Второпях натягиваю форму и бегу со всех ног на французский. Завтрак уже давно кончился. Бросаю учебники на парту, и тут как раз включается телевизор. Сквозь помехи Сэди Флорес, ведущая школьного канала, рассказывает, что клуб латинского языка продает печенье (копят деньги на постройку грота в парке), а регбисты соберутся сегодня в спортзале. С трудом высиживаю уроки, но на истории не выдерживаю и засыпаю. Пробуждение наступает внезапно. Весь рукав в слюне, а Льюис ехидно интересуется:

— Мистер Шарп, когда именно запрет вступил в силу?

— В тысяча девятьсот двадцать девятом. Через девять лет после принятия сухого закона. Как раз перед финансовым обвалом, — мямлю спросонья.

— Очень хорошо. — Но моему ответу он явно не рад. — Сухой закон потом отменили, а запрет нет. Почему?

Вытираю рот. Голова раскалывается пуще прежнего.

— Потому что на черном рынке мастера все еще предлагают свои услуги?

В классе раздаются смешки, но Льюис по-прежнему серьезен. Показывает на исписанную мелом доску. Что-то там про экономические стимулы и торговое соглашение с Евросоюзом.

— Вы, мистер Шарп, во сне чем только не занимаетесь, но на моих уроках лучше бодрствовать.

Его шутке смеются громче. Чтобы не заснуть до звонка, приходится время от времени тыкать себя ручкой.

Возвращаюсь в общежитие и падаю в кровать. Просыпаю урок самостоятельной работы, тренировку по легкой атлетике, встречу дискуссионного клуба. Нормальный ритм жизни сдвигается. Просыпаюсь только к ужину. Как бы вернуться обратно в привычный режим?

Именно так и представлял себе Уоллингфорд, когда читал брошюру. Братец Баррон ее притащил. Газоны не такие зеленые, конечно, и кампус поменьше, зато библиотека впечатляющая и на ужин все являются в костюмах. В эту частную школу попадают по двум причинам: либо хотят поступить в престижный университет, либо из бесплатной средней школы выгнали, и родителям пришлось раскошелиться, чтобы чадо не загремело в заведение для трудных подростков.

Не так круто, как школа Чоут, к примеру, или там академия Дирфилд, но меня взяли, даже несмотря на связь с семьей Захаровых. Баррон сказал: в школе у меня будет нормальная упорядоченная жизнь, без нашего сумасшедшего дома. И я очень старался. Здесь никого не раздражает, что я не мастер, наоборот, хоть где-то отсутствие способностей пригодилось. И все равно лезу в неприятности, что за напасть! Ставки принимаю, когда нужны деньги, мухлюю.

Столовая обшита деревом, а потолки сводчатые, поэтому всегда получается эхо. Стены увешаны портретами директоров, ну и основатель школы, конечно, тоже висит, скалится на меня из своей позолоченной рамы. Полковник Уоллингфорд погиб от проклятия как раз за год до принятия запрета.

Шагаю по истертым мраморным плитам на кухню. Голоса сливаются в смазанный, неясный шум, от которого звенит в ушах. Хмурюсь. В перчатках потеют руки.

Как обычно, ищу взглядом Одри. Ее нет, а от привычки необходимо избавляться. На бывшую девушку нельзя обращать внимание. Причем ровно настолько, чтобы казаться безразличным, тут главное — не перегнуть палку. Переусердствуешь — она тут же все поймет.

Тем более сегодня, когда я в полном разброде.

— Поздновато ты, ужин закончился. — Повариха на меня и не смотрит, вытирает стойку. Лет ей не меньше, чем моему дедуле. Из-под колпака выбилась завитая прядь.

— Знаю, извините.

— Еду уже унесли. Все остыло. — Она поднимает глаза и складывает на груди руки в резиновых перчатках.

— А я люблю холодное, — выдавливаю свою лучшую идиотскую улыбочку.

Женщина качает головой.

— Хорошо, когда аппетит есть, а то такие тощие. В журналах пишут, что вы себя голодом морите, как девчонки.

— Ну, это не про меня.

В желудке бурчит, и она смеется.

— Ладно, иди садись, принесу тебе тарелку. И печенье возьми.

Теперь я в ее глазах бедный голодный мальчик.

