После ночи дрянного сна я сижу вместе с Кармел за кухонным столом Томаса и наблюдаю, как он и Морфран готовят завтрак. Они спокойно двигаются в своей домашней рутине, шаркая между столом и плитой, все еще полусонные. Морфран накинул плед поверх фланелевого халата, и это выглядит смешно. Вы никогда бы не догадались, что под халатом скрывается один из сильнейших Вуду мужчин в Северной Америке. Он похож на своего внука.

Раздается шипение, как только мясо попадает на горячую сковороду. У Морфрана привычка делать кольца болонской колбасы на завтрак. Это своего рода странно, хотя на самом деле очень хорошо. Сегодня утром у меня нет аппетита, но Томас ставит передо мной большую кучу кольцевой болоньи и яичницы, так что я разрезаю ее и распределяю вокруг так, чтобы придать вид того, что мне нравится есть. С другой стороны стола Кармел делает почти то же, что и я.

После того, как Морфран моет за собой тарелку, он сваливает часть болоньи в собачью миску Стеллы. Помесь черной лабрадорши вкатывается в кухню, будто она годами не ела. Морфран гладит ее толстый крестец и прислоняется к стойке со своей тарелкой, наблюдая за нами из-за очков.

- Слишком рано для встречи молодых охотников на привидений, - произносит он. - Должно быть, все плачевно.

- Это не плачевно, - бормочет Томас. Морфран фыркает, поедая свою яичницу.

- Вы не могли просто проснуться и сходить за колбасой, - говорит он, и это другое дело. Он называет кольца болоньи "колбасой".

- Апельсиновый сок восхитителен, - улыбается Кармел.

- Я покупаю тетрапак. А теперь выплюнь это. Мне нужно сходить в магазин, - он смотрит прямо на меня, когда говорит это.

В голове у меня выстроилась целая череда вопросов. Вместо этого я выпаливаю:

- Мы должны выяснить, что с Анной.

Должно быть, я говорю ему это уже в десятый раз, и ему так же надоело слышать об этом, как мне - говорить. Но это должно пройти. Мы нуждаемся в его помощи, а он ничего не предложил с той ночи, когда мы сражались с Чародеем, когда он разработал встречное заклятье, чтобы сохранить мне жизнь после того, как я был проклят, и помог Томасу с защитным заклинанием в доме Анны.

- Как колбаса? - спрашивает он.

- Хороша. Я не голоден и не собираюсь прекращать спрашивать.

Он перевел взгляд на мой рюкзак. Я никогда не достаю атаме, когда Морфран рядом. То, как он смотрит на меня, когда я это делаю, говорит, что это нежелательно.

Томас прочищает горло.

- Расскажи ему о Мари Ла Поинт.

- Кто такая Мари Ла Поинт? - спрашиваю я, когда Морфран обращает на Томаса свирепый взгляд, который говорит о том, что позже его закопают.

- Она... - Томас сомневался под пристальным взглядом деда, но в этот раз выиграю я. - Она колдунья-вуду на Ямайке. Морфран говорил с ней о... твоей ситуации.

- И что с моей ситуацией?

- В основном, только о Чародее. О том факте, что он был пожирателем плоти, что мог поглощать силу и сущность даже после смерти; я имею в виду, что плотоядность сама по себе является редкостью. То, чем стал Чародей после смерти, съев твоего отца и связав себя с атаме, питаясь через него, делает его почти что долбаным единорогом.

- Томас, - резко обрывает его Морфран. - Может, заткнешься? - он качает головой и бормочет себе под нос "единорог". - То, что сделал тот призрак - это взял древнее ремесло и перекрутил его в нечто неестественное.

- Я не имел в виду... - начинает Томас, но я его перебиваю.

- Что сказала тебе твоя подруга? - спрашиваю я. - Мари Ла Поинт. Ты узнавал у нее об Анне?

- Нет, - отвечает он. - Я спрашивал ее о Чародее. Узнавал, была ли разорвана связь между ним и атаме, если такое возможно.

Затылок покалывает, хотя мы и проходили это раньше.

- И что она сказала?

- Она сказала, что могла быть. Она сказала, что была. Она сказала, что может быть.

- Может быть? - громко сказала Кармел, ее вилка упала на тарелку. - Что, черт возьми, это значит?

Морфран пожимает плечами и скармливает Стелле кусочек болоньи со своей вилки, когда та кладет лапу ему на колено.

- Больше она ничего не сказала? - спрашиваю.

