Бежевая плитка в ванной почему-то выглядит знакомо, но я как будто смотрю не с той стороны.

Получается, белая кошка — Лила? Сумасшествие. А Баррон все время держал ее здесь взаперти? Еще более дико. Неужели я никого не убивал? Эта мысль окончательно выводит меня из равновесия. Что же делать?

Смотрю на свое отражение: волосы всклокочены, вместо глаз две черные кляксы. Страшно ли мне? Убийца я или нет? Не поехала ли крыша?

В зеркале виден краешек ванной. От неожиданно нахлынувшего чувства дежавю кружится голова. Спотыкаюсь и чуть не падаю.

Я бился в воде, руки превратились в щупальца, потом в морские звезды, потом в извивающихся змей. Все шло не так. Я разваливался на куски, голова ушла под воду и…

Опять что-то забыл?

Скорчившись на полу, протягиваю руку к водопроводному крану. Почему-то кажется, что точно знаю, какой он на ощупь. Память окончательно сходит с ума, на реальность уже совершенно не похоже: вспоминаю, как вместо пальцев выросли черные изогнутые когти.

Меня захлестывает нестерпимый животный страх. В голове стучится одна-единственная мысль: нужно выбираться отсюда. Спешу на улицу, почти на автопилоте запираю дверь на замок, сажусь в машину и пытаюсь успокоиться. Глупый ребенок спасается от воображаемых привидений. Съедаю шоколадку, вкуса не чувствую — словно во рту песок, но все равно прожевываю и глотаю.

Надо во всем разобраться.

В воспоминаниях зияют черные дыры, но сколько я ни пытаюсь сосредоточиться — без толку.

Тут требуется мастер. Чтобы задавал поменьше вопросов и помог сложить воедино отдельные кусочки, увидеть картину. Поворачиваю ключ зажигания. Съездим-ка на юг.

Магазин на шоссе № 9, в общем-то, и не магазин вовсе, а настоящий блошиный рынок — десятки маленьких лавочек теснятся прямо внутри огромного, похожего на склад здания. Мы с Барроном вечно уламывали деда или Филипа отвезти нас туда, а потом целый день болтались среди прилавков, разделенных плотными занавесками, уплетали хот-доги, покупали дешевые ножики и прятали в сапогах. Там еще одна девчонка торговала соленьями из большой бочки, Баррон сразу же отправлялся с ней любезничать, а сам потом ворчал, что ему приходится со мной возиться.

Ничего вроде не изменилось. Перед входом большой ящик с пасхальными корзинками, рядом продавщица. Кроличьи шкурки — три на пятерку. Какой-то парень явно нацелился стащить парочку.

Вхожу. От запахов съестного начинает урчать в желудке. Иду мимо лотка с бумажниками из кожи угря, мимо прилавка с тяжелыми серебряными кольцами и оловянными драконами. В самом конце ряда расположились предсказатели — бархатные юбки, меченые карты. За пять долларов можно узнать, что «иногда вам одиноко даже среди друзей», или «страшная потеря сделала вас необычайно чувствительным», или даже что «вы обычно застенчивы, но скоро окажетесь в центре внимания».

В Джерси полно таких местечек. Это ближайшее, всего в двадцати милях от Карни. На самом-то деле предсказатели продают амулеты, так и зарабатывают на жизнь. Амулеты делают ушедшие на покой мастера. Тут даже можно краем глаза увидеть некоторых — предлагают свои услуги: у них можно заказать недорогое проклятие в обход криминальных кланов. А талисманов много, и они, как правило, работают, в отличие от тех, что продают в больших торговых центрах и на заправках.

Подхожу к задрапированному цветными шарфами столику.

— Косая Анни.

Мне улыбается пожилая женщина. Один зуб у нее почернел, на лиловых атласных перчатках красуются пластмассовые и стеклянные кольца, несколько платьев надеты одно поверх другого, а к подолу пришиты маленькие колокольчики.

— Кассель Шарп. Как мама?

Анни торговала волшебными побрякушками задолго до моего рождения. Старая школа, конфиденциальность, а это важно, ведь я никак не могу разбрасываться даже теми скудными крохами информации, что у меня есть.

— Сидит. Поработала неудачно над одним богатеньким парнем.

Вздыхает. Анни из моей реальности, ей такое рассказать не стыдно, она не будет удивляться, как, например, одноклассники. Наклоняется вперед:

— Выйдет скоро?

