Оазис Мания – рай в пустыне шириной в двадцать миль – находится на границе Саудовской Аравии и Ирака, к северу от Эль-Литии и прямо на юго-восток от стратегического города Джудайдат-Арар. Здесь прохладно, тенисто и влажно; есть пальмы и ручьи, чтобы можно было кормить верблюдов, овец, кочевников или солдат. 18 июля 1990 года майор Джон Шеска и полковник Ник Рурк стоят на северном краю тени, под последней пальмой, и внимательно смотрят в бинокли на север.

Жара выше 120 градусов. В обычно неподвижном воздухе разносятся крики людей и рев машин.

Вторжение союзных сил, координируемое президентом Джорджем Бушем, в Ирак Саддама Хусейна должно начаться через двадцать минут.

– Ты знаешь, что, по мнению ученых-библеистов, сад эдемский находился там, в южной Месопотамии? – замечает как всегда невозмутимый Рурк.

– Что я должен сделать? – Шеска оглядывает выжженный серо-коричневый ландшафт, безводные скалы и валуны, такие же враждебные, как противники-люди.

– И каково это, дружище, снова командовать людьми в поле?

Они одеты для войны в пустыне: легкая форма-хаки с сумкой для противогаза, пистолет на боку, рядом рюкзак со спасательным снаряжением, лекарствами или химическими веществами. Орудия войны со времен Вьетнама изменились. Появились компьютеры, умные бомбы и ракеты с лазерным наведением. Но для стратегии по-прежнему верно то, что писал Сунь Цзы во втором веке до нашей эры.

– Мне надо, чтобы ты привез мне кое-что, – говорит Рурк.

– Что?

– Артиллерийские орудия. Химические снаряды, – отвечает Рурк. – Их нельзя взорвать – и нельзя оставить. Бомбы находятся в пещере в тридцати милях к северу.

Позади них – дюжина БМП «Брэдли» и солдаты, переданные под командование Шески. Они проверяют оружие, наполняют бензобаки, кашляют из-за дизельного выхлопа или используют последние минуты перед началом вторжения для сна.

Рурк опускается на колени среди редких стебельков травы, прижимая бурые волокна к песчаной почве. Разворачивает топографическую карту. Ее цветные контуры отражаются в больших стеклах солнцезащитных очков.

– Когда перейдете границу, сначала будешь держаться с основной группой, – говорит он, чертя маршрут по отклоняющейся на север светло-зеленой полосе между двумя бежевыми зубчатыми линиями, подразумевающими горы, и белой, показывающей, где никогда не бывает дождей. – От основной группы отделишься здесь и свернешь в горы. Дорога будет узкой и ровной. Ты не ошибешься, потому что в начале этого перевала будет чертова прорва советских танков, по меньшей мере две дюжины сожженных – там, где по ним долбанули наши самолеты. Дальше – по шоссе 90 через долину четырнадцать миль на север. Все должно быть отлично. Никакого сопротивления, ничто не двигается под авиационным прикрытием, и вот здесь долина разделится надвое. Повернешь налево у придорожных продуктовых киосков. Свалка боеприпасов будет в пещере через триста ярдов. Ты не промахнешься: справа, между пирожковой и пиццерией. Ах да, возможна одна проблема.

– Всего одна?

– По словам человека, который рассказал нам об этом, большинство иракцев сбежало, но ты можешь столкнуться с сопротивлением. Подави их быстро. Сунь Цзы сказал: «Армия любит побеждать и не любит затяжной войны… Если враг открывает дверь, следует ворваться».

После Вьетнама Шеска оказался в Бейруте, где помогал христианским фалангистам устраивать сирийским офицерам «несчастные случаи».

– Во время мирных переговоров, – говорил он фалангистам, – незачем провоцировать другую сторону. Но если с их генералом произойдет несчастный случай во время купания, вас никто не обвинит.

Потом, примерно в то время, когда отец погиб в Сисеро (драка в баре), он работал в Афинах с греческой тайной полицией, разрабатывая «несчастные случаи» для немецких террористов из группы «Бадер-Майнхофф», собирающихся взорвать самолет.