Еда в Уоллингфорде нормальная, не как в обычных школах. Печенье достаточно сладкое, и имбиря в нем хватает. Спагетти чуть теплые, конечно, зато с мясом и томатным соусом. Подбираю с тарелки остатки кусочком хлеба. К столу подходит Даника Вассерман.

— Можно присесть?

Смотрю на настенные часы.

— Скоро уже занятия.

Растрепанные темно-русые кудряшки забраны под деревянный обруч. На боку болтается холщовая сумка, утыканная значками: «ЕМ ТОЛЬКО ТОФУ», «ДОЛОЙ ВТОРУЮ ПОПРАВКУ» и «У МАСТЕРОВ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА».

— Ты на дискуссионный клуб не пришел.

— Ну да.

Данику я избегаю с самого появления в Уоллингфорде. Хамлю ей постоянно, хотя мне это совсем не нравится. А она еще и с Сэмом дружит, так что бегать от нее вдвойне сложно.

— Мама хочет с тобой поговорить. Утверждает, что ты на крышу неспроста полез — просил о помощи.

— Ну да. Именно поэтому и кричал: «Помогите!» Развлекаюсь-то я обычно по-другому.

Фыркает раздраженно. Вассерманы входят в число основателей юридического сообщества, которое пытается опять сделать работу мастеров легальной, ужесточив наказания за серьезные проклятия. По телевизору как-то показывали ее мамашу: сидела в своем кабинете (Принстон, кирпичный домик, цветущий садик и все такое) и рассказывала, что, даже несмотря на запрет, на свадьбы и крещения всегда зовут мастера удачи. Говорила, что магия может быть полезной, а запрет на легальное использование способностей лишь помогает криминальным сообществам. Призналась, что сама мастер. Ничего такую речь толкнула. Очень опасную речь.

— Мама все время общается с мастерами. Занимается проблемами, с которыми сталкиваются их дети.

— Да знаю-знаю. Послушай, Даника, я и в прошлом году в ваш клуб поддержки мастеров не вступил, и сейчас впутываться не хочу. Я не мастер, и мне плевать, мастер ли ты. Хочешь кого-нибудь завербовать или там спасти — поищи в другом месте. С твоей матерью тоже встречаться не собираюсь.

Не уходит.

— Я не мастер. Совсем нет. Просто хочу…

— Да какая разница. Сказал же — мне плевать.

— Плевать, что в Южной Корее мастеров вылавливают и расстреливают, как животных? Что здесь, в Штатах, их законодательно фактически вынуждают работать на преступные синдикаты? Тебе на все это наплевать?

— Да, наплевать.

В дверях столовой возникает Валерио. Даника хватает сумку и поспешно удаляется. Конечно, зачем ей рисковать — еще выговор вкатают за прогул. По пути оборачивается и смотрит на меня разочарованно-озабоченно. Гадко получилось.

Запихиваю в рот последний кусок и встаю.

— Мои поздравления, мистер Шарп. Сегодня вы спите в своей комнате.

Киваю, прожевывая хлеб. Может, все-таки оставят в школе, если сумею эту ночь продержаться?

— Учтите, пес завуча сторожит в коридоре. Решите прогуляться посреди ночи — поднимет лай. Так что не высовывайтесь подобру-поздорову, в туалет в том числе. Понятно?

Сглатываю.

— Да, сэр.

— Идите к себе и делайте уроки.

— Конечно. Уже иду. Спасибо, сэр.

Обычно-то я всегда возвращаюсь из столовой в компании, а сейчас вот бреду один. Повсюду набухли почки, мыши летучие проносятся на фоне закатного неба, пахнет свежескошенной травой и дымом. Где-то жгут давно опавшие, гнилые листья, оставшиеся с зимы.

Сэм склонился над столом и выводит какие-то каракули в тетради по физике. Наушники нацепил, повернулся медвежьей спиной к двери и даже не оборачивается, когда я шлепаюсь на кровать. Обычно у нас всего часа три на домашнее задание, а потом еще два часа занятий. Так что если хочешь поразвлечься после полдесятого вечера, приходится в этот перерыв усиленно зубрить. Вряд ли Сэму задали по физике нарисовать большеглазую зомби-девицу, которая откусывает голову Джеймсу Пейджу, одному подонку из двенадцатого класса. А было бы здорово, я бы такого физика зауважал.