Киваю. Хотя кто знает? Мама продолжает стоять на своем: мол, ничего противозаконного не совершала (ну конечно), обвинение строится на предрассудках и пустой болтовне (а вот в это уже вполне можно поверить) и после апелляции все пойдет по-другому. А слушание между тем все откладывают.

— Скучаешь?

Снова киваю, но и тут полной уверенности нет. Сейчас-то она далеко и не может чуть что поставить все с ног на голову. В тюрьме мама просто благосклонный, хоть и тронутый чуток, глава семьи, а дома сразу снова превратится в деспота.

— Мне нужен талисман, а лучше парочка. Для памяти. Только настоящие.

— Настоящие? А ты думаешь, я какие продаю?

— Не думаю, а знаю, — улыбаюсь я.

Анни недобро усмехается и треплет меня по щеке; как еще зацепку не боится поставить на атласной перчатке, ведь побриться-то я забыл.

— Ты похож на братьев. Знаешь, как про таких говорят? Рожица смазливая, а самого черта обдурит.

Ничего себе комплимент. Но я краснею и опускаю глаза.

— И еще мне надо кое-что у вас спросить. Про проклятия памяти. Знаю, знаю, я не мастер, но очень надо.

Анни отодвигает колоду таро и что-то ищет под столом. Достает большую пластмассовую коробку, там свалены в кучу разнокалиберные камни. Она вылавливает блестящий ониксовый кругляш с дырочкой посредине и дымчатый кусок розового хрусталя.

— Садись. И давай по порядку. Сначала амулеты.

Настоящие талисманы часто выглядят убого. Эти два еще ничего.

Откидываюсь назад. Спинка у стула жесткая.

— Извините, но…

— Хочешь что-нибудь посимпатичнее?

— Да нет, поменьше.

Анни бормочет себе под нос и снова начинает копаться в коробке, потом достает обыкновенный черный камешек, точь-в-точь как те, что валяются на обочине шоссе.

— Беру. Мне бы три таких, если есть. И оникс тоже.

Она вздергивает брови, но лишних вопросов не задает:

— Сорок. За каждый.

Вообще-то можно и поторговаться, но Анни, наверное, включила стоимость нужной мне информации. Незаметно протягиваю ей купюры, гадалка ухмыляется, демонстрируя почерневший зуб.

— Итак, что тебе нужно знать?

— Как можно понять, что кто-то поработал над воспоминаниями? Получается просто черная дыра в памяти? А можно одно событие заменить другим?

Анни прикуривает самокрутку. Пахнет почему-то зеленым чаем.

— Отвечая на твой вопрос, я не имею в виду никого конкретно. Это всего-навсего домыслы, понимаешь? Просто делаю амулеты, иногда продаю те, что изготовляют мои друзья, законом это не запрещено, пока, во всяком случае.

Задела за живое:

— Понимаю, все потому, что я не…

— Нечего нос воротить. Я не тебе вообще-то объясняю, а всем подслушивающим нас в данный момент. И поверь мне, таковые имеются.

— Кто?

Анни смотрит на меня, словно на дурачка, долго и пристально, потом затягивается и выдыхает облако чайного дыма.

— Правительство.

— Ага.

Наверняка паранойя, а еще, вполне возможно, она не в своем уме. И все равно еле сдерживаюсь, чтобы не начать озираться.

— Касательно твоих вопросов — зависит от мастера. Лучшие из лучших работают безупречно: убирают воспоминание, а вместо него оставляют другое. А бывают настоящие неумехи. Вот, например, заставят тебя думать, что должен им денег, получат свое и сотрут память, а ты потом прикидываешь: наличность пропала, но никуда ничего не тратил — явный подвох. Между неумехами и профессионалами куча середняков. Кое-что умеют, но работают так себе. После них остаются ниточки, кусочки. К примеру, помнишь ярко-синее небо, а сам день — нет. Или тоска одолевает, а причину определить не можешь.

— Зацепки.

Анни снова затягивается.

— Да, вроде того. Существует четыре типа проклятий: мастер может начисто стереть событие и оставить вместо пего черную дыру — точно как ты и говорил — или заменить на другое, вымышленное, которого и не было никогда. Может покопаться в памяти и что-нибудь вызнать, а еще заблокировать доступ к определенным воспоминаниям.

— Закрыть доступ? А зачем?

Провожу затянутым в перчатку пальцем по безупречно гладкому круглому камешку.