«Террористы взлетели на воздух в собственной мастерской», – гласил заголовок в «Интернэшнл геральд трибюн».

Шеска помогал афганским партизанам устраивать советским офицерам «несчастные случаи» и обучал антикоммунистов-контрас в Никарагуа, работал в Комитете военного планирования НАТО. За время безукоризненной и разнообразной деятельности он разработал стратегию танковой обороны против Советов на военных учениях и координировал действия наземных и военно-морских сил в компьютерной модуляции сражения против китайцев из-за Тайваня.

Армия – его дом и семья. Бабушка умерла много лет назад. Он ни с кем не переписывается в Чикаго. Он ни по кому не скучает. Он никого не любит.

– Каково снова командовать людьми? – повторяет Рурк.

– Спроси еще раз, когда я привезу твои снаряды.

В этот миг зеленые ракеты взлетают вдоль линии длиной в сотню миль, и Шеска резко разворачивается. Через мгновение он уже на БМП «Брэдли» и ведет свою маленькую колонну на соединение с большой – частью огромных клещей, охватывающих север.

Они едут мимо разбитых иракских грузовиков и дымящихся бронетранспортеров. Едут мимо грифов, пирующих на обуглившихся телах и слишком обожравшихся, чтобы улететь. Едут мимо полей, где трава посинела от химикатов. На востоке черный дым поднимается от горящих нефтяных скважин, а с севера доносятся глухие удары артиллерии. Оглядываясь, они видят взбаламученные стены пыли, поднятые приближающимися людьми и машинами.

Кувейтский бедуин-проводник, выбранный Рурком, сидит рядом с Шеской.

– «Кто не обращается к местным проводникам, не сможет воспользоваться выгодами местности», – процитировал полковник любимого Сунь Цзы.

Через два часа, так и не увидев врагов, Шеска со своей группой отделяется от колонны, пробирается по полю с виднеющейся тут и там разбитой советской бронетехникой, совсем недавно бывшей гордостью Ирака, и сворачивает на север, в узкую долину, описанную Рурком.

Небо – узкий лоскут вылинявшей пустынной синевы между скал. С обеих сторон над ними высятся обрывы, делая их уязвимыми для нападения вроде того, результаты которого они видели двадцать минут назад. «Если Рурк ошибся, – думает Шеска, – и иракцы там, наверху, – нам конец».

Пять миль.

Десять.

Ровно четырнадцать миль – и долина расщепляется на правый и левый рукава. Шеска останавливает БМП, ожидая, пока вернется машина головного дозора. Вскоре появляется движущееся в их сторону облако пыли. Возвращаются разведчики – смеющиеся, самоуверенные молодые бычки, уже приписавшие себе честь победы и сочиняющие в уме письма подружкам, счастливые оттого, что здесь нет иракцев и некому стрелять.

– Идем медленно, рассредоточившись, – командует Шеска в микрофон.

Нелишняя предосторожность, потому что через пять минут разверзается ад.

Стреляют с обрывов, из-за скал, из вырубленного в горе гигантского входа в пещеру, который Шеска видит впереди. Крохотные фигурки – бесстрашные или глупые люди – выбегают из пещеры и припадают к земле, лицом к ним, а потом – вспышка, свист, и БМП слева от него исчезает в облаке огня и дыма.

Но у людей наверху в основном малокалиберное стрелковое оружие, и враг оттеснен заградительным огнем. Из БМП Шеска руководит операцией, мастерски сдерживая людей на обрывах тремя из своих машин, пока остальные заезжают прямо в пещеру.

И вот он и его люди в пещере, и пусть снаружи она кажется старше Моисея, но изнутри все очень похоже на бункер в гранитной скале Шайенн-Маунтин (штат Колорадо), где находится Центр объединенной системы противовоздушной и противокосмической обороны Северной Америки. Компьютеры и железнодорожные пути к складам боеприпасов, люминесцентное освещение, койки, столовые, современные туалеты и огромные телевизоры.

В одном из гротов Шеска находит полевые орудия времен Вьетнама, которые явно притащили сюда на хранение. Орудия, которые могли бы послать снаряд на восемь – десять миль.

