она заснула только перед рассветом, а проснулась с твердой решимостью действовать. Кое-что она все-таки решила, и хотя ей предстояло столкнуться с некоторыми препятствиями, устранить которые самостоятельно она не могла, Джессика была готова сделать все, что в ее силах. Когда утром, точно по расписанию, появился новый букет орхидей — на этот раз это были бледно-зеленые, похожие на египетскую лодку цветы в неглубокой прозрачной вазе, наполненной искусственными камнями из черного стекла, — Джессика успела добежать до входных дверей, чтобы засечь доставочный фургон с адресом цветочного магазина. Вернувшись в кабинет, она тотчас позвонила в фирму, чтобы узнать имя человека, сделавшего заказ, но ее ждало разочарование. Дежурный клерк ответил ей, что это — первый и единственный случай, когда они доставляли цветы по адресу «Голубой Чайки». Заказ был оплачен наличными, поэтому никаких записей не существовало, а что касалось внешности человека, который его сделал, то никто ничего определенного не мог сказать.

Вспомнив о своих подозрениях, Джессика попросила Софи узнать, уехал ли Кастеляр, и если нет, то где он остановился. Меньше чем через час Софи, выдав себя за служащую ювелирной фирмы, обнаружила его в «Уэстине» на Кэнал-стрит, где Кастеляр занимал один из самых дорогих номеров.

— Договориться с ним о встрече? — спросила Софи, с любопытством глядя на Джессику своими влажными, темными глазами.

— Н-нет. Пока нет. Может быть, позже, — в смятении ответила Джессика.

— Будете ждать, пока он сам позвонит вам, да? — Голос секретарши прозвучал сухо, и Джессика постаралась взять себя в руки.

— Пожалуй, так будет лучше, — ответила она; притворившись, будто ее это нисколько не волнует, поскольку отвечать на расспросы секретарши было выше ее сил.

Софи явно заподозрила, что Джессика преследует личные интересы.

— Так дела не делаются, — пробормотала она себе под нос, но Джессика предпочла не услышать, и Софи с оскорбленным видом выскочила в приемную.

Джессика осталась одна и некоторое время работала с документами. В одиннадцать часов к ней зашел Кейл с двумя чашечками кофе. Дождавшись, пока он поставит кофе на стол, Джессика обняла его и быстро чмокнула в щеку. Она пыталась проверить, не он ли был с ней в патио, однако ее тест дал отрицательный результат. Одеколон Кейла был слишком резким, ответное объятие — по-братски нейтральным, да и тело его под пиджаком показалось Джессике слишком худым. Либо он действительно не был тем человеком, за которого она его принимала, либо Джессике следовало решиться на проверку более интимного свойства.

— Выкладывай, в чем дело? — озадаченно спросил Кейл, не убирая, однако, руку, которую он положил на талию Джессике. — Это шутка, или ты и вправду меня так любишь?

— Ты отличный парень, и я тебя очень люблю, — заверила его Джессика и улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Кейл, и его подвижные губы сложились в легкую, ироничную улыбку. — Но должен тебя предупредить, что если ты собираешься вот так бросаться на всех «отличных парней», то рано или поздно ты попадешь в беду.

Услышав это, Джессика непроизвольно вздрогнула, и ее улыбка погасла.

— Хорошо, я это учту, — сказала она, машинально отстраняясь.

— Я не имел в виду себя! — запротестовал Кейл, ничего не заметив. — В конце концов, я твой брат, хоть и троюродный. Можешь обнимать меня сколько душе угодно — обещаю, что буду мужественно это терпеть и, по примеру индейцев, улыбаться под пытками.

— Очень мило с твоей стороны, — ответила Джессика, возвращаясь на свое место за столом. — Итак, с чем пожаловал?

Кейл поднес к губам чашку и увлеченно заговорил о всякой ерунде. К тому времени, когда он свернул на мелкие деловые вопросы, коснувшись, в частности, предстоящего съезда фармацевтов, участники которого заказали несколько катеров для глубоководной рыбалки, Джессика окончательно пришла в себя и даже начала улыбаться.

Когда Кейл ушел, Джессика сняла трубку телефонного аппарата и позвонила Вику Гадденсу. Его не оказалось на месте, однако не прошло и двадцати минут, как он сам перезвонил ей. Джессика попросила о встрече, и Гадденс пообещал уделить ей несколько минут, если она придет в ближайшее время.

В кабинете Гадденса — одного из руководителей банка — было много черной кожи, стекла и полированных стальных поверхностей. Хозяин всего этого сверкающего великолепия вышел из-за стола ей навстречу, чтобы приветствовать Джессику как полагается, но она не была расположена тратить время на светские условности. Как только Вик сделал паузу, чтобы перевести дух, она напрямик спросила его, сколько может пройти времени, прежде чем совет директоров банка примет окончательное решение по поводу переуступки закладной «Голубой Чайки» другому лицу. Вик Гадденс сразу посерьезнел.

— Ну, Джессика, ты же знаешь, как это бывает, — проговорил он, возвращаясь в свое черное кожаное кресло с высокой спинкой, которое делало его похожим на взъерошенного воробья. — Никакого конкретного срока не существует. И пока, как ты понимаешь, ничего еще не решено окончательно.

Говоря это, он вцепился обеими руками в лацканы своего темно-синего двубортного пиджака. Костюм Гадденса был очень дорогим, а ткань, из которой он был сшит, была мягкой, и все же Джессике он показался несколько старомодным. Впрочем, ничего удивительного в этом не было — Гадденс был лишь ненамного моложе ее деда.

— Именно поэтому мне бы хотелось, чтобы вы обсудили этот вопрос со мной и не тревожили дедушку. — Ее слова прозвучали достаточно холодно, хотя, идя в банк, Джессика пообещала себе держаться дружелюбно.

Гадденс поджал тонкие губы.

— Строго говоря, — заметил он, — я вообще мог не извещать вас о готовящейся сделке, но мы с Клодом столько лет работали вместе, что я чувствую себя обязанным ему.

— Но ведь на данный момент главным исполнительным директором «Голубой Чайки» являюсь я.

— Я знаю, и Клод специально подчеркнул это в нашем вчерашнем разговоре, но… Мне очень хотелось бы сказать вам, Джессика, что совет директоров банка доверяет вам так же, как он доверял вашему деду, но, откровенно говоря, мы обеспокоены.

Джессика посмотрела прямо в глаза Вика Гадденса и невольно подумала, что они были такими же маленькими и тусклыми, как и тот ограниченный деньгами и ценными бумагами мир, который он для себя создал и в котором жил.

— Я все понимаю, — сказала она. — И могу вас заверить, что «Голубая Чайка» останется такой же, как была, во всяком случае, до тех пор, пока мой дед не вернется к управлению делами.

— Но ведь никто не знает, когда это случится, правда? Ходят самые разные слухи, Джессика, и мы не можем, не имеем права не обращать на них внимания. Мы вложили в «Голубую Чайку» определенные средства и должны заботиться об их сохранности.

Слухи… Гадденс был вторым человеком, который упомянул о слухах.

— Что это за слухи? — требовательно спросила она.

— Да ничего особенного, — ответил Вик. — Так, сплетни, не больше.

— Какие? — не успокаивалась Джессика. От волнения она даже подалась вперед, и Гадденс это заметил.

— Что ж, если вы настаиваете… — сказал он, вздыхая. — Речь идет главным образом о недостаточно компетентном управлении, о проблемах с экипажами судов, о некоторых общих проблемах.

— Иными словами, речь идет о моей неспособности эффективно руководить компанией, — промолвила Джессика ровным голосом, снова откидываясь на спинку кресла. В ней боролись два чувства — гнев и облегчение, — и она не знала, какое из них сильнее.

— Да, именно в этом все дело, — подтвердил Гадденс, внимательно разглядывая свои ухоженные ногти. — Вы молоды и не обладаете достаточным опытом. Кроме того, морское дело — это грубая, неженская работа, и конкуренция здесь жесточайшая. Еще лет десять назад экипажи судов ходили друг против друга стенка на стенку; случаи саботажа происходили едва ли не каждый день; несколько человек утонуло при невыясненных обстоятельствах. Конечно, времена изменились, но совсем не так, как бы нам всем хотелось, и поэтому управлять компанией, которая занимается морскими транспортными перевозками, должен мужчина. Хотя и не всякий мужчина на это годится…

Он снова вздохнул.

— Значит, вы считаете, что я не справлюсь с этим потому, что я — женщина?

Лицо Вика Гадденса болезненно сморщилось.

— Только не надо этих феминистских штучек, Джессика, я вовсе не это имел в виду. Дело вовсе не в тебе. Я просто хочу сказать, что двенадцать миллионов долларов плюс проценты — слишком большая сумма, чтобы банк мог не беспокоиться за ее сохранность. Пусть даже вероятность того, что ты не сможешь успешно заменить деда, ничтожно мала, все-таки эту возможность нельзя исключить полностью.

Гадденс замолчал. Джессика ничего не ответила, и он вынужден был продолжать.

— Двенадцать миллионов долларов, Джессика, подумай об этом! Я прошу тебя просто подумать и сказать, как бы ты поступила в этой ситуации?

Джессика поняла, что ничего сделать не сможет. Из кабинета Гадденса она вышла с высоко поднятой головой, хотя больше всего ей хотелось заплакать. Она чувствовала себя слабой, беспомощной и очень одинокой. От ее утренней решимости не осталось и следа.

Но после обеда, уже ближе к вечеру, Джессика снова воспрянула духом. После нескольких безуспешных попыток она наконец сумела сосредоточиться и отдалась работе с удвоенной энергией.

Ее уединение нарушила Софи. Вежливо постучавшись, она открыла дверь кабинета и встала на пороге, поправляя на плече длинный ремешок сумочки. Через руку Софи был переброшен аккуратно сложенный белый джемпер.

— Мне пора домой, мэм, — объявила она. — Вы идете или будете работать допоздна?

Джессика отложила ручку и слегка потянулась, разминая затекшую поясницу. За окном, в домах по обеим сторонам излучины Миссисипи, один за другим зажигались огни. Небо на западе было окрашено нежно-розовым закатным перламутром.

— Я еще немного задержусь, — сказала она извиняющимся тоном. — Я только недавно начала разбираться, что к чему.

Было видно, что Софи колеблется.

— Мне не хотелось бы беспокоить вас, мэм, но нельзя ли устроить так, чтобы я получила чек на зарплату не в конце недели, а раньше?

— Никаких проблем, — немедленно отозвалась Джессика. — Заполни форму, а я подпишу.

— Я знала, что вы так скажете, и все подготовила. — Софи вошла в кабинет и, приблизившись к столу, положила перед Джессикой заполненный бланк.

Джессика склонилась над бумагой.

— Этого хватит? — спросила она озабоченно. — Может быть, у тебя какие-то непредвиденные трудности?

— Ничего страшного. — Софи состроила капризную гримаску. — Это все мой муж. Я дала ему деньги, чтобы он оплатил счета, а он спустил их на тотализаторе. Иногда он ведет себя так, словно ему только исполнилось пять лет. Сущий ребенок! Просто не знаю, почему я до сих пор его не вышвырнула!

— Я думаю, ты все прекрасно знаешь, — улыбнулась Джессика.

— О, он умеет замечательно массировать ступни, — вдохновенно сказала секретарша и тут же покачала головой с самым сокрушенным видом. — Ох уж эти мужчины!.. Иногда мне кажется, что в Эдемском саду был только один настоящий змей — Адам. Вам повезло, что никто из этих бесполезных созданий не путается у вас под ногами и не ходит за вами хвостом, куда бы вы ни направились.

Джессика отдала Софи документ и подперла кулаком подбородок.

— Знаем, знаем… — проговорила она лукаво. — Каждое утро, когда ты приходишь на работу, ты жмуришься как кошка, которая нализалась сливок.

— Что это вы такое говорите, мисс Джессика! — Софи, хитро прищурившись, искоса поглядела на Джессику. — Вот мой Захария услышит, то-то будет смеяться!

Все еще хихикая, она прощально махнула подписанным документом и вышла, грациозно покачивая бедрами.

Джессика долго смотрела на закрывшуюся дверь кабинета, пытаясь представить себе, каково это — идти домой, зная, что там, лениво развалившись в кресле или на диване, тебя ждет мужчина, который умеет хорошо массировать ступни. Или не ступни. Или еще что-нибудь…

Спохватившись, она резко тряхнула головой. Раньше она никогда не позволяла себе думать ни о чем подобном. Что же все-таки с ней случилось?

Что бы это ни было, решила Джессика, она в состоянии справиться с собой. Раз она решила работать, значит, надо работать.

И, решительно сжав губы, она вернулась к оставленному документу.

Минут через пятнадцать, а может, прошел целый час, Джессика услышала какой-то шум. Приподняв голову, Джессика прислушалась. Она знала, что все служащие уже ушли — ее сознание автоматически отмечало скрип задвигаемых ящиков, хлопанье закрываемых дверей и бренчание ключей в замках. Здание постепенно затихало, и, даже с головой уйдя в работу, она не могла этого не заметить. Кажется, совсем недавно Джессика слышала, как в последний раз прозвенел мелодичный сигнал лифта, отправившегося на первый этаж.

В негромком царапанье, насторожившем ее, было что-то знакомое, но Джессика никак не могла понять, что это такое. Она была почти уверена, что это не шаги и не шорох перебираемых бумаг в шкафу. Странный звук показался ей слишком тихим и безмятежным. Во всяком случае, Джессика была далека от того, чтобы в панике броситься звонить в охрану.

Несмотря на это, Джессика чувствовала, что если она хочет вернуться к работе, то должна узнать природу подозрительных звуков. Осторожно встав из-за стола, она крадучись прошла к двери и, бесшумно отворив ее, выглянула в приемную.

Конверт Джессика увидела сразу. Он торчал под дверью приемной, которую Софи, уходя, заперла на ключ. Простой конверт без адреса и без марки, из плотной желтовато-коричневой бумаги, был хорошо заметен на светлом серо-голубом ковре.

Джессика застыла на месте, словно каменное изваяние. Сердце ее стучало так громко, что она почти оглохла, не слыша ничего, кроме биения, крови в ушах. Ладони у Джессики стали влажными от пота, а живот свело внезапной судорогой.

Теперь она должна была окончательно расстаться с надеждой, что человек с фотоаппаратом был обычным извращением. В конверте, судя по всему, лежали неопровержимые доказательства того, что фотограф оказался в темном патио не случайно и что он должен был сфотографировать именно ее.

С трудом сбросив с себя сковавшее ее оцепенение, Джессика пересекла приемную и наклонилась, чтобы подобрать конверт. Открывать дверь и выглядывать в коридор не имело никакого смысла, поскольку тот, кто доставил сюда эту страшную бандероль, скорее всего давно исчез, растворился. Кроме того, Джессика все равно не смогла бы на это отважиться — она была слишком напугана.

Она возьмет конверт домой, решила Джессика, запрет дверь, задернет шторы и только потом вскроет его.

Но она не могла, не в силах была ждать так долго! Ей нужно было убедиться, что в конверте лежат именно те фотографии, и убедиться немедленно.

Дрожащими руками она отогнула металлические усики замка и открыла конверт. Внутри оказался только один глянцевый снимок.

Джессику бросило в жар; кровь отхлынула от ее лица, а кожу закололи десятки невидимых иголочек. Тошнота и воспоминание об испытанном ею жгучем желании заставили ее судорожно сглотнуть. В эти мгновения Джессике больше всего хотелось спрятаться в каком-нибудь укромном месте и остаться там до утра.

Когда-то давно она читала статью о старом кино, проиллюстрированную, в частности, кадрами из немого фильма «Экстаз» с Хеди Ламар в главной роли. В свое время кадры эти были изъяты цензурой, и Джессика понимала почему — в те годы, когда фильм шел на экранах, подобная откровенность не могла не шокировать общественное мнение. И вот спустя годы эти кадры были опубликованы в журнале. На снимках актриса была запечатлена в непристойной позе, причем по лицу ее было ясно видно, что в эти минуты она переживает бурный оргазм. Однако по свидетельству самой исполнительницы чувство, написанное на ее лице, не имело никакого отношения к сексу. Оказывается, продюсер, стараясь добиться максимальной достоверности, ткнул ее булавкой, и на искаженном от боли лице актрисы на экране читалась подлинная страсть.

На фотографии у Джессики было примерно такое же лицо.

Черно-белый снимок был сделан крупным планом и сильно увеличен, так что на фотографии поместились только ее лицо и обнаженное плечо. Мужчина на заднем плане был похож на призрак, на серую тень на фоне беленой стены патио.

На фотографии Джессика выглядела так, словно она отдается сладострастию, не помня себя от восторга и жестокого наслаждения. Она выглядела так, как будто умирает от любви.

Собственно говоря, так оно тогда и было. Непроизвольно вскрикнув, Джессика отшвырнула от себя снимок и конверт, как будто в руках у нее оказалась гремучая змея. Прижав ладони к лицу, она крепко зажмурилась, стараясь справиться с дрожью, сотрясавшей все ее тело. В голове все плыло, а грудь сжимало словно в тисках, так что она с трудом могла дышать.

Самоуважение, гордость, чувство собственного достоинства и уверенность — всего этого она лишилась в один миг. У нее не осталось ничего — даже воспоминаний, которыми она могла бы дорожить.

Какой же пошлой, вульгарной комедией оказалась, в конце концов, та ночь! И ведь она знала, знала это с самого начала, но не верила, обманывая себя день за днем, час за часом. Она просто не хотела верить, и вот теперь наступила расплата. Зачем только она так упорно цеплялась за свою надежду на чудо? Чуда не произошло, и ей осталось только горькое разочарование.

Джессика знала, что теперь она потеряла все. А какой уступчивой она была! С какой готовностью она отдавалась ласкам незнакомца! Должно быть, он потом долго хохотал над ее доверчивостью и наивностью.

Даже сейчас Джессика не могла постичь, что же все-таки с ней случилось тогда. Наверное, она выпила больше, чем следовало, — больше чем она могла себе позволить, — и не поняла этого, потому что как же иначе объяснить ту легкость, с которой она забыла о приличиях и благоразумии — качествах, которые воспитывала в себе годами? Скорее всего так оно и было, решила Джессика, ведь иначе она превращалась в старую деву с изуродованной психикой, которая, поддавшись гипнозу музыки и соблазненная атмосферой вседозволенности, падает в объятия первого же мужчины, который до нее дотронулся.

Боже! Страшно подумать, что это прикосновение, эти безумно-сладкие ласки и поцелуи — все было проделано с холодным расчетом. Наемный любовник… это было хуже всего. Ни страсти, ни желания, ни наслаждения. Ее использовали. Ее просто…

Даже мысленно Джессика не осмелилась произнести слово, которое в последнее время употреблялось так часто, что его уже почти перестали считать нецензурным. Джессика сама переносила его довольно спокойно, но никогда еще оно не казалось ей таким постыдным и грязным, как теперь. Подумать только, что это проделали с ней.

Дура! Какая же она дура! Но кто? Кто состряпал этот грязный сценарий, в котором ей была отведена главная роль?

Во что бы то ни стало Джессика должна была выяснить это. Она должна узнать, кто этот негодяй, этот сукин сын! Она найдет способ причинить ему такую же сильную боль, какую он причинил ей, и не пожалеет сил, чтобы уничтожить его, превратить в ничто, растоптать без жалости. А потом, глядя этому подлецу прямо в лицо, она объяснит ему, что никто не может делать с Джессикой Мередит все что угодно и надеяться уйти от возмездия. Кем бы ни был этот человек, как бы высоко ни стоял, он заплатит ей за все, заплатит полной мерой.

Джессика знала, что сделает это. Обязательно сделает, потому что только после этого она сможет жить дальше, чувствуя себя человеком, а не половой тряпкой, о которую кто-то вытер ноги и выбросил за ненадобностью.

Успокаиваясь, она глубоко вдохнула воздух и открыла глаза. Приняв решение, она сразу почувствовала себя лучше. Единственное, чего ей не хватало, это продуманного и четкого плана действий.

Сделав несколько нетвердых шагов, поскольку ноги еще плохо слушались ее, Джессика подобрала фотографию и конверт. Конверт она разве что не обнюхала, даже заглянула внутрь, но там не было ни письма, ни записки с инструкцией или угрозами. Решительно ничто не указывало на то, кто мог отправить ей фотографию и что этому подонку от нее надо.

Вместе с тем фотография сама по себе представляла угрозу, прозрачный намек на то, что может последовать. Джессика была уверена, что этот снимок не был единственным и что фотограф сделал еще несколько гораздо более пикантных кадров.

При мысли об этом у Джессики снова закружилась голова. Окажись этот подонок рядом, она бы не постеснялась сказать ему пару крепких словечек. И плевать ей на то, что она благовоспитанная леди! Эти шантажисты лучше понимают именно такой язык! Конечно, не годилось забывать о том, что Джессика смертельно устала от страха и тревог и хотела только одного — покоя. Покоя и безопасности любой ценой!

Она по горло сыта мужчинами, их самодовольной заносчивостью, снисходительной надменностью и непрекращающимися попытками попользоваться ею в свое удовольствие. Когда-то она решила попробовать сыграть по их правилам и посмотреть, что из этого получится. Один человек решил, что она — неисправимая дура, одержимая манией ходить по магазинам; другой не верил, что она вполне кредитоспособна и может сама отвечать по своим финансовым обязательствам; третий таскал ее по ресторанам, надеясь усыпить ее бдительность, чтобы за ее спиной повернуть все по-своему. Даже дед частенько разговаривал с нею так, словно Джессика была несмышленышем-подростком, которую еще рано отпускать во взрослую жизнь.

Свое расследование она решила начать с Рафаэля Кастеляра. Каким вежливым, каким воспитанным и сладкоречивым он был в их последнюю встречу. И каким двуличным! Ну что ж, любопытно будет посмотреть, как изменятся его манеры, когда она использует против него его же собственную тактику.

Кипя от злости, Джессика засунула в сумочку злополучный конверт и отыскала на своем столе листочек бумаги с названием отеля и номером комнаты Кастеляра. Сжимая его в руке, она выскочила из офиса и побежала к лифту. Джессика была так взвинчена, что, только оказавшись на улице, вспомнила, как не решилась открыть дверь и выглянуть в коридор из опасения, что человек, доставивший ей конверт, может оказаться где-то поблизости. Но никто ее не остановил, и она никого не встретила. Очевидно, ее мучитель покинул здание вместе с последними служащими.

Как и многие новоорлеанские отели, «Уэстин Кэнал» был обставлен массивной резной мебелью, имитирующей поздний викторианский стиль; стены вестибюля были увешаны внушительных размеров репродукциями известных полотен, а от фарфоровых ваз и статуэток просто рябило в глазах. Все, вместе взятое, производило впечатление вызывающе-безвкусной, бьющей в глаза роскоши, но Джессика едва обратила на это внимание. Долгий путь от Пойдраса до гостиницы нисколько не умалил ее решимости, и, войдя в отель, она прямиком направилась к украшенным затейливыми латунными накладками дверям лифта.

Увы, план генерального сражения, составленный по всем правилам военного искусства, начал трещать по всем швам в тот самый момент, когда дверь номера бразильца открыл совершенно посторонний человек. Смуглая кожа, массивное телосложение, широкое скуластое лицо и узкие темные глаза ясно указывали на присутствие в его жилах индейской крови. Это мог быть кто угодно — официант, телохранитель, просто приятель, — но это не был Рафаэль Кастеляр. И он ни за что не хотел пускать Джессику в номер!

— Прошу прощения, сеньорита, — произнес он с сильным акцентом и неуклюже поклонился. — Сеньора Кастеляра сейчас нет.

— Он сегодня вернется? — разочарованно спросила Джессика.

Слуга почтительно кивнул своей большой головой.

— Да, сеньорита, он вернется, но я не знаю, в котором часу. Вам придется зайти в другой раз.

Но Джессика была не в том настроении, чтобы спокойно отправиться восвояси. Увидев, что слуга Кастеляра вознамерился закрыть дверь перед самым ее носом, она решительно шагнула вперед и подняла руку, чтобы помешать ему.

— Если не возражаете, я подожду его здесь.

Судя по всему, слуга Кастеляра не знал, как обходиться с женщинами, если они вели себя так самоуверенно. Если бы Джессика была мужчиной, слуга Кастеляра просто-напросто спустил бы ее с лестницы, но сейчас по его невозмутимому бронзовому лицу скользнула растерянность.

— Право, сеньорита… — начал он, но Джессика не дала ему договорить.

— Рафаэль будет рад моему приходу, — заявила она и, изобразив на лице лучезарную улыбку, решительно шагнула мимо ошарашенного слуги в небольшую прихожую. — Дело в том, что вчера, когда мы с ним обедали, мы совершенно упустили из виду один важный вопрос. А сейчас возникла необходимость кое-что уточнить.

Индеец явно был недоволен ее вторжением, однако он не предпринял никаких попыток помешать ей. Когда Джессика прошла в гостиную, он последовал за ней и даже предложил ей чего-нибудь выпить. Джессика кивнула, и слуга направился в соседнюю комнату к бару.

Оставшись одна, Джессика огляделась. Зеленый ковер на полу гостиной был похож на подстриженный английский газон; возле кресел и диванов, обитых бутылочного цвета бархатом, стояли журнальные столики; вычурная резная тумба вмещала музыкальный центр и огромный телевизор. Вид из окна, наполовину прикрытого тяжелыми бархатными портьерами, произвел на Джессику особенно сильное впечатление. Укутанный легкой дымкой вечерний город с его разноцветными огнями лежал перед ней как на ладони; вид был очень красив, и Джессика невольно подумала о том, что Кастеляр, возможно, тоже иногда любуется этой панорамой.

В целом комната произвела на нее, как ни странно, приятное впечатление. У нее был свой характер, что отличало ее от большинства стандартных гостиничных номеров, и здесь Джессика по-настоящему отдыхала. Вернее, могла бы отдыхать, если бы не дело, которое привело ее к Кастеляру.

Оглядываясь в поисках кресла, в котором она могла бы устроиться, Джессика неожиданно заметила кожаный кейс, прислоненный к ножке журнального столика у самого окна. На столе, сложенные тремя аккуратными стопками, лежали какие-то бумаги.

В первое мгновение Джессика машинально потянулась туда, но остановилась. Она терпеть не могла вынюхивать — это было противно всему, чему ее учили. Кроме того, с некоторых пор она особенно высоко ценила право каждого человека на частную жизнь. Рыться в бумагах Кастеляра — что могло быть унизительнее и позорнее этого?

Но, с другой стороны, тут же подумала Джессика, почему она должна щадить его чувства? Может быть, на столе или в кейсе лежат среди других бумаг и остальные фотографии? Она должна получить их во что бы то ни стало, и никакие соображения о приличиях не смогут ее остановить.

Джессика снова потянулась к бумагам, но тут за спиной ее послышался звук шагов, и она обернулась с виноватым видом. К счастью, слуга не заметил ее замешательства. С самым невозмутимым видом он опустил на столик перед диваном поднос с кусочками сыра на тарелке и бокалом вина, и жестом предложил ей сесть.

