В старом доме никто ничего не выбрасывал. Одежду сваливали в кучи, которые постепенно превращались в холмы, а потом в настоящие горы. Мы с братьями по ним лазали и прыгали. В коридоре сплошные завалы, в спальне тоже — родителям даже пришлось в конце концов перебраться спать в отцовский кабинет. Повсюду пустые мешки и коробки. Настоящий хаос. Коробки из-под колец, кроссовок, платьев. Пачка потрепанных журналов (папа собирался читать какие-то статьи), сверху старый тромбон (мама хотела соорудить лампу), вокруг разбросаны пластмассовые ножки и ручки (одной девчонке из Карни пообещали сшить из них куклу) и бесконечные россыпи запасных пуговиц (некоторые до сих пор в магазинных бумажных пакетиках). На кухонном столе на башне из тарелок опасно накренилась кофеварка.

Так странно сюда вернуться. Все — как было при родителях. Подбираю со стола пятицентовик и перекатываю между костяшками пальцев. Папа научил.

— Натуральный свинарник. — Дед появляется в дверях столовой, пристегивая на ходу подтяжки.

В Уоллингфорде в общежитиях всегда порядок, комнаты проверяют регулярно и за бардак могут оставить в субботу после уроков. Я столько времени там прожил, что теперь к узнаванию примешивается легкая неприязнь. Пахнет чем-то плесневелым и затхлым, а еще кисловатым, похоже на застарелый запах пота. Филип бросает мою сумку на покрытый трещинами линолеум.

— Дедушка, машину не одолжишь?

— Завтра. Если успеем убраться хотя бы чуть-чуть. С доктором договорился?

— Ну да. — Снова вру. — Потому и нужна машина.

На самом деле мне нужно время и не нужны свидетели. В плане по возвращению в Уоллингфорд действительно значится доктор, но на прием я, конечно, не записывался.

Брат снимает черные очки:

— Договорился на когда?

— На завтра. — Перевожу взгляд с деда на Филипа, сочиняю прямо на ходу. — На два. С доктором Черчиллем, специалистом по сну. Из Принстона. Ты не против?

Во вранье всегда лучше подмешивать как можно больше правды. Я сказал им, куда поеду, но не сказал зачем.

— Жена вам передала кое-что. Пойду принесу, пока не забыл.

Ни дед, ни брат не выказывают ни малейшего желания поехать со мной на липовую встречу. Слава богу. Хотя расслабляться рано.

Если старый дом разрезать пополам, можно, наверное, обнаружить нечто вроде древесных годовых колец или осадочных слоев в породе. Белая с черным шерсть (когда мне было шесть, мы завели собаку), отбеленные кислотой мамины джинсы, семь заляпанных кровью наволочек (тогда я ободрал коленку). Все семейные секреты зарыты в бесконечной свалке.

Иногда это просто бардак, а иногда получается волшебство. Мама могла залезть в какой-нибудь темный угол, шкаф или сумку и достать оттуда все, что угодно. Раз, перед новогодней вечеринкой, достала себе бриллиантовое колье и кольцо с красивым крупным топазом. Когда я слег с температурой, а читать было совсем нечего, вынула откуда-то все «Хроники Нарнии». После Льюиса нашла резные шахматы ручной работы.

Дед моет чашку и выглядывает в окно:

— Гляди, сколько кошек. Там, в сарае.

Филип аккуратно ставит на стол пакет с продуктами. Что-то у него странное с лицом.

— Бездомные.

Старик вилкой вылавливает из тостера засохший кусочек хлеба и бросает в мусорный пакет, подвешенный к дверной ручке.

Подхожу к окну. Полосатый котяра плавным текучим движением вспрыгивает на ржавую банку из-под краски. Белая кошка уселась среди сорняков, кончик хвоста чуть подрагивает.

— Как думаешь, давно они здесь ошиваются?

Дедушка качает головой.

— Наверняка чьи-то питомцы. Не похожи на бездомных.

Фыркает.

— Покормить, что ли?

— Лучше капканы поставь, — отзывается Филип. — Пока не расплодились.

Он уезжает, а я все-таки иду их кормить. Ставлю на землю банку с тунцом, но звери боязливо держатся на расстоянии. Зато когда отхожу к дверям дома, начинается настоящая драка. Пять кошек — белая, две полосатые (похожи как две капли воды), пушистая черная с белым пятном на шее и маленькая палевая.