Очевидно, план Саддама, так и не осуществленный, состоял в том, чтобы держать эти старые орудия близко к фронту и воспользоваться ими в начале вторжения. Сочетать древние орудия с хранящимися здесь более новыми боеприпасами.

Шеска понятия не имеет, почему этот план так и не сработал. Может быть, из-за авиационного прикрытия союзников иракцы не захотели вытаскивать орудия. А может быть, они просто перетрусили и разбежались.

Но скоро он понимает, что это только к лучшему, – когда обнаруживает, чем они могли стрелять.

Между тем бой в долине продолжается: стрелковое оружие иракцев против более крупных орудий БМП. А Шеска, обыскивая пещеру, находит на нижнем уровне двести артиллерийских снарядов. Боеголовки скручены, открывая пустое нутро. А еще в этой же пещере стоят блестящие химические баки-накопители, и у каждого сбоку красный резиновый шланг, на каждом нанесен ярко-красный международный символ, предупреждающий о биохимической опасности.

– Вот черт.

Шеска нагибается и читает, что написано на ближайшем баке. «Сделано в США».

Еще он находит брошюру химической компании из Цинциннати.

«Согласно законам США, эти химикаты нельзя экспортировать для военных целей», – написано в брошюре. Точно.

И в этот миг Шеска слышит звук, похожий на хлопок двигателя автомобиля… но никаких машин в пещере нет… что-то твердое и горячее бьет в левый локоть… его разворачивает, все забрызгано кровью, и кто-то кричит:

– Снайпер!

В конечном счете его люди убивают стрелка и собирают снаряды. Врач перевязывает разбитый вдребезги локоть. Боль адская, и на обратном пути Шеска то приходит в себя, то вновь проваливается в забытье. Когда они пересекают границу, его отправляют в госпиталь.

На следующий день раненого навещает Рурк.

– Ты удивился, когда увидел метки на снарядах? – спрашивает он.

– Как наши химикаты попали в Ирак? Украдены?

– Ну что же, смотри. – Сегодня Рурк хмур и сердит. – Возможно, некий конгрессмен, чтобы помочь некоей компании в своем округе, пробил целевой законопроект, позволяющий сделать вывоз некоего товара законным. Потом какой-то придурок из министерства торговли хлопнул где-то штамп «Утверждаю». Потом какой-нибудь посредник из Чикаго, ни разу в жизни не державший в руках оружия, заработал хорошие комиссионные. В результате у тебя раздроблен локоть, а две дюжины наших парней на небесах. Вот дерьмо.

Война окончена, но Шеска должен провести в госпитале еще месяц.

– Я принес книгу. Почитаешь, когда станет лучше. – Рурк протягивает переплетенный в кожу том. – «Письма „китайца“ Гордона». Это был мой кумир.

– Какого китайца?

– Это британский генерал эпохи королевы Виктории. Во время восстания Махди англичане потерпели несколько поражений, и Гордона направили в Хартум для эвакуации живших в Судане европейцев. Но он уперся. Считал, что может победить. И смог бы, если бы подкрепления, о которых он просил, прислали вовремя. Но политики тянули, спорили, а через несколько месяцев, когда войска все-таки пришли, город был в огне, а голова Гордона – на пике. Они опоздали всего на пару дней.

– Они поимели его, как наши политики нас во Вьетнаме, – замечает Шеска.

– Верно, но из-за Гордона британцы остались в Африке еще на сто лет. Остались, вместо того чтобы уйти. Он спас империю по крайней мере на время. Гордон понимал вечные истины.

Рурк выпрямляется во весь рост и усмехается.

– Я скажу своими словами, а не его, поскольку британцы для меня слишком сдержанны. Так вот, – Рурк изображает британский акцент, – в половине случаев тебя дрючат свои же.

Много лет спустя холодным октябрьским утром Воорт сворачивает за угол Мэдисон-авеню и Шестидесятой улицы, покинув клинику Джилл, где оставил ее на попечение дневного телохранителя, и направляется в деловой центр города – в химчистку, квитанцию которой нашел у Мичума. Он надеется, что приемщик вспомнит Мичума и (если они иногда болтали) сможет что-то рассказать о его работе, друзьях или увлечениях.