Джессика опустилась в кресло. Слуга, однако, не остался с нею, а вернулся в бар, где он, судя по долетавшим оттуда звукам, готовил какую-то закуску. Джессика слышала плеск воды, негромкие хлопки дверец, несколько раз в дверях была видна массивная фигура индейца. Для мужчины такого крупного сложения слуга Кастеляра двигался на удивление быстро и бесшумно, и Джессика с тревогой подумала, что может не услышать, когда он вернется в гостиную.

Несколько минут она сидела, потягивая из бокала вино, но нервы ее были напряжены, как струна. Бумаги на столе притягивали ее как магнит, и Джессика почувствовала, что не в силах усидеть на месте.

Взяв в руки бокал, она снова встала и подошла к окну. Глядя на сверкающие огни по обоим берегам речной излучины, напоминавшие ей какую-то сложную электронную игру, она сделала из бокала большой глоток.

Боковым зрением она видела лежащие на столике документы. На поверхности не было никаких фотографий, но, возможно, они находились в середине какой-нибудь стопки или в самом кейсе. Соблазн был слишком велик.

Джессика обернулась через плечо. Слуга по-прежнему гремел чем-то в столовой и не мог видеть ее сквозь приоткрытую дверь. Чтобы застать ее на месте преступления, он должен был сначала войти в гостиную. Что ж, подумала Джессика, придется рискнуть. Пожалуй, если она будет достаточно внимательна, то наверняка услышит, когда слуга перестанет звенеть посудой.

По ее подсчетам, на то, чтобы проглядеть бумаги и заглянуть в кейс, достаточно было нескольких секунд. Джессика уже не сомневалась, что само Провидение дарит ей такую возможность; другого такого удобного случая у нее уже никогда не будет.

Джессика поняла, что сделает это. Слишком многое было поставлено для нее на карту, чтобы она способна была удержать себя в рамках приличий.

Приняв самый невозмутимый вид, Джессика сделала первый крошечный шажок к столу. На мгновение она заколебалась и бросила взгляд в сторону двери в столовую, но индеец продолжал возиться в баре. Джессика сделала еще один шаг и, склонившись над столом, быстро просмотрела бумаги.

Никаких фотографий, вообще ничего, что могло бы иметь отношение к ней. Бумаги на столе были обычным набором документов, который преследует любого бизнесмена, отправившегося в деловую поездку. Факсы, сообщения, копии предложений, черновики договоров, ожидающие ответа письма на испанском или португальском языках — все это не представляло для Джессики никакого интереса.

Воровато оглянувшись на дверь, Джессика наклонилась, чтобы открыть кейс. Правый замок заело, и она справилась с ним не сразу; наконец защелка поддалась, и Джессика увидела внутри все тот же малый джентльменский набор делового человека: календарь с отметками о предстоящих встречах, несколько ручек и цветных карандашей, блокнот, степлер, паспорт, корешки самолетных билетов, карманный диктофон и даже какой-то детектив в бумажной обложке. Ни фотографий, ни негативов здесь не было.

Внезапно Джессика услышала, как открывается входная дверь номера. Индеец что-то спросил по-португальски, и в ответ — о, ужас? — донесся глубокий баритон Рафаэля Кастеляра.

Джессика резко выпрямилась. От ее движения крышка кейса открылась, на пол выпала лежавшая сверху записная книжка и посыпались карандаши. Складывать все как было не было времени — Кастеляр мог в любой момент войти в гостиную.

Джессика как попало сгребла в кейс карандаши, швырнула туда же записную книжку и, защелкнув замки, снова встала у окна. Сердце ее бешено колотилось, а по щекам разливалась жгучая краска стыда. Нет, определенно, в частные детективы она не годилась…

Стараясь успокоиться, Джессика ненадолго задержала дыхание, потом выдохнула воздух и отпила от бокала крошечный глоток, изо всех сил стараясь напустить на себя скучающий вид.

— Какой приятный сюрприз! — сказал, входя в гостиную, Рафаэль Кастеляр. Эти слова он произнес вполне будничным голосом, но Джессике почудились за ними удивление и настороженность. Он понял, что она рылась в его бумагах и залезла в кейс, в панике подумала Джессика. Ей следовало знать, что Рафаэль Кастеляр принадлежит к тому типу людей, которые решительно все замечают. Впрочем, даже если так, терять ей все равно было нечего. Джессика решительно повернулась к нему.

— Когда вы услышите то, что я собираюсь вам сказать, — резко бросила она, — вы не будете считать мой приход приятным сюрпризом.

 

8

Рафаэль Кастеляр внимательно разглядывал стоявшую перед ним женщину. Самые разные мысли стремительно проносились у него в голове, обгоняя одна другую. Насколько он помнил, в кейсе не было ничего важного — ничего такого, что он хотел бы скрыть от нее. Даже если бы Джессика владела португальским, она вряд ли могла извлечь что-то полезное из документов и контрактов, касавшихся закупки запасных частей и топлива для каботажных судов КМК. От его предложения работать вместе она отказалась, а он еще не успел сделать ответный ход. Нет, он решительно не мог припомнить, что бы он сказал или сделал что-то такое, что могло обидеть ее. Несмотря на это, Рафаэль ясно видел в глазах и в каждой линии ее прекрасного тела неистовый гнев, способный испепелить его на месте.

Но Кастеляра было не так легко смутить или напугать. Видя, что Джессика вот-вот взорвется, он решил не препятствовать ей и посмотреть, что будет. Если он сам при этом пострадает, что ж… да будет так.

— Вы, вероятно, пришли ко мне по делу, — сухо заметил он, продолжая в упор разглядывать ее.

— А зачем же еще? — отрезала Джессика и покраснела еще больше. Не дав ему вставить ни слова, она поспешно продолжила:

— Я не знаю, откуда у вас информация о нашем финансовом положении, однако вы, похоже, готовы пойти на все, чтобы извлечь из этого максимум пользы. Неужели вы хоть на секунду могли поверить, что мы никогда об этом не узнаем?

— Если я и поверил, то это, по-видимому, было ошибкой, — с осторожностью ответил Рафаэль и прищурился. Он понятия не имел, о чем идет речь, но надеялся узнать это очень скоро.

— Вот именно, ошибкой! — резко бросила Джессика. — Мой дед работал с «Креснт Нэшнл Бэнк» на протяжении нескольких десятилетий, а Вик Гадденс начинал свою карьеру простым матросом на одном из наших судов. Дед помог ему поступить в колледж и выучиться. В Новом Орлеане это кое-что значит.

— И по-видимому, этот Гадденс сообщил вам, что я навожу справки о вашем финансовом положении, — сухо констатировал Рафаэль. — Я надеялся, что он будет держать язык за зубами, хотя с моей стороны было не слишком дальновидно полагаться на человека, который с такой готовностью посвятил меня во все подробности. Мне следовало предвидеть, что он обязательно проболтается о моем интересе к вашим счетам.

Сказав это, Рафаэль пристально поглядел на Джессику, с любопытством ожидая ответа. В то же время он не мог не заметить, как при каждом ее резком вдохе поднимается и опускается ее высокая грудь, и это зрелище едва не заставило его изменить свои намерения.

— Он не называл никаких имен, но в этом нет нужды, — с презрением проговорила Джессика. — Мне казалось, что вы не способны на подобный грязный трюк, но факт остается фактом. Это… это просто подло, мистер Кастеляр! Если бы мой дед узнал, он… Это могло убить его!

— Но с ним, я надеюсь, все в порядке? — быстро спросил Рафаэль, стараясь ничем не проявить своей искренней озабоченности.

— Пока — да, но я не собираюсь вас за это благодарить.

Рафаэль немного помолчал. Он ничего не понимал, но единственным выходом для него было продолжать свой блеф.

— Должно быть, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала ирония,

— вы уже приняли определенные контрмеры, которые свели мое преимущество к нулю. Я прав?

— Какой же вы лицемер, Кастеляр! Вы же прекрасно знаете, что никто никогда не доверит мне таких денег.

— Значит, — негромко сказал он, — я выиграл?

Лицо Джессики исказила гримаса грусти и боли, а руки сжались в кулаки.

— Ничего подобного, — сказала она тихим, дрожащим от ярости голосом.

— Во всяком случае, я буду сражаться с вами до конца, до самой последней минуты. Я буду препятствовать вашим планам изо всех моих сил. Предупреждаю вас: я не позволю вам расстраивать деда, так что постарайтесь, чтобы отныне все ваши действия были честными и открытыми. Если я опять узнаю, что вы ведете грязную игру, я свяжусь с Холивеллом из «Гольфстрим Эйр» и сдамся на его милость. И тогда черта с два вы получите «Голубую Чайку»!

Рядом с Кастеляром бесшумно возник слуга с подносом, на котором стоял высокий стакан с порцией рома. «Как нельзя кстати», — подумал Рафаэль и, взяв бокал, одним глотком осушил его до дна.

— Мне не нравится, когда мне угрожают, — сказал он негромко. — Очень не нравится.

— Мне тоже это не нравится, — парировала Джессика, — и я сделаю все, чтобы вы усвоили это раз и навсегда.

Говоря это, она с вызовом вздернула подбородок, и Рафаэль увидел ее округлую соблазнительную шею, где под тонкой кожей пульсировала голубоватая жилка. Желание прижаться к ней губами, вдохнуть ее чистый и свежий запах, почувствовать на языке ее вкус было таким неожиданным и сильным, что у Рафаэля захватило дух. Мускулы его непроизвольно напряглись, а мозг опалило огнем, словно у него в голове разорвалась бомба. Оглушенный, ослепленный, Рафаэль сделал целых три шага вперед, прежде чем опомнился и остановился; дышал он по-прежнему с трудом, а мысли перепутались так, что еще некоторое время он почти ничего не соображал.

Джессика в испуге попятилась от него. Остановилась она только тогда, когда налетела спиной на переплет панорамного окна. От толчка стекло негромко задребезжало.

С усилием взяв себя в руки, Рафаэль улыбнулся вымученной улыбкой.

— Почему ты… вы боитесь меня? — спросил он хриплым, дрожащим голосом.

— Я вас не боюсь.

— В таком случае, — сказал он, приходя в себя, — вы очень умело притворяетесь. В первый раз вы сделали это в машине, а вот теперь — здесь… Зачем? Или, может быть, вы вообще боитесь мужчин?

Губы Джессики чуть заметно дрогнули, и она отошла от окна, едва не задев его по дороге.

— При чем тут это? — досадливо спросила она. — Наши отношения носят чисто деловой характер, во всяком случае, вы так сказали. И я бы предпочла, чтобы они таковыми и остались.

— В таком случае, — парировал Рафаэль, — впредь нам следует встречаться в официальной обстановке, а не в номере гостиницы, где я живу.

Джессика Круто повернулась и зашагала к выходу, но Кастеляр успел заметить на ее щеках яркую краску стыда.

— Я буду иметь это в виду, — пообещала она на ходу. — А вы не забудьте, что я вам сказала насчет моего деда. Повторять я не собираюсь.

— Не забуду, — кротко сказал ей вслед Рафаэль Кастеляр. — Я только не понимаю, почему из-за этого нужно так сердиться.

У двери в коридор Джессика повернулась к нему, и ее глаза полыхнули зеленым огнем.

— Вы еще не знаете, какой я бываю, если меня рассердить по-настоящему.

Дверь номера с грохотом закрылась за ней, и Рафаэль невольно поморщился, сжимая в руке пустой стакан.

Он понимал, что в разговоре с Джессикой оказался не на высоте. Он удивился, застав ее у себя в номере, а обвинение, которое она бросила ему в лицо, оказалось слишком неожиданным, чтобы он сумел сориентироваться и понять, в чем, собственно, дело.

И все же сведения, которые невольно выдала ему Джессика, были полезными. Могли оказаться полезными, если он решится их использовать.

«Вы не знаете, какой я бываю, если меня по-настоящему рассердить», — вспомнилось ему. Должно быть, это прелюбопытное зрелище, подумал он с улыбкой. И поучительное. Рафаэль на самом деле был не прочь оказаться где-то поблизости, когда это произойдет. Вот только что может вывести ее из себя?

У него была одна идея, и он прошел в бар, чтобы обдумать ее как следует.

На следующий день рано утром Рафаэль Кастеляр приехал в банк «Креснт Нэшнл». Там он узнал, что Вик Гадденс только что приехал и пока никого не принимает, но стоило Кастеляру назвать себя, и его немедленно провели в кабинет начальника кредитного отдела.

Вик Гадденс сопротивлялся недолго. Через пятнадцать минут он лишь заискивающе улыбался и с готовностью кивал, что бы ни говорил ему Кастеляр. На то, чтобы подписать договор и осуществить перевод денег при помощи электронной системы расчетов, потребовалось еще четверть часа. Последующее документальное оформление сделки было проведено в рекордно короткий срок, так что без четверти одиннадцать Кастеляр уже вышел из банка. В кармане у него лежал выправленный по всем правилам документ, согласно которому компания «Голубая Чайка. Морские перевозки и фрахт» становилась должником фирмы Кастеляра.

Он немедленно позвонил к себе в отель и велел своему помощнику договориться о срочной встрече с представителем «Голубой Чайки» мисс Мередит, но его ждало разочарование — Джессики не было в офисе, а ее секретарша не могла или не хотела сказать, когда она вернется. Рафаэлю пришлось перезванивать туда самому, но только после нескольких минут осторожных расспросов ему удалось выяснить, что Джессика отправилась в доки, чтобы урегулировать кое-какие проблемы с экипажем одного из судов.

Услышав это, Рафаэль невольно сдвинул брови. Он не знал ни одного порта, в котором молодая женщина могла бы чувствовать себя в безопасности. Ему очень хотелось надеяться, что у Джессики достанет здравого смысла взять с собой одного-двух человек, на которых можно положиться. Впрочем, Рафаэль почти не сомневался, что она так и поступила, — он уже убедился в том, что у Джессики сильный, упрямый, но не безрассудный характер.

Вернувшись к себе в номер, он попытался засесть за работу, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Должно быть, подумал Рафаэль, всему виной отсутствие привычных физических нагрузок. У себя дома он каждое утро плавал или бегал по пляжам вдоль побережья. По воскресеньям они с приятелями до изнеможения гоняли в футбол или играли в поло, а в случаях, когда ему необходима была нервная разрядка, Рафаэль скидывал рубаху, брал в руки мачете и расчищал непролазные джунгли вокруг старинного родового поместья Кастеляров в Ресифе, с которыми не могли справиться двое садовников.

Сейчас он подумал о том, что любое из этих занятий помогло бы ему снять нервное напряжение, даже если оно было вызвано физическим влечением к женщине. Да, теперь он мог себе в этом признаться: он хотел Джессику Мередит, и эта страсть только еще больше усложняла положение, в котором он оказался.

Он мог отправиться в парк, чтобы пробежаться или сыграть в гольф в одном из новоорлеанских клубов, двери которых всегда были открыты для президента КМК, но ни то, ни другое не потребовало бы от него ни предельного напряжения сил, ни полного внимания. Единственной альтернативой был клуб здоровья, где можно было сыграть в рокет-бол — американскую разновидность пелоты . Пожалуй, только эта быстрая и динамичная игра способна была дать ему необходимую разрядку.

В этот ранний час в клубе никого не было, и Кастеляр получил отличную возможность разогреться и размять мускулы на. отличном твердом корте. Он уже слегка вспотел, когда наконец появился второй игрок. Крупный, светловолосый, он держал в одной руке мяч, а в другой — ракетку с привязанным к запястью шнуром. При виде Кастеляра мужчина расправил свои широкие плечи и зашагал прямо к нему, растянув свои тонкие губы в некоем подобии улыбки.

Рафаэль узнал его сразу. Это был Карлтон Холивелл — тот самый человек, с которым он столкнулся в понедельник в кабинете Джессики. Вчера Джессика упомянула об интересе Холивелла к «Голубой Чайке», и Рафаэль мысленно сделал себе зарубку на память. Он намеревался разузнать как можно больше об этом человеке и о вертолетной компании, которую он возглавлял.

— Ну что, может, сыграем? — предложил Холивелл.

Его вопрос прозвучал достаточно вежливо, но Рафаэль без труда уловил в голосе Холивелла вызывающие нотки. В другой раз он обязательно ответил бы отказом — он ничего так не презирал, как бессмысленное соперничество в силе, — но сейчас Рафаэль сразу подумал о том, что неплохо бы провести, так сказать, разведку боем. Азартная атлетическая игра могла помочь ему разгадать характер Холивелла и узнать, на что он полагается больше — на силу или расчет, на ум или хитрость. Кроме того, Рафаэль был как раз в том настроении, когда ему необходим был настоящий соперник, а не просто партнер.

Коротко кивнув в знак согласия, Кастеляр взмахнул рукой, показывая Холивеллу, чтобы тот подавал, а сам встал на линию приема.

Мяч звучно чмокнул стену и с огромной силой отскочил прямо в лицо Рафаэлю. Несомненно, это был пробный шар, предназначенный главным образом для того, чтобы запугать и деморализовать соперника, и Кастеляр, с трудом дотянувшись до мяча, ответил с не меньшей силой. Игра началась.

— Я слышал, — пропыхтел Холивелл, — что ты сегодня сделал крупное приобретение.

— Возможно. — Кастеляр закрутил мяч так, что он отлетел в самый дальний угол игровой зоны противника. Холивеллу пришлось тянуться, чтобы принять подачу; при этом по лицу его было хорошо видно, насколько не по душе ему это усилие. Тем не менее он так мощно послал мяч обратно в стену, что он просвистел над самой головой Кастеляра точно артиллерийский снаряд и опять отскочил прямо ему в лицо.

— Дело в том, — услышал Рафаэль голос Холивелла, — что я сам охотился за этими векселями. Ты об этом знаешь?

— Быть в курсе — мое основное занятие. — Рафаэль отступил в сторону и снова закрутил мяч. Он отлетел так далеко, что Холивелл не успел его догнать, и Кастеляр заработал первое очко.

— Ты обошел меня на повороте, приятель, — с негодованием прошипел Холивелл. — Просто пришел и схватил то, что принадлежало мне.

— Надо было быстрее поворачиваться. — Это замечание Рафаэля с равным успехом могло относиться как к вопросам бизнеса, так и к игре соперника.

Холивелл мрачно покосился на него и, поймав мяч, бросил его Кастеляру, чтобы тот подавал.

— Ты собираешься приостановить их деятельность и в судебном порядке потребовать уплаты кредита, чтобы пролезть в правление и получить долю акций?

— Это — один из нескольких возможных вариантов.

— Смотри, как бы это не вышло тебе боком. Старый Фрейзер на дружеской ноге с судьей… — Глаза Холивелла неуверенно заметались из стороны в сторону. Ему приходилось одновременно следить и за выражением лица Кастеляра, и за мячом, и он никак не мог решить, что в данный момент для него важнее. Заметив это, Рафаэль не спешил с подачей, подбрасывая и ловя мяч левой рукой.

— Закон есть закон, — сказал он и, в последний раз подбросив мяч высоко в воздух, послал его в стену коротким резаным ударом.

Некоторое время Карлтон Холивелл был слишком занят, чтобы отвечать. Рафаэль предпринял целую серию атакующих ударов, и его сопернику приходилось гоняться за мячом по всей площадке. Он взмок и тяжело дышал, однако контратаки его были такими же мощными, как и самый первый удар. При этом он, нисколько не стесняясь, размахивал своей ракеткой перед самым лицом Кастеляра. Рафаэля это больше чем устраивало, поскольку он чувствовал себя вправе ответить тем же.

В конце концов Холивелл не смог отбить мяч, который стремительно, словно пущенный из пращи камень, летел ему в низ живота, и, выругавшись, злобно посмотрел на Кастеляра.

— Да ты крутой, как я погляжу, — прошипел он. — А с первого взгляда и не скажешь!

— Просто у меня такая привычка, — ледяным тоном пояснил Рафаэль. — Когда на меня нападают, я обязательно отвечаю.

Холивелл фыркнул.

— Отличная тактика. Я буду считать, что мне очень повезло, если сегодня мне не оторвет яйца.

— Ты сам предложил сыграть.

— Разумеется. Кроме того, пелота — не единственное развлечение в городе. Есть и другие игры, так что посмотрим, чья возьмет.

Лицо Холивелла стало хитрым, в глазах зажегся злой огонек, и Рафаэль невольно насторожился. К этому моменту ему, однако, было уже ясно, что, несмотря на свою бычью силу и решительность, Холивелл уступает ему в выносливости и умении наносить рассчитанные, точные удары. Сознание того, что он может в любой момент перехватить инициативу и закончить игру победой, привело Кастеляра в хорошее расположение духа. Он дал Холивеллу передышку и даже позволил отыграть одно очко. Впрочем, сделано это было не без тайного умысла. Кастеляр рассчитывал таким образом узнать, что еще на уме у его соперника.

— Я хотел бы сделать тебе предложение, — сказал Холивелл, отдуваясь и вытирая со лба пот. — Я готов перекупить у тебя векселя «Голубой Чайки».

— Прошу прощения, — без тени сожаления откликнулся Кастеляр, — но я не собираюсь их продавать.

— А если я дам сто «кусков» сверху?

Рафаэль сдержанно улыбнулся.

— Хоть миллион.

— Ты можешь еще и передумать. Имей в виду, у меня есть связи, так что за деньгами дело не станет. Я всегда могу достать сколько мне нужно.

Кастеляр задумался. В словах Холивелла была скрыта угроза, да и по лицу его можно было кое-что прочитать. Разумеется, он мог лгать, пытаясь запугать конкурента, но существовала очень большая вероятность того, что Холивелл говорит серьезно. Мафия могла быть весьма заинтересована в том, чтобы, установив контроль над крупной транспортной компанией, отмывать грязные деньги. Да и организовать перевозку наркотиков, имея в своем распоряжении несколько морских судов, было, что называется, раз плюнуть.

Да, подумал Кастеляр, если за Холивеллом стоит организованная преступность, значит, ставки повышаются. Одно дело поставить на место нечистоплотного дельца и совсем другое — перебежать дорожку гангстерам. Впрочем, он привык к риску и умел в случае необходимости противопоставить силу силе.

— У меня тоже нет недостатка в деньгах, — сказал он спокойно. — Как правило, мне хватает, но в случае необходимости я всегда могу обратиться к кому-нибудь из моих колумбийских родственников.

Намек был достаточно прозрачным, и глаза Холивелла сначала широко раскрылись, а потом превратились в две узкие щелочки.

— Колумбийский картель сейчас не так силен, как когда-то, — сказал он с неприятным смешком.

— Ты уверен? — парировал Кастеляр. — А у нас в Бразилии говорят, что он похож на ящерицу, у которой вместо отрубленного хвоста всегда вырастает новый.

Холивелл неопределенно хмыкнул.

— Должно быть, тебе здорово нужна «Голубая Чайка», — заметил он. — У тебя есть какой-то план, или все дело в этой бабенке Мередит?

— Это бизнес, — негромко ответил Рафаэль. — Мой бизнес.

— А я уверен, что ты на нее запал — я видел, как ты таращился на нее. Но на твоем месте я бы не рассчитывал на благосклонность. Она холодна, как рыба. Можешь, конечно, думать что угодно, но только она к тебе в руки не пойдет.

— Поскольку я к этому не стремлюсь, — отрезал Кастеляр, — я и не буду разочарован.

— И все же мне хотелось бы поглядеть, как вытянется ее смазливая мордашка, когда она узнает, что ты выкупил закладную, — выдохнул Холивелл, бросаясь в сторону, чтобы отбить мяч. — Был бы на ее месте кто-то другой, я бы сказал, что ты уже держишь ее за титьки.

На это зрелище Рафаэль и сам не отказался бы взглянуть, хотя у него и было подозрение, что ничего хорошего это ему не сулит. Вчера вечером Джессика вела себя более чем странно, и, хотя кое-что начало проясняться, он еще многого не понимал.

Упрямо сжав челюсти, Рафаэль приказал себе выбросить из головы все посторонние мысли и сосредоточился на игре. Он твердо решил выиграть у Холивелла, хотя и знал, что победа будет стоить ему ноющих мускулов и, возможно, нескольких ссадин и синяков.

Каботажное судно стояло на якоре у невысокой земляной насыпи, которая служила причалом в Нэшвиллских доках. Отсюда было довольно далеко до свободной торговой зоны и кофейных складов, и поэтому место считалось не самым лучшим. Грандиозные планы по благоустройству и техническому оснащению этого участка дельты Миссисипи так и остались на бумаге, и вдоль насыпных причалов на многие мили протянулись неряшливые склады и пакгаузы, сооруженные на скорую руку из несортового леса и ржавой жести. Гнилые сараи, служившие для хранения хлопка еще в эпоху колесных пароходов, казалось, были готовы рассыпаться от первого же дуновения ветра; разбитые подъездные дороги в дождливое время года превращались в настоящую трясину, а заборы из ржавых цепей были густо заплетены разросшейся ежевикой. Именно здесь швартовались корабли из самых бедных стран — ржавые, покрытые толстым слоем мазута и грязи, — месяцами дожидаясь разгрузки.

К причалам вплотную примыкали портовые трущобы — мрачные, полуразрушенные бараки и хижины, — в которых ютились многонациональные экипажи стоящих под разгрузкой кораблей, причем многие моряки не имели никаких документов и даже не говорили по-английски. В многочисленных притонах и пивных кипела странная ночная жизнь; редкий день обходился без двух-трех убийств, а самыми уважаемыми людьми считались торговцы наркотиками, которые кишели здесь, словно черви на трупе.

То, что восьмидесятифутовый грузовой шлюп «Танцор» был направлен именно сюда, в Нашвилл, было дурным знаком, поскольку принадлежащие «Голубой Чайке» суда обычно швартовались гораздо выше по реке, в доках Наполеон-стрит. Одного этого было более чем достаточно для беспокойства, поэтому Джессика выехала в Нэшвилл, как только ей стало известно о возникших неприятностях. Вместе с ней в доки отправились Кейл и один из матросов с «Танцора», который и сообщил им о том, что произошло, однако даже в сопровождении двух мужчин Джессика не чувствовала себя в полной безопасности.

На этот рейс капитаном «Танцора» был не кто иной, как Ник Фрейзер. Приехав на место, Джессика и Кейл застали его на борту, в крошечной капитанской каюте, где Ник распивал кофе с таможенным чиновником.

В представлениях не было нужды, поскольку таможенник был их старым знакомым. Даже у «Голубой Чайки» изредка возникали проблемы с отправкой или приемом груза, и свой человек в таможне был просто необходим, чтобы решать мелкие проблемы быстро и без особенного шума.

Ник предложил Джессике свой стул, усадил Кейла на койку, а себе принес откуда-то грубый деревянный табурет. После этого мужчины коротко пожали друг другу руки и сразу же перешли к делу. Джессика пока молчала, поскольку Кейл, представлявший интересы «Голубой Чайки» в порту, гораздо лучше разбирался во всех тонкостях, связанных с погрузочно-разгрузочными работами и таможенными проблемами.

— Так в чем же дело? — спросил он, небрежно закинув ногу на ногу. — Кто-то попытался провезти в сахарнице героин? Или у нас на борту обнаружился «заяц»?

— Да нет, — даже не улыбнувшись, ответил таможенник. — Ничего такого. Пока…

Ник посмотрел на Кейла и покачал головой.