Все утро мы с мрачным видом драим кухню, натянув резиновые перчатки. Выкидываем кучу ржавых вилок, решето, пару кастрюль. Под линолеумом обнаруживается целое семейство тараканов. Успеваем нескольких передавить, но большинство разбегается. После обеда звоню Сэму, но трубку снимает Йохан. Мой сосед по комнате поглощен экспериментом: проверяет, контролируют ли парни из двенадцатого «летное пространство над своим газоном». То есть держит ногу над вышеупомянутым газоном и ждет, пока кто-нибудь не съездит ему по морде. Ладно, потом перезвоню.

— С кем говорил? — Дед вытирает лицо футболкой.

— Ни с кем.

— Вот и хорошо, работы невпроворот. Сажусь верхом на кухонный стул и кладу подбородок на спинку.

— Думаешь, со мной что-то не так?

— Думаю, в доме надо прибрать. Лет мне уже немало, поэтому вкалывать полагается тебе. Ты же у нас не красавчик белоручка.

Смеюсь.

— Мне-то лет как раз мало, но я не вчера родился. Ты не ответил на вопрос.

— Раз такой умный, сам и скажи мне, что происходит.

Ухмыляется. Очень его забавляют словесные перепалки. Как в то лето в Карни, когда я мальчишкой бегал по двору. Он никогда не использовал нас, чтобы обдурить простачка или припрятать краденое. Зато постоянно заставлял лужайку косить.

Лучше попробовать по-другому.

— А что происходит? Про себя не знаю, но с Маурой наверняка что-то неладно.

— В смысле? — Улыбка сходит с его лица.

— Сам же видел — она в ужасном состоянии, музыку какую-то слышит. Ты говорил, Филип над ней поработал.

Дед качает головой и бросает футболку на стол.

— Он не…

— Да брось. Я не слепой. Знаешь, что она мне сказала?

Старик не успевает ответить — кто-то стучится. Мы оборачиваемся. Одри, нахмурившись, смотрит сквозь грязное стекло. Вид у нее такой, словно не туда попала. Поворачивает ручку и толкает непослушную заднюю дверь.

— Как ты меня нашла?

От удивления голос делается чужим и отстраненным. Вот так бы всегда.

— Все адреса студентов вывешены на сайте, в личных данных.

Качает головой и смотрит на меня как на идиота.

— Ну да, а я и есть законченный идиот, ты уж извини. Входи. Спасибо за…

— Тебя отчислили?

Положила руку на пояс. Обращается ко мне, но смотрит мимо — на кипы газет, нагромождение пепельниц, ноги от манекенов, чайные пятна на столешнице.

— Временно.

Голос предательски дрожит. Вроде бы уже привык все время кого-то терять, привык, что Одри нет рядом. Но не видеть ее каждый день в классе, во дворе — от этого тоска делается совершенно нестерпимой. Внезапно мне становится наплевать: черт с ним — с деланым безразличием.

— Проходи в гостиную.

— Я дедушка Касселя.

Дед протягивает левую ладонь. Несколько пальцев на резиновой перчатке болтаются. Хорошо, что черные культи не видно. Метка мастера смерти.

Одри бледнеет и прижимает к груди руку в синей перчатке. Словно только что догадалась.

— Простите. Дед, это Одри. Одри — мой дедушка.

— Такая милашка. Зови меня просто Дези.

Зачесывает назад волосы и ухмыляется. Старый шельмец.

Мы проходим мимо него в гостиную. Усаживаюсь на дырявый диван. Интересно, что она думает? Может, спросит про дом или про деда? Мальчишкой мне нравилось приводить сюда друзей. Даже гордился. Они терялись в нашем хаосе, а я так ловко перепрыгивал через кучи одежды, через осколки и черепки. А теперь вот не знаю, как такое объяснить. Настоящее безумие.

— Держи.

Одри достает из блестящей черной сумочки кипу распечаток и бросает их мне. Потом тоже плюхается на диван. Чуть влажные рыжие волосы скользят по моей руке. Как будто она только из душа.

У Лилы волосы были светлые. Белокурые волосы, красные от крови, — такими я их помню.

Тру глаза изо всех сил. Не хочу ничего вспоминать, не хочу ничего видеть. Думал, что Одри поможет мне стать таким же, как все. Только бы считала меня обыкновенным, только бы любила.

Сумею ее вернуть? Надолго ли? Опять ведь облажаюсь, и она меня бросит. Я все-таки не настолько хороший мошенник.