- Сказала, - отвечает он. - Она сказала то, что я вам уже месяцами говорю. Прекратите совать нос туда, куда не должны. Прежде чем вы наживете себе врага, который откусит его.

- Она мне угрожала?

- Это была не угроза. Это был совет. В мире есть такие секреты, дети, что люди, чтобы сохранить их в тайне, убивают.

- Какие люди?

Он отворачивается, полощет свою пустую тарелку в раковине и загружает ее в посудомоечную машину.

- Неправильный вопрос. Ты должен был спросить, какие секреты. Какая сила.

Мы делаем разочарованные лица, сидя за столом, а Томас имитирует крик и движение, которыми, как я полагаю, он глупо встряхивает Морфрана. Всегда загадочный. Всегда с секретами. Это сводит нас с ума.

- С атаме что-то происходит, - говорю я, надеясь, что если я буду достаточно прямолинеен, то мы начнем делать выводы. - Я не знаю, что это. Я вижу Анну и слышу ее. Может быть, потому, что я высматриваю ее, а атаме разыскивает. Может, потому, что она ищет меня. Или из-за того, что мы оба делаем это.

- А может, и больше этого, - говорит Морфран, поворачиваясь. Он вытирает руки кухонным полотенцем и при этом смотрит на меня так, что мне кажется, будто я всего лишь скелет или пылинка. - Эта вещь в твоем кармане больше не отвечает Чародею. Но кому теперь?

- Мне, - отвечаю. - Он был сделан для того, чтобы отвечать мне. Моей цели.

- Возможно, - отвечает он. - Или твоя цель создана для ответа ему? Чем больше я говорю с тобой, тем больше ветра у меня в голове. Здесь происходит больше одной вещи; я чувствую это, как грозу. И ты должен также, - он кивает подбородком на внука, - и ты тоже, Томас. Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты был мячом.

Рядом со мной Томас резко выпрямляется и бросает на меня быстрый взгляд, будто я страница, за чтением которой он был пойман.

- Не могли бы вы быть менее жуткими в такую рань? - спрашивает Кармел. - Мне все это не нравится. В смысле, что нам делать?

- Расплавить этот нож и закопать, - говорит он, хлопая ладонью по колену, чтобы позвать черного лабрадора за собой в комнату. - Но вы этого никогда не сделаете, - на выходе из кухни он останавливается и глубоко вздыхает. - Послушай, парень, - произносит он, смотря в пол. - Чародей был самой запутанной и голодной вещью, с которой мне так не повезло столкнуться. Анна утащила его из мира. Иногда твоя цель выполнена. Ты должен позволить ей покой.

***

- Что ж, это было депрессивно, - произносит Кармел по пути в школу. - Что Гидеон сказал сегодня утром?

- Он не ответил. Я оставил сообщение, - отвечаю я.

Кармел продолжает говорить за рулем что-то о том, как ей не нравится, что Морфран сказал и что-то о нервной дрожи, но я слушал ее одним ухом. Другим - Томаса, который, думаю, все еще пытается энергично ворчать о том, что Морфран хочет избавиться от атаме. По притупленному и нетерпеливому взгляду на его лице не думаю, что у него хорошо получается.

- Давайте просто проживем этот день, - говорит Кармел. - Еще один день, приближающий к концу года, мы разберемся с этим позже. Возможно, мы нападем на разных призраков на этих выходных, - она качает головой. - Или, возможно, мы должны сделать перерыв на некоторое время. Пока нам, в конце концов, не ответит Гидеон. Черт. Я собиралась сделать инвентаризацию украшений для зала перед заседанием Выпускного Комитета.

- Ты даже не выпускница в этом году.

- Это не значит, что я не в комитете, - обижается она. - Так вот. Это то, чем мы собираемся заняться? Отдыхать и ждать Гидеона?

- Или пока Анна снова не постучится, - говорит Томас, и Кармел награждает его взглядом.

- Да, - говорю я. - Предполагаю, именно это мы и должны делать.

***

Как я сюда попал? Это не было сознательным выбором. По крайней мере, так не чувствовалось. Когда Кармел и Томас подкинули меня до дома после школы, у меня в планах было съесть две порции маминых спагетти с фрикадельками и прозябать перед телевизором. Так что же я делаю в маминой машине уже четвертый час, не зная, сколько миль шоссе позади, и смотря на бездействующие трубы, выступающие на фоне темнеющего неба?