Но ужасно трудно выбросить из головы слова Джилл и сосредоточиться на работе.

«Мой муж живет в Риме и работает во Всемирной организации здравоохранения. За границей он спит с другими женщинами. А я могу спать с другими мужчинами. Но мне раньше не хотелось».

Ясный, солнечный день. Скоро Хэллоуин – ночь иллюзий, и Воорт идет мимо профилей гоблинов, приклеенных к витрине парикмахерской, и ведьм, закрепленных на дверях магазина игрушек, а похожие на отрубленные головы маски гориллы и космического чудовища свирепо глядят с полок. В пекарне продаются апельсиновые кексы. В магазинах одежды, вечно расходящихся с природным календарем, выставлены манекены в зимних куртках и вязаных шапочках. Манекены-мамаши не сводят глаз с манекенов-детишек. В своем совершенном мире они укрыты от зимних разочарований: лопнувших водопроводных труб, неработающего отопления, грязного от выхлопных газов снега.

«Снег» из конфетти летает в витрине под воздействием электрических вентиляторов.

– Забавно, Воорт. После пяти лет воздержания в его отсутствие мне наконец кто-то понравился, а не одобряешь этого именно ты. В некотором роде обмен ролями. Я думала, мужчины прыгают в постель с любой понравившейся женщиной.

– Существуют разные точки зрения, – ответил он.

– Ты уязвлен? – спросила она.

– Просто удивлен.

– Надо было сказать раньше? Ты ценишь верность. Вот почему ты мне нравишься. Но тебе не нужно думать о человеке, которого ты не знаешь и который не возражает против того, что мы делаем. Хочешь позвонить ему? Пожалуйста. Ты еще сентиментальнее, чем я думала. И наивнее.

– Слово «наивный» употребляют люди, которым все безразлично, по отношению к людям, которым все не безразлично, – сказал Воорт. Тогда ему хотелось уйти, а сейчас он уже снова ее желает. И ничего не может поделать с тем, как его тело реагирует на нее. Не может не вспоминать, как она водила пальцем по его груди. В его мыслях палец скользит по дельтовидной мышце. Ее ноги охватывают его бедра.

У него снова стоит.

– Воорт, раньше я думала о браке так же – пока не выработала реалистическую точку зрения. В Европе разводов меньше, а браки крепче. Супруг в одном месте. Любовник – в другом. Мы в Америке так стремимся к совершенству, что, пытаясь его достичь, разрушаем все вокруг. Поэтому прыгаем от брака к браку, а совершенства в конечном счете как не было, так и нет. Как ты можешь быть детективом, жить в реальном мире – и не понимать этого?

– Ты поворачиваешь так, будто я указываю, как тебе жить, – сказал Воорт, уплетая омлет с ветчиной и сыром. – Но речь идет о том, как хочу жить я. Может быть, именно потому, что я детектив, я хочу, чтобы моя личная жизнь отражала лучшее.

Держа в одной руке чашку с горячим, сладким кофе, Джилл прижала прохладные пальцы другой руки к плечу Ворта.

– Детектив принимает человеческую подверженность ошибкам во врагах, но возлагает нечеловеческие упования на людей, которых любит.

– Не обижайся, но я не влюблен.

– Я просто рассуждаю. К тому же ты выглядишь возбужденным.

– Он не против, – отозвался Воорт, оглядывая себя.

– Или, возможно, он знает, как лучше.

По пути к нужной улице Воорт вспоминает: вот она обходит стол, отодвигает его тарелку, массирует ему плечо, целует в затылок, проводит рукой по внутренней стороне бедра, когда он встает. Почти инстинктивно Джилл касалась мест, прикосновения к которым доставляли ему наивысшее наслаждение. Точка внизу позвоночника. Чувствительное местечко под правым соском. Сердце колотилось, и, хотя Воорт был уже наполовину одет, ее явное желание снова свело его с ума, и они снова занялись любовью, и все было еще лучше, чем раньше.