Достаю из рюкзака учебники и принимаюсь за тригонометрию. Карандаш бессмысленно скользит по бумаге, ничего путного из урока не помню. Лучше почитаю мифологию. Что-то там про Олимп, какие-то очередные перипетии в их сумасшедшей древнегреческой семейке. Гера дурит мозги беременной подружке мужа Семеле, и та уговаривает Зевса явиться ей во всей красе. Тот, конечно, знает, что этим убьет девчушку, и все равно соглашается. Показывает дурочке небо в алмазах, а потом вырезает из обуглившегося тела младенца Диониса и зашивает в собственное бедро. Неудивительно, что тот потом пил не переставая. Дочитываю до того момента, как маленького Диониса переодевают в девочку (чтоб от Геры уберечь, ну да), и тут раздается стук в дверь.

— Что такое? — Сэм вынимает наушник и разворачивается на стуле.

— Тебя к телефону. — Вошедший Кайл обращается ко мне.

Наверное, пока не появились мобильники, студентам приходилось вечно откладывать четвертаки, чтобы звонить домой с телефона-автомата. Такие агрегаты висят в общежитиях на каждом этаже, их не снимают, несмотря на эпизодические ночные звонки разных шизиков. Иногда это старье оказывается полезным. В основном родители звонят, когда чадо на эсэмэски не отвечает, потому что аккумулятор сел. Или вот моя мама из тюрьмы.

Знакомая тяжесть черной телефонной трубки.

— Алло.

— Я просто тебя не узнаю. Ты в этой школе повредился умом. Зачем на крышу полез?

Вообще-то маме не положено звонить из тюрьмы на телефон-автомат. Но как-то она ухитряется Сначала звонит невестке, а Маура перенаправляет вызов мне или кому-нибудь еще. Адвокату. Филипу. Баррону. А потом оплачивает счет.

Разумеется, можно так и на мобильник звонить, но мама твердо верит, что все разговоры по мобильнику прослушивает некая злобная правительственная организация поэтому всегда использует телефон-автомат.

— Со мной все в порядке. Спасибо, что звонишь.

Снова вспоминаю, что утром приедет Филип. Вот бы он не явился, и все спустили бы на тормозах. Нереально, конечно.

— Спасибо, что звоню? Я же твоя мать! Я должна быть рядом! Как несправедливо, что приходится торчать здесь. Ты бы не разгуливал по крышам, если бы жил в нормальной семье, с матерью. Я предупреждала судью, что так и получится, если меня запрут. Ну не прямо так, конечно. Но все равно предупреждала.

Поговорить мама любит. Иногда так и мычишь все время, и ни одного слова вставить не удается. Сейчас особенно: она ведь далеко, не дотронется, не заставит плакать от отчаяния, только и может, что говорить.

Магия эмоций — очень сильная магия.

— Послушай, отправляйся домой с Филипом. Наконец-то будешь среди своих. В безопасности.

Среди своих. Среди мастеров. Но я-то не мастер. Единственный в семье. Закрываю трубку ладонью.

— Мне грозит опасность?

— Конечно же нет. Не мели чепухи. Я такое письмо чудесное получила от того графа. Хочет отправиться со мной в круиз, когда выйду. Как думаешь? Поехали с нами, скажу, что ты мой помощник.

Улыбаюсь. От матери иногда мороз по коже, а иногда она манипулирует людьми, но меня-то все равно любит.

— Ладно, мам.

— Правда? Милый, как замечательно. Такая несправедливость с этой тюрьмой. Как они могли отнять меня у детей, я ведь им сейчас нужна как никогда. Недавно говорила с адвокатами — обещали все исправить. Написал бы письмо, вдруг поможет.

Не буду я ничего писать.

— Пора, мам. Занятия вечерние начинаются. Мне нельзя сейчас разговаривать.

— Хочешь, поговорю с вашим комендантом. Как его зовут? Валери?

— Валерио.

— Только дай ему трубку. Я все объясню. Уверена, он поймет.

— Мне правда пора. Уроков кучу задали.

Смеется. Слышу, как на том конце щелкает зажигалка, как она глубоко затягивается, как тлеет сигарета.

— Да что с тобой? Со школой же покончено.

— Будет покончено, если не сделаю уроки.

— Милый, ты всегда все воспринимаешь слишком серьезно. В этом твоя проблема. Мой самый младшенький…

Прямо вижу, как она прислонилась к крашеной стенке тюремного коридора и разглагольствует, размахивая руками.