Это что-то из моей памяти, что-то, о чем мне рассказал Дейзи Бристол через месяц после того, как дом Анны взорвался вместе с ней внутри. Я слушал вполуха. Я был не в состоянии охотиться, не в состоянии ничего сделать, но ходил вокруг с дырой в сердце, изумляясь. Постоянно изумляясь. Единственной причиной, по которой я ответил на звонок, был Дейзи, мой верный жучок из Нового Орлеана, и тот факт, что именно он был тем, кто в первую очередь привел меня к Анне.

- Это место в Дулуте, штат Миннесота. Завод называется "Голландский металлургический завод". И внутри, и снаружи находят останки бомжей в течение последнего десятилетия или около того, - говорит Дейзи. - Их находят кучами, но, думаю, это потому, что редко ищут. Сначала кто-то сообщает о выбитом окне или кучка пьяных ребят устраивает вечеринку на участке прежде, чем кто-либо делает обход. Завод закрыли где-то в шестидесятых.

Я улыбнулся. Подсказки Дейзи в лучшем случае отрывочны, построены на выдумках и, зачастую, неспецифических доказательствах. Когда я впервые встретил его, я сказал ему основываться на фактах. Он посмотрел на меня так, как собака смотрит на вас, когда вы доедаете последний кусочек чизбургера. Для Дейзи магия - в незнании. Он вдохновлен мыслью о межпространстве. Романтические похождения с нежитью Нового Орлеана у него в крови. Предполагаю, я не нашел бы его никаким другим путем.

Мой взгляд бродит по заброшенному Голландскому металлургическому заводу, где что-то убивает бездомных уже, по крайней мере, десятилетие. Это распадающаяся кирпичная постройка с двумя невероятно высокими трубами. Окна маленькие и покрыты пылью и грязью. Большинство из них заколочены. Чтобы забраться внутрь, мне придется что-нибудь сломать. Атаме мягко переворачивается между моими пальцами, и я выхожу из машины.

Так как я обхожу вокруг здания, давно погибшая трава шелестит под моими ногами. Глядя вперед, вижу проблеск черной бурлящей массы Верхнего. Четыре часа езды, а это озеро все еще со мной.

Когда я заворачиваю за угол и вижу висящую приоткрытую дверь со сломанным замком, в груди сжимается, и все тело начинает напевать. Я никогда не хотел быть здесь. Это вообще никак не интересует меня, но теперь, когда я здесь, с трудом могу отдышаться. Я не слышал этой мелодии, тянущейся струнным "ля" с тех самых пор, когда столкнулся лицом к лицу с Чародеем. Мои пальцы покалывает по всей рукоятке ножа, и появляется странное, знакомое ощущение, что это частичка меня, приваренная к моей коже прямо до кости. Я не позволю ему выпасть, даже если захочу.

Воздух на заводе кислый, но не застоялый. Это место - дом для бесчисленных грызунов, и они гоняют воздух по кругу. Но он все же кислый. Под пылью, грязью, да и в каждом углу находится смерть. Даже в крысином дерьме. Они питались мертвечиной. Я не обнаруживаю ничего нового; не будет никакого вонючего мешка с мясом, ожидающим меня за углом и приветственно кивающим мне своим отпадающим лицом. Как там сказал Дейзи? Когда копы находят очередной набор органов, те практически мумифицированы. Кости и пепел. В основном, они просто выметают их за дверь прямо под коврик. Никто не разводит ажиотаж вокруг этого.

Конечно же, они этого не делают. Никогда не делают.

Я прошел через черный вход, никто не знает, для чего использовалась эта часть завода. Все важное разграбили, и единственное, что осталось, это голые остатки механизмов, которые я не могу идентифицировать. Я иду по коридору, и атаме на моей стороне. Через окна проникает достаточно света, который отражается от предметов, так что мне довольно хорошо видно. Я останавливаюсь около каждой двери, всем телом прислушиваясь, чуя сильный запах гнили, ощущая холодный пот. Комната слева, вероятно, была офисом или, вполне возможно, служебной комнатой отдыха. Стол отодвинут в угол. Мой взгляд фокусируется на том, что на первый взгляд кажется краем старого одеяла... пока я не замечаю ноги, торчащие из-под него. Я жду, но они не шевелятся. Это всего лишь использованное тело, на котором не осталось ничего, кроме разодранной кожи. Я прохожу мимо: пускай останки остаются скрытыми за столом. Мне не нужно видеть это.

Коридор ведет к широкой площадке с высоким потолком. Лестницы и помосты соединяются в воздухе, создавая что-то похожее на проржавевшие конвейерные ленты. На одном конце в бездействии стоит неповоротливая черная печь. Большинство из вещей здесь разодраны, разобраны на металлолом, но я все еще могу понять, чем они были. Должно быть, здесь много чего производилось. Пот тысячи рабочих тел впитался в пол. Знойная память все еще витает в воздухе, хотя прошло бог знает сколько лет.