— Иногда люди бывают подвержены лунатизму из-за снотворного. — Одри показывает на распечатки. — Фармацевтические компании об этом обычно умалчивают. Откопала несколько статей в библиотеке. Один даже во сне машину водил. Ты бы мог им сказать…

— Что пил таблетки от бессонницы?

Прижимаюсь к ее плечу, сквозь свитер вдыхаю запах.

Не отстраняется. Поцеловать Одри прямо тут? Нет — срабатывает инстинкт самосохранения. Трудно доверять тому, кто однажды сделал тебе больно, трудно вновь полюбить. Но ведь хочется. Иногда даже думаю: чем больнее было, тем сильнее хочется.

— Наври. Не обязательно же правду говорить.

Объясняет как маленькому. Мило, конечно, но и унизительно немного. А план неплохой. Сообразил бы раньше — так бы им и сказал. Может, не выгнали бы тогда.

— Я уже признался директрисе, что в детстве ходил во сне.

— Черт. Тогда мы в пролете. А то в Австралии из-за одного лекарства народ по ночам объедался до безобразия и двери красил.

Наклоняет голову. Из-за воротника выскальзывает цепочка с шестью крошечными амулетами. Удача. Сны. Эмоции. Тело. Память. Смерть. Седьмой кулон — трансформация — цепляется за свитер.

Представляю, как сдавливаю руками ее тонкую шею. Слава богу, сразу же делается жутко. Не люблю думать о таком, но это единственный способ проверить, убедиться, что жуткое чудовище внутри меня не просится на свободу.

Поправляю гематитовую подвеску. Подделка, скорее всего. Мастеров трансформации днем с огнем не сыщешь, поэтому настоящие амулеты делать некому. Такой мастер рождается раз в поколение или еще реже. А остальные — тоже фальшивые?

— Спасибо. Идея хорошая.

Одри прикусывает губу.

— Может, это из-за смерти отца?

— В смысле? — Я откидываюсь на гладкий подлокотник. — Он в аварии погиб, посреди бела дня.

— Из-за стресса иногда ходят во сне. А мама в тюрьме? Тоже причина.

Еле сдерживаюсь, чтобы не кричать.

— Папы уже три года как нет. Мама сидит почти столько же. Ты же не думаешь…

— Не злись.

Тру виски.

— Да не злюсь я! Ладно. Чуть с крыши не загремел, вылетел из школы, ты считаешь меня шизиком. Есть от чего на стенку лезть. — Делаю пару глубоких вдохов и выдаю свою самую виноватую улыбку. — Но на тебя я не злюсь.

— Вот и хорошо. На меня не надо.

Одри пихает меня в бок. Хватаю ее за руку.

— Я справлюсь. И с Норткатт разберусь, и в Уоллингфорд примут обратно.

Противно, что она сидит тут, посреди семейного бардака. И знает теперь обо мне слишком много: как будто наизнанку вывернулся, показал нутро.

Но я не хочу, чтобы Одри уходила. Она бросает опасливый взгляд в сторону кухни и шепчет:

— Слушай, только не бесись опять. А тебя не могли коснуться? Ну, знаешь, гигишники?

Коснуться. Поработать. Проклясть.

— Чтобы я ходил во сне?

— Чтобы спрыгнул с крыши. Как будто самоубийство.

— Денег такая штука стоит уйму. К тому же я все еще живой, так что вряд ли.

Не хотелось бы распространяться, но я и сам думал о подобной возможности. Не только я — все семейство, даже тайную ночную сходку устроили поэтому поводу.

— Спроси деда.

«Раз такой умный, сам и скажи мне, что происходит».

Киваю и рассеянно слежу, как она убирает в сумку распечатки. Мы легонько обнимаемся. Теплое дыхание щекочет шею, мои руки у нее на талии. С Одри я бы смог стать как все. Она словно опрометчивое обещание самому себе: «Ты сможешь стать нормальным парнем».

— Ну, пока.

Не успеваю сделать никакой глупости.

Проводив Одри. внимательно смотрю на деда. Отковыривает отверткой приржавевшие конфорки, даже ухом не ведет. А на меня, может, Захаровы ополчились. Он на них работал и, конечно, в курсе таких делишек — гораздо лучше меня все знает.

А не потому ли дед приехал?

Меня защищать.

Обессиленно прислоняюсь к раковине. К ужасу примешиваются благодарность и чувство вины.

Ночую в своей старой комнате. На потолке ветхие репродукции Магритта, на полках игрушечные роботы и книжки про мальчишек Харди. Мне снится дождь.