— Пока, мам.

— Держись братьев. С ними ты в безопасности.

— Пока, мам, — повторяю я и кладу трубку. В груди что-то сдавило.

Так и стою у телефона, пока не раздается звонок и из классов не выбегают ученики.

На полосатом диване устроились двое футболистов-одиннадцатиклассников — Рауль Пэтак и Джереми Флетчер-Фиске, машут мне. Киваю в ответ. Покупаю в автомате большой стакан кофе и высыпаю туда пакетик с «горячим шоколадом». Вообще-то автоматы здесь для учителей, по мы постоянно пьем кофе, и всем наплевать. Сажусь на диван. Джереми корчит рожу:

— Гигишники наслали порчу?

— Ага, мамочка твоя.

Я даже не особо злюсь. ГИГИ — это сокращение, какой-то длинный медицинский термин, «мастер» просто-напросто. Отсюда и гигишники.

Да брось. Есть предложение. Сведи меня с кем — нибудь: надо поработать над девчонкой, хочу затащить ее в постель. После выпускного. Я заплачу.

— Не знаю никого.

— Врешь.

Он смотрит на меня, не отводя глаз, пренебрежительно, словно удивляется, что еще приходится эдакое ничтожество уламывать. Когда Флетчер-Фиске просит помочь, такие, как я, должны прыгать от радости. Мы же для этого только и нужны.

— Она обещала снять все амулеты, явно сама не прочь развлечься.

Сколько, интересно знать, он готов отстегнуть? Нет уж, явно маловато будет, чтобы нарываться на неприятности.

— Извини, ничем не могу помочь.

Рауль достает из внутреннего кармана куртки конверт и сует мне.

— Слушайте, не буду я. Говорю же: не могу, и все тут.

— Да нет. Я тут видел мышь. Уверен на все сто, она бежала к мышеловке, ну той, с клеем. Пятьдесят баксов на клей. Сегодня попадется.

Он ухмыляется и чиркает пальцем по горлу.

Джереми недоволен. Думал еще меня потрясти, но разговор уже ушел от темы.

Запихиваю конверт в карман. Надо бы реагировать поспокойнее.

— Надеюсь, нет. Очень уж полезная для бизнеса мышь. Пусть еще побегает.

Вечером напомню Сэму записать эту ставку. Пусть тренируется.

— Ага. Тебе лишь бы денежки наши прикарманить, — улыбается Рауль.

Пожимаю плечами. А что тут скажешь?

— Спорим: отгрызет себе лапку и слиняет. Она настоящий боец, — встревает Джереми.

— Так и поставь, — откликается Рауль. — Ну что?

— Денег не взял.

И Джереми нарочито клоунским жестом выворачивает карманы штанов.

— А я одолжу, — смеется его приятель.

Не мокко, а кипяток какой-то. Как же противно с ними разговаривать!

— Если будешь ставить — Сэм примет.

Футболисты разом замолкают и начинают пялиться на моего соседа. Тот сидит напротив и что-то вычерчивает на миллиметровке. За тем же столом размахивает сжатым кулаком Джилл Пирсон-Уайт, кидает какие-то странные игральные кости.

— Ты ему наши деньги доверишь? — интересуется Рауль.

— Я доверяю ему, а вы — мне.

— Доверяем? Прошлой ночью ты тут просто какой-то «Полет над гнездом кукушки» устроил. — Девчонка Джереми изучает драматургию, вот он и нахватался названий фильмов. — А теперь уезжаешь?

Как я устал! Хотя поспал же днем и кофе выпил. Все без толку. Еще и объясняй всем подряд про хождение во сне. И никто не верит.

— Это мое личное дело.

Постукиваю по краешку торчащего из карма-па конверта:

— А вот это профессиональное.

Лежу и пялюсь в потолок. Интересно, хватит ли кофе и шоколада? Если и сегодня буду ходить но сне — точно выкинут из школы насовсем. Спать нельзя ни в коем случае. В коридоре возится собака, царапает когтями по паркету, устраивается поудобнее и ложится под дверь.

Как там, интересно, Филип? Ни разу в глаза не посмотрел с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Не то что Баррон. И с сыном никогда не разрешал мне играть. А теперь придется торчать в его доме, пока не вернусь обратно в Уоллингфорд.

— Эгей! — Сэм тоже не спит. — На тебя смотреть страшно. Лежишь и таращишься в потолок. Как мертвый. Не моргаешь даже.