— Похоже, кто-то сообщил таможенному управлению, что одно из наших судов останавливалось в заливе, чтобы подобрать партию наркотиков. Стукач не сообщил, где, когда и какое именно судно, поэтому досматриваться будут все наши посудины. Этим ребятам… — он небрежно ткнул пальцем в сторону таможенника, — этим ребятам, похоже, больше нечего делать.

Джессика знала, что таможенный агент — невысокий коренастый акадиец со смуглой кожей, черными вьющимися волосами и глазами старой собаки — был ветераном войны во Вьетнаме, отслужившим к тому же несколько лет в полиции. Таких людей таможенное управление подбирало специально и очень их ценило. Сомневаться в его честности и добросовестности не приходилось, и Джессике, так же как и Нику с Кейлом, было ясно: если уж он задержал судно, значит, у него действительно были веские основания сделать это. Даже то, что таможенник никак не отреагировал на выпад Ника, говорило о многом. Очевидно, у него имелась на то своя причина.

— Мы могли бы сами провести досмотр, — сказал он, — и выявить нарушителей. Но мы знаем, что «Голубая Чайка» всегда относилась к таким вещам серьезно и следила за своими людьми. Поэтому мы уверены, что виновные будут найдены, наказаны, а контрабанда наркотиков на ваших судах прекратится.

Он был прав. Во всяком случае, раньше «Голубая Чайка» придерживалась именно такой политики. Однажды, когда на одном из судов компании была найдена партия наркотиков, Клод Фрейзер уволил весь экипаж вплоть до капитана.

— Значит, вы полагаете, что этот случай — не единственный? Что наши корабли… один из наших кораблей систематически доставляет сюда наркотики? — спросила Джессика.

— Пока я ничего не могу сказать, — осторожно ответил таможенник, пожимая плечами. — В заливе плавает столько дряни, что остается только удивляться, как цены на пенополистироловые контейнеры и поплавки до сих пор не взлетели до небес. Однажды управление устроило для таможенников пикник на взморье, так первым, на что мы наткнулись, приехав на место, была партия морфия, которую прибоем вынесло на берег.

— Но ведь ваш информатор должен был привести какие-то доказательства того, что наш корабль наткнулся на «поплавок» не случайно, что он специально искал его. Иначе, я думаю, вы бы действовали не так решительно, — заметила Джессика.

— Эй, мне это не нравится! — с возмущением вставил Ник, раскачиваясь на своем табурете.

Джессика, бросив взгляд на таможенника в поисках поддержки, покачала головой.

— Это просто теория, — сказала она примирительно.

— Пока… — пробормотал Ник.

— Дело не только в подозрении на наркотики, — авторитетно заявил Кейл. — Дело в том, что, если кто-нибудь попадется, «Голубой Чайке» придется за это платить, а сейчас мы не можем себе этого позволить.

Кейл затронул очень деликатную проблему, о которой Джессика просто не решалась упомянуть. Любая мореходная компания была бы оштрафована на круглую сумму, если бы кто-то из ее наемных работников попался на контрабанде наркотиков. Это было сделано для того, чтобы заставить владельцев компаний внимательнее следить за своими людьми. И они действительно следили, устраивали неожиданные обыски, составляли на членов экипажей подробные досье и даже содержали собственную сеть платных информаторов. Для того чтобы пресечь контрабанду наркотиков, все средства были хороши, и хотя компаниям не всегда удавалось контролировать все действия своих служащих, система была отлажена и работала достаточно надежно.

Впрочем, Клоду Фрейзеру подобные методы были не по душе. Он мог обойтись очень круто с каждым, кто попался с поличным, и, уж конечно, они с Кейлом тщательно проверяли каждого матроса, поступающего на то или иное судно, но он никогда не проводил внезапных обысков и не развешивал по судну плакаты-предупреждения, как этого требовало таможенное управление. Государственные учреждения, считал Клод Фрейзер, и без того слишком часто вторгаются в частную жизнь граждан, так что если таможня считает необходимым обыскивать нижнее белье и смывные бачки в туалетах, пусть она этим и занимается.

И вот теперь речь шла о том, станет ли Джессика менять политику фирмы, или оставит все так, как было при деде. Труднее всего было решить, насколько новый поворот событий оправдывает подобные меры.

Кейл, по-видимому, подумал о том же, поскольку он беспокойно зашевелился и сказал:

— Нам необходимо знать, насколько велика может быть партия. Идет ли речь об одном-двух пакетиках, или это огромный груз, предназначенный для перекупщиков. Идет ли речь об одном оступившемся матросе, или одно из наших каботажных судов специально встречается в заливе с колумбийским транспортом?

Таможенник пожал плечами.

— Скорее всего суда контрабандистов плавают теперь под венесуэльским флагом. В Колумбии идет форменная война с наркомафией, и все об этом знают, поэтому для транспортировки груза картель использует зафрахтованные суда других стран, чаще всего — венесуэльские и панамские.

А бразильские? — подумала Джессика, которой неожиданно пришла в голову любопытная мысль. Во всяком случае, ей казалось, что утвердительный ответ чиновника мог в какой-то степени объяснить, почему КМК так стремится взять под контроль «Голубую Чайку». Конечно, между этими двумя обстоятельствами могло и не быть никакой связи, однако упускать из виду подобную возможность было по меньшей мере недальновидно.

Она уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос, но тут же снова его закрыла.

Должно быть, в ней было гораздо больше от деда, чем она всегда считала. Клод Фрейзер никогда не бросался подобными обвинениями. Рафаэль Кастеляр — как и любой другой, оказавшийся на его месте, — должен был получить возможность доказать свою невиновность, прежде чем его бросят на съедение львам.

Потом Джессика вспомнила о взрыве корабля, с которого начались финансовые трудности «Голубой Чайки». Не «имело ли это отношения к контрабанде наркотиков? Не исключено, что взрыв можно было объяснить соперничеством двух экипажей или, наоборот, отказом капитана сотрудничать с наркодельцами. Разумеется, доказать что-либо сейчас уже не представлялось возможным, но Джессика решила, что будет иметь это в виду.

Все, что она хотела услышать, она услышала. Строго говоря, ничего нового Джессика не узнала, да и неприятности больше не представлялись ей значительными. Она была уверена, что Ник и Кейл сумеют во всем разобраться.

Предоставив мужчинам заканчивать разговор, который к этому времени успел каким-то непостижимым для нее образом свернуть на глубоководную рыбалку, она вышла из каюты и поднялась на узкую палубу «Танцора». Свежий ветер с реки легко коснулся ее щек, и Джессика обогнула рубку, чтобы встать у борта, выходящего к воде.

В этом месте Миссисипи была очень широкой и грязной. Течение здесь было почти незаметным, и поверхность воды напоминала безжизненное, изжелта-коричневое зеркало, словно коростой изъеденное темными пятнами разлившегося мазута. Из-за высокой влажности и загрязнения воздуха противоположный берег казался расплывчатой зеленовато-бурой полоской. От воды поднимался отчетливый запах нефти и тухлой рыбы, который еще больше усилился, когда мимо «Танцора» прошел закопченный буксир, толкавший перед собой груженную углем баржу. Это был единственный признак того, что на великой реке еще существует какая-то жизнь, поскольку за те несколько минут, что Джессика простояла на палубе, над водой не пронеслась ни одна чайка, и ни одна рыба не плеснула у борта.

Слегка приподняв голову, Джессика несильно тряхнула головой, позволив ветру играть прядями своих волос. Его прохладное прикосновение, легкое покачивание «Танцора» на поднятой буксиром волне, безжизненный пейзаж до самого горизонта — все это странным образом успокаивало Джессику. Внутреннее напряжение постепенно отпускало ее, и она чувствовала, как расслабляется и начинает воспринимать мир совершенно иначе.

Много времени прошло с тех пор, когда Джессика в последний раз поднималась на борт какого-либо судна. Она уже успела забыть свои ощущения и теперь с удивлением обнаружила, как сильно она стосковалась по влажному воздуху и покачивающейся под ногами палубе.

Джессика всегда любила корабли, любила с самого детства. Одним из самых дорогих ее сердцу воспоминаний была прогулка вниз по Миссисипи, до самого залива. Дед стоял у руля, а она свернулась рядом с ним на сиденье, жадно впитывая новые, доселе неизведанные впечатления. Веселая пляска волн под днищем, незнакомые звуки, новые запахи, удивительные, на глазах меняющиеся краски неба и вод — все это приводило ее в восторг, забыть который она не смогла, хотя с тех пор прошло очень много лет. Дед ничего не сказал ей тогда; он вообще был скуп на слова, однако Джессика знала, что он чувствует то же, что и она. Это было видно по его глазам, по его движениям и позе, и даже по тому, как глубоко он вдыхал соленый морской воздух, словно это было единственное действенное лекарство от любых болезней тела и души.

Клод Фрейзер никогда не признавался в своей любви к морю, и точно так же он никогда не говорил Джессике, что любит ее, но она знала это и так. Его взгляд, его забота и внимание к ней были достаточным тому свидетельством. Дед всегда беспокоился о ней и решительно, порой даже безжалостно, устранял все, что могло угрожать его любимой внучке, и Джессика часто думала об этом с благодарностью. Вспомнила она об этом и сейчас.

— Что, хочешь прокатиться до залива?

Это был Ник, бесшумно подошедший сзади и остановившийся прямо у нее за спиной. Они вместе росли, и Джессика знала, что он тоже любит море, любит лодки, как и она.

— Конечно, мне бы хотелось, — ответила она и повернулась к нему с легкой печальной улыбкой. — Но я не могу, ты же знаешь…

— Бедная маленькая Джессика!.. — насмешливо посочувствовал Ник. — Все работа, работа… Почему бы тебе не бросить эти бумажки, если они мешают тебе поступать так, как тебе хочется?

Джессика сморщилась, как от зубной боли.

— Боюсь, у меня нет выбора.

Ник удивленно посмотрел на нее, и Джессика почувствовала, что должна объясниться. Не касаясь интимных подробностей, она рассказала Нику об интересе Кастеляра к их финансовому положению и о его попытках перекупить у банка их закладную. Казалось, Ник внимательно слушает, но это не помешало ему положить свою широкую ладонь на перила рядом с ее рукой. Когда Джессика закончила, Ник задумчиво играл ее пальцами.

— Пожалуй, нам действительно не стоит дразнить гусей, — сказал он наконец, беспечно пожимая плечами. — Может быть, тебе лучше на время уехать?

— Я сомневаюсь, чтобы дедушка думал так же, — возразила Джессика. — Впрочем, я не вижу способа сделать так, чтобы это его не коснулось. Даже если я буду молчать, кто-нибудь другой обязательно расскажет ему, в чем дело. И тогда он еще сильнее расстроится.

— Это точно, и я даже знаю — почему. Он ведь сразу подумает, что ты скрываешь от него еще много всякого — того, что ему следовало бы знать. Циничный старый ублюдок — вот он какой, наш обожаемый дядя Клод.

— Может быть, но я бы не стала обвинять его. Мне, например, тоже очень не понравилось бы, что от меня скрывают такие важные вещи.

— Какая ты у нас добренькая, — сказал Ник, и в его голосе прозвучали мягкие, почти интимные интонации.

— Была когда-то, — вздохнула Джессика. — Увы, те времена давно прошли.

— В самом деле? Тогда почему ты, не жалея себя, работаешь на этого древнего старика, для которого ты — просто продолжение его собственного «я»? Который не видит, да и не сможет уже увидеть, что ты — хорошенькая молодая женщина, у которой есть свои собственные желания и стремления?

Джессика уже не раз слышала от него эти слова, да и взгляд — томный взгляд из-под полуопущенных век — был ей хорошо знаком. Ник Фрейзер завел свою старую песню, и Джессика поняла, что пора срочно переменить тему. В прошлое воскресенье, когда Ник застал ее в саду, Джессика именно так и поступила, но сейчас у нее была определенная цель. Она хотела, чтобы Ник поцеловал ее.

Его ресницы чуть дрогнули, когда он увидел, что Джессика не собирается отступать. Набрав полную грудь воздуха, Ник склонился к ней и потянулся губами к ее рту.

Губы Ника были мягкими и теплыми, и Джессика почувствовала вкус кофе и морской соли, осевшей на них прошлой ветреной ночью, проведенной в открытом море. Его поцелуй оказался уверенным и глубоким; Ник прижимался к ней с такой силой, что ее собственные губы слегка закололо, а он все усиливал давление, стараясь проникнуть глубже. Наконец его язык проник между сомкнутых губ Джессики и быстро, словно змея, скользнул по ее зубам и небу, словно пробуя их на вкус. Объятия Ника стали крепче, и Джессика почувствовала, что с нее хватит.

— Джесс, ты готова? — донесся до нее голос Кейла.

Кузен звал ее с противоположного борта судна, и Джессика поняла, что, если она не откликнется, Кейл отправится искать ее, а она предпочла бы, чтобы он не видел ее в объятиях Ника. Упершись ладонями в грудь обнимавшего ее мужчины, она вынудила его разжать руки. В первое мгновение Ник пытался сопротивляться ее усилиям, но потом его объятия стали слабее, и он уронил руки вдоль тела. Джессика воспользовалась этим и проворна отступила на шаг назад. На Ника она не смотрела — ей было стыдно встречаться с ним глазами.

Он или не он? Этого она так и не успела определить с уверенностью, для этого у нее было слишком мало времени.

Или все-таки времени было достаточно?

Джессике стало не по себе. Ник и Кейл явно не заслуживали того, чтобы служить объектами ее экспериментов.

Но она твердо решила довести свой эксперимент до конца. Она не проверила еще одного человека, правда, сначала его надо было найти.

— Сейчас иду! — крикнула Джессика Кейлу и легко, словно прося прощения, коснулась пальцами плеча Ника. Потом она повернулась и почти бегом пошла прочь.

 

9

Джессика завозилась в постели и, бросив взгляд на окно, негромко, разочарованно застонала. Из-за плотных занавесок едва пробивался жиденький, серенький свет, и до утра было еще далеко.

Еще одна ночь прошла без сна. Она ненадолго задремала лишь перед самым рассветом, но почти сразу проснулась. Тревожные мысли не давали ей покоя, и Джессика тщетно пыталась найти решение своих многочисленных проблем.

Между тем ситуация с каждым днем становилась все запутаннее и, что греха таить, опаснее.

«Хорошо еще, что сегодня воскресенье», — тупо подумала она, переворачиваясь на другой бок. День обещал быть ненастным, дождливым, и ей захотелось спрятать голову под подушку и проспать до обеда. Увы, Джессика не могла позволить себе такой роскоши, хотя и знала, что весь день будет чувствовать себя словно боксер, побывавший в нокдауне.

Да, как ни трудно было в это поверить, прошла уже целая неделя, и с каждым днем старый Клод Фрейзер, чувствовавший себя в стороне от центра событий, беспокоился все больше. Накануне вечером он позвонил Джессике и потребовал, чтобы она приехала в «Мимозу» с подробным отчетом о проделанной работе.

Джессика и сама собиралась поговорить с дедом. Ей нужно было обсудить с ним непонятное происшествие на таможне и выяснить, что он предпринял насчет кредита. И, разумеется, она хотела лишний раз убедиться в том, что процесс выздоровления идет нормально, что дед поправляется и вскоре вернется к управлению «Голубой Чайкой».

Да, несмотря на то, что Клод Фрейзер сказал ей во время их телефонного разговора, Джессика по-прежнему не допускала и мысли, что он может уйти на покой. Ей было тяжело думать, что дед может до конца своих дней остаться прикованным к инвалидной коляске, что он никогда не войдет в свой кабинет и не сядет в свое потертое кожаное кресло. Сколько она себя помнила, дед всегда был рядом, и ей казалось, что годы не властны над ним. Он почти не менялся, неизменно оставаясь прямым, подтянутым, элегантным, чуть суховатым. Его седые волосы, загорелая кожа, изборожденное морщинами и шрамами лицо, строгий взгляд и суждения закоренелого прагматика служили для Джессики неиссякаемым источником спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. И она мерила, что он будет жить вечно и вечно будет управлять компанией, которую создал своими собственными руками.

В первые дни, после того как с дедом случился удар, Джессика пыталась представить себе, как они будут существовать без него, но так и не смогла вообразить себе эту картину. Весь ее мир вращался вокруг того, что дед сказал или сделал, о чем мечтал и чего хотел. Без него ее собственная жизнь теряла всякий смысл, и думать о том, что дед может умереть, ей было страшно.

Вместе с тем Джессика часто задумывалась, будет ли у нее когда-нибудь возможность заняться собой и своими личными проблемами. Сможет ли она когда-нибудь делать то, чего ей хочется, или она должна всегда прислушиваться к тому, что велит дед?

Досадливо поправив под головой подушку, Джессика повернулась на спину и уставилась в потолок, чувствуя, как ее охватывает знакомое отчаяние.

Окружающие, как правило, считали ее собранной, деловой женщиной, которая всегда держит себя в руках и не позволяет обстоятельствам довлеть над собой. Ей и самой иногда казалось, что эта оценка вполне справедлива, однако время от времени у нее появлялось ощущение, что ее собственная жизнь медленно исчезает, сходит на нет под гнетом множества вещей, делать которые она обязана или должна. Или наоборот — не должна.

И конца этому не предвиделось. Джессика встала с кровати и медленно направилась к платяному шкафу, на ходу снимая ночную рубашку. Отворив дверцу, она несколько мгновений стояла в нерешительности, затем вытащила из шкафа платье из зеленой саржи с кружевным воротничком и манжетами. Что она наденет сегодня, не имело большого значения, поскольку увидеть ее должен был только дед.

Нефритово-зеленый «Линкольн» восьмой модели она заметила в тот момент, когда поворачивала к «Мимозе». Он стоял на обочине перед самой усадьбой и выглядел изящно и в то же время — несколько консервативно. На взгляд Джессики, это был единственный американский автомобиль, который хотя бы отдаленно напоминал изысканные европейские машины.

Ник ездил на пикапе, Кейл предпочитал демократичный «Ниссан», а его мать, Зоя Фрейзер, разъезжала в строгом «Кадиллаке». Арлетта — несомненно в пику отцу — раскатывала на шикарном темно-синем «БМВ». Насколько было известно Джессике, никто из них не собирался в ближайшее время менять машину. Кроме того, час был довольно ранний, и Джессика была уверена, что, кроме Кейла, «Ниссан» которого стоял чуть дальше, там, где подъездная дорожка огибала старую оранжерею, никто из членов семьи пока не приехал.

Подъехав ближе к усадьбе, Джессика разглядела за лобовым стеклом «Линкольна» табличку с названием прокатной фирмы, и сердце у нее екнуло. Ощущение неизбежной катастрофы было таким сильным, что лоб Джессики мгновенно покрылся испариной, а ноги стали словно ватными и плохо повиновались ее воле.

В гостиной, примыкавшей к хозяйской спальне, Джессика увидела Рафаэля Кастеляра, который сидел на стуле рядом с инвалидным креслом Клода Фрейзера, словно почетный гость или внимательный сын. Заметив Джессику, он поднялся и отвесил ей глубокий поклон. Широкие черные брюки и просторная рубашка из серого шелка очень шли ему, и Джессика машинально отметила, что выглядит он умопомрачительно. Вместе с тем она не могла не обратить внимания на то, что Кастеляр чувствует себя во вражеском стане как-то уж слишком спокойно и уверенно.

— Что вам здесь надо? — спросила она без всяких предисловий.

— Джессика! — В голосе деда, все еще достаточно слабом после болезни, отчетливо прозвучало неодобрение.

— Ваша внучка и я давно покончили с формальностями в силу нашего с ней частого и близкого общения, — поспешно объяснил Кастеляр и, улыбнувшись старику, снова перевел взгляд на Джессику.

— Доброе утро, мисс Мередит.

У Джессики были все основания не доверять ни его словам, ни его веселой уверенности. Хотя она не видела Кастеляра с того самого вечера, когда они встретились в его номере в отеле, у нее не было ни малейших сомнений в том, что все это время бразилец не сидел без дела. Увы, она не могла ни потребовать, чтобы он объяснил ей, чем он занимался все эти дни, ни спросить, что они только что обсуждали. Клод Фрейзер, глядевший на нее со странным выражением, в котором смешались нетерпение и удивление, не допустил бы этого ни при каких обстоятельствах.

— Мы с сеньором Кастеляром говорили об одном важном деле, — сказал ей дед. — И еще не закончили. Может быть, ты пока поможешь Мадлен с обедом? С ней едва не случился припадок, когда некоторое время назад она не смогла найти решетку для гриля или что-то в этом роде…

Такого унижения Джессика не переживала уже давно, и от кого — от деда! Он отослал ее на кухню, как будто там ей было самое место. Это было очень обидно, и Джессика невольно вспыхнула. Одновременно она почувствовала внутри нарастающую тревогу. Дед не мог так обойтись с нею без достаточно веских оснований, но, как Джессика ни вглядывалась в его лицо, она не смогла заметить никаких следов волнения или усталости. Единственным, что бросилось ей в глаза, было очевидное желание старика поскорее вернуться к прерванному разговору.

— Хорошо, вернусь к вам попозже, — сказала Джессика как можно небрежнее.

Дед нетерпеливо махнул рукой, указывая на дверь.

— Да, поговорим после ленча.

Мадлен на кухне не оказалось, но, судя по всему, Крессида, старая кухарка Фрейзера, прекрасно со всем справлялась и без нее. Весело напевая себе под нос, она выкладывала на противень сваренные вкрутую перепелиные яйца и обкладывала их свежей петрушкой. Ответив на приветствие кухарки, Джессика поинтересовалась, для кого предназначено сие грандиозное блюдо. Крессида, не прерывая своего занятия, пояснила, что по приглашению деда Джессики сегодня в усадьбе должны были обедать «все члены семьи.

— Совсем как бывало раньше, — с довольным вздохом добавила она. — Мистер Кейл уже здесь; я видела, как он прошел в сад.

Поблагодарив старую негритянку, Джессика отправилась во двор.

Она пребывала в полном недоумении. Что задумал Клод Фрейзер? Зачем он пригласил Кастеляра? Неужто бразилец приехал по своей инициативе? Но тогда при чем тут остальные члены семьи? Может, дед хотел, чтобы они поддержали его в переговорах с Кастеляром, или он, напротив, собирал их в «Мимозе» для того, чтобы преуменьшить значение происходящего?

Ах, если бы она только могла это знать!

В дальнем конце тропинки, ведущей через старый фруктовый сад к фамильному кладбищу, Джессика неожиданно заметила мелькнувшее среди деревьев черно-красное платье и свернула в ту сторону. Дождь, зарядивший с самого утра, уже успел прекратиться, и тусклое солнце то проглядывало на небе, то снова пропадало, скрытое набегавшими лилово-серыми облаками. Воздух был влажным, в тени под деревьями еще можно было различить клочья утреннего тумана, и на душе у Джессики стало неспокойно. Идя по тропинке в глубь сада, она поминутно прислушивалась к ворчанию далекого грома и поглядывала на небо, грозившее новым дождем.

Пожухлая трава была унизана каплями воды, а в выбоинах дорожки стояли неглубокие лужи. Персиковые деревья стояли все в цвету, а их сбитые дождем и ветром лепестки розовели в мокрой траве, словно свадебное конфетти. На вершине пеканового ореха закричал дубонос, и его песня показалась Джессике такой пронзительно-сладкой, что от непонятной тоски у нее вдруг заныло сердце.

Все это время ей приходилось идти, опустив взгляд, чтобы не замочить ноги. Стараясь рассмотреть пернатого певца, Джессика подняла голову. И остановилась Мадлен стояла, прислонившись спиной к узловатому стволу старой яблони, которая еще даже не начала покрываться листвой. Рядом с ней Джессика увидела широкоплечего мужчину с короткими светло-русыми волосами, которые трепал ветер. Это был Кейл. Он упирался рукой в ствол яблони над самой головой Мадлен.

Мадлен и Кейл. В их напряженных позах и увлеченности друг другом было что-то такое, что Джессика не осмелилась их окликнуть. Повернувшись, она пошла по дорожке обратно, стараясь не привлекать к себе внимания.

Кейл и Мадлен…

Она почему-то считала, что они не очень ладят. Неужели это было просто прикрытием?

В последнее время визиты Мадлен в офис прекратились; за прошедшую неделю она появилась там только один раз, и Кейл сразу повел ее обедать в ресторан. Тогда Джессика посчитала, что он добровольно принес себя в жертву, чтобы избавить остальных от назойливых расспросов Мадлен, но она могла и ошибиться.

Кейл и Мадлен.

Если разобраться, то ничего удивительного в этом не было. Они были почти ровесниками — оба были молоды, хороши собой и неравнодушны к радостям жизни, а Кейл, кроме всего прочего, пользовался репутацией человека, умеющего ценить красивых женщин.

Джессика, правда, считала, что у Кейла достанет здравого смысла, чтобы удержаться от подобного поступка. Мало того, что Мадлен была женой президента фирмы, в которой работал Кейл, — она была женой его дяди. Неужели в мире не осталось ничего святого?

Ну а что же Мадлен? Джессика никогда не считала ее способной поддаться чарам Кейла, какими бы неодолимыми они ни были. Мадлен сама считала себя хитрой, умной и весьма осторожной женщиной. Правда, до того как с Клодом Фрейзером случился удар, она пыталась уговорить его съездить с ней в Нью-Йорк, Палм-Бич или на Лазурный берег, но сейчас эти попытки прекратились. Должно быть, Мадлен сообразила, что там, куда она так стремилась, Клод Фрейзер никогда не сможет чувствовать себя уверенно.

Может быть, она решила, что Кейл лучше подходит для путешествий по модным курортам и клубам, где собирался весь высший свет страны? Или, прекрасно понимая, что в самое ближайшее время она может остаться вдовой, Мадлен решила подстраховаться? Что ж, не в первый раз молодая женщина, вышедшая замуж за старика, искала утешения в объятиях более молодых родственников своего супруга.

Не исключено было также, что Мадлен продолжала надеяться прибрать к рукам часть акций «Голубой Чайки». Очевидно, до нее дошло, что ее положение фактической содержанки, подписавшей брачное соглашение, в котором она отказалась от всех прав, не оставляет ей никаких надежд, и она может остаться на бобах, когда дело дойдет до дележа наследства. В этом случае ставка на Кейла с его двенадцатью с половиной процентами акций была для нее наилучшим вариантом.

Вздохнув, Джессика покачала головой. Что ни говори, а она была несправедлива к Кейлу и Мадлен. Что из того, что эти двое разговаривали в саду под старой яблоней? Она поспешила обвинить их в самых тяжких грехах, а они могли оказаться совершенно невиновны. Во всяком случае, Джессика очень на это надеялась. Хотя бы ради деда, она должна была считать его жену и его внучатого племянника кристально честными, пока у нее не будет неопровержимых доказательств противного.

Между тем дело шло к обеду. В самом начале первого прибыла Арлетта, одетая в голубой кожаный костюм с серебряными заклепками и ковбойские сапожки. По ее словам, она так торопилась добраться до усадьбы вовремя, что даже не успела позавтракать. Под этим предлогом Арлетта быстро соорудила себе «Кровавую Мэри» и даже воткнула в бокал веточку сельдерея, которую время от времени лениво покусывала.