Чем дальше я прохожу в комнату, тем более переполненной она кажется. Здесь что-то есть, и его присутствие тяжело. Мой захват вокруг атаме усиливается. Каждую минуту я ожидаю, что десятилетиями мертвые механизмы оживут. Запах горящей кожи человека попадает в мои ноздри за долю секунды до того, как я падаю лицом на пыльный пол.

Я переворачиваюсь и встаю на ноги, размахивая атаме по широкой дуге. Я ожидаю увидеть призрака точно позади себя и какое-то мгновенье думаю, что он сбежал, и перемещаюсь в другую игре под называнием "Прихлопни моль" или "Призрачный дартс". Но я все еще чую его и чувствую, как по комнате головокружительными волнами движется гнев.

Он стоит в дальнем конце комнаты, блокируя мне выход обратно в коридор, будто бы я попытаюсь сбежать. Его кожа черна, как сгоревшая спичка, потрескавшаяся и сочащаяся горячим жидким металлом, как будто он покрыт слоем охлажденной лавы. Глаза выделяются ярко-белым. С этого расстояния я не могу понять, просто ли они белые или имеют роговицы. Господи, надеюсь, все-таки имеют. Я ненавижу все это жуткое дерьмо со сверхъестественными глазами. Но, с роговицей или без, они все равно лишены здравого смысла. Годы, проведенные в смерти и горении, позаботились об этом.

- Давай, - говорю я и встряхиваю запястьем; атаме готов рубить и резать. В спине и плечах, куда он ударил меня, легкая боль, но я сбрасываю ее со счетов. Он приближается, медленно передвигаясь. Возможно потому, что ему интересно, почему я не бегу. Или, может, потому, что с каждым движением его кожа еще больше трескается и кровоточит... чем бы ни была это кровоточащая красно-оранжевая фигня.

Это момент перед ударом. Это задержание дыхания, затянувшееся на секунду. Я не мигаю. Он достаточно близко, так что я вижу, что у него есть ярко-голубая роговица и сокращающийся от боли зрачок. Его челюсть висит, губ практически не осталось, они потрескались и облезли.

Я хочу услышать, как она скажет хоть слово.

Он замахивается правым кулаком; он рассекает воздух в дюймах от моего правого уха, достаточно горячий, чтобы обжечь, и я улавливаю чёткий запах жженых волос. Моих жженых волос. Дейзи что-то там говорил о трупах... покрытые кожей кости и пепел. Блядь. Трупы были свежими. Призрак просто сжигает их, высушивает и оставляет. Его лицо разрушено яростью; носа нет, а носовая полость выглядит еще паршивей. Его щеки высушены, как использованный уголь, и мокрые из-за инфекции в некоторых местах. Я пячусь, чтобы держаться подальше от его ударов. Из-за сожженных губ его зубы выглядят слишком большими и показывают постоянную больную улыбку. Как много бездомных людей просыпалось прямо перед его лицом сразу перед тем, как их приготовили изнутри?

Я падаю на землю и наношу удар, умудрившись сбросить его, но все-таки обжигаю голень этой дрянью в процессе. Ткань моих джинсов прилипла в этом месте к голой коже. Но у меня нет времени, чтобы заботиться об этом; его пальцы достигают меня, и я переворачиваюсь. Ткань сдирается вместе с кто-знает-каким количеством кожи.

Черт с этим. Он не издал ни звука. Кто знает, остался ли вообще у него язык, не говоря уже о том, как чувствует себя Анна, говоря через него. Я не знаю, о чем думал. Я собирался ждать. Я собирался быть хорошим.

Я отвожу локоть назад, готовый запустить атаме в его ребра, но не решаюсь. Нож может срастись с моей кожей, если я что-то сделаю не так. Сомнение затягивается на секунду. Достаточно долго, чтобы белое колебание достигло края моего глаза.

Этого не может быть. Должно быть, это кто-то другой, иной призрак, который умер на этом чудовищном заводе. И если и так, то он не умер путем сжигания. Девушка, молчаливо ступающая по пыльному полу, бледна, как лунный свет. Коричневые волосы откинуты назад, падая на ее совершенно белое платье. Я бы узнал это платье везде, было бы оно реальным белым или сделано из чистейшей крови. Это она. Это Анна. Ее босые ноги мягко ступают, издавая тихий звук, когда становятся на бетон.