— Моргаю. Просто не хочу засыпать. — Я стараюсь говорить потише.

Сэм шуршит простыней и переворачивается па бок.

— А чего так? Боишься, что…

— Ага.

— Ясно.

Хорошо, что выражения лица в темноте не видно.

— Вот если бы ты сделал что-нибудь ужасное? Такое, что никому в глаза не можешь посмотреть, кто об этом знает?

Почти шепчу. Он меня, может, и не слышит вовсе. И зачем вообще об этом говорить? Никогда ни с кем не говорил на эту тему, тем более с Сэмом.

— Так ты правда хотел спрыгнуть с крыши? Черт, как я не понял, к чему все идет?

— Да нет. Честное слово.

Лежит сейчас небось и думает, что бы такого сказать. Кто меня дергал за язык?

— Ну хорошо. Сделал что-то ужасное. А зачем?

— А ты не знаешь.

Глупость какая-то. Почему не знаю?

Похоже на одну из его настольных игр. Вы на перекрестке. Маленькая извилистая тропинка ведет к горам, а большая — к городу. По какой отправитесь? Словно я персонаж, за которого он играет, но правила больно дурацкие.

— Не знаешь, и все тут. В этом и дело. Не веришь, что вообще на такое способен, но сделал.

Мне правила тоже не нравятся.

Сэм усаживается в кровати.

— С этого, думаю, и следует начать. Должен быть мотив. Если не узнаешь, зачем сделал, наверняка сделаешь снова.

По-прежнему пялюсь в потолок. Почему же я так устал?

— Как сложно быть хорошим человеком, когда точно знаешь, что ты плохой.

— Иногда я совершенно не понимаю, врешь ты или нет.

— А я никогда не вру. — Вот опять соврал.

Всю ночь не спал, поэтому утром торможу пострашному. Только холодный душ и спасает — после него хоть могу одежду нацепить и встретить Валерио. Он вроде выдохнул с облегчением: еще бы — я живой и к тому же никуда из комнаты не делся. С ним Филип. Темные волосы прилизаны, загорелый, в дорогущих черных очках отражается утренний свет, на запястье блестят золотые часы, зубы оскалены в белоснежной улыбке.

— Мистер Шарп, совет попечителей школы проконсультировался с юристами. Если вы хотите вернуться к занятиям — необходима справка от терапевта. Доктор должен подтвердить, что хождение во сне не повторится. Все ясно?

Уже было открываю рот, чтобы сказать: «Да, ясно», но брат, все еще улыбаясь, кладет мне на плечо затянутую в перчатку руку.

— Готов?

Отрицательно мотаю головой и киваю на комнату. Сумки не собраны, везде валяются учебники, кровать не застелена. Да уж, явился наконец, неплохо было бы поинтересоваться моим здоровьем. Все-таки чуть с крыши не упал. Явно же что-то не так.

— Помочь?

Интересно, заметил ли Валерио, какой у него голос напряженный? В нашей семье считают: нельзя показывать простачкам уязвимые места. А простачки — это все, кто не из нашей семьи.

— Да нет, порядок.

Достаю из шкафа холщовую сумку.

Филип поворачивается к коменданту:

— Спасибо большое, что позаботились о брате.

Валерио, похоже, дара речи лишился от удивления. «Позаботились» — не совсем точная формулировка: всего-то позвонил пожарным, чтобы меня с крыши сняли.

— Для нас это было таким…

— Самое главное, он не пострадал.

Я закатываю глаза и принимаюсь запихивать в сумку вещи: грязная одежда, айпод, учебники, домашние задания, маленькая стеклянная статуэтка кошки, флешка со всеми школьными работами. Слушать даже не буду, о чем они там треплются. Всего пара дней. За пару дней я справлюсь.

По дороге к машине Филип оборачивается ко мне:

— Что же ты ведешь себя как идиот?

Пожимаю плечами. Удалось ему все-таки меня зацепить.

— Я думал, что уже достаточно вырос.

Брат достает брелок с ключами и снимает «мерседес» с сигнализации. На пассажирском сиденье бардак — скидываю стаканчики из-под кофе на пол, прямо на смятые распечатки дорожной карты.

— Ты, надеюсь, хождение во сне имеешь в виду? Потому что вырос ты или не вырос, а идиотом так и остался.