Вернувшийся в дом Кейл сообщил, что его мать сегодня не приедет — с утра у нее болело сердце, и она решила остаться в постели. Врач, правда, не обнаружил никаких грозных симптомов, так что боли в сердце имели скорее всего нервное происхождение, и все же Зоя не решилась сесть за руль.

— Удачный предлог, — заявила на это Арлетта, экспансивно взмахнув бокалом со вторым коктейлем. — Я и сама могла бы симулировать сердечный приступ, если бы догадалась.

Джессика закатила глаза и бросила на мать укоризненный взгляд, хотя удивляться тут было нечему: взаимная неприязнь между двумя женщинами была довольно сильной. Так было всегда, сколько она себя помнила.

— Да нет, я серьезно! — продолжала Арлетта, слегка понизив голос, чтобы не услышал Кейл. — Я уверена, что на Зое можно пахать. Кроме того, она-то ведь рассказывает всем и каждому о моей личной жизни!

— Только не мне, — ответила Джессика, а сама подумала, что ее мать, возможно, не так уж не права. Кто-то ведь сообщил Мими Тесс о том, что у Арлетты появился очередной поклонник.

Перед самой трапезой приехал Ник. Во время обеда, состоявшего из креветочного салата, яиц под майонезом, сладкого картофеля, жареного мяса и тушеных бобов, Арлетта сидела рядом с ним, при всяком удобном и неудобном случае хватая Ника за руку или наклоняясь к нему, чтобы прошептать что-то на ухо. Ник переносил все это стоически, и только когда он поворачивался к Джессике, во взгляде его проскальзывало напряжение. Джессика, в свою очередь, вспоминала, что сказала ей Мими Тесс об Арлетте и о молодом человеке, которого она подцепила. Больше всего на свете ей хотелось не думать об этом, но она не могла.

Опять воображение разгулялось… Джессика ненавидела себя за свою слабость и недостойную подозрительность, но ее мысли снова и снова возвращались к одному и тому же вопросу: мог ли Ник быть тем самым «новым молодым поклонником» ее матери?

Разговор за обедом носил весьма общий характер и был достаточно нейтрален. Даже Арлетта воздерживалась от своих провокационных замечаний, и главной причиной того, что все они держали себя в руках, было присутствие за столом постороннего. Каждый гадал, что за дело могло быть у Клода Фрейзера с Кастеляром, но никто не осмеливался спросить об этом вслух. Дед Джессики никогда не обсуждал свои личные дела даже в узком кругу родственников, и каждый, кто не сумел бы сдержать свое любопытство, мог рассчитывать на самую суровую отповедь.

Ни Клод Фрейзер, ни Рафаэль Кастеляр ни словом не обмолвились о том, о чем они так долго совещались. Сначала они довольно дружелюбно беседовали о промысле и переработке креветок — о предмете, который Ник и Кейл знали достаточно хорошо; потом речь зашла о проблеме осушения луизианских болот и проблемах освоения бассейна Амазонки.

Рафаэль держался раскованно, но вежливо и, по всем признакам, не испытывал ни смущения, ни неловкости. Казалось, он способен поддерживать разговор на любую тему, но вместе с тем он вовсе не стремился навязывать кому-то свою точку зрения и вообще главенствовать за столом. Клод Фрейзер внимательно прислушивался к словам гостя, время от времени вставляя те или иные реплики, но его глаза внимательно и оценивающе следили за Кастеляром. Это было понятно: в жилах старика текла шотландская кровь, поэтому он относился к любому незнакомцу с подозрением и осторожностью и был не прочь предоставить гостю самому доказывать чистоту своих помыслов и намерений. В Луизиане, населенной в основном акадийцами, которые с чисто французской беспечностью считали каждого незнакомца другом, пока он не доказывал обратное, подобная подозрительность встречалась нечасто, однако Кастеляр, по-видимому, не был ни смущен, ни обескуражен прохладным приемом. С другой стороны, если Клод Фрейзер и догадывался, что именно Кастеляр проявлял интерес к долговым обязательствам «Голубой Чайки», то он никак этого не показывал. Напротив, Джессике казалось, что подозрительность деда понемногу идет на убыль, словно он и бразилец пришли к какому-то соглашению, но что это могло быть за соглашение, Джессика даже не пыталась представить.

Когда, десерт — свежая клубника по-луизиански со сливками и толченым шоколадом — был съеден, все присутствующие перешли на переднюю галерею. Вернее, все, кроме старика, который по своему обыкновению отправился вздремнуть часок после обеда. И снова Джессике бросилось в глаза, что Кейл и Мадлен держатся несколько особняком. Они сразу прошли в дальний конец веранды и остановились там, в то время как Джессика и ее мать устроились в плетеных креслах возле самых дверей. Ник и Кастеляр расположились поблизости в.креслах-качалках, уютно поскрипывавших под тяжестью их тел, но светский разговор никак не завязывался; после дежурных замечаний о погоде и возможности нового дождя беседа снова увядала, и на веранде воцарялось гнетущее молчание.

Примерно через полчаса Ник предложил Кастеляру показать ему усадьбу, начиная с отдельно стоящей летней кухни и беседки над артезианской скважиной, построенной на месте старинной купальни, и заканчивая фамильным кладбищем и широкой, засыпанной ракушечником дорогой, протянувшейся до Айл-Кокиля, которая в шестидесятых годах использовалась и в качестве взлетно-посадочной полосы. Бразилец вежливо согласился, и они вместе удалились, причем Джессика успела расслышать, как Ник потчует гостя местными легендами о контрабандистах, которые якобы сбрасывали в болотаx в районе взлетной полосы тюки с товарами и наркотиками.

День становился все более душным — не жарким, а именно душным. Сильная влажность мешала дышать, но дождь никак не начинался, хотя низкие серые облака снова затянули все небо. Некоторое облегчение могла принести только вечерняя прохлада, но до вечера было еще далеко.

И все же сейчас Джессика чувствовала себя намного лучше, чем перед обедом. Только теперь, когда Кастеляра не было рядом, она поняла, как сильно она была напряжена все это время. Откинувшись на спинку кресла, она с облегчением потянулась и прикрыла глаза.

— Ты выглядишь точь-в-точь как мышь, побывавшая в зубах у кошки, — констатировала Арлетта со своей обычной прямотой, смерив дочь холодным взглядом. — Тебе не дает спать по ночам какой-нибудь мужчина, или эти черные круги под Глазами появились у тебя оттого, что ты слишком много работаешь?

— Ни то, ни другое, — ответила Джессика, тщательно подбирая слова. — Это просто мысли. У меня в голове столько разных мыслей…

— Понятно… Бизнес. «Голубая Чайка». Кредит. Закладная, — перечислила Арлетта с таким отвращением, словно речь шла не об обычных вещах, а о преступлениях нацистов во время второй мировой войны. — Стоит ли из-за этого так переживать?

— Но это же естественно, — слабо защищалась Джессика.

— Дрянь дело, — не слушая ее, сказала Арлетта и, раздавив сигарету в хрустальной пепельнице, стоявшей на широких перилах веранды рядом с ее креслом, тотчас прикурила новую.

— Кто-то же должен этим заниматься, — заметила Джессика ровным голосом.

— Вот пусть этим и занимается кто-то другой, — отрезала ее мать. — Тот же Кастеляр, к примеру… Плюнь на все это, милая, перестань мучить себя делами и займись личной жизнью. Бизнес — это мужские игрушки.

Джессика попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло.

— Это будет не так-то легко, — сказала она с усилием.

— Ты сама удивишься, как это просто! — резко возразила Арлетта.

Джессика внимательно посмотрела на мать. Ей очень хотелось задать матери один вопрос, который интересовал ее на протяжении многих лет. Этот вопрос был довольно деликатного свойства, но в такой большой семье любая проблема могла оказаться достаточно сложной и болезненной, стоило только копнуть поглубже.

В конце концов она решилась.

— Скажи, ма, тебе никогда не хотелось, чтобы какой-нибудь из твоих браков просуществовал… подольше?

— Иными словами, не жалею ли я? — Арлетта выпустила изо рта тонкую струйку табачного дыма и в упор посмотрела на дочь. — Конечно, хотелось. Всем нам когда-то приходится жалеть о сделанном, но ведь человек не отказывается от воды только потому, что когда-то он чуть не захлебнулся. Не прокатиться на карусели только потому, что никак не можешь выбрать деревянную лошадку по своему вкусу, это не осторожность, а чрезмерная разборчивость.

— И это — не самое лучшее качество? Арлетта пожала плечом.

— Пока ты выбираешь, карусель мчится и мчится. Если долго думать, можно пропустить слишком много кругов.

— …И избавить себя от лишней боли.

— Боль — это свидетельство того, что мы еще живы. Ты никогда не задумывалась об этом? Кроме того, настоящая боль придет тогда, когда погаснут огни, аттракцион закроется и ты вернешься домой одна.

Джессика внимательно поглядела в зеленые глаза матери, которые были так схожи с ее собственными.

— Если я начну кататься, мне уже не захочется слезать.

— И к чертям поручни безопасности и пристяжные ремни? Тебе, я вижу, нужно все или ничего, причем сразу и навсегда… — Арлетта отвела взгляд и уставилась на что-то за плечом Джессики. — Так не бывает, моя дорогая.

В ее голосе отчетливо прозвучала горечь, и Джессика задумалась, сознает ли Арлетта, что именно ее пример, ее бесконечные поиски новых мужей и отчаянные потуги выглядеть моложе своих лет заставили дочь преисполниться решимости не повторить судьбу матери? Даже сейчас, в свои без малого пятьдесят, Арлетта никак не могла успокоиться и прилагала отчаянные усилия, чтобы очаровать очередного мужчину, хотя и понимала, что уже никогда не найдет того, что она искала так долго.

Разумеется, ее матери во многих отношениях просто не повезло в жизни. Она воспитывалась без матери, а у отца никогда не было для нее времени. В результате Арлетта осталась один на один с заманчивыми идеями сексуальной революции шестидесятых и семидесятых, которые и подвигли ее на постоянную смену партнеров, на эксперименты с наркотиками и привили стремление к так называемой независимости. Как и многие ее сверстники, Арлетта отринула устаревшие традиции, превозмогла диктат долга и очертя голову бросилась в погоню за наслаждениями. Легко и беззаботно она переходила от одной привязанности к другой; она меняла партнеров так часто, как ей хотелось, но так и не поймала счастье, которое, словно мираж, маячило перед самыми глазами, но не давалось в руки.

Ребенок, появившийся на свет где-то в начале этой бешеной скачки, был очень скоро брошен и забыт. Теперь Арлетта обвиняла своего отца в том, что о"н отнял у нее дочь, но ведь никто не мешал ей сказать «нет», забрать своего ребенка и самой растить его. Арлетта даже не захотела попробовать, и теперь ей приходилось как-то мириться с последствиями собственных решений, принятых в другое время, в другую эпоху, когда ее мысли и чувства были совершенно иными.

Джессика почти никогда не называла Арлетту мамой. Арлетта сама этого не хотела; по крайней мере, она никогда не просила дочь звать ее так, а не иначе. Когда-то Джессике хотелось, чтобы у нее, как и у всех ее друзей, была нормальная мать — заботливая, нежная, пахнущая сладким тестом, с мягкими, чуть полными руками. Порой ей нужен был кто-то, с кем она могла бы поговорить по душам; кто-то, кто продолжал бы любить ее независимо от ее слов и поступков; кто-то, на кого она всегда могла опереться в трудную минуту. Но эти времена прошли безвозвратно, и теперь Джессика лишь иногда жалела Арлетту, как бы сильно та ее ни раздражала.

— Ну, — сказала она, стараясь изменить тему разговора, который грозил превратиться в мрачное, затяжное выяснение отношений, — а кто этот твой новый молодой друг?

Арлетта принужденно рассмеялась.

— Боюсь, ты не одобришь мой выбор.

— Почему это я должна одобрять или осуждать тебя? Это твоя жизнь. — Джессика невольно нахмурилась при мысли о том, как странно переменились их роли. В нормальной жизни именно дочери должны были волноваться, одобрят ли родители их выбор или нет.

— Скажи это своему деду, — с неожиданным вызовом сказала Арлетта.

Джессика чуть заметно приподняла брови.

— Мне кажется, он вряд ли будет возражать, — миролюбиво заметила она.

Пришел черед Арлетты удивляться.

— Потому, что он сам женился на женщине, которая ему во внучки годится? Если ты так думаешь, то очень ошибаешься… Кстати, кто рассказал тебе об этом?

— Я не помню, — небрежно отозвалась Джессика. Ей очень не хотелось, чтобы Арлетта выговаривала Мими Тесс за болтливость, тем более что старая женщина скорее всего уже напрочь обо всем забыла. — Кроме того, в наше время завести себе молодого любовника не считается зазорным, не так ли? Должно быть, очень приятно наблюдать, как он, гм-м… взрослеет вместе с тобой.

— Какие отвратительные мысли приходят тебе в голову! — с возмущением сказала Арлетта, глубоко затягиваясь сигаретой, но Джессика заметила, что мать так и не ответила на ее вопрос.

День постепенно склонялся к вечеру, и небо становилось все темнее. В саду стояла полная тишина, какая бывает только перед грозой, но из плотных, свинцово-серых облаков до сих пор не упало ни одной капли.

Ник и Рафаэль вернулись из своей экспедиции по окрестностям, и к ним подошел Кейл. Все трое некоторое время стояли на дорожке под самой верандой, обсуждая старую колониальную усадьбу в Ресифе, где родился Кастеляр. Вскоре Кейл попрощался и ушел, сославшись на необходимость подготовить «Голубую Чайку IV» к обещанному на завтра шторму. Арлетта тоже не стала задерживаться. Заявив, что должна вернуться в Новый Орлеан до дождя, она удалилась, развязно виляя бедрами. Что до Ника, то он даже не дал себе труда выдумать какой-то предлог. Махнув в знак прощания рукой, он забрался в свой пикап и был таков.

Джессика рассчитывала, что Кастеляр последует их примеру. Она надеялась на это, потому что ей необходимо было поговорить с дедом, но Рафаэль остался. Вернувшись на веранду, он совершенно по-хозяйски расположился в кресле-качалке и принялся развлекать Мадлен описаниями бразильских пляжей и многотысячных толп туристов, которые появлялись на них в разгар купального сезона.

Поддерживать этот разговор Джессике не хотелось, поэтому она сидела молча, вполуха прислушиваясь к рассказу Кастеляра и дожидаясь, пока проснется дед. Прошло, однако, еще минут двадцать, прежде чем из дома показалась Крессида и знаком показала Джессике, что старый Клод Фрейзер ждет ее.

— Все разъехались? — заговорщическим шепотом осведомился дед, когда Джессика вошла в спальню, где он сидел у окна в своем инвалидном кресле.

— Все, за исключением твоего гостя. Разумеется, Мадлен тоже осталась, хотя она и говорила что-то насчет того, что хочет съездить в Лейк-Чарльз.

Плотно закрыв за собой входную дверь, Джессика прошла в комнату. Передвигаться по ней было не легче, чем идти по минному полю, поскольку старик требовал, чтобы все необходимое — очки, кувшин с водой для умывания, кипы журналов и газет и даже маленький портативный компьютер — постоянно находилось у него под рукой. Все это было расставлено по маленьким столикам на колесах, которые сгрудились в центре комнаты, словно овцы на водопое.

— Я сам просил Кастеляра остаться, — сказал дед. — Тебе придется поговорить с ним.

— Мне? О чем?! — удивилась Джессика, останавливаясь перед коляской деда.

— Он хотел кое-что тебе сказать. — Старик произнес эти слова небрежно, пожалуй — слишком небрежно. — Тебе известно, что некий Холивелл из «Гольфстрим Эйр» уже некоторое время осаждает банк, пытаясь вынюхать все о нашем финансовом положении?

— Холивелл приходил ко мне в офис в понедельник, но он даже не намекнул…

— Почему ты ничего не сообщила мне?

— В этом не было необходимости, поскольку я все равно не могла сказать ему ничего конкретного.

— Ты что, считаешь меня совершенной развалиной? — немедленно взъярился старик, и его лицо приобрело пугающий синевато-пунцовый оттенок. — Или, может быть, это ты выжила из ума? Я обязательно должен был знать об этом! Холивелл и Кастеляр — это разного поля ягоды. «Гольфстрим Эйр» никогда не вела честную игру, а ее владелец пытается вставлять нам палки в колеса с тех самых пор, как он зарегистрировал свои два вертолета и назвал их транспортной компанией. Если бы я знал, что он снова появился на нашем горизонте, я бы…

— Мне очень жаль, дед, — сказала Джессика, беря сухую, жилистую руку старика в свои ладони. — Пожалуйста, не волнуйся. Дело не стоит того, честное слово, не стоит!

Старик несколько раз глубоко вздохнул, глядя прямо на нее. Его грудь поднималась и опускалась, а в легких что-то сипело и клокотало. Наконец он несильно пожал ей пальцы.

— Ну хорошо, — промолвил Клод Фрейзер. — Ты не знала, а я не предупредил тебя. Впрочем, теперь это не важно. Я решил принять предложение Кастеляра. Если, конечно, ты не возражаешь.

Джессика вздрогнула от удивления. Дед объявил о своем решении спокойно и легко, но она почему-то никакого спокойствия не чувствовала.

— Если я не возражаю? — медленно, с расстановкой повторила она. — Но при чем тут я? Это твоя компания, твой бизнес! Ты можешь поступать с ними, как тебе заблагорассудится.

— Нет, не могу, — желчно возразил Клод Фрейзер, выдергивая ладонь из рук Джессики. — Я больше не могу управлять этой чертовой фирмой и не могу заставить этого кретина Гадденса посмотреть правде в глаза!

— Но ты же можешь вернуться! Ты обязательно вернешься. Вот увидишь, пройдет совсем немного времени, ты окрепнешь, и тогда…

Дед так посмотрел на Джессику, что она невольно замолчала.

— Я так не думаю, — медленно сказал он. — Как бы там ни было, сейчас самое время забросить все дела и уделить хоть немного времени Мадлен. Пока я еще жив… Помолчи! — властно приказал он, увидев, что Джессика собирается что-то возразить. — Единственное, о чем я еще должен позаботиться, это о тебе и о том, чтобы спасти хотя бы часть того, что я создавал, строил все эти годы. Это вплотную подводит нас к тому, с чего мы начали — к предложению Кастеляра.

Джессика видела, что спорить с дедом сейчас нет никакого смысла — он просто выйдет из себя и не станет ее слушать. Раздумывая о предложении Кастеляра, который потребовал, чтобы она стала главным исполнительным директором фирмы, она спросила:

— Чего же он хочет?

— Он хочет заключить брачный союз.

Брови Джессики недоуменно поползли вверх.

— Что?

— Ты слышала, что я сказал. — Взгляд его выцветших глаз в ожидании остановился на ее лице. — Что скажете, мисс?

— Должно быть, ты не так его понял. «Брачный союз» — это просто жаргон, способ говорить о поглощении одной фирмы другой, не называя вещи своими именами. Хотя как ни называй… В начале этой недели я встречалась с Рафаэлем, и он предлагал мне высокий пост в КМК, но все зависело от того, согласишься ли ты на его предложение. — Теперь Джессика почувствовала гнев, и кровь быстрее потекла по ее жилам. Она не могла поверить, что этот наглый, самоуверенный бразильский донжуан осмелился говорить с ее дедом после того, как она предупредила его о возможных последствиях. Но еще более невероятным ей казалось то обстоятельство, что Клод Фрейзер, похоже, был весьма доволен неожиданным поворотом дела.

— Ради всего святого, Джесс! Я еще не окончательно выжил из ума. И я вполне способен разобраться, интересуешь ли его ты, или что-то другое. Поверь, он хочет получить не просто умелого, квалифицированного работника. Ты интересуешь его как женщина!

Возбуждение, в которое пришел ее дед, вкупе с возможностью того, что он может быть прав, заставило Джессику испытать ужас, от которого у нее внутри все похолодело. Забыв об осторожности, она с вызовом уперла руки в бока и почти прокричала в ответ:

— Я тоже имею об этом кое-какие понятия! Этот твой Кастеляр — он даже ни о чем не спросил меня!

— Естественно, — спокойно отозвался Клод Фрейзер. — Просто до сегодняшнего дня он не знал, как я отнесусь к этой идее, вот и молчал.

И старик негромко хихикнул.

— Ты хочешь сказать, что он явился к тебе, чтобы просить руки твоей внучки? Словно средневековый испанский вельможа в каком-нибудь глупом любовном романе? Это же смешно, дед!

— Португальский вельможа, — самым резким тоном поправил ее старик. — И не будь дурочкой, Джесс. Ты не нуждаешься в моем благословении и в ничьей другом тоже. Это строго деловое…

Джессика услышала, как за ее спиной приоткрылась дверь спальни.

— Прошу прощения, — сказал самым сардоническим тоном Рафаэль Кастеляр, — но я не мог не слышать вашего, гм-м… оживленного обмена мнениями. Поскольку Джессика теперь в курсе дела, я подумал, что будет гораздо лучше, если вы, мистер Фрейзер, позволите мне самому привести несколько аргументов, которые могут склонить чашу весов в мою пользу.

Взгляд Кастеляра, устремленный на Клода Фрейзера, был уверенным и спокойным, и недовольная гримаса исчезла с лица старика.

— Может быть, ты и прав, — сказал он, усмехаясь. — Отведи-ка мою внучку куда-нибудь в тихое местечко и потолкуй с нею как следует, пока она не прикончила нас обоих.

Все это Джессике очень не понравилось, но она не видела никакой возможности отказаться, чтобы не расстроить деда. Сдержанно кивнув, она повернулась и вышла из спальни с самым неприступным видом. Кастеляр следовал за ней по пятам.

Местом предстоящего разговора Джессика инстинктивно выбрала библиотеку на первом этаже. В детстве она укрывалась там от всех бурь и невзгод, и сейчас ее с силой повлекло туда. Ей казалось, что только в тишине этой просторной, пропахшей пылью комнаты она сможет обрести почву под ногами и успокоиться настолько, чтобы разговаривать с Кастеляром на равных.

Как она и ожидала, в библиотеке было тихо и пусто.

В прохладной полутьме поблескивали стекла многочисленных антикварных шкафов из розового дерева, на полках которых выстроились корешок к корешку сотни и сотни томов. Тяжелые резные кресла были обиты зеленой и красной парчой, а ящики столов и бюро перекосились от множества старинных безделушек, большинство из которых не имели никакой практической ценности, но зато были бесценными приметами ушедшей эпохи. Перочинные ножи, которыми в прошлом веке затачивали гусиные перья, и песочницы, все еще наполненные мелким речным песком, соседствовали здесь с фарфоровыми сувенирами со всемирной выставки ЭКСПО-84, проходившей в Новом Орлеане. Восковые цветы под стеклянными колпаками теснили на столах старые сигарные коробки, которые Джессика в детстве обклеивала найденными на берегу морскими раковинами, а старинное мраморное пресс-папье так и норовило столкнуть на пол древний арифмометр с отломанной ручкой. Воздух в библиотеке пропах пылью, старой переплетной кожей и полировочной жидкостью, и казалось, будто комната полным-полна воспоминаниями, которые никак не хотят уходить в небытие.

Войдя в библиотеку, Джессика включила на столе бронзовую лампу под зеленым абажуром и только потом повернулась к бразильцу.

Только раз в жизни — в Рио — Джессика ощущала близость мужчины с подобной остротой. Воспоминания снова проснулись в ней, и она постаралась загнать свое смущение в самый дальний уголок сознания, чтобы как следует сосредоточиться. Кастеляр странным образом подавлял ее своим присутствием; казалось, что он занимает собой все свободное пространство комнаты, нависает над самой ее головой, и Джессике пришлось собрать все свое мужество, чтобы заговорить с ним так, как она считала нужным.

— Прежде чем вы объясните мне, что все это значит, — начала она, — я должна кое-что вам сказать. Дело в том, что мой дедушка никогда не отличался безупречным слухом, а теперь, когда он еще не до конца оправился от болезни, он слышит совсем плохо. Очевидно, он не расслышал или неверно понял, что вы говорили о той роли, которую я должна сыграть в слиянии двух фирм, и это заставило его подумать, будто вы… будто я…

Кастеляр перебил ее быстрым взмахом руки. Его напряженный и внимательный взгляд впился в лицо Джессики.

— Ваш дед не ошибся. Он все прекрасно понял и, сдается мне, то, что он услышал, пришлось ему по душе.

Несколько долгих секунд Джессика молчала. Сердце ее стучало в груди часто-часто, как у пойманной птицы, и кровь громко шумела в ушах. Пристально вглядываясь в лицо Кастеляра, она надеялась найти в нем ответы на все свои вопросы, но оно не выражало ровным счетом ничего, кроме спокойной уверенности и ожидания.

— Вы, должно быть, шутите, — сказала она наконец. — Вы… В наше время никто так не поступает.

— Позвольте вас заверить, что у меня самые серьезные намерения.

— Невероятно! — выдохнула Джессика. — Но даже если так, почему дед не выставил вас вон? Почему он задумался об этом? Что, ради всего святого, вы ему такого сказали?

Она еще не договорила до конца, когда ее вдруг осенило.

— Нет, погодите! — воскликнула она. — Это вы рассказали деду о предложении Холивелла? Вы же могли убить его, Кастеляр!

— Я был предельно осторожен, мисс Мередит. Так осторожен, как если бы я разговаривал с моим собственным дедом, — заверил ее Кастеляр. — За все время нашей беседы он не был и вполовину так взволнован, как в тот момент, когда я позволил себе прервать вашу милую беседу в спальне.

— Ну конечно, — с иронией парировала Джессика. — Я не сомневаюсь, что вы вели себя безукоризненно вежливо и по-деловому. Я другого не понимаю: как мой дед мог хотя бы на мгновение допустить, что вы правы? Как он мог подумать, что ваше предложение может меня заинтересовать?

— Он задумался о моем предложении, потому что я сказал ему, что его внучка — самая красивая и самая привлекательная женщина из всех, которых я когда-либо встречал. Потому что я сказал, что заранее согласен на все его условия и что я сделаю все, чтобы вы были моей.

С губ Джессики сорвался беззвучный смешок.

— И он… поверил вам?

— Я могу говорить очень убедительно, когда мне этого хочется, — небрежно бросил Кастеляр. Джессика, однако, заметила, что он засунул обе руки глубоко в карманы, словно боялся, что они могут выдать его или, выйдя из повиновения, сделать что-то, о чем Кастеляру потом придется жалеть. Вместе с тем в его голосе было нечто такое, что по всему ее телу пробежал трепет восторга, но Джессика постаралась не обращать на это внимания.

— Впрочем, это все равно, — сказала она, стараясь попасть в тон последним словам Кастеляра. — Я не сомневаюсь, что вы можете быть весьма изобретательны, но ничто не убедит меня в том, что человек, подобный вам, способен жениться только затем, чтобы заполучить приглянувшуюся ему компанию. Конечно, «Голубая Чайка» — достаточно сильная фирма, пользующаяся к тому же безупречной репутацией, но я не могу поверить, чтобы она была так уж нужна вашей компании.