- Анна. – говорю я и поднимаюсь на ноги. - С тобой все в порядке?

Она не слышит меня. А если и слышит, то просто не оборачивается.

На полу горящий человек хватает мой ботинок. Я свободно отбиваюсь, игнорируя как его, так и запах жженой резины. Я схожу с ума? Галлюцинации? Она не может быть здесь. Это невозможно.

- Анна, это я. Ты слышишь меня? - я иду прямо к ней, но не слишком быстро. Если я буду идти слишком быстро, она может исчезнуть. Если я буду идти слишком быстро, то смогу увидеть слишком много; я смогу повернуть ее и обнаружить, что у нее нет лица, что она просто тупой труп. Она может превратиться в пепел в моих руках.

Раздается хрустящий звук скручивающегося мяса, когда горящий человек подползает на своих ногах. Мне все равно. Что она здесь делает? Почему не говорит? Она просто продолжает уходить, игнорируя все вокруг себя. Только... не все. Бездействующая печь в задней части комнаты. Внезапное плохое предчувствие сдавливает мою грудь.

- Анна... - кричу я; горящий человек добирается до меня по плечу, и возникает впечатление, будто кто-то засунул тлеющий уголек под мою рубашку. Я выворачиваюсь и краем глаза замечаю, будто бы Анна остановилась, но я слишком занят, уворачиваясь, размахивая ножом и снова сбивая призрака с ног, чтобы что-либо сказать.

Атаме горячий. Я должен на секунду в руках отвести его назад и вперед, теперь из-за этого маленького, нелетательного широкого ножа его грудную клетку пересекают красно-оранжевые узкие щели. Теперь я должен просто уложить его, ударив ножом и резко вытащив, возможно, сначала стоит обернуть мою руку рубашкой. Только я не делаю этого. Я просто вывожу его на время из строя и разворачиваюсь.

Анна стоит перед печью, ее пальцы слегка скользят по грубому, черному металлу. Я снова повторяю ее имя, но она не оборачивается. Вместо этого она обхватывает ручку и широко открывает дверцу.

Что-то изменяется в воздухе. Появляется ток, пульсация, и размеры перекашиваются перед глазами. Отверстие печи раскрывается шире, и Анна пробирается внутрь. Сажа пачкает ее белое платье, распространяясь по ткани и по бледной коже, как синяки. Что-то в ней не так; что-то с тем, как она передвигается. Будто она марионетка. Когда она протискивается в отверстие, ее рука и нога выгибаются назад, как у паука, застрявшего в соломе.

Мои губы пересохли. Позади меня горящий человек снова тащится на своих ногах. Ожог на плече заставляет меня отойти; я едва замечаю хромание, вызванное ожогами на моей голени. Анна, уходи оттуда. Посмотри на меня.

Это как смотреть за развитием сна, кошмара, где я беспомощен и ничего не могу сделать, где мои ноги налиты свинцом, и я не могу даже крикнуть предупреждения, какие бы усилия ни прилагал. Когда десятилетиями бездействующая печь возвращается к жизни, выпуская пламя, извергающееся в ее чреве, я кричу громко и без слов. Но это не имеет значения. Анна сгорает за железной дверью. Одна из ее бледных рук, пузыристая и почерневшая, прижимается к ребрам, будто она передумала слишком поздно.

Жара и дым поднимаются от моего плеча, так как горящий человек хватает мою рубашку и разворачивает меня. Его глаза выделяются из-за черного беспорядка его лица, и его зубы скрежещут, открываясь и закрываясь. Мой взгляд возвращается к печи. Я ничего не чувствую в руках и ногах. Я даже не могу сказать, бьется ли мое сердце. Несмотря на ожоги, появляющиеся у меня на плечах, я застыл на месте.

- Прикончи меня, - шипит горящий человек. Я не думаю. Я просто втыкаю атаме в его внутренности, немедленно отпуская, но я все-таки обжигаю ладонь. Я отхожу, так как он резко падает на пол, и бегу к старому ленточному конвейеру, повисая на нем, чтобы не упасть на колени. На долгие секунды комната наполняется смешанными криками, так как Анна горит, и призрак под моими ногами усыхает. Он сворачивается, пока от него не остается того, что едва похоже на человека, обугленного и скрученного.

Когда он перестает шевелиться, воздух резко становится холодным. Я глубоко вздыхаю и открываю глаза; не помню, чтобы закрывал их. В комнате тихо. Когда я смотрю на печь, она пустует в состоянии покоя, и, если я к ней прикоснусь, она окажется холодной, как будто Анны там и близко не было.