— Заблокировать проще, чем стереть полностью, и, следовательно, дешевле. Точно так же просто изменить память легче, чем создать совершенно новое воспоминание. К тому же блок потом можно снять, и тогда ты все вспомнишь. Удобно в некоторых ситуациях.

Киваю, хотя и не совсем улавливаю суть.

— Мастер может смошенничать: поставит блок, а клиенту скажет, что все стер полностью, и получит свои денежки. Потом идет к жертве и предлагает снять блок, естественно, тоже не бесплатно. Бизнес гнилой, конечно, но разве у молодежи в наши дни осталось чувство профессиональной этики?

Анни пристально в меня вглядывается.

— Родные никогда не рассказывали тебе об этом?

— Я же не мастер.

Стыдно-то как. Некоторые вещи нужно знать, они могли бы доверить мне хотя бы эту информацию. И дураку понятно, что думает обо мне семейство, если умалчивает даже о таком.

— Но твой брат…

Что-то не хочется больше про родных, и я поспешно перебиваю:

— А можно вернуть все как было?

Гадалка пристально смотрит мне в глаза, и я опускаю взгляд. Потом она прокашливается и продолжает, словно не замечая бестактности.

— Магия воспоминаний необратима, но голова-то у людей работает. Заставь, к примеру, всех запомнить, что ты немыслимо крут, — они запомнят, но потом приглядятся и сделают выводы.

Выдавливаю улыбку, но в горле комок.

— А как насчет магии трансформации?

Анни пожимает плечами, на подоле тихонько позвякивают колокольчики.

— А что?

— Это тоже необратимо?

— Обратимо. Другой мастер может повернуть процесс вспять, если только жертву превратили в живое существо. Если, например, парня сделать лодкой, а потом обратно парнем, трансформацию он не перенесет. Живое превращается в неживое навсегда.

Навсегда. Спросить ее про девчонку, ставшую кошкой? Нет, нельзя сообщать такие подробности, и так уже рискую дальше некуда.

— Спасибо.

Встаю. Не очень пока понятно, какая мне польза с этого разговора, ясно одно: чтобы добыть нужные ответы, придется хорошенько побегать.

— Передай деду привет от Косой Анни, — подмигивает гадалка.

— Хорошо.

Не буду ничего передавать, а то придется объяснять, зачем я мотался в Карни. Отойдя на несколько шагов, вспоминаю еще кое-что и возвращаюсь:

— А миссис Захарова все еще в здешних краях?

Мама Лилы. Вспоминаю, как повесил тогда трубку, услышав ее голос, и взгляд миссис 3. в номере гостиницы на дне рождения ее дочери. Мне давно кажется, что она уже тогда, раньше меня самого, разглядела притаившееся чудовище.

— Конечно. Куда же она из Карни? Муженек тут же откроет охоту.

— Охоту?

— Считает, будто жена в курсе, куда делась дочка, но ему не говорит. Я ее успокоила: она переживет мужа. Бриллиант Бессмертия не всесилен.

— Тот, что он вместе с Лилой купил в Париже?

Не знал, что камень так называется, вроде что-то там еще было про Распутина.

— Говорят, он заколдован: владелец якобы никогда не умрет. Чушь, в общем-то, ведь тогда получается — камень не просто отводит проклятия. Но пока действует: ведь Захарова еще никому не удалось укокошить, а сколько народу пыталось! Вот бы взглянуть на этот талисман!

Анни наклоняет голову.

— А ты вроде был влюблен в Лилу? Да-да, точно, волочился за ней постоянно. И брат твой тоже.

— Это когда было.

Гадалка поднимается на цыпочки и целует меня в щеку. От неожиданности даже вздрагиваю.

— Два брата и одна девушка, тут добра не жди.

У Баррона была помимо нее куча других девчонок: одноклассницы старше нас, все уже на своих машинах. Лила постоянно ему звонила, а я врал, почему брата нет дома, плел какие-то глупости, все надеялся, что она меня раскусит. Но ничего подобного — всегда верила. Мы обычно долго говорили по телефону, пока он не являлся или пока Лила не засыпала.

Хуже всего получалось, когда Баррон брал трубку и разговаривал с ней таким скучающим, безразличным голосом, уставившись в телик. Он мне однажды сказал:

— Лила всего-навсего ребенок, не настоящая моя девушка, а так. Да еще и ехать до нее целых два часа.

— Так почему ты ее не бросишь?