Кастеляр долго рассматривал ее, и его янтарно-золотые глаза были задумчивы. Наконец он сказал:

— Есть еще одна причина.

— Еще одна? — быстро переспросила Джессика, и в ее голосе отчетливо прозвучало недоверие. — Я вас недооценила, сеньор Кастеляр. Или вам кто-то сказал, что законы штата Луизиана признают общее имущество супругов? В таком случае, вы сделали ошибку если с дедушкой что-нибудь случится, то наследницей его имущества будет моя мать.

— Деньги и ваша мать здесь ни при чем.

— В чем же тогда дело? — требовательно спросила Джессика.

Кастеляр не ответил, хотя его губы чуть заметно дрогнули, а во взгляде появилась стальная решимость. Продолжая глядеть прямо в глаза Джессике, он шагнул вперед и, вынув из кармана правую руку, положил что-то на угол полированной столешницы рядом со старым пресс-папье. Еще мгновение он медлил, словно колеблясь, потом резким движением разжал пальцы и убрал руку.

Джессика услышала негромкий стук, когда какой-то небольшой круглый предмет покатился по твердой деревянной поверхности. Попав в пятно света от лампы, он вдруг ярко сверкнул, разбрасывая по сторонам крошечные зайчики, и остановился. Это был маленький диск из матового золота, усеянный крошечными бриллиантами.

Сережка, которую Джессика считала безвозвратно утраченной. Во всяком случае, она не видела ее с той ночи в Рио, хотя в ее квартире — в деревянной шкатулке — лежала вторая такая же безделушка.

Это была та, потерянная сережка.

 

10

Гнев вскипел в ней с неистовой силой проснувшегося вулкана. Глаза Джессики заволокло красной пеленой. Не отдавая себе отчета в своих действиях, она взмахнула рукой, и резкий звук пощечины разорвал тишину библиотеки.

От удара голова Кастеляра слегка откинулась назад. В следующее мгновение он перехватил ее запястье и, сжав его словно в тисках, с силой дернул. Джессика качнулась вперед и наткнулась на него всем телом, а он обхватил ее за талию и прижал к своей груди. Несколько мгновений они стояли неподвижно, и только сердца их стучали в унисон.

Кастеляр держал Джессику так крепко, что она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться.

В наступившей тишине неожиданно загрохотал гром и послышался частый стук дождевых капель. Гроза, которая собиралась с самого обеда, наконец началась.

Лицо Кастеляра побледнело, и на щеке проступил ярко-алый отпечаток. Глаза его горели словно расплавленное золото, а рот сурово сжался.

— Только попробуй сделать это еще раз, — сказал он с устрашающим спокойствием, — и ты очень пожалеешь о последствиях!

Джессика и вправду уже жалела о том, что вышла из себя. Неожиданная вспышка ярости прошла, и теперь она испытывала только легкую тошноту, слабость и безграничное отвращение к себе. Вместе с тем Джессика чувствовала, как обволакивает ее тепло его тела, чувствовала мускусный запах дорогого лосьона, и от воспоминаний о пережитом ею любовном неистовстве в голове у нее снова все поплыло.

Она помнила его. Каждой клеточкой своего тела, каждой частицей и каждым нервным окончанием она помнила его прикосновения и откликалась на них с нерассуждающей готовностью. Губы Джессики слегка покалывало от возбуждения, груди потяжелели и налились, а сердце свело пронзительной сладкой болью. Как ей только могло прийти в голову, что мужчиной, ласкавшим ее в темном патио, могли быть Ник, Кейл или даже — страшно подумать! — Карлтон Холивелл? Впрочем, Джессика уже поняла, что все это время она надеялась на это, интуитивно зная, кто на самом деле был ее спасителем, ее ласковым и нежным любовником. Она узнала его в тот самый миг, когда они невзначай соприкоснулись в лимузине, когда ехали в ресторан, и с тех пор прилагала отчаянные усилия, чтобы спрятать от самой себя это знание. И, как выяснилось теперь, все было напрасно.

Так что же, неужели она сдастся так просто, без борьбы? Ну уж нет!..

Джессика откинула голову — что было не самым мудрым шагом, поскольку ее напряженные острые соски немедленно уткнулись в грудь Кастеляра, — но это уже не могло ее смутить.

— А где фотографии? — спросила она напряженным шепотом. — Вы уже показали их деду или оставили на крайний случай?

Его лицо исказила мучительная гримаса; в следующее мгновение Кастеляр с силой оттолкнул ее в сторону.

— Вы действительно считаете, что я на это способен? — спросил он звенящим от негодования голосом.

— А разве нет? — парировала Джессика, и ее руки непроизвольно сжались в кулаки. — Я случайно попала на вечеринку, которая превратилась в оргию, так что мне некуда было деваться. Вы появились как раз вовремя, чтобы спасти меня от какого-то распаленного негодяя, а потом вы… мы….

— Потом мы занимались любовью, — закончил он таким жестким тоном, какого она еще ни разу от него не слышала. — Мы двое, вы и я. И я не совершил ничего, что было бы противно вашей воле. Или вашему желанию.

— Я растерялась, я была вне себя, и вам это прекрасно известно! — резко возразила Джессика. — Вы этого ждали и рассчитывали… Вы воспользовались моим состоянием, моей беспомощностью!

— Я воспользовался вашим состоянием, потому что… — Кастеляр внезапно оборвал сам себя, сообразив, что он только что приговорил себя. И был близок к тому, чтобы усугубить свою ошибку еще больше. Горло его неожиданно перехватило такой сильной судорогой, что он едва сумел набрать в грудь воздуха, чтобы сказать хотя бы несколько слов в свое оправдание.

— Я действительно оказался возле вас не случайно, это чистая правда. Я приехал в гостиницу, где вы остановились, я хотел поговорить с вами, но вас уже не было. К счастью, швейцар запомнил адрес, который назвал таксисту ваш кузен. Я знал этот дом, знал, какого рода вечеринки там устраиваются, и у меня было сильнейшее подозрение, что вам, Джессика, это неизвестно. Я последовал за вами, а потом… Потом случилось то, что случилось.

— Значит, вы тоже жертва обстоятельств? — с самой саркастической улыбкой спросила Джессика. — Вы, беспечный холостяк, президент собственной компании… Я не понимаю, что вы теряли, если бы вас застали в таком… в такой…

— Прекратите! — резко приказал Кастеляр, взмахнув в воздухе раскрытой ладонью. — Не надо драматизировать. Скажите лучше, почему вы так уверены, что я не женат?

Взгляд Джессики был устремлен вниз. Она поняла, что выдала себя. В памяти ее всплыла трагическая история с невестой Кастеляра, которая покончила с собой. В следующую секунду Джессика, однако, уже настолько совладала с собой, что сумела найти подходящий ответ.

— «Врага надо знать — это всегда окупается». Разве не так звучит основополагающая стратегия войны и бизнеса?

— Тогда вам должно быть известно, насколько я дорожу своей репутацией и принадлежностью к деловой элите, — парировал он. — Кроме того, существуют еще моральные нормы, которые мне привили с детства, и я стараюсь их соблюдать хотя бы из уважения к собственной семье.

— Да, конечно… — Голос Джессики чуть заметно дрогнул от недоверия и боли. — И этот прискорбный случай несомненно способен повредить вашей репутации. Я бы поверила вам, Кастеляр, если бы мне не было слишком хорошо известно, ради чего все это было подстроено. К чему всегда стремятся все так называемые «настоящие мужчины»? Они стремятся увеличить счет своих побед. Именно для этого и была устроена эта вечеринка. Вам захотелось потешить свое мужское самолюбие, и вы приказали запечатлеть вашу победу на пленке. Как же я могу верить тому, что вы говорите мне сейчас?

— Я знаю, что кто-то сделал несколько снимков, — попытался возразить Кастеляр. — Но я не имею к этому никакого…

Джессика рассмеялась неприятным хриплым смехом.

— Не верю! — воскликнула она словно режиссер в театре. — Попробуйте придумать что-нибудь еще!

Кастеляр несколько мгновений молчал. Потом он догадался.

— Кто-то вышел на вас, — сказал он уверенно.

— Можно сказать и так.

Не отрывая взгляда от ее скул, на которых расцветали две алые розы, он спросил:

— Вы видели снимки?

— Один. Этого было достаточно.

Дождь, сопровождавшийся сильным порывистым ветром, захлестывал веранду, и струи воды громко стучали по ее дощатому полу под окном библиотеки. Ливень был таким сильным, что за его плотной серой занавесью невозможно было различить даже деревьев в саду. Веранда была засыпана сбитыми дождем молодыми листочками и нежными розовыми лепестками; ветер гудел под оконными карнизами; дождевая вода глухо ревела в водосточных трубах, а в библиотеке было тепло и уютно.

— Покажите мне его, — негромко сказал Рафаэль, пытаясь выиграть время, чтобы найти изъян в ее логике и обернуть ее слова в свою пользу.

— Чтобы вы могли еще раз полюбоваться делом своих рук? Нет уж, не дождетесь!

— Я хочу только взглянуть, насколько компрометирующей может быть эта фотография, — сказал он как можно мягче и убедительнее, не без труда смиряя свой бешеный темперамент. — Но я и без того уверен, что мы сможем легко обезвредить эту бомбу с часовым механизмом, если только вы согласитесь меня выслушать. Например, если мы с вами объявим о нашей помолвке, никто не увидит ничего зазорного в том, что мы, гм-м… были близки.

— Выслушать вас? — с горечью откликнулась Джессика — Что вы можете мне сказать? Вы хотите убедить меня в том, что раскаиваетесь в своем поступке? Но я-то знаю, что это не так! Вы не остановитесь ни перед чем, ни перед какой грязной уловкой. Вы осаждали банк в надежде узнать наше финансовое положение и пошли даже на то, чтобы сделать мне предложение, лишь бы без особых хлопот присоединить «Голубую Чайку» к своей компании. Знаете, что я думаю по этому поводу? Я думаю, что вы в отчаянии, Кастеляр! Обстоятельства загнали вас в тупик, и вы не видите другого способа выпутаться. Я не знаю только, какие это обстоятельства, но я узнаю!

— Я могу сказать вам, только вы все равно не поверите.

— Скорее всего — нет. Если только вы не признаетесь, что связаны с торговлей наркотиками.

С губ Кастеляра сорвалось короткое досадливое восклицание.

— Первое, о чем вспоминает гражданин Штатов, когда видит перед собой преуспевающего латиноамериканца, это, конечно, о наркотиках и о мафии! — сказал он зло.

— Согласитесь, что у нас есть для этого основания, — возразила Джессика.

— Точно так же и у нас есть основания считать, что большинство богатых людей в Соединенных Штатах так или иначе связаны с организованной преступностью.

— Это не одно и то же! — резко бросила Джессика.

— Вот как? — Рафаэль впился взглядом в ее лицо и удовлетворенно кивнул, когда Джессика, не выдержав, отвернулась. Похоже, инициатива понемногу ускользала из ее рук и переходила к нему.

— Мне совершенно безразлично, чего вы хотите и почему, — сказала она неожиданно и снова повернулась к бразильцу, с вызовом вскинув голову. — Главное, что вы никогда не добьетесь своего — уж я об этом позабочусь, чего бы мне это ни стоило. В крайнем случае, прежде чем вы сумеете наложить лапу на «Голубую Чайку», я отдам ее худшему из моих врагов. Или из ваших.

Она опоздала. Рафаэль уже владел «Голубой Чайкой» или почти владел, но Джессика пока этого не знала, а он не мог ей сказать. Только не сейчас. Она держалась так гордо и так стойко защищалась, что он не смел нанести ей этот жестокий, сокрушительный удар. При взгляде на нее, на ее лицо, полное огня и стремления к победе, у него внутри все переворачивалось, а голова переставала что-либо соображать.

Нет, он подождет. Он будет молчать, чтобы не унизить и не сломать ее, потому что, если Джессика придет к нему побежденной, она уже не будет ему нужна.

А в том, что рано или поздно Джессика будет принадлежать ему, Кастеляр не сомневался. Должна принадлежать, и он так или иначе добьется своего.

— Если я правильно вас понял, вы не хотите выходить за меня замуж? — спросил он, прилагая огромные усилия, чтобы держать себя в руках. — Любопытно узнать, как вы объясните это своему деду?

— Я скажу ему правду, — дерзко ответила Джессика. Кастеляр слегка наклонил голову.

— А вы не боитесь, что подобное известие может ухудшить состояние сеньора Фрейзера?

— Я скажу… скажу, что между нами нет ничего общего, что мы — совершенно разные люди и у нас нет никаких точек соприкосновения.

— В таком случае вы солжете, общего между нами довольно много. Во-первых, мы оба занимаемся одним и тем же бизнесом — морскими перевозками. Кроме того, мы с вами мечтаем об одном и том же — об этом мы, кажется, уже говорили. И наконец, мы с вами прекрасно подходим друг другу в сексуальном плане.

— Секс! — сказала Джессика с отвращением, словно отрекаясь от всего, что произошло между ними в Рио.

— Не стоит преуменьшать значение этого фактора, — наставительно заметил Кастеляр. — Физическое влечение плюс обоюдная выгода — это редкое сочетание, которое само по себе способно служить фундаментом долгого и жизнеспособного брака. Добавьте сюда возможность вместе создать новую могущественную компанию, которая может просуществовать не один десяток лет — одного этого больше чем достаточно! Поверьте, большинство знаменитых династий возникло на базе куда более скромных предпосылок.

— Новая компания, взаимная выгода… Как это романтично! — сказала Джессика, презрительно скривив губы. — А как насчет взаимного уважения и доверия к друг другу? Ах да, я чуть было не забыла про любовь! Впрочем, это такая безделица, что ее не стоит принимать в расчет, когда речь идет о слиянии двух гигантов транспортного бизнеса. Да вы, наверное, и не знаете, что это такое!

Взгляд Кастеляра стал откровенно циничным.

— А вы, вероятно, считаете себя знатоком в этом вопросе! — с издевкой бросил он ей в лицо. — Должно быть, именно поэтому вы до сих пор не замужем, и та же самая причина, вероятно, мешает вам задуматься о возможностях, которые я вам только что обрисовал.

— Давайте не будем касаться моей личной жизни! — решительно перебила его Джессика. — Я не стану обдумывать ваше предложение потому, что мне противны ваши бесчестные приемы, ваши разговоры с моим дедом, которые вы ведете за моей спиной, но больше всего мне противны вы сами!

— Вместо любви — ненависть? Любопытно было бы узнать, что послужило причиной такого отношения ко мне… Я подозреваю, что в основе всего, что вы тут мне наговорили, лежит одно достаточно сильное чувство, в котором вы боитесь себе признаться и которое готовы скрыть любой ценой. Впрочем, давайте не будем касаться этой вашей маленькой тайны. Можете ненавидеть меня сколько вашей душе угодно, только сначала подумайте вот о чем: если вы не ошиблись и фотографии были сделаны кем-то специально, чтобы шантажировать вас, то на них должен быть запечатлен кто угодно, но не я. На них должен был быть человек, который напал на вас первым, и с которым я боролся, чтобы помешать ему… овладеть вами против вашей воли.

Глаза Джессики расширились от удивления, а губы слегка приоткрылись, но это продолжалось всего мгновение. В следующую секунду она уже справилась с собой.

— Это мог быть любой посторонний мужчина, — возразила она. — Один из гостей, которому я приглянулась. Когда погас свет, он пошел за мной, но… Но тут на сцене появились вы.

— Почему вы так уверены? — быстро спросил Кастеляр. — По-моему, он был настроен весьма решительно. Этот «посторонний», как вы выразились, человек собирался овладеть вами не где-нибудь, а прямо напротив стеклянной двери, перед самым объективом фотоаппарата.

Джессика обхватила себя за плечи обеими руками и отвернулась от него, уставившись невидящим взглядом в окно.

— Уходите, — устало бросила она через плечо. — Уходите и не смейте никогда больше приближаться ко мне!

Серый, пасмурный свет из окна упал на ее волосы, на ее безнадежно поникшие плечи, и Рафаэль увидел, что она вся дрожит. От этого зрелища у него внезапно защемило в груди, да так сильно, что его решимость едва не была поколеблена.

— Хорошо, — глухо сказал он. — Я ухожу, но я вернусь — это я вам обещаю твердо. И я буду возвращаться до тех пор, пока либо вы не уступите мне, либо я не потеряю надежду. Последнее, впрочем, весьма маловероятно, поскольку в одном вы были правы: стремление к победе над женщиной действительно может служить смыслом жизни. А для меня победа над вами может оказаться к тому же единственной достойной целью.

Его шаги были твердыми и тяжелыми, и старый буковый паркет жалобно застонал под ними. Джессика услышала, как открылась и захлопнулась дверь, и вздохнула с облегчением.

Господи, какая ложь, какая чудовищная ложь!

Или все-таки Кастеляр говорил правду?

Если он сказал ей хотя бы полуправду, это могло означать только одно: фотографии были сделаны, чтобы устранить ее от руководства «Голубой Чайкой». Если бы она ушла, выиграть от этого мог только кто-то из членов ее семьи.

Нет! Невероятно! Чудовищно!!!

Даже в мыслях она не могла допустить ничего подобного!

Она не будет об этом думать, не должна думать…

Как не должна вспоминать и о нежных объятиях Кастеляра, о его волшебных ласках, о его пьянящих поцелуях и прикосновениях, каждое из которых рождало в ее душе небывалый восторг.

Никогда!

Какая же она была дура! Самая настоящая, стопроцентная дура! С какой легкостью она уступила ему тогда, а он не преминул воспользоваться ее неопытностью и доверчивостью, чтобы загнать в угол. И вот теперь ей приходится расплачиваться за свою слепоту и беспросветную глупость.

Да, Кастеляр был прав. Все, что он с ней сделал, он сделал с ее молчаливого согласия. Как перезрелый, истекающий соком плод на ветке, она ждала только его протянутых рук, чтобы с готовностью упасть в них. Она ни на секунду не задумалась о последствиях. Похоже, она вообще ни о чем не задумывалась тогда и не испытывала ни тревоги, ни беспокойства, одно лишь томительное жгучее желание — такое сильное, какого она еще никогда не чувствовала и против которого у нее не было никакого противоядия.

Может быть, Рафаэль прав, и она действительно пытается защититься от него с помощью ненависти? И если да, то кого она ненавидит сильнее — его или свою собственную глупую слабость?

Она хотела его тогда, но еще сильнее Джессика хотела его сейчас. Всего несколько минут назад, когда он прижимал ее к себе и глядел прямо в глаза, ей достаточно было бы самой малости — легкого поцелуя, тихого ласкового слова, — чтобы она снова уступила ему, снова стала слабой и покорной, как в ту жаркую ночь в Рио. Она должна быть счастлива, что Кастеляр ничего не заметил и что ей хватило сил спрятать от него свои подлинные чувства.

Но почему из всех мужчин, встречавшихся на ее пути, именно он стал ее первым любовником? За всю свою жизнь Джессика еще ни разу ни в кого не влюблялась, если не считать одного-двух увлечений еще в подростковом возрасте и, как и следовало ожидать, благополучно канувших в Лету. Прошло несколько лет с тех пор, когда от близости мужчины ее сердце билось быстрее, и сейчас Джессика даже не могла припомнить, когда в последний раз она готова была из-за мужчины позабыть про осторожность и здравый смысл. И вот это случилось. Что же такого было в Кастеляре, что довело ее до такого состояния?

Он назвал это физическим влечением. Судя по всему, сам Кастеляр тоже испытывал нечто в этом роде. При желании это могло быть ей некоторым утешением.

Джессика неопределенно хмыкнула, передернув плечами. Влечение так влечение… Она, во всяком случае, собиралась впредь держать себя в узде, противопоставляя алхимии гормонов свою собственную волю и решимость. Она не верила в неодолимую, всепоглощающую страсть, способную превращать императоров в рабов и рабов — в могущественных владык. В Рио она допустила оплошность, но теперь ей казалось, что страсть здесь ни при чем. Просто в промежутке между двумя его прикосновениями она приняла пусть неверное, но сознательное решение, и это представлялось ей самым ужасным. Здравый смысл, которым Джессика всегда гордилась, подвел ее, а может быть, оглушенная ромом и грохотом самбы, она сама не прислушалась к голосу разума, в какое-то роковое мгновение поддавшись атмосфере вседозволенности и тайны. Она дала себе послабление и допустила до себя первого попавшегося мужчину, наивно полагая, что эта маленькая шалость не будет иметь для нее никаких последствий, и вот чем это обернулось!

Да, ей следовало тысячу раз подумать, прежде чем решаться на такое. И все же Джессике продолжало казаться, что ее ложный шаг не принадлежит к числу необратимых, фатальных и что ей совсем не обязательно расплачиваться за свою ошибку всю оставшуюся жизнь. Она непременно найдет какой-нибудь выход, нужно только успокоиться и как следует подумать.

К тому времени, когда Джессика вернулась в Новый Орлеан, уже совсем стемнело. Усталость давала о себе знать, и она ощущала себя совершенно разбитой. Усугубляли ее состояние чувство стыда и недовольство собой. Она так и не решилась сказать деду, что отказала Кастеляру; оставшись вдвоем, они просто обсудили между собой его неожиданное предложение, и Джессика обещала подумать. Разумеется, она понимала, что это — обычная отговорка, не слишком оригинальный способ отложить на потом принятие важного решения, но ей казалось, что на сегодня с нее хватит споров и столкновений. Если бы Джессика сообщила деду о своем нежелании иметь с Кастеляром что-либо общее, он непременно потребовал бы объяснений, и тогда, вынужденная в спешке подыскивать подходящие аргументы, она могла случайно проговориться о том, что ей хотелось скрыть любой ценой.

Поэтому, разговаривая с дедом, Джессика постаралась отвлечь его внимание, рассказав ему о проблемах с таможней и о контрабанде наркотиков, к которой, возможно, причастны члены экипажа одного из принадлежащих «Голубой Чайке» судов. Как она и ожидала, Клод Фрейзер самым решительным образом высказался против того, чтобы компания сама осуществляла жесткие полицейские меры в отношении своих наемных работников, но нарываться на штраф и осложнять отношения с таможней ему тоже не хотелось. В конце концов он согласился оставить решение вопроса на усмотрение Джессики и Кейла с условием, что они не будут предпринимать никаких серьезных мер без крайней необходимости. Что ж, хоть какой-то положительный результат прошедшего воскресенья.

Ее обычное место на стоянке на улице Дюмейн оказалось занято. Джессика объехала почти целый квартал, ища место для парковки, но не нашла. Устало чертыхнувшись, она свернула на платную стоянку на улице Шартрез и, оставив машину там, пошла домой пешком.

Погода так и не улучшилась: вместо проливного тропического ливня пошел холодный, моросящий дождь, грозивший затянуться до утра, и тротуары Латинского квартала были пустынны и темны. Потоки грязной воды, несущейся вдоль водосточных желобов, превращали каждый переход улицы в довольно опасное предприятие, и Джессике приходилось прыгать с одного неглубокого места на другое, одновременно высматривая редкие машины, грозившие окатить ее с головы до ног. Ее большой «двуспальный» зонт — единственный пригодный для зимы в Новом Орлеане — позволял ей сохранить одежду достаточно сухой, но он существенно ограничивал ее поле зрения, и Джессика уже дважды оступалась на мокрой мостовой.

Отперев тяжелую дверь подъезда, Джессика шагнула в полутемный вестибюль, из которого вела к ее квартире крутая каменная лестница. Здесь она остановилась, чтобы стряхнуть с зонта воду и сложить его. Джессика как раз убрала ключ в сумочку и переложила зонт из левой руки в правую, когда за спиной ее раздались быстрые шаги. Машинально обернувшись через плечо, Джессика успела заметить только темную фигуру мужчины, который стремительно мчался прямо на нее. В следующее мгновение Джессика ощутила сильный толчок в спину и, не устояв на ногах, упала.

Зонт вырвался у нее из рук и отлетел куда-то в угол. Колено пронзила острая боль, а ладони, которые она в последний момент выбросила перед собой, обожгло болью.

Прежде чем Джессика успела пошевелиться, мужчина уже навалился на нее всей своей тяжестью и прижал к холодным и шершавым плитам пола. Джессика попыталась крикнуть, позвать на помощь, но лишь беззвучно разевала рот, не в силах произнести ни звука. Во время падения воздух с шумом вырвался у нее из легких, и она никак не могла перевести дух. В глазах у Джессики потемнело, но она успела почувствовать острую боль, когда нападавший резким движением заломил ей руку назад.

Должно быть, на мгновение она лишилась чувств. Придя в себя, Джессика слабо дернулась, и мужчина, прижимая ее коленом, низко склонился над ней. Слюнявые полные губы нашли в полутьме ее рот и впились в него грубым поцелуем.

Боль и отвращение, охватившие Джессику, были столь сильны, что ее едва не стошнило. Рванувшись изо всех сил, она резким движением подняла голову и с удовлетворением почувствовала, как ее лоб врезался в переносицу нападавшего. Тот на мгновение отпрянул, и Джессика попыталась сбросить его с себя.

Увы, ей это не удалось. Ее сопротивление только привело нападавшего в ярость, и он так сильно ударил Джессику в живот, что она задохнулась от боли. Мужчина же навалился на нее всем своим весом и закряхтел, раздвигая ей ноги коленом и одновременно задирая вверх юбку. Его ногти больно царапнули нежную кожу у нее на бедрах, и Джессика снова рванулась, коротко и хрипло вскрикнув. В ответ нападавший еще крепче прижал ее к полу, но Джессика все же сумела высвободить руку, зажатую между их телами.

Она надеялась, что зонт не мог откатиться далеко. Закинув руку за голову, Джессика принялась шарить по полу и почти сразу наткнулась на плотную нейлоновую ткань. Сжав в кулаке свое жалкое оружие, она с силой выбросила руку вперед.

Острый конец зонта попал мужчине в лицо, и он громко взвыл от неожиданности и боли. Стараясь защититься, он взмахнул рукой и выбил зонт из пальцев Джессики. На этот раз зонт отлетел далеко — Джессика слышала, как он стукнулся о стену, — а мужчина поднял над ее головой сжатый кулак, намереваясь оглушить жертву.

Но удара так и не последовало. Дверь подъезда, оставшаяся полуоткрытой, распахнулась так резко, что ее ручка с силой ударилась о стену, и в прихожую ворвался еще один человек. Он двигался так быстро и стремительно, что Джессике на мгновение показалось, будто он летит по воздуху. Послышался звук тупого удара, и давящая тяжесть с ее груди исчезла.

Повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, Джессика поспешно откатилась в сторону и, на всякий случай подобрав по пути зонт, попыталась встать на ноги, опираясь о стену спиной. Двое мужчин, шумно дыша от напряжения, катались по каменному полу у самых ее ног. Потом послышалось несколько ударов кулаком, кто-то сдавленно вскрикнул, и каменные стены прихожей повторили и усилили этот звук, превратив его в вопль какого-то первобытного зверя.