Воорт прибавляет скорость, хмурится – он не привык чувствовать себя вором в постели. Он повидал достаточно свободных супружеских «договоренностей», чтобы рассматривать их как первый шаг к разводу, что его никак не касается, или к насилию, что касается его напрямую. Он повидал руины, остающиеся после подобных испытаний верности. Мужчины и женщины считают, будто переросли «традиционные» договоренности (как, наверное, выразилась бы Джилл), а потом в отделе сексуальных преступлений раздается звонок – и детективы выезжают на место происшествия.

«Я хочу ее. Прямо сейчас».

Но мысли о Джилл нужно отогнать. В химчистку должен войти спокойный, уверенный детектив. Нельзя показывать эмоции, чтобы не подсказать источнику, какие ответы хочет услышать детектив.

Ровно в десять утра Воорт с другой стороны улицы наблюдает, как невысокая, плотная, кудрявая женщина открывает стальную решетку перед входной дверью химчистки «Лондон», а потом, задержав открытие на час, переворачивает пластмассовую табличку на ручке двери. Было «Закрыто», стало «Открыто». Когда он входит, звенит колокольчик, словно обещая надежду.

Рабочий день только начинается, но женщина, рассевшаяся на вращающемся стальном табурете, уже кажется воплощением скуки. На прилавке разложены дешевые лотерейные билеты, в которых она стирает цифры, вероятно, надеясь выиграть свободу от этой работы.

На календаре – зимняя Москва: церковные купола и снегопад. Огромная электрифицированная вешалка-карусель с выглаженной, упакованной в пластиковые мешки одеждой тянется через все помещение, пропитанное острым запахом чистящих химикатов.

Воорт молча подает женщине квитанцию, словно он и есть Мичум. Она вздыхает, подчиняясь служебным обязанностям, идет, шаркая ногами в махровых шлепанцах, к карусели, нажимает красную кнопку, и вешалка приходит в движение. Мимо скользят старые куртки, брюки и платья.

Внезапно женщина останавливает вешалку и внимательно смотрит на квитанцию.

– Вы не Мичум, – обвиняет она. В ее голосе слышен восточно-европейский акцент.

В сердце Воорта оживает надежда.

Он показывает значок, и ее подозрительность исчезает, словно ее и не было, сменившись полной невозмутимостью на одутловатом лице. Воорт по опыту знает, как тяжело допрашивать русских иммигрантов. Подозрительные по жизни, приученные скрывать чувства, они кажутся американцам либо холодными, либо раболепными – в зависимости от того, видят они в копе угрозу или начальство. В их родной стране середина отсутствует.

– Я никогда не говорила с Мичумом, – произносит она ровно, скрестив руки, словно ожидая возражений. – Я просто знаю имя.

Воорт объясняет, что у Мичума нет проблем с полицией, и женщина вежливо кивает, но, разумеется, не верит ни единому слову. Она снова взбирается на свой табурет и снова придвигает пачку лотерейных билетов. Берет монетку и начинает тереть. Ее движения размеренны, как у автомата.

Воорт, вздохнув, объясняет, подпустив в голос угрозу, что, если он уйдет отсюда, не получив нужных ответов, химчистку может навестить кто-нибудь из городской инспекции.

– Как у вас с электропроводкой? – спрашивает он.

– Вы ду-у-умаете, у меня тут «ловушка» и при пожаре никто не выберется? – Но в ее взгляде появляется страх.

– Возможно, Управление по охране окружающей среды, – продолжает Воорт, уставившись на дальнюю стену, словно заметил там что-то неправильное, – захочет проверить ваши химикаты. За использование ядовитых веществ полагаются большие штрафы.

– Ну, может, я и говорила с ним разок, – признается женщина, словно Воорт в первый раз задал вопрос. Она выдвигает ящик стола и достает пачку «Джуниор минтс». Кидает в рот одну конфетку. Воорту не предлагает. Ей просто надо чем-то занять руки.

– О чем вы говорили? – спрашивает Воорт.

– Он шутил со мной, – отвечает она, напоминая еще об одной стороне характера Мичума, которую Воорт помнит со школы, но которая ни разу не проявилась в тот последний вечер. – И упоминал, что работает в этом квартале.

– Где? – Воорт сдерживает возбуждение.