Я хорошо помнил Лилин голос по телефону, звук дыхания в трубке, когда она засыпала. Как он мог хотеть кого-то другого? Баррон ухмыльнулся в ответ.

— Чтобы не ранить девические чувства.

Я тогда хлопнул кулаком по обеденному столу, аж тарелки подпрыгнули вместе с мусором.

— Она дочь Захарова — только поэтому ты с ней и встречаешься.

Брат ухмыльнулся еще шире:

— Как знать. Может, я с ней гуляю, чтоб тебе насолить.

Следовало рассказать Лиле всю правду, но тогда бы она перестала звонить.

Якудза зашивают под крайнюю плоть пениса жемчужины — по одной за каждый год отсидки в тюрьме. Бамбуковой щепкой делают надрез и заталкивают жемчуг в рану. Жутко больно, наверное. По сравнению с этим три маленьких камешка зашить в ногу — полная фигня.

Останавливаюсь на парковке. Вываливаю содержимое полиэтиленового мешка прямо на заднее сиденье — затарился в ближайшем супермаркете — и отворачиваю штанину на левой ноге. Сначала надо выбрить на голени небольшой участок, сантиметров пять-шесть, промыть водой из бутылки. Получается страшно медленно: дешевое одноразовое лезвие обдирает кожу.

Черт, забыл купить салфетки, чтобы промокнуть кровь. Снимаю рубашку и прикладываю к ноге. Щиплет, но я не обращаю внимания. Вообще-то в мешке есть бутылка перекиси водорода. Ладно, может, позже, когда соберусь с силами, а пока и так больно.

Достаю еще одну бритву. За окном снуют люди — семейные пары толкают перед собой тележки с покупками, смеются дети, прохаживаются мужчины с бумажными стаканчиками. Виновато отворачиваюсь и шепчу про себя: «Не смотрите», а потом прижимаю острое лезвие к коже.

Даже страшно немного — насколько легко оно входит, почти никакой боли, как от небольшого укуса. По телу разливается странный холод, руки-ноги словно чужие. Сначала почти ничего не видно — только едва заметная тонкая линия, затем выступает кровь, сперва маленькими каплями, а потом на месте раны набухает длинная красная полоса.

Самое жуткое — заталкивать камешки внутрь. Нестерпимо больно, как будто приходится сдирать кожу живьем. Три камня, по одному за каждый год, что я считал себя убийцей. Изо всех сил сдерживая тошноту, заправляю нитку в иголку и накладываю два кошмарных кривых стежка.

Мне надо домой. Заберу Лилу и ударимся вместе в бега. Как можно дальше. В Китай, например: найду там мастера, чтобы превратить ее обратно в девочку. Может, пойдем к Захарову, и я попробую ему все объяснить. Но определенно сегодня вечером.

Разговор с Косой Анни не прояснил главного: кто был тем мастером памяти. Но теперь я знаю точно: надо мной поработали. Наверное, Антон — ведь они что-то явно затевают вместе с Филипом и Барроном. Вроде племянник Захарова специализируется на удаче, но ведь он вполне мог заставить меня так думать. И к Баррону в башку, видимо, залез.

С одобрения Филипа.

Вспенивается перекись водорода. Ничего, пускай кружится голова, пускай руки трясутся. Дело сделано. Никто больше не заставит меня забыть. Ничего и никогда.

Выхожу из машины. Двери сарая распахнуты. Заглядываю внутрь: ни кошек, ни капканов. Никто не таращится на меня из темноты.

Что случилось? Целую минуту стою там как приклеенный, потом бегу в дом. Врываюсь на кухню и кричу деду:

— Где кошки?

Он поднимает глаза от кипы дырявого постельного белья:

— Твой брат позвонил в приют для животных. Они приезжали днем.

— А как же белая кошка? Моя кошка?

— Ты все равно не смог бы ее оставить. Пускай попадет к хорошим людям, которые сумеют о ней позаботиться.

— Как ты мог? Почему ты им позволил? Дед протягивает руку, но я отшатываюсь. Голос дрожит от ярости:

— Который из них? Кто позвонил в приют?

— Не вини его. Он просто хотел как лучше. Кошки устроили в сарае настоящий свинарник.

— Кто?

Старик расстроенно пожимает плечами.

— Филип.

Он все еще что-то говорит, объясняет про котов и про приют, но я уже не слушаю.

Баррон, Маура, мои украденные воспоминания, моя белая кошка. Филип заплатит. За все. И притом с процентами.