Яростная схватка завершилась неожиданно быстро. Один из мужчин нанес противнику короткий и резкий удар снизу вверх. Снова раздался невнятный крик, сопровождавшийся болезненным шипением, и клубок тел наконец распался. Темная фигура метнулась к распахнутой двери и исчезла в темноте. Второй человек бросился было в погоню, но вдруг осел на пол и, привалившись спиной к стене, прижал к лицу ладонь.

Секунды тянулись томительно медленно. Единственным звуком, нарушавшим гулкую тишину подъезда, было частое, хриплое дыхание незнакомца.

Наконец Джессика пошевелилась. Стараясь унять противную дрожь в коленках, она сделала два шага в сторону и, нашарив на стене выключатель, включила свет.

Она ничего не хотела ни видеть, ни знать, но сбежать сейчас было бы трусостью, а Джессика не хотела потом корить себя за малодушие. Откинув назад упавшие на лицо волосы, она медленно повернулась к мужчине, который пришел к ней на помощь.

Он сидел у стены на корточках, и его грудь тяжело поднималась и опускалась в такт дыханию. Темные волосы были в беспорядке, а из-под прижатой к лицу ладони стекала кровь, но, несмотря на это, на его губах играла улыбка.

Запрокинув голову назад, ее спаситель отнял ладонь от своего залитого кровью лица и прищурился на желтый свет лампы под потолком.

— Похоже, мне снова посчастливилось выручить вас, — растягивая слова, проговорил Рафаэль Кастеляр. — Но не беспокойтесь: вам не придется вознаграждать меня за проявленную смелость как в прошлый раз. Если, конечно, вы сами этого не захотите.

 

11

Джессика не удостоила его ответом. Это была просто шутка. Во всяком случае, ей удобнее было считать, что Кастеляр просто неудачно пошутил.

У нее язык чесался обвинить его в том, что он сам разыграл нападение, чтобы снова ее спасти, но она сдержалась. Разбрасываться подобными обвинениями не следовало. В лучшем случае Кастеляр счел бы ее глупой истеричной бабой, а в худшем… Да и схватка, свидетельницей которой она стала, была слишком жестокой, слишком яростной, чтобы быть подстроенной.

Да, как ни трудно Джессике было найти нужные слова, ей следовало поблагодарить Кастеляра — хотя бы ради соблюдения элементарных приличий. И по той же самой причине она не могла выставить его на улицу и захлопнуть за ним дверь. Простая человеческая порядочность требовала, чтобы Джессика по крайней мере выяснила, насколько серьезна полученная им рана.

— Вам лучше подняться со мной наверх, чтобы я могла взглянуть на ваш глаз, — сказала она, слегка запинаясь.

— Не надо, — отказался Кастеляр. — Когда я вернусь в гостиницу, Пепе сделает все что нужно.

С этими словами он уперся руками в пол и легко поднялся на ноги, но тут же снова схватился за лицо, как будто от резкого движения боль усилилась.

— Не стоит разыгрывать из себя героя, — сказала Джессика. — Я не имею ничего против вашего присутствия в моей квартире. И, разумеется, я сумею вызвать врача точно так же, как этот ваш Пепе. У меня это получится даже быстрее.

— Зато я имею кое-что против, — коротко ответил Кастеляр и, подумав, добавил:

— С другой стороны, если вы будете звонить в полицию, вам может понадобиться свидетель.

Повернувшись к нему спиной, Джессика подобрала с пола свою сумочку и, вооружившись ключом, попыталась запереть дверь подъезда. Только с третьей попытки она сумела попасть ключом в замочную скважину — ее руки сильно дрожали, а пальцы утратили гибкость, хотя самой Джессике казалось, что она вполне владеет собой. Она и в самом деле не чувствовала никакого волнения; напротив, ею овладело блаженное, сонное отупение; движения сделались медленными и плавными, и только голова работала четко и ясно.

— Я не представляю, что может сделать полиция, — бросила она через плечо, попав наконец ключом в замок. — Разве только вы сможете описать нападавшего…

— Боюсь, что сначала я был слишком далеко. Да я и не обращал на него внимания до тех пор, пока он не бросился за вами, ну а потом… потом я был слишком занят, чтобы знакомиться по всем правилам.

Джессика повернула к нему бесстрастное лицо.

— И, как я полагаю, вы снова оказались поблизости чисто случайно?

— На этот раз вы ошибаетесь. Я ждал вас. Мы с вами не закончили одно дело.

— Вот как? Какое же?

— Помните, я просил вас показать мне фотографию? Я по-прежнему хочу взглянуть на нее. Думаю, у меня есть на это право.

Джессика вздрогнула, и ключи, которые она все еще держала в руке, коротко звякнули. Несколько секунд она смотрела на него не мигая и старалась взять себя в руки. Наконец Джессика вздохнула.

— Вот и еще одна причина, чтобы зайти ко мне. Как вы думаете, вы сможете подняться по ступенькам?

Кастеляр кивнул.

— Ноги у меня в порядке, — проворчал он. — Ступайте вперед.

Оказавшись в квартире, Джессика первым делом включила в прихожей бра над зеркалом и, проведя Кастеляра в гостиную, быстро обошла все комнаты, щелкая выключателями и зажигая повсюду свет. Наконец она бросила свою сумочку на диван и пошла в ванную. Там она достала из аптечки пакет первой помощи и намочила под краном чистое полотенце. Вернувшись в гостиную, она жестом указала Рафаэлю на стул, стоявший в нише.

Когда он уселся, Джессика положила на стол пакет и, взяв полотенце, подошла к нему почти вплотную. Кастеляр сидел, широко разбросав вытянутые перед собой ноги, так что ей пришлось встать между ними, чтобы дотянуться до его головы. Правда, Джессика тут же отметила, что и Рафаэль может без труда прикоснуться к ней, если такая фантазия придет ему в голову, но сразу отбросила эту мысль.

Глубокие царапины на лице Кастеляра были нанесены скорее всего ногтями неизвестного. Пока Джессика промывала царапины дезинфицирующим раствором, Рафаэль только раз прошипел что-то неразборчивое, но ни разу не вздрогнул и не дернулся. Самая большая царапина доходила до самого глаза, покрасневшего от лопнувших сосудов, однако Джессика надеялась, что ее помощи будет достаточно.

Вблизи его коричневые, цвета крепкого чая глаза показались Джессике еще более темными, чем она себе представляла, а ресницы — еще более длинными и густыми. Левая бровь Кастеляра была чуть заметно изломана посередине, как у Мефистофеля, что придавало ему загадочный вид даже тогда, когда он был спокоен и расслаблен. На мощной бронзовой шее мерно пульсировала жилка, а курчавые черные волосы на затылке напомнили Джессике о густой поросли, которая, как она знала, покрывала его выпуклую, хорошо развитую грудь. Да, Кастеляр был чертовски привлекательным мужчиной, пожалуй, даже слишком.

Ей на беду…

Когда Джессика в очередной раз встретилась с ним взглядом, Кастеляр неожиданно заговорил.

— Кто хочет тебе зла, Джессика Мередит? — глухо спросил он. — Кто смеет желать тебе зла? Ты сама понимаешь это?

Спокойствие, окружавшее ее словно броня, в одно мгновение треснуло как яичная скорлупа под сильным ударом. Испугавшись неведомо чего, Джессика в замешательстве отпрянула и поднесла к лицу руки. Отвернувшись от Кастеляра, она попыталась закрыть крышечкой флакон с дезинфицирующим раствором, но пальцы ее дрогнули, флакон опрокинулся, и красноватая жидкость растеклась по столу.

Зубы Джессики выбивали частую дробь, а глаза наполнились слезами. Стараясь справиться с собой, она обхватила свои плечи руками, но это не помогло. Ее продолжало трясти, да так сильно, что в какой-то момент Джессике показалось, будто она вот-вот начнет разваливаться на куски.

Рафаэль негромко выругался и поднялся со стула. Он взял Джессику за запястье и притянул ее к себе. Одной рукой он обнимал ее за плечи, а другой прижимал к себе голову Джессики, ласково и осторожно гладя ее по растрепавшимся волосам.

— Это просто шок, — услышала она его шепот. — Просто шок, запоздалая реакция. Не пытайся бороться с этим, пусть пройдет само. Все будет хорошо, Джесс, вот увидишь. Сейчас тебе станет легче.

Но легче ей никак не становилось. Когда примерно минуту спустя дрожь все еще не отпустила ее, Кастеляр ослабил свои объятия и, заботливо глядя на нее сверху вниз, сказал:

— Я знаю одно средство, которое действует быстро и эффективно, но я не уверен, что мои методы придутся тебе по душе.

Джессика бросила на него полный негодования взгляд, и Рафаэль с легкой насмешкой качнул головой.

— Я так и думал. Что ж, остается только горячая ванна и глоток чего-нибудь крепкого.

С этими словами он взял ее за плечи и, отведя в ванную комнату, включил воду.

— Подождите, пусть наберется полная ванна, — предупредил он, и, хотя Джессика сразу заметила, что Кастеляр снова заговорил с ней подчеркнуто вежливо, перейдя на «вы», в его голосе по-прежнему звучала искренняя забота. — И такая горячая, какую вы в состоянии терпеть. А я пока схожу приготовлю кофе, если, конечно, вы не хотите, чтобы я помог вам раздеться.

Джессика, глядя в сторону, затрясла головой.

— Нет, не хочу.

— Жаль. — Кастеляр чуть заметно пожал плечами и вышел, тщательно закрыв за собой дверь.

Горячая ванна помогла. Дрожь, сотрясавшая все тело Джессики, улеглась почти сразу, и лишь изредка по кончикам пальцев пробегал словно легкий электрический ток. Стараясь не думать о пережитой опасности, Джессика изо всех сил прислушивалась к тому, что делается за дверью ванной, но в комнатах царила полная тишина, и она в конце концов почти уверилась, что Кастеляр ушел. Джессика уже собиралась вылезти из ванной, чтобы окончательно убедиться в этом, когда дверь ванной комнаты неожиданно распахнулась.

— Я не буду на вас смотреть, обещаю, — поспешно сказал Кастеляр, входя внутрь. — Просто вы должны выпить кофе, пока он не остыл.

Его ресницы в самом деле были целомудренно опущены, а взгляд устремлен на две крошечные кофейные чашечки, которые он держал в руках. Несмотря на это, Джессике показалось, что, когда он наклонился и поставил одну из чашек на бортик ванны, в его глазах золотой искрой сверкнуло любопытство. Впрочем, она не могла быть в этом уверена, поскольку Кастеляр почти мгновенно отступил к порогу ванной, держа свою чашку в руках.

Прячась за бортиком ванны, Джессика села в воде. После всего, что было между ними, стесняться его присутствия было по меньшей мере глупо, и все же она никак не могла совладать со своей природной стыдливостью. К счастью, поднимавшийся от горячей воды пар был довольно густым. Кроме того, Джессика чувствовала себя настолько усталой, что на спор из-за того, где должен стоять джентльмен, когда леди принимает ванну, у нее не было сил.

Да в этом, похоже, и не было никакой необходимости. Несмотря на все свои игривые намеки, Рафаэль, похоже, прекрасно умел держать себя в руках и способен был спокойно беседовать с обнаженными женщинами. Единственное, чего Джессика пока не могла сказать со всей определенностью, нравится ли ей это его качество, или, наоборот, раздражает.

Кофе оказался превосходным. Именно о таком новоорлеанские любители говорили: «Чистый, как ангел, сладкий, как поцелуй Христа, черный, как дьявол, и горячий, как сама преисподняя». Гаванский ром, который щедрой рукой плеснул в чашки Кастеляр, сделал его поистине сатанинским напитком, но эффект был потрясающим и почти мгновенным. После первого глотка Джессика буквально задохнулась, но в голове сразу прояснилось, и она стала пить приготовленный Кастеляром кофе крошечными, неторопливыми глотками, наслаждаясь ощущением тепла и умиротворенности, которое с каждой минутой разливалось по всему ее телу.

А придя в себя, Джессика снова насторожилась и приготовилась к защите.

Впрочем, она не хотела показаться неблагодарной.

— Спасибо вам, — сказала она негромко. — Спасибо за кофе и за то, что вы сделали… внизу.

— Служить вам — большая честь для меня, — ответил Кастеляр, церемонно склонив голову, словно стараясь скрыть за галантными манерами столь не свойственное ему замешательство. Несколько мгновений он разглядывал нетронутый кофе в своей чашке, потом неожиданно добавил:

— И все-таки хотел бы я знать, что заставило этого человека напасть на вас, Джессика. Мне не хотелось бы лишний раз напоминать вам о… об этой неприятности, но ваш ответ может быть очень важен.

Он назвал ее по имени! За все время их знакомства эти случаи можно было буквально по пальцам пересчитать. От неожиданности Джессика едва не поперхнулась.

— Вы хотите узнать, кто это сделал? — спросила она наконец.

Кастеляр посмотрел ей прямо в глаза.

— Сдается мне, что это нападение на вас не было случайным. И этот человек — не обычный грабитель.

— Но тогда… тогда я ничего не понимаю! — удивилась Джессика. — Что еще это могло быть, кроме попытки ограбления… или изнасилования? У меня нет никаких врагов, и я не помню, чтобы в последнее время я кому-то перебежала дорожку или нанесла смертельную обиду. Кроме вас, разумеется,

— добавила она поспешно.

— Вас я давно простил, — серьезно сказал Кастеляр.

Как ни странно, услышав эти слова, Джессика почувствовала значительное облегчение. Вместе с тем близость Кастеляра снова начала ее беспокоить, поэтому она поставила пустую чашку на стоявшую возле ванны скамеечку и жестом указала ему на вешалку для полотенец.

— Не будете ли вы так любезны…

Кастеляр молча снял с крючка пушистое розовое полотенце и протянул ей. Взяв его в руки, Джессика выжидательно уставилась на него. Улыбнувшись, Кастеляр повернулся к ней спиной.

Джессика выбралась из ванны и, торопясь, завернулась в полотенце, пока он не нашел какой-нибудь предлог, чтобы обернуться. Резкое движение, пережитый шок и долгое пребывание в горячей воде привели, однако, к тому, что у Джессики неожиданно и сильно закружилась голова. Перед глазами у нее помутилось, и, чтобы не упасть, Джессика в последний момент — уже чисто рефлекторным жестом — схватилась рукой за пластиковую занавеску.

Она была совершенно уверена, что не вскрикнула, даже не плеснула водой, но Рафаэль услышал. Развернувшись с поразительной для такого крупного мужчины быстротой, он бросился к ней и успел поддержать ее за талию. Прежде чем Джессика сумела что-то сказать, Кастеляр легко подхватил ее на руки и, вынув из ванны, поставил на коврик на полу, продолжая прижимать Джессику к себе обеими руками.

Джессика сразу почувствовала, что он далеко не так спокоен, как ей казалось. Его тело было неподатливым и твердым, напряженные мускулы перекатывались под натянувшейся на плечах и на груди рубашкой, а его жаркое возбуждение Джессика ощущала даже сквозь ткань полотенца.

Ее первым, чисто инстинктивным побуждением было оттолкнуть его, вырваться из его объятий и тем самым отстоять свою независимость, но Джессика так и не смогла этого сделать. Прежде чем она успела собраться с силами, Кастеляр наклонился и прильнул губами к ее мягким и влажным губам.

Тепло волнами разбежалось по всему телу Джессики. Внутри ее сражались друг с другом благодарность и сомнение, влечение и страх, и от этого у Джессики снова закружилась голова. Она продолжала чувствовать исходящую от него опасность, но это только подстегнуло желание, которое заполнило ее вены жидким огнем страсти. Словно солдат, чудом уцелевший во время страшной битвы и еще не до конца поверивший в свое спасение, она отчаянно нуждалась в острых сладострастных ощущениях, которые могли убедить ее в том, что жизнь продолжается.

Он целовал ее. Его губы были горячими и сладкими; они скользили по ее губам с томительной медлительностью, но язык Кастеляра, ворвавшийся в ее рот между приоткрытыми губами, был проворен и быстр. Негромко ахнув от наслаждения, Джессика положила руки ему на затылок и прильнула к нему всем телом. Пальцы ее нежно перебирали завитки его жестких, чуть вьющихся волос, а перед глазами плыл цветной туман.

Она погибла, заблудилась в лабиринтах собственной памяти, в которых ее подстерегали сладостные воспоминания об испытанном ею наслаждении и любовном экстазе, а неясное обещание продолжало манить ее за собой все дальше в пучину забытья. Внутренние противоречия и воздвигнутые ею самой барьеры рухнули — да и ни один из этих запретов не мог бы устоять перед силой обнимавших ее рук и целовавших ее губ.

Телефон на столике в гостиной взвился пронзительной трелью, и Джессика невольно вздрогнула. Ощущение вины и раскаяние пронзили ее, и она рванулась прочь — подальше от его горячих губ и нежных ладоней. Запнувшись о порожек, Джессика покачнулась, и Рафаэль снова протянул ей руку, чтобы поддержать ее, но она сумела устоять на ногах. Затянув потуже полотенце, Джессика выскочила в гостиную и схватила телефонную трубку.

— Это ты, Джесс? — раздался в трубке глухой, ворчливый голос ее деда.

— Извини, что разбудил, но…

— Нет, нет, — поспешно сказала Джессика и откашлялась, стараясь избавиться от застрявшего в горле комка. — Я еще не ложилась. Что-нибудь случилось?

— Я хотел просто еще раз уточнить, куда девалась Мадлен. Ты, кажется, говорила, что она собиралась в кино, но ее до сих пор нет, и я… Ну, ты понимаешь.

Джессика понимала. Ее дед всегда начинал волноваться, когда кто-то из домашних отсутствовал слишком долго. Душевное равновесие возвращалось к нему, только если он знал, что все его близкие — дома, под одной с ним крышей, и можно запирать двери на замок. Именно поэтому Джессика колебалась, не зная, что ответить деду. Перед ее мысленным взором немедленно встала так недавно увиденная ею картина — Мадлен и Кейл беседуют о чем-то в саду, под старой яблоней. Джессика догадывалась, где сейчас может быть Мадлен, но сказать об этом деду она не решалась. Конечно, эти сведения могли бы оказаться небесполезными, если бы молодая жена Клода Фрейзера попала в беду, однако Джессика чувствовала, что скажи она об этом, и деда может хватить еще один удар.

Не выпуская из рук переносной телефонной трубки, Джессика прошла в спальню и, сбросив полотенце на пол, облачилась в домашний халат.

— Да, — сказала она наконец. — Мадлен говорила мне, что хочет посмотреть какой-то новый фильм.

— А она не сказала, где идет этот фильм и когда заканчивается сеанс?

— нетерпеливо спросил Клод Фрейзер.

— Нет, никаких подробностей я не знаю. Но ты не волнуйся, она, должно быть, вот-вот вернется…

Джессика старалась говорить спокойно, хотя мысли ее сменяли одна другую с головокружительной скоростью. Неужели дед что-то подозревает? Неужели он догадывается, что его молодая супруга отправилась вовсе не в кино? Раздражение и неприязнь к Мадлен вспыхнули в ней с новой силой. Ей следовало быть повнимательней и не волновать больного человека. Впрочем, возможно, — и даже вполне вероятно, — Мадлен было на это наплевать.

Клод Фрейзер неопределенно фыркнул. Этот звук мог означать все что угодно, в том числе и недовольство неуклюжими попытками внучки утешить его. Коротко пожелав Джессике спокойной ночи, старик повесил трубку.

Только услышав в трубке щелчок, Джессика неожиданно подумала о том, что между загадочным исчезновением Мадлен и сегодняшним нападением на нее может существовать какая-то связь, и брови ее озабоченно сдвинулись. Все еще раздумывая над этой возможностью, Джессика вернулась в гостиную, чтобы положить трубку на аппарат.

Заслышав ее шаги, Рафаэль, который стоял возле окна и глядел на улицу, повернулся к Джессике.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Должно быть, он следил за ее возвращением, глядя на отражение в темном стекле, догадалась Джессика. Точно так же он видел ее, когда она чуть не упала, выбегая из ванны! Ведь двери были открыты, а ванная комната, оборудованная в старой квартире лишь в последние годы, находилась прямехонько напротив окон гостиной.

Джессика почувствовала неожиданное облегчение от того, что хотя бы одна маленькая тайна разрешилась.

— Мадлен еще не вернулась домой, и дед волнуется, — сказала она после секундной паузы. — Хотела бы я знать, не случилось ли с ней что-нибудь… неприятное.

— Вы считаете, что это возможно? — На этот раз его формальное «вы» неприятно резануло слух Джессики.

— Понятия не имею. Просто она никогда раньше не задерживалась, не предупредив Клода..Разумеется, я не могла сказать деду, что на нее мог кто-то напасть, не открывая того, что случилось со мной. Дедушка перепугался бы за нас обеих, хотя Мадлен, возможно, просто застряла в дорожной пробке или проколола шину. Словом, незачем его волновать по пустякам.

— Хорошенькие пустяки! — Рафаэль сделал несколько шагов вперед и, взяв Джессику за руку, приподнял широкий рукав ее халата. На светлой коже резко выделялось несколько багровых пятен, которые к утру грозили превратиться в настоящие лиловые синяки.

— Я бы не сказал, что это пустяки, мисс Мередит!

— Ну, пусть не совсем пустяки, но что-то вроде того, — ответила она как можно беспечнее и высвободила руку. — Если бы дедушка узнал об этом, он потребовал бы, чтобы я обратилась в полицию, а мне этого совсем не хочется, тем более что у меня почти нет фактов — одни догадки. Что касается Мадлен, то я ума не приложу, что могло случиться. Что, если она…

— Как я понял из вашего разговора, вы не знаете, куда Мадлен могла поехать на самом деле и когда она собиралась вернуться, так? — спросил Рафаэль.

Джессика покачала головой.

— Я не уверена, что Мадлен не ввела нас в заблуждение, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Во всяком случае, она не сказала ничего конкретного — какой-то новый фильм, в каком-то кинотеатре…

— Тогда поступайте так, как будет лучше для вас, — вкрадчивым тоном посоветовал Рафаэль.

Он явно поддерживал ее решение не обращаться в полицию, и Джессика почувствовала к нему нечто вроде благодарности. Хотя у него-то какой интерес? Похоже, у нее снова разыгралась подозрительность?

— Честно говоря, больше всего на свете мне хочется лечь в постель, — сказала она устало и, заметив поползшие вверх брови Кастеляра, поспешно добавила:

— Одной, разумеется.

По лицу Рафаэля скользнула легкая улыбка.

— Это будет самым правильным решением, особенно если вы абсолютно уверены в последнем.

— В том, что я хочу спать одна? — Джессика чуть заметно кивнула головой. — Конечно, уверена. В конце концов, я к этому привыкла.

Она поглядела на него, ожидая, что он сделает шаг к двери или еще каким-либо образом проявит свою готовность уйти, но Рафаэль не сдвинулся с места, и Джессика потянулась за своей сумочкой. Достав оттуда ключи, она сказала:

— Я и забыла, что должна выпустить вас из подъезда.

Кастеляр молчал, не сделав ни малейшего движения, и Джессика повернулась к нему, вопросительно приподняв бровь.

— В чем дело?

— Вы обещали мне показать фотографию, — сказал он.

Джессика совсем забыла об этом. Она так стремилась забыть о снимках, что ей это в конце концов удалось. Несвоевременная и, как показалось, довольно бестактная реплика Кастеляра заставила Джессику нахмуриться. Меньше всего ей хотелось, чтобы бразилец видел ее лицо в состоянии эротического экстаза: во-первых, ей было бы неловко, а во-вторых, это могло навести Кастеляра на определенные мысли.

— Пусть это вас не заботит, — сказала она. — Вас, во всяком случае, на снимке нет.

Настал черед Кастеляра хмуриться.

— В таком случае где же я, позвольте вас спросить? И если меня там нет, то каким образом этот снимок может вас скомпрометировать?

— Нет, вы там, конечно, есть… — смешалась Джессика. — Просто вас не видно. Ваша фигура, она… немного не в фокусе.

Его красиво очерченный рот чуть заметно дернулся, а взгляд стал напряженным и таким пристальным, что Джессика никак не могла разобраться, раздражает его эта ситуация или, наоборот, забавляет.

— Если я не в фокусе, тогда кто в фокусе? — напрямик спросил он. — И чем тогда так интересен этот снимок?

— Ничем. Практически ничем…

— Тогда вы тем более не должны скрывать его от меня, — решительно заявил Кастеляр, оглядываясь по сторонам. Его взгляд скользнул по застекленным книжным полкам, по резному итальянскому бюро с растительным орнаментом и остановился на сумочке Джессики.

— Я не скрываю его от вас. Просто ракурс не слишком удачный… Эй, постойте! Что вы делаете?!

Это восклицание вырвалось у Джессики, когда она увидела, что Кастеляр потянулся к ее сумочке. Взяв ее в руки, он быстро заглянул в нее и отложил в сторону, не обнаружив ничего похожего на фотографию.

— В данных обстоятельствах я не могу поверить вам на слово. — Взгляд его покрасневших глаз ненадолго задержался на ее пылающем лице и на воинственно взъерошенных волосах, потом метнулся к бюро. Шагнув к нему, он наугад выдвинул верхний ящик.

— В любом случае, эта фотография не из тех, которые я хотела бы видеть в рамочке на каминной полке! — выпалила Джессика. — И я не понимаю, зачем она понадобилась вам! Рафаэль взялся за ручку второго ящика.

— А вы не подумали, что Мне просто хочется иметь что-то, что напоминало бы мне…

— Может быть, вы и сможете когда-нибудь забыть о том, что произошло,

— перебила его Джессика, — но я — вряд ли! Этот кошмар преследует меня днем и ночью во всех подробностях!

На лице Кастеляра внезапно появилось заинтересованное выражение.

— Во всех подробностях? — переспросил он, поворачиваясь к ней.

— Во всех омерзительных подробностях, — отчеканила Джессика и прикусила губу.

Рафаэль кивнул, и его взгляд неожиданно стал мечтательно-рассеянным.

— Это очень неплохо, — пробормотал он негромко, словно обращаясь к самому себе.

— Что — неплохо? — требовательно спросила Джессика, но Рафаэль не ответил. Выдвинув второй ящик бюро, он заглянул внутрь, и лицо его прояснилось. В следующее мгновение он потянулся рукой к желтому конверту, лежавшему сверху.

Джессика поспешно шагнула вперед с намерением опередить его и схватить фотографию.

— Как вы смеете?! Отдайте сейчас же!..

Ловко загородившись от нее плечом, Рафаэль вынул фотографию из конверта. Его взгляд стал неподвижным, а сам он замер на месте. Казалось, на несколько томительно долгих секунд он даже перестал дышать. Потом губы его дрогнули, и Джессика услышала несколько негромких, быстрых фраз, сказанных, несомненно, по-португальски. Что он говорил, разобрать она не могла; звучало это, во всяком случае, не то как страстная молитва, не то как яростное богохульство.

Негромко застонав от бессилия и стыда, Джессика отвернулась от него и, сцепив руки на затылке, крепко зажмурилась.

— Надеюсь, теперь вы удовлетворены? — спросила она дрожащим голосом.

— Нет, — негромко ответил Рафаэль. — Я не удовлетворен и никогда не буду удовлетворен.