Точно знаю, что сплю, но дождевые капли страшно холодные. Вода заливает глаза, почти ничего не видно. Прикрываю лицо ладонью и, согнувшись в три погибели, ковыляю на свет.

Старый сарай позади дома. Ныряю внутрь. Нет, это, наверное, не наш сарай. Никаких инструментов и обломков мебели, только длинный коридор. Горят факелы. При ближайшем рассмотрении вижу: их удерживают торчащие из стены руки. Настоящие руки, не гипсовые. Вот одна поудобнее перехватила железную рукоять. Подпрыгиваю от неожиданности. Их словно отсекли на уровне запястья и приделали к стене — виден неровный срез.

— Эгей! — кричу, совсем как тогда на крыше.

Тишина.

Озираюсь. На деревянном полу от дождя натекла лужа. Но это же сон, какой смысл возвращаться и запирать сарай? Иду по неимоверно длинному коридору. Передо мной облезлая дверь, вместо ручки — оленье копыто. Жесткие шерстинки щекочут ладонь.

В комнате на полу хлопчатобумажный матрац, как у Баррона в общежитии, и комод. По-моему, тот самый, что мама купила через сайт eBay по Интернету, собиралась еще выкрасить его в ярко-зеленый цвет и поставить в гостевой спальне. В ящиках старые джинсы Филипа. Сухие, надеваю их. На дверце висит белая отцовская рубашка — я хорошо помню дырку на рукаве, прожженную сигаркой, пахнет его кремом после бритья.

Я знаю, что сплю. Совсем не страшно, но я пребываю в замешательстве. Возвращаюсь в коридор и поднимаюсь по лестнице к белой дверце. На ней висит хрустальный шнурок. Такие обычно показывают в телешоу сети PBS — шнурок, чтобы слуг вызывать. На этот нанизаны блестящие подвески от старой люстры. Дергаю. Где-то, порождая эхо, звенят колокольчики. Дверца открывается.

Посреди большой серой комнаты стоят старый садовый стол и пара стульев. Наверное, я все-таки в нашем сарае — сквозь щели в досках видно, что на улице до сих пор гроза.

На вышитой шелковой скатерти два серебряных подсвечника и два хрустальных бокала, две золоченые тарелки на серебряных блюдах накрыты серебряными колпаками.

Из темноты появляются кошки, сотни кошек — полосатые, трехцветные, рыжие, палевые, черные. Крадутся ко мне, толкаются, чтобы подобраться поближе.

Вспрыгиваю на стул и хватаю подсвечник. Что еще, интересно знать, выкинет мое больное воображение? В комнате появляется маленькое создание в платье, лицо закрыто вуалью. У дорогих кукол обычно похожие наряды. В доме у Лилы таких была куча, только мать запрещала трогать. Но мы все равно выкрадывали их у нее из-под носа. Однажды утащили одну к деду во двор. Играли, будто принцессу похитил мой могучий рейнджер, а сломанный тамагочи служил межзвездной картой. Крошечное платье тогда запачкали травой и порвали немного. У этого тоже дырка на подоле.

Вуаль сброшена. Передо мной на задних лапах стоит кошка, наклонила треугольную головку, вывернула шею под неестественным углом. Кошка в платье.

Громко смеюсь.

— Помоги мне. — Голос тихий, как у Лилы, только акцент необычный. Может, кошки всегда так разговаривают?

— Ладно.

Что тут еще скажешь?

— На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять, — говорит белая кошка — Лила.

Остальные звери молча наблюдают. Хвосты дергаются, подрагивают усы.

— Кто тебя проклял? — пытаюсь сдержать смех.

— Ты.

Моя улыбка превращается в оскал. Лила мертва, а коты не ходят как люди, не складывают молитвенно лапки на груди, не разговаривают.

— Только ты можешь его снять.

Смотрю на ее пасть, на клыки. У нее же губ нет, как она произносит слова?

— Подсказки повсюду. Времени мало.

Напоминаю себе: это всего лишь сон. Запутанный сон. Но мне и раньше снились кошки.

— Это ты откусила мне язык?

— Ты вроде его вернул.

Смотрит не мигая. Собираюсь ответить, но тут в спину впиваются когти, я вскрикиваю от боли. И просыпаюсь.

Сижу в кровати в своей старой комнате. В окошко барабанит дождь. Вымок насквозь. Все одеяла мокрые. Дрожь никак не унять, и я обхватываю себя руками.