Пальцы женщины роются в коробочке с драже с тем же автоматизмом, с каким раньше терли лотерейные билеты.

– Он не говорил, но однажды, когда шел дождь, – теперь Воорт знает, что она болтала с Мичумом больше одного раза, – сказал, что рубашка не промокнет, потому что их фирма в этом же квартале.

Воорт окидывает ее полицейским взглядом – специальным испытующим взглядом, предназначенным лишить собеседника присутствия духа, сделать более покладистым. Когда ему было восемь лет, отец учил его этому взгляду перед зеркалом, и оба хохотали.

Но в России эта женщина встречала настоящих специалистов.

– Хотите прислать инспектора? Присылайте. Все вы одинаковы.

Видимо, она говорит о копах со всего света. Американец, особенно ни в чем не виновный, уже забросал бы Воорта вопросами. В духе «Что Мичум натворил?».

Но русская? Ничего не слышу. Ничего не вижу. Ем конфеты.

– Я рассказала все, что знаю. До свидания.

Через несколько минут Воорт уже на улице. В груди, обостряя чувства, растет охотничий азарт. С запада налетает ветерок, и серые тучи мчатся в сторону Манхэттена, неся запах надвигающегося дождя.

«Я работаю в фирме по подбору персонала», – сказал Мичум.

Воорт оглядывает кирпичные, облицованные бурым песчаником многоквартирные дома, построенные после войны. Обувной магазин, турецкий ресторан, мебельный салон. Типография на первом этаже похожего на пакгауз здания напротив.

Возможно, контора Мичума где-то недалеко, но тысячи людей живут и работают на нескольких сотнях футов, образующих этот квартал. Сотни контор, магазинов и квартир заполняют эти здания. Воорт мог бы потратить неделю, таскаясь от двери к двери, катаясь в лифтах, звоня в двери, и при этом даже не выйти за пределы квартала – и никогда не закончить дело. И тут появляется другая идея.

Воорт возвращается в химчистку. Женщина, по-прежнему трущая лотерейные билеты, похоже, совсем не удивлена. Для русской это нормально: полицейские всегда возвращаются. Но и она удивляется, услышав вопрос:

– Где тут в округе лучшая пицца?

– В десять утра?

Но Воорт знает, что разносчики, растекающиеся по этому кварталу во время перерывов на ленч, пиво или обед, обслужат немалую часть местных обитателей. Он вспоминает статью в «Тайме» о том, кто в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия) – за стенами Белого дома – обычно первым узнает, что надвигается кризис. И это не журналисты, а хозяин местной «Пиццы „Домино“», который в ночи кризисов получает заказы на доставку огромного количества пицц в дом номер 1600 на Пенсильвания-авеню.

Женщина называет ресторан «Антонио», и Воорт, проверяя догадку, находит на углу крохотный ларек, где под вывеской «Попробуй лучшее» небольшого роста темноволосый энергичный мужчина в белом моет шваброй линолеум, готовясь к налету требующих ленч орд. Здесь есть не только доставка, но и свой зал: полдюжины столиков, где посетители могут перекусить стоя. Пахнет аммиаком, оливковым маслом, орегано и засохшим сыром.

В отличие от русской хозяин рад помочь (а кто не рад?). Он пристально рассматривает фотографию Мичума.

– Я его не знаю, но к одиннадцати соберутся мои разносчики. Тогда и заходите, а пока спросите в греческой забегаловке напротив. У них там трое-четверо малолетних хулиганов разносят сандвичи и кофе по всей округе – программа занятости для незакончивших школу подростков. Вроде бы за это снизят налоги. Если сработает, я тоже попробую.

Воорт благодарит, переходит улицу, и на этот раз, когда он достает фотографию, кассирша – темноволосая женщина, по внешности явно родственница официантки – окликает разносчика, который как раз выходит на улицу, направляясь к пристегнутому цепью велосипеду. В руках у парня бумажный пакет, пахнущий кофе и пончиками; судя по размеру – завтрак для пяти-шести человек. На вид ему лет девятнадцать.

– Мэнни, ты носил что-нибудь этому типу? – спрашивает кассирша.

Парень с сомнением смотрит на фотографию. Он хочет получить чаевые