Его ответ заставил Джессику снова повернуться к нему.

— Что вы имеете в виду?

— Я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу подобное выражение на вашем лице еще раз.

Его слова прозвучали торжественно, как клятва, и Джессика с вызовом вздернула подбородок.

— Этого никогда не будет!

— Посмотрим. — Он улыбнулся и бросил фотографию на бюро, потом подошел к обеденному столу и снял со спинки стула свой пиджак спортивного покроя. Перебросив его через плечо, Рафаэль остановился возле входной двери и распахнул ее.

Джессика боялась даже приближаться к нему, боялась смотреть на него, но, если ей хотелось, чтобы он в конце концов ушел, она должна была проводить его.

Опустив глаза, Джессика прошла мимо него и протиснулась на лестничную площадку, стараясь не коснуться его даже рукавом халата. Спускаясь по лестнице вниз, она остро чувствовала на своей спине его пристальный, оценивающий взгляд, и ей стоило огромных усилий не обернуться. Отперев замок, она толкнула тяжелую дверь и отступила в сторону, пропуская его на улицу.

Кастеляр шагнул через порог в сырую, туманную мглу, но тут же остановился и, обернувшись, впился взглядом в ее лицо, причем Джессике показалось, что его глаза светятся в темноте золотым огнем.

Прежде чем заговорить, он немного поколебался, словно подбирая слова.

— Если… Если вам пришлют новые фотографии…

— Что тогда? — резко спросила Джессика. — Я должна пригласить вас на просмотр?

Его чувственный рот решительно сжался, а в уголках губ обозначились неглубокие морщинки.

— Возможно, их происхождение удастся проследить, хотя и конверт, и фотобумага кажутся мне ничем не примечательными.

— Пусть это вас не беспокоит. Это не ваши проблемы, а мои.

— Боюсь, что вы ошибаетесь, — поправил ее Кастеляр неожиданно мягким тоном. — Доброе имя и репутация моей жены не могут меня не заботить.

— Но я еще не ваша жена! — с поспешной горячностью возразила Джессика.

— Но вы будете ею, — убежденно сказал он и, круто повернувшись на каблуках, растворился в ночном мраке.

Только закрыв за Кастеляром дверь, Джессика осознала, что она потеряла. Его присутствие дарило ей ощущение полной безопасности; казалось, пока он рядом, с ней не может приключиться никакой беды, но стоило ему уйти, как ее окружила тишина — слишком глубокая и враждебная, чтобы она могла ее обрадовать. Почти сразу Джессика подумала о том, как легко будет злоумышленнику открыть входную дверь в ее доме и вломиться в квартиру или даже добраться до окон второго этажа с его древними рамами и разболтанными шпингалетами. В конце концов, ничто не мешало напавшему на нее человеку дождаться ухода Рафаэля, чтобы без помех довести свое дело до конца, если у него были такие намерения.

Да, Кастеляр был прав. Слишком многое указывало на то, что нападение не было случайным и мужчина поджидал у подъезда именно ее. Но зачем? Какие цели он преследовал?

Ответа Джессика не знала. Единственное, в чем она почти не сомневалась, это в том, что все происшедшее как-то связано с «Голубой Чайкой». Кто-то очень хотел убрать ее с дороги. Но какой смысл этим таинственным врагам пытаться запугать ее, если дед — как он заявил не далее как сегодня — все равно собирается передать свою фирму компании Кастеляра? Впрочем, тут же уточнила Джессика, об этом его решении еще никто не знал.

Она была слишком взвинчена, чтобы лечь спать, да и только что выпитый крепкий кофе все равно не дал бы ей уснуть. Поэтому, вернувшись в квартиру и тщательно заперев дверь, Джессика занялась уборкой. Напустив в раковину теплой воды и добавив пены, она вымыла чашки и поставила их обратно в буфет. Потом спрятала в аптечку пакет первой помощи, удалила со стола остатки разлитого лекарства и протерла полировку специальным составом с лимонным воском, отчего дерево снова заблестело как новое. Испачканное полотенце она бросила в корзину с грязным бельем и повесила сушиться промокший коврик.

Все это Джессика проделывала почти машинально; ее мысли вертелись главным образом вокруг того, что произошло с ней за последние две с небольшим недели, а больше всего она раздумывала о ночи вРио, с которой начались все ее несчастья.

Если это Рафаэль занимался с ней любовью на темной каменной скамье, значит, она должна быть благодарна ему за то, что он спас ее от того, первого мужчины, который напал на нее с явным намерением изнасиловать. Точно так же он спас ее и сегодня. Но кто, в таком случае, мог выслеживать и подстерегать ее?

Иногда Джессика думала, что это мог быть похожий на индюка толстый бразилец в маске из перьев, которого она заметила незадолго до того, как погас свет. Он явно выделил ее среди других женщин и, хорошо зная, что должно произойти в ближайшее время, постарался не выпускать ее из виду. С другой стороны, человек-индюк мог таким образом превратиться в помеху планам Кастеляра, и тот прогнал соперника, стараясь сохранить Джессику для себя.

Но если Рафаэль, как он утверждал, действительно оказался на вечеринке случайно, то именно его вмешательство спутало все карты ее противников. В этом случае Джессике оставалось только признать, что последовать за ней на вечеринку его заставила забота о ее безопасности, поскольку никаких иных причин у него, судя по всему, не было. А раз так, оба предложения Кастеляра — об объединении компаний и о браке — представали в совершенно ином свете.

Джессика страстно хотела верить Кастеляру, и это тревожило ее больше всего. Мысль о том, что она может стать пешкой в чужой игре, — пешкой, которой каждый будет помыкать, как ему вздумается, — пугала ее сама по себе, однако у ситуации был и еще один аспект, который она так и не удосужилась проанализировать как следует.

Джессика отнюдь не стремилась во что бы то ни стало стать женой Кастеляра, поскольку она вовсе не исключала, что, зная о характере вечеринки, на которую она отправилась, бразилец поспешил за нею именно для того, чтобы воспользоваться представившейся ему возможностью. Если все так и было на самом деле, то его гнев и пристальный интерес к фотографиям могли быть подлинными.

Единственное, в чем Джессика больше не сомневалась, так это в том, что ее заманили в ловушку. Она должна была оказаться на этой вечеринке и подвергнуться сексуальному насилию, чтобы таинственный фотограф — кем бы он ни был — сделал компрометирующие ее кадры. И этот человек — с каждым днем Джессика все больше и больше склонялась к этой мысли — не мог не знать, кого и зачем он выслеживает. Разумеется, чаще всего подобные щекотливые дела поручались сотрудникам частных детективных бюро, однако Джессика почему-то считала, что эти снимки делал кто-то, кого она знает лично. Этот человек полностью отдавал себе отчет в том, зачем ему нужны фотографии и чего он сможет добиться с их помощью. Вмешательство Рафаэля чуть было не нарушило планы этого мерзавца, однако то, как стали развиваться события дальше, вполне его устроило. В конце концов, для его целей не имело ровным счетом никакого значения, с кем Джессика Мередит занимается любовью на скамейке в чужом патио. Не исключено даже, что ее тайный враг смог извлечь дополнительную выгоду из того факта, что мужчиной, которому она отдалась так бездумно и так легкомысленно, был именно Рафаэль Кастеляр, глава конкурирующей компании.

Все эти мысли, роившиеся у нее в голове, никак не давали Джессике успокоиться, и, несмотря на поздний час, ни о каком сне не могло быть и речи. Чтобы отвлечься от своих тревожных размышлений, Джессика заставила себя думать о Мадлен и о том, куда она могла поехать после или вместо кино. Джессике очень хотелось позвонить Кейлу домой или на яхту, оборудованную сотовым телефоном, но какой вопрос она ему задаст? Не знает ли он, где может быть Мадлен? Но если между ними ничего нет, то ее вопрос будет по меньшей мере странным, и Кейл будет совершенно прав, если ответит ей какой-нибудь резкостью. Если же Мадлен с ним и он решится в этом признаться, как ей поступить тогда?

Нет, пожалуй, будет лучше всего, если она сначала перезвонит деду. Если Мадлен до сих пор не вернулась, тогда ей придется подумать, что можно предпринять.

Трубку взяла сама Мадлен. Она явно посмеивалась над озабоченностью Джессики — во всяком случае, в ее голосе отчетливо слышались снисходительные нотки. Фильм оказался слишком длинным, сказала она, к тому же весьма посредственным, как о нем и писали, но Том Круз, что ни говори, настоящий душка. Вешая трубку, Джессика поняла, что она, пожалуй, зря так волновалась, но, как бы там ни было, теперь на душе у нее было спокойнее.

Наконец она все-таки легла в постель, но сон не шел. Множество вопросов, ответы на которые она не знала, сомнения, в которых она не могла признаться даже самой себе, преследовали Джессику почти до самого утра, и она ворочалась с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть.

Только перед рассветом ей открылась неприглядная правда.

Она боялась.

Она боялась того, что водоворот чувств и любовный восторг, который она испытала в Рио, увлек с собой только ее одну, и что мужчина, державший ее в объятиях, ничего подобного не испытывал. Джессика боялась, что он просто-напросто использовал ее тело и хладнокровно овладел ею, прекрасно зная, что где-то поблизости скрывается в темноте его сообщник с фотоаппаратом в руках. Это было достаточно унизительно само по себе, но, кроме унижения и стыда, Джессика испытывала странное одиночество и пустоту в душе. Да и мысль о том, что она по-прежнему беззащитна перед нежными прикосновениями и возбуждающими ласками, пугала ее.

Осмелится ли Кастеляр снова обернуть ее слабость против нее? Может быть, именно на это он рассчитывал, когда просил у деда ее руки? Думал ли он, что она согласится, не раздумывая, что она откажется от своей свободы и независимости, от своего права быть личностью и променяет все это на высокий пост в компании Кастеляра и ночи, полные жгучей, головокружительной страсти?

Если так, то он ее недооценил. Джессика твердо решила не поддаваться диктату гормонов и не особенно увлекаться романтическим образом мужчины-спасителя, как бы высоко она ни ценила все, что сделал для нее Рафаэль. Она пойдет на все, лишь бы не дать осуществиться его планам, а в том, что он снова пытается манипулировать ею, Джессика почти не сомневалась.

Пусть сеньор Кастеляр поостережется, подумала Джессика мрачно. Может быть, она знает его недостаточно хорошо, но ведь и он еще не знает, на что она способна, особенно если загнать ее в угол.

А он, похоже, именно это и собирался проделать.

 

12

На следующий день Кейл явился в офис довольно поздно, да и выглядел он так, словно накануне побывал на холостяцкой вечеринке, затянувшейся далеко за полночь. Джессика не успела ничего спросить — Кейл сам поспешил сообщить ей, что внешний вид часто бывает обманчив и что он отнюдь не предавался пороку. По его словам, вчера ему пришлось самому выйти в море, чтобы доставить на нефтедобывающую платформу срочный груз, поскольку он не нашел ни Ника, ни какого-либо другого капитана, хотя и обыскал весь город. На обратном пути шхуна попала на сильный встречный ветер, так что до дома Кейл добрался только в половине четвертого утра.

Одиннадцатичасовой перерыв на кофе Джессика и Кейл совместили с организационным совещанием, которое по традиции проходило каждый понедельник. Прихлебывая из чашек горячий ароматный напиток, они как раз обсуждали список зафрахтованных и сданных в аренду судов, когда Джессика заметила на углу стола стопку утренней корреспонденции, которую подготовила для нее Софи. Продолжая внимательно слушать Кейла, она придвинула бумаги поближе и стала быстро их просматривать.

Несколько товарных каталогов, два предложения от страховых компаний и прейскурант фирмы, предлагавшей различные канцтовары для офиса, сразу же полетели в корзину. Этот бумажный мусор доставляли в контору «Голубой Чайки» еженедельно, причем самое большое количество рекламных проспектов попадало в почтовый ящик именно по понедельникам. Лишь вскрыв пятнадцатый по счету конверт, Джессика увидела фирменный бланк «Креснт Нэшнл» и почувствовала холодок в груди.

Это было официальное уведомление, согласно которому закладная на сумму двенадцать миллионов американских долларов, выданная «Голубой Чайкой» в качестве обеспечения за полученный ею кредит, переходила теперь к бразильскому банку, представляющему интересы судоходной компании «Компанья Маритима Кастеляр».

Кровь отхлынула от лица Джессики. Все еще не веря своим глазам, она заново перечитала документ. Нет никакой ошибки. Закладная и долговые векселя «Голубой Чайки» принадлежали теперь Рафаэлю Кастеляру.

— Что там такое? — встревоженно спросил Кейл, поднимая на нее глаза.

Ни слова не говоря, Джессика протянула ему лист плотной дорогой бумаги.

Кейл прочел документ и с чувством выругался.

— Почему, черт побери, Вик Гадденс не известил нас об этом до того, как сделка состоялась? — спросил он.

— Наверное, он решил, что уже дал нам шанс, а мы не сумели им воспользоваться.

— Насколько мне известно, он даже ни разу не намекнул, что сделка должна совершиться в самое ближайшее время! — взорвался Кейл. — Ну ничего, он еще об этом пожалеет. Подумать только, столько лет мы вели с ним дела, и вот — на тебе!..

— Когда я говорила с ним, Вик сказал, что наша закладная может быть переуступлена третьему лицу и что все это — из-за меня, — сказала Джессика.

— И из-за меня тоже, — напомнил Кейл, мрачнея. — Должно быть, я не показался им достаточно надежным человеком, но откуда мне было знать, что важнее всего — это наглухо застегнутый сюртук и умение выходить с положительным сальдо из всех жизненных передряг?

— Я не уверена, что это помогло бы нам сохранить «Голубую Чайку», — покачала головой Джессика. — Кастеляру представилась отличная возможность заполучить нас со всеми потрохами, и он ею воспользовался.

После этого оба замолчали. Кейл сидел, потупив взгляд, Джессика время от времени бросала взгляд на свежий букет орхидей, стоявший на ее столе. Сегодня это были бледно-желтые цветы с пятнисто-красной сердцевиной — воздушно-хрупкие, изящные, благоухающие, — но она была далека от того, чтобы любоваться ими. Больше всего Джессике хотелось схватить вазу с цветами и швырнуть ее о стену, и она лишь с большим трудом подавляла и себе это желание.

Наконец Кейл вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Что ж, — промолвил он, — сдается мне, ты права.

— Увы, похоже, что так, — скучным голосом поддакнула Джессика.

— Как странно будет не ходить каждый день на работу, не пить с тобой кофе и вообще…

— Кастеляр может предложить тебе место.

Лицо Кейла пошло багровыми пятнами.

— Ты думаешь, я стану на него работать?! — воскликнул он.

— Тебе решать, — пожала плечами Джессика. — КМК — весьма солидная компания, а теперь она станет еще больше и еще сильнее. Я бы на твоем месте подумала, прежде чем отказываться.

Кейл поднял на нее взгляд. Глаза его кузины горели лихорадочным огнем, а на скулах алел предательский румянец. Он был совершенно уверен, что между Джессикой и Кастеляром что-то произошло. Другой вопрос, насколько это его касалось…

Правда, Джессика всегда играла честно, по всем правилам. Кроме того, она была чертовски привлекательной женщиной — Кейл мог вполне авторитетно подтвердить это как большой знаток и ценитель женской красоты, да и в том, что касалось характера, Джессика могла дать сто очков любой женщине. Знал он и другое: красивые женщины, занимающие важный руководящий пост, часто сталкивались с проблемами, о которых многие люди просто не подозревали. В самом деле, трудно было обсуждать вопросы бизнеса с женщиной, внешние данные которой начисто заслоняли ее ум, образование и деловую сметку. Правда, с Джессикой часто бывало наоборот: при виде ее мужчины таяли, и она умело этим пользовалась, добиваясь от клиентов и партнеров таких уступок, на какие не мог бы рассчитывать и сам Клод Фрейзер со всем его авторитетом. Это было вполне конкретное преимущество, которое часто приносило пользу и Кейлу, но он знал, что так будет не всегда.

— Ты говоришь так, словно что-то знаешь, — осторожно сказал он.

— В разговоре со мной Рафаэль упомянул о том, что хотел бы сохранить самых ценных работников, но тогда речь шла о слиянии, а не о том, что он сделал сейчас. Ведь он фактически завладел «Голубой Чайкой», и сделал это исподтишка, за нашими спинами!

Кейл немедленно отметил, что Джессика назвала Кастеляра по имени. Эти сведения он занес в свое мысленное досье с грифом «Информация к размышлению».

— Я почти уверен, что он имел в виду тебя. Вряд ли ему так уж нужен я, да и остальные…

— Со стороны КМК было бы глупо и недальновидно пренебречь твоим опытом и способностями. — Взгляд Джессики был прямым и открытым, хотя ее улыбка показалась Кейлу вымученной.

— Вот что мне в тебе нравится, сестренка! — сказал он искренне. — Ничто не может вышибить тебя из седла. Кроме того, ты, оказывается, неплохо разбираешься в мужчинах.

Улыбка на лице Джессики мгновенно погасла, словно Кейл задел какую-то ее тайную струну. Это и удивило и озадачило его, но он решил оставить свои недоуменные вопросы при себе. Подняв вверх обе руки, он спросил:

— Ну, и что нам теперь делать? Готовиться передавать дела?

Джессика мрачно поглядела на него.

— С нами еще не покончено. Прежде чем завладеть «Голубой Чайкой», КМК должна подвести нас к банкротству, чтобы через суд, в порядке надзора, ввести в наш совет директоров своих служащих, которые будут следить за соблюдением интересов КМК и блокировать все наши самостоятельные инициативы. Это, конечно, крайность, но даже если КМК изберет более мягкий вариант, суть от этого, не меняется.

— Ты имеешь в виду что-то вроде «добровольного присоединения», как это часто называют?

— Да, и я считаю, что это лучшее, на что мы можем надеяться в данной ситуации.

— И ты… ты готова с этим смириться? — В голосе Кейла прозвучало сомнение.

— Я просто не знаю, что здесь можно сделать… — Джессика внезапно замолчала. Взгляд ее зеленых глаз стал рассеянным и туманным, а губы слегка приоткрылись, словно в крайнем удивлении.

Между тем она молчала, и Кейл нахмурился.

— Хотел бы я знать, какие мысли роятся в твоей маленькой головке, — проворчал он. — Что ты задумала, Джесс?

Джессика не ответила, и Кейл окликнул ее, слегка повысив голос:

— Джессика! Очнись!..

— Я… я еще не знаю, — ответила она после небольшой паузы, с трудом сосредоточившись на лице брата. В следующее мгновение Джессика снова отвела глаза. — Мне нужно еще подумать.

В голове Кейла раздался громкий сигнал тревоги.

— Надеюсь, — сказал он полушутя-полусерьезно, — ты не собираешься пристрелить Кастеляра из своего старого верного «кольта»?

— Неплохая идея, — откликнулась Джессика. — Но у меня нет старого верного «кольта», так что это отпадает.

— Почему-то я не чувствую никакого облегчения, — пожал плечами Кейл.

— Ну-ка, рассказывай, что ты задумала?

Джессика встала из-за стола; ее движения неожиданно стали резкими, порывистыми.

— Обещаю тебе, что ты первым узнаешь обо всем, когда я приму окончательное решение. А сейчас… Мне очень не хочется прогонять тебя, но мне еще нужно много всего сделать.

Закрыв за Кейлом дверь своего кабинета, Джессика некоторое время неподвижно стояла, опершись о нее плечом. Ее слегка подташнивало, но она не знала, что было тому причиной — отвращение, страх или восторг.

Джессика поняла, что она может и должна сделать. Во все времена и во всем мире женщин отличала ветреность, так почему бы ей не передумать в самый последний момент? В конце концов, непостоянство — это ее и только ее прерогатива.

Но времени оставалось мало, и ей приходилось спешить. В ее распоряжении были считанные часы, в лучшем случае сутки-двое, чтобы осуществить свой план, который — она знала это — был продиктован отчаянием. Или инстинктом самосохранения.

Впрочем, вполне возможно, что отчаяние и страх были здесь совершенно ни при чем. Просто ей хотелось отомстить и, быть может, вернуть то, что она потеряла. Кроме того, Джессика надеялась, сохранить кое-что и для деда, потому что знала — в противном случае Клоду Фрейзеру придет конец.

Правда, ее дед уже одобрил этот отчаянный шаг. Фактически он сам подталкивал ее на эту крайнюю меру, словно знал, что иного выхода у них все равно не будет. Вот почему он был так настойчив и необычайно терпелив с нею.

И она его не подведет.

Могла ли она на самом деле пройти через это?

Джессика не чувствовала никакой уверенности.

Бразилец был их конкурентом, изрядным ловкачом по части плотских наслаждений, врагом, воспользовавшимся ее минутной слабостью. Должно быть, он еще в воскресенье знал, что она вынуждена будет изменить свое решение. Правда, деловые вопросы — такие, например, как выкуп и передача закладной, — как правило, требовали времени, однако уже к субботе Кастеляр должен был оформить все документы. Значит, вчера закладная уже лежала у него в кармане, но он ничего не сказал ей, потому что это было бы слишком просто. Кастеляр хотел, чтобы она сама бросилась к нему в объятия, во всяком случае, он ясно дал понять ей это, прежде чем уйти.

Но Джессика не собиралась просить его ни о чем. Это было выше ее сил, и ничто в ее глазах не стоило подобного унижения.

Однако могло существовать и другое объяснение. Не исключено, что Кастеляр промолчал, потому что хотел достичь с ней взаимопонимания без всякого давления и выкручивания рук. Конечно, не такой он человек, но он вполне мог рассудить, что полюбовное соглашение будет предпочтительнее и для их союза, и для будущих деловых отношений.

Джессике очень хотелось посмотреть, решится ли Кастеляр в ближайшее время использовать свою козырную карту, но она боялась, что он воспринял ее ответ как окончательный. В этом случае он мог запустить механизм искусственного банкротства, чтобы на законных основаниях взять управление «Голубой Чайкой» в свои руки. Этого Клод Фрейзер не пережил бы, а рисковать Джессика не собиралась.

Нет, она должна сама перейти в наступление, должна заставить Рафаэля Кастеляра повторить свое предложение, чтобы она могла принять его. И она сделает это, даже если это будет последним делом ее жизни.

Стоящая на якоре яхта лениво покачивалась на волнах, плясавших вокруг опор причала, и вместе с нею покачивалось на воде ее отражение цвета тусклой платины. Сама яхта была выкрашена в ослепительно белый цвет, и только вдоль фальшборта рулевой рубки были проведены две ярко-голубых полосы. Хромированные леера сверкали словно серебро, а стекла иллюминаторов бликовали на солнце точь-в-точь как ограненные бриллианты чистой воды. «Голубая Чайка IV» с ее обтекаемым, стремительным корпусом официально считалась прогулочным катером океанского типа, но Клод Фрейзер редко называл ее так. Для него она всегда была яхтой или — когда он бывал не в настроении — «старой калошей». Впрочем, в последний раз он выходил на ней в море довольно давно, задолго до случившегося с ним удара. Мадлен была равнодушна к океанским просторам и свежему ветру, и даже прогулки по относительно спокойному озеру Поншатрен ее не прельщали.

Эта «Голубая Чайка» была четвертой по счету; до нее у Клода Фрейзера были еще три яхты, и почти каждые выходные он выходил на них на большую воду. Когда Ник, Кейл и Джессика подросли, он стал брать их с собой и сам преподал им первые уроки судовождения. Клод Фрейзер оказался на редкость хорошим учителем и наставником, хотя он терпеть не мог ребячества, а малейшая невнимательность выводила его из себя. Когда он почувствовал, что его ученики овладели необходимыми азами, он продолжал брать их с собой — по одному или всех вместе — и, с удобством расположившись на носу, спокойно потягивал баночное пиво, пока кандидат в капитаны дальнего плавания потел в рулевой рубке, ведя изящное судно вдоль Берегового канала или по фарватеру одной из впадающих в него рек.

Теперь, оглядываясь назад, Джессика начинала понимать, что прогулки на яхте начали терять для деДа свою привлекательность именно тогда, когда она и Кейл с головой ушли в работу и в свои личные дела и перестали выходить с ним на воду. Иногда ей даже казалось, что примерно в то же самое время Клод Фрейзер и принял решение жениться во второй раз.

Молодая жена должна была избавить его от одиночества — Клод Фрейзер ни за что бы не признался, что это чувство посещает его все чаще, — и помочь ему забыть о своих преклонных годах, но Джессика знала, что это было еще не все. Женитьба деда на Мадлен была его последней попыткой обзавестись сыном и наследником — тут Арлетта не ошиблась. Глядя на то, что он создал за всю жизнь своим неустанным трудом, стареющий патриарх испытывал вполне понятное и естественное желание сохранить все это в целости; надеяться же он мог только на мужские руки. Иными словами, женитьба на молодой женщине была поступком смелым и даже где-то отчаянным, но в том, что этот план не сработал, вины Клода Фрейзера, похоже, не было.

Решение прогуляться с Рафаэлем Кастеляром на «Голубой Чайке IV» созрело у нее внезапно, и Джессика никак не могла решить, был ли этот шаг гениальным или безумным. Чтобы осуществить то, что она задумала, Джессика должна была встретиться с ним на какой-нибудь нейтральной территории. Ни ее городская квартира, ни номер Кастеляра в гостинице, ни тем более ее кабинет для этого не годились. И вот в ее голове родилась казавшаяся поначалу совершенно бредовой идея провести несколько часов на воде. Прогулка, как рассчитывала Джессика, должна была помочь им расслабиться и привыкнуть к обществу друг друга, а уж там она сумеет выбрать подходящий момент и притвориться, будто она передумала и готова принять его предложение. Другое дело, что на яхте ей совершенно некуда было спрятаться от Кастеляра, если бы события вдруг приняли нежелательный оборот, но об этом Джессика старалась не думать.

Яхта была отдраена, начищена и готова к выходу в плавание. Это, правда, не очень удивило Джессику, поскольку, придя утром на службу, она первым делом попросила Софи позвонить на стоянку и распорядиться, чтобы «Голубую Чайку» привели в порядок и полностью заправили. Что касалось множества необходимых в плавании мелочей, включая запас самых разнообразных спиртных напитков в баре кают-компании, то они хранились на яхте постоянно. Единственным, что требовалось поднять на борт, были свежие продукты и кое-какая одежда, но все это Джессика привезла с собой.

Погода, как и обещал прогноз, стояла великолепная. Бледно-золотые лучи высокого солнца играли на поверхности спокойной воды, на горизонте неподвижно замерли редкие пушистые облака, а высокое голубое небо было хрустально-прозрачным. Легкий бриз доносил из недалекого Мексиканского залива слабый запах морской соли, который был едва различим за благоуханием распускающихся цветов и деревьев.

Ступив на палубу яхты, Джессика остановилась и подставила лицо нежным и теплым солнечным лучам, осторожно поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы избавиться от сводившего шею напряжения. Прекрасная погода казалась ей добрым знаком, и она была уверена, что все пойдет как надо. Обо всех остальных вариантах думать просто не хотелось.

Наконец Джессика со вздохом повернулась и стала спускаться в трюм яхты. Рафаэль должен был подъехать с минуты на минуту, а ей еще нужно было разобрать продукты, накрыть на стол и переодеться. Для простых удовольствий никогда не хватало времени, и порой Джессике даже казалось, что вот уже несколько лет кряду она не видит ничего, кроме работы, и живет, отказывая себе буквально во всем, словно принявший обет монах.

Некоторое время спустя в духовке уже стоял лангуст под красным соусом, сандвичи с устрицами, сыром и помидорами были разложен по тарелкам по соседству с пикулями, картофельным салатом и оливками; в ведерке со льдом охлаждалось вино, а из динамиков стереосистемы лилась негромкая музыка. Свой строгий деловой костюм Джессика сменила на более подходящее к случаю платье из полотна абрикосового цвета с длинным узким вырезом, а туфли на высоком каблуке — на босоножки на мягкой подошве.

Она была абсолютно готова, но Рафаэля все еще не было.

Когда она говорила с ним по телефону, его голос звучал довольно сдержанно, и Джессике показалось, что ему по какой-то причине вовсе не хочется увидеться с ней. Отчасти здесь была и ее вина: Джессика не объяснила Кастеляру, для чего нужна эта неофициальная встреча, и даже не намекнула, какое значение она может иметь для них обоих. И вот теперь он запаздывал, и Джессике приходилось утешаться тем, что Кастеляр — как и все бразильцы — не считает пунктуальность добродетелью.

И все же она была неприятно удивлена, когда обнаружилось, что Кастеляр все еще в отеле. Когда, не выдержав долгого ожидания, Джессика позвонила ему в «Уэстин», он с ходу заявил ей, что у него неожиданно появились кое-какие неотложные дела в Бразилии.

«Да хоть в Австралии!..» — подумала Джессика с вполне понятной досадой. Ей было хорошо известно, что с наступлением последней четверти двадцатого века деловые люди получили возможность быстро решать все вопросы с помощью телефонов, факсов и компьютеров. Она как раз собиралась напомнить Кастеляру о существовании современных средств связи

— на случай, если он об этом позабыл, — но не успела. Предвидя возможный упрек, Кастеляр поспешил сообщить ей, что сделки, которыми он в настоящее время занят, требуют визирования их высшими должностными лицами компаний-контрагентов.

У Джессики упало сердце. Ей казалось, будто она догадывается, что это могут быть за сделки. Несомненно, Кастеляр готовился к тому, чтобы как можно скорее начать процесс приведения «Голубой Чайки» к искусственному банкротству. С самого воскресенья он ни разу не попытался связаться с ней, и Джессика восприняла это, как дурной знак. Она не льстила себе надеждой, что бразилец продолжает преследовать личные интересы; очевидно, он воспринял ее отказ как окончательный и решил, не тратя зря времени, двинуть в бой свои главные силы. Это, в свою очередь, заставило Джессику задуматься, насколько серьезным было его предложение о браке.

Ну ничего, скоро она это узнает. Если, конечно, Кастеляр сегодня вообще появится.

Опустившись на скамью у борта, Джессика обхватила голову руками и задумалась. Она сама назначила свидание мужчине, чтобы принять его предложение выйти за него замуж. Да что там говорить — фактически это она делала ему предложение! Как она до этого дошла? Это было невероятно, не правдоподобно и тем не менее — реально. Да и никакого другого выхода Джессика не видела.

Прошло еще полчаса. Джессика решила, что ей пора чем-нибудь подкрепиться, но кусок не лез в горло, и она решила освежиться глотком вина. Однако руки ее тряслись так сильно, что, наливая себе рислинга, она чуть не опрокинула бокал себе на платье.

Чувствуя, что ее бросает то в жар, то в холод, Джессика вышла с вином на палубу и, остановившись возле леерного ограждения правого борта, стала смотреть на игру волн, ставших желтовато-коричневыми от глины, смытой с берегов весенним паводком.

Может быть, он вообще не приедет, рассуждала Джессика. Может быть, она с самого начала все рассчитала не правильно. Но, если Рафаэль все же появится, может ли это служить верным признаком того, что она рассчитала все как надо?

И все-таки он пришел. Она не слышала никаких звуков, и даже палуба под ее ногами покачивалась все так же размеренно, но каким-то шестым чувством, почти инстинктивно, Джессика уловила его присутствие и резко обернулась. Рафаэль Кастеляр стоял, привалившись плечом к стене палубной надстройки, и смотрел на нее. Руки его были засунуты глубоко в карманы, а в глазах светились любопытство и сдержанная задумчивость.

Он был одет совсем просто, почти по-домашнему, и Джессика, не будучи к этому подготовлена, слегка вздрогнула от удивления. Она привыкла видеть Рафаэля в костюмах делового или, по крайней мере, классического стиля, но сейчас она не могла не признать, что джинсы, светлая трикотажная майка и легкие теннисные туфли идут ему, пожалуй, еще больше. Вместе с тем, несмотря на кажущуюся простоту его облачения, выглядел он по-прежнему светски-элегантно и даже изысканно. Футболка облегала его плечи атлета, туфли, сшитые точно по ноге, подчеркивали узость его ступней и элегантную высоту подъема, а джинсы, сидевшие на узких бедрах Рафаэля как вторая кожа, хоть и вытерлись почти добела на коленях, возле карманов и на ширинке, были тем не менее тщательно отпарены и отутюжены.

Но это было далеко не самым главным. Джессика и раньше отдавала должное кипучей энергии Кастеляра, но сейчас она увидела его как будто другими глазами. Во всяком случае, именно в эти мгновения он показался ей особенно объемным, выпуклым, ярким, словно природа наделила Рафаэля двойным запасом жизненных сил. Впечатление было таким сильным, что Джессику буквально физически потянуло к нему, и ей пришлось вступить с собой в нелегкую борьбу, чтобы не поддаться его магнетизму.

Слегка склонив голову, Джессика внимательно разглядывала Рафаэля. Судя по всему, он уже вполне оправился после схватки с незнакомцем в ее подъезде. Пострадавший глаз выглядел как обычно, а царапины вокруг него зажили, так что Джессика даже не сразу заметила их на его смуглой, оливково-золотой коже.

Веки Рафаэля были опущены, а лицо оставалось совершенно бесстрастным, и Джессика невольно подумала, что сегодня он выглядит иначе, чем обычно

— более спокойным, но менее открытым; более естественным, но совсем чужим.

Эта перемена озадачила Джессику. Раньше, когда бы они ни встретились, она всегда оказывалась обороняющейся стороной, даже не помышлявшей о том, чтобы контратаковать. Сейчас же она кое-чего хотела от него и готова была первой ринуться в бой, чтобы добиться своего, и Рафаэль несомненно это почувствовал. Значит, ей нужно срочно что-то предпринять, чтобы усыпить его бдительность и одновременно прощупать его настроение и попытаться узнать хоть что-то о его ближайших планах. Нужно быть раскованной, почаще улыбаться и вести себя как можно естественней, иначе он обо всем догадается.

И Джессика попробовала улыбнуться своей самой радушной улыбкой.

— Ну наконец-то! — воскликнула она. — Должно быть, вы ужасно проголодались. Я предлагаю отойти от берега, выбрать вид поживописнее и встать на якорь. Потом я суну сандвичи в микроволновку, и через пять минут мы уже сможем перекусить.

— Кто займется швартовочными концами, вы или я? — осведомился Кастеляр.

— Вы, если вы не имеете ничего против. А я встану к рулю.

Рафаэль взвесил в уме ее ответ и те побуждения, что, возможно, за ним стояли. Большинство женщин — он знал это твердо — решили бы, что он спрашивает просто из вежливости (так оно, собственно, и было), и с удовольствием уступили бы ему штурвал, занявшись менее ответственной работой первого помощника. Джессика Мередит поступила наоборот, и это, возможно, свидетельствовало о ее твердом намерении ни в чем не уступать ему.

Рафаэль не сомневался, что она что-то задумала — он готов был поставить на это все, что у него было. Для достижения своей цели Джессика и собиралась кормить его сандвичами, поить вином и даже притворяться, будто его общество ей приятно. Кастеляру же не терпелось узнать, что она предпримет, когда эти проверенные временем способы ни к чему не приведут.

А ему вовсе не хотелось помогать Джессике или идти ей навстречу. Нет, он, конечно, не имел ничего против того, чтобы помочь отдать швартовочные концы и даже постоять за штурвалом, если ей потребуется отлучиться, но не более того. Чего бы Джессика от него ни хотела, ей придется спросить об этом прямо, иначе — Рафаэль поклялся себе в этом — у нее ничего не выйдет. Он изрядно устал от того, что все его попытки найти компромисс оборачиваются против него, устал от бесконечных обвинений, что он якобы, пользуясь тем, что все преимущества на его стороне, пытается манипулировать ею. Если то, что Джессика задумала сейчас, окажется разумным, только тогда он подумает о том, стоит ли принять ее план. Пока же Рафаэль решил не ломать голову и подождать, пока мисс Мередит дойдет до нужных кондиций и сама сделает первый шаг.

Несмотря на все эти сугубо практические соображения, ему все же было очень приятно, что Джессика сама пригласила его на прогулку и что ее предубеждение против него может быть преодолено, пусть и не совсем бескорыстно. Может быть, с улыбкой подумал Рафаэль, со временем он даже привыкнет к тому, что за ним ухаживают, что ему улыбаются, что с ним обращаются как с нормальным живым существом, а не как с плотоядным чудовищем, съедающим по Джессике вместе с утренним кофе. «Поладить с ней — все равно что приручить дикого зверька, — размышлял он. — Сначала неизбежны угрожающее шипение и даже многочисленные укусы и царапины, но со временем он привыкает к тебе и начинает более или менее спокойно переносить твое присутствие. Стоит проявить еще немного терпения, и он позволит себя погладить, а если немного поморить его голодом, то в один прекрасный день пугливое создание начнет есть из твоих рук».

У западного побережья озера, подальше от судоходного фарватера и шлюзов, они встали на якорь, чтобы перекусить. Увы, еда уже не могла служить усладой подлинному гурману, и Рафаэль с сожалением подумал, что сандвичи могли бы быть гораздо более свежими, если бы он приехал вовремя, а не торчал в офисе, стараясь доказать ей, сколь мало он расположен прыгать на тумбу как только ему скажут «Ап!». Остальные продукты были вполне приличными, но, поскольку они, совершенно очевидно, были куплены, а не приготовлены ее собственными руками, то в цветистых комплиментах кулинарному искусству Джессики не было никакой нужды. Это более чем устраивало Рафаэля, поскольку он не привык расточать пустые похвалы.

Разговор между ними завязался сразу и протекал гораздо легче и непринужденнее, чем можно было ожидать, — тут Рафаэль не мог не отдать Джессике должное. Она поддерживала беседу расспросами о его работе, о доме, где он жил, о его семье и ее истории, и даже расспрашивала, что он думает о футболе, о Пеле и о самых последних процессах в деловом мире Бразилии. В какой-то мере эта древнейшая из всех тактика соблазнения мужчины женщиной была, конечно, смешной и наивной, но Рафаэлю сразу стало не до смеха, когда он обнаружил, насколько преуспела Джессика. Во всяком случае, ему с каждой минутой становилось все труднее сохранять дистанцию.

Кроме того, ему было очень приятно наблюдать за Джессикой. Ему нравилось смотреть, как она улыбается, как она привычным движением отводит за ухо упавшую на глаза прядь волос, чтобы лучше видеть его лицо, нравилось слышать ее смех, когда он пбзволял себе сказать что-то смешное. Рафаэлю казалось, что он способен годами разглядывать тонкие черты ее правильного, безупречно симметричного лица, чуточку широкоскулого, но тонкокостного, словно сделанного из просвечивающего китайского фарфора. Ее рот — щедрый, аккуратно вырезанный, с красивыми полными губами, способными и на страсть, и на лукавую насмешку, восхищал его своей подвижной выразительностью. Ему очень нравилось и платье Джессики, которое вспархивало при каждом ее движении словно легчайший мотылек и тут же опадало, повторяя плавные линии ее фигуры. Удивительно точно подобранный под тон ее нежно-абрикосовой кожи цвет ее платья был восхитительным.

Интересно, заметила ли она что-нибудь? — спрашивал себя Рафаэль, подавляя в себе желание прижать Джессику к себе и целовать, целовать до тех пор, пока хватит воздуха в легких. Он изо всех сил старался скрывать свои чувства, но с Джессикой ни в чем нельзя было быть уверенным — Рафаэль уже убедился, что она слишком наблюдательна и умна, чтобы ее можно было ввести в заблуждение постным выражением лица. Впрочем, ничего другого ему просто не оставалось, и он продолжал практиковаться в лицедействе, хотя с каждой минутой ему становилось все труднее сдерживать себя.

Погода по-прежнему оставалась ясной и солнечной, но слишком прохладной для того, чтобы можно было купаться или загорать, поэтому, оставив грязную посуду на столике возле камбуза, они снова поднялись на верхнюю палубу и устроились на диване в кают-компании рядом с рулевой рубкой. Обитые мягкой кремовой кожей сиденья дивана были очень удобными; к тому же сквозь стеклянную дверь открывался очень живописный вид на воду и на далекий берег.

— У тебя есть брат или сестра? — спросила Джессика, держа в руке бокал вина, которое она едва пригубила — после обеда оба были настроены столь благодушно, что перешли на «ты».

— Есть и брат, и сестра, — ответил Рафаэль. — Брат младше меня, и в семье его все обожают — считают чуть ли не святым. Аролду врач и имеет солидную практику в Рио, но все свободные вечера он посвящает бесплатной работе среди бедняков в баррио . Про мою старшую сестру я уже как-то говорил — она вышла замуж за американца и живет в Штатах. Ее муж занимается сельским хозяйством — он крупный фермер и выращивает овощи и виноград. Розита придерживается традиционных взглядов и живет довольно замкнутой тихой жизнью. К тому же она прекрасная мать; сейчас у них уже шестеро детей.

— Шестеро! — невольно ахнула Джессика, но в глазах ее промелькнула грусть.

— Да, — подтвердил Рафаэль. — У меня четверо племянников и две племянницы.

Джессика посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты говоришь так, будто… завидуешь, — сказала она наконец.

— Может быть. — Рафаэль пожал плечами. — Да нет, не «может быть», а точно — завидую.

По правде говоря, Рафаэль никогда не думал об этом, но дело, несомненно, обстояло именно так, как сказала Джессика.

— Значит, ты любишь детей?

Он улыбнулся, подумав о детских хрупких тельцах и крошечных, протянутых к нему ручонках, о пахнущих сладостями девочках с бантами в тоненьких косичках и серьезных мальчишках с расцарапанными коленями, которые, закусив губу, гоняют мяч по зеленой траве.

— Кто же их не любит? — ответил он вопросом на вопрос.

— Многие, — неожиданно резко ответила она, и Рафаэль посмотрел на нее, слегка приподняв бровь.

— В том числе и ты? — Вопрос прозвучал гораздо резче, чем ему бы хотелось, но исправить эту ошибку уже было нельзя. Джессика слегка покраснела.

— Д-да… То есть — нет… Вернее, я не знаю. Мне как-то не приходилось иметь с ними дело, во всяком случае — часто. Я думаю, что люблю детей, но наверняка сказать не могу.

В голове Рафаэля молнией сверкнула одна потрясающая догадка. Она казалась ему маловероятной, но проверить все равно стоило.

— Сколько, по-твоему, детей должно быть в идеальной семье? — спросил он, чуть прикрыв веки, чтобы она не заметила блеска его глаз. Но Джессика сама предпочитала смотреть мимо него.

— По меньшей мере двое, — сказала она негромко. — Мне кажется, что ребенок не должен воспитываться один.

— Как ты.

Джессика неохотно кивнула.

— Да, как я.

— У нас, в Бразилии, как правило, большие семьи, — сказал Рафаэль, продолжая внимательно следить за ней краешком глаза. — И наши бразильские дети могут показаться кое-кому слишком избалованными. Любой взрослый почитает своим долгом поиграть с малышами, а родители и родственники — те в них просто души не чают. Их ласкают, балуют, заботятся о них… У нас считается, что ребенок не может совершить ничего дурного, по крайней мере до тех пор, пока он не научится понимать, что говорят ему родители. К дисциплине детей приучают только с этого момента, однако к этому времени ребенок уже успевает сформироваться как свободная и счастливая личность, как маленький, но уверенный в себе человек, который не боится выдумывать и дерзать!

Джессика пристально взглянула на него, и ее губы дрогнули в улыбке. Глаза осветились задумчивым и теплым сиянием, и Рафаэль почувствовал, как его сердце учащенно забилось.

Неожиданно он догадался, чего она от него хочет, и в тот же миг он уже знал, каким будет его ответ.

 

13

Прошел еще один долгий час, и Джессика, глядя на Рафаэля, подумала: «Он наверняка сведет меня с ума!» В самом деле, он мило улыбался ей, он поддерживал разговор, он даже — черт его возьми! — шутил, но при всем этом он оставался глух ко всем ее намекам и никак не хотел говорить на тему, которая интересовала Джессику больше всего остального. Похоже, Рафаэль совершенно забыл о своей недавней клятве, что она будет его женой. Во всяком случае, каждый, раз, когда Джессика пыталась заговорить об этом, он очень умело уводил разговор в сторону, и ей приходилось начинать все сначала.

Джессика прекрасно знала, что Рафаэль никак не тупица. Следовательно, он либо не хотел снова заговаривать о своем намерении жениться на ней, либо, уловив, куда она клонит, сознательно мучил ее неизвестностью. Желание плюнуть на все было таким сильным, что в какой-то момент Джессика буквально физически ощутила во рту его приторно-горький вкус. Увы, она не могла позволить себе послать Рафаэля ко всем чертям. От нее, от ее настойчивости и хитрости зависело слишком многое. Да и не в ее характере было бросать начатое на полдороге.

Если Рафаэль в самом деле решил как следует поводить ее за нос, подумала она, то сейчас самое время задать ему прямой вопрос в лоб.

Джессика поставила бокал с вином на приставной столик у дивана и снова повернулась к нему.

— Ты, должно быть, все время спрашиваешь себя, почему я пригласила тебя на яхту, — начала она. В глазах Рафаэля что-то сверкнуло.

— Ты хочешь сказать, что это не имеет ничего общего с обычным гостеприимством и радушием, которое хозяин должен проявлять по отношению к гостю? — переспросил он с мрачной улыбкой. — Признаться, я заинтригован.

— Как бы не так, — едко заметила Джессика. — Ты…

— По-моему, пахнет бензином. Ты не чувствуешь? — неожиданно перебил ее Рафаэль и, нахмурившись, потянул носом воздух.

Джессика тоже принюхалась.

— Нет, — сказала она неуверенно. — Не больше, чем обычно. Должно быть, это от электрогенератора — я включила его на минутку, чтобы у нас было электричество для микроволновки.

— Да, наверное, в этом все дело, — согласился Рафаэль, успокаиваясь.

— Итак, на чем мы остановились? Ах да, вспомнил! Ты, очевидно, собиралась мне сказать, что тебе все известно о том, как я завладел закладной «Голубой Чайки».

— Я… Да, что-то в этом роде, — промямлила Джессика. Инициатива так быстро перешла в руки Рафаэля, что она растерялась и позволила ему снова увести разговор в сторону от ее матримониальных планов.

Рафаэль с удобством расположился на диване и даже вытянул перед собой длинные ноги.

— Мне представилась хорошая возможность, только и всего. Не воспользоваться ею было бы просто грешно, вот я и воспользовался. Впрочем, ты не могла не знать, что я так поступлю.

— Да, я об этом узнала. Мне любопытно было другое: когда ты сочтешь нужным сообщить мне эту новость. До или, может быть, после нашей предполагаемой свадьбы?

— Ты полагаешь, Что я, как опереточный злодей, должен был рассказать тебе об этом в прошлое воскресенье и, таким образом, вынудить тебя на брак со мной? — Он пожал плечами. — Но с чего ты взяла, что я буду упорно настаивать на браке с женщиной, которая знать меня не хочет?

— О, прошу прощения! — воскликнула Джессика наигранно-весело. — Просто я подумала, что для тебя брачный союз, связанный с таким важным деловым проектом, как слияние двух фирм, не может быть союзом любящих сердец.

— Может, — сухо сказал Рафаэль. — Я не понимаю, почему страсть и целесообразность не могут быть двумя сторонами одной медали?

— Любовь и страсть — это две разные вещи.

Он наградил ее таким взглядом, что Джессика невольно подумала: еще немного, и он прожжет в ней дыру. К счастью, Рафаэль почти сразу опустил ресницы и притушил пылавший в его глазах огонь.

— Это мне известно.

— Тогда ты должен понять, почему твое предложение показалось мне странным. Я была слишком растерянна, чтобы обдумать его как следует.

— Мне казалось, что я довольно ясно объяснил, что принуждать тебя к браку не собираюсь. Ты была вольна отказаться, что ты и сделала, и на этом — конец.

Рафаэль произнес эти слова таким тоном, чтобы они прозвучали как окончательное решение, однако он видел по крайней мере одну возможность продолжить разговор на эту тему. Интересно, подумал он, воспользуется ли ею Джессика?

Она воспользовалась.

— Если бы все было так просто, — спросила она, — тогда почему ты разговаривал с дедом за моей спиной? Почему ты ни слова не сказал о своем намерении в тот день, когда я пришла к тебе в гостиницу?

— Потому что тогда я еще не знал, как повернутся события, — спокойно ответил Рафаэль.

— И тогда мой… — Нелепая на первый взгляд мысль неожиданно пришла ей в голову, и Джессика осеклась на полуслове. Облизнув вдруг пересохшие губы, она спросила сдавленным голосом:

— Не хочешь же ты сказать, что… что это мой дед предложил тебе жениться на мне?

— Я не возражал, как ты, наверное, помнишь, — сказал Рафаэль голосом, в котором, как и в его обращенном на нее взгляде, читалось мрачное удовлетворение. — Если быть откровенным до конца, то эта мысль появилась у нас с сеньором Фрейзером почти одновременно.

Джессика машинально отодвинулась от него в самый дальний угол дивана.

— Я знаю: дед считает, что еще немного, и я превращусь в высохшую старую деву, но мне непонятно, с чего он вдруг взял, что твоя кандидатура — самая подходящая? — Ее глаза неожиданно расширились от удивления и ужаса. — Если только… — прошептала она, — если только ты не рассказал ему, что произошло между нами в Рио. Н-нет, ты не сделал этого, ты просто не мог!..

— Разумеется, нет, — ответил Рафаэль, но его губы чуть заметно дрогнули. — То есть почти нет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что, не вдаваясь в подробности, я дал твоему деду понять, что наши отношения давно вышли за рамки обычного делового общения.

— Господи Иисусе! — потрясенно выдохнула Джессика. — Хотела бы я знать, как тебе удалось сказать ему такое и уйти целым и невредимым. Да любого другого дед бы просто убил на месте, и дело с концом!

— Уверяю тебя, мне потребовались все мои осторожность, обаяние и такт, — заявил Рафаэль, сопроводив свои слова энергичным кивком головы.

— И все же мне казалось, что игра стоит свеч, особенно если наш знакомый с фотоаппаратом когда-нибудь даст о себе знать. Как ты помнишь, тогда я еще не знал, что он уже прислал тебе один из своих шедевров.

Рука Джессики, до сих пор спокойно лежавшая у нее на колене, сжалась в кулак, да так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Я всегда знала, что ты руководствуешься только самыми чистыми помыслами и побуждениями, — заявила она с иронией. — И единственное, чего ты хотел, это оградить меня от опасности, верно?

— Совершенно верно, — согласился он без тени смущения. — Больше того, в противном случае я мог оказаться в весьма уязвимой позиции, и мне это совершенно не нравилось. Или ты считаешь, что с моей стороны было бы гораздо мудрее дождаться начала судебных слушаний о банкротстве «Голубой Чайки» и посмотреть, не всплывут ли эти фотографии на самом процессе?

Джессика вспыхнула, и ее брови сурово сошлись на переносице.

— Не хочешь ли ты сказать, что мы с дедом собирались тебя подставить?

— Была у меня такая мысль, — признался Рафаэль. — Не вы, так этот твой распрекрасный кузен, поскольку в обоих эпизодах он тоже крутился где-то неподалеку. В деловом мире порой случается и не такое.

— Это же безумие! — воскликнула Джессика. — Никто из нас не мог предполагать, что ты будешь на этой проклятой вечеринке, да мы и не знали, что это будет за прием и чем все закончится!

— Может быть, ты и не знала. Что касается Кейла и твоего деда, то я бы не говорил столь уверенно. Им вовсе не обязательно было заранее знать, куда я поеду и что буду делать, чтобы приплести меня к этому делу. Как ты, наверное, догадываешься, люди с фотоаппаратами не впервые следуют за мной по пятам.

Джессика догадывалась — догадывалась с тех самых пор, как прочла досье на КМК и ее президента, хранившееся в ящике стола деда. В досье было несколько снимков, на которых Кастеляр был запечатлен в самых разных местах и в обществе разных людей. Судя по тому, как была подобрана информация, этим занималось скорее всего какое-нибудь частное детективное агентство, и детектив, следивший за Рафаэлем, не мог, разумеется, не воспользоваться случаем и не сделать несколько снимков, которые компрометировали объект наблюдения.

Джессика в задумчивости покачала головой и отвернулась.

— Я не нанимала частных детективов и до недавнего времени не подозревала, что за тобой следят, — негромко проговорила она.

— Как ты недавно сказала, теперь мы оба — жертвы. Мы оба оказались под прицелом шантажистов.

В его голосе ясно прозвучала горькая ирония, услышав которую Джессика снова посмотрела на него.

— Ты мне не веришь? — спросила она. — Но тогда почему ты согласился на предложение моего деда? Ведь, что бы ты ни говорил, в том, что между нами произошло, для тебя-то нет ничего постыдного.

— Зато есть для тебя, — хладнокровно ответил он. Джессика покачала головой.

— Просто не знаю, что на меня тогда нашло.

— Вот и я не знаю, но собираюсь это выяснить. Это, кстати, одна из причин, почему я не стал возражать и с радостью принял предложение мистера Фрейзера взять тебя в жены. Кроме того, у этой идеи есть и другие привлекательные стороны. Я ездил в вашу усадьбу для того, чтобы выяснить, согласится ли твой дед на некоторые мои условия. В частности, я хотел, чтобы ты и я работали вместе. Ну и, конечно, мне было просто любопытно…

— Любопытно?

— Мне хотелось узнать, как далеко ты способна зайти.

— И ты… ты пошел на это, хотя и подозревал, что я пытаюсь заманить тебя в ловушку?

Ответ на этот вопрос многое для нее значил, и Джессика дожидалась его с понятным нетерпением и странной тревогой в душе.

— Видишь ли, — негромко ответил Рафаэль, — в случае удачи я выигрывал так много, что рискнуть стоило.

— Ну конечно… В случае удачи ты получал полный контроль над «Голубой Чайкой» и без всякой судебной волокиты, — с горечью кивнула Джессика. В ее глазах было такое разочарование, что Рафаэль чуть заметно вздрогнул.

— Да нет же! — воскликнул он, и в era голосе впервые прозвучало что-то отдаленно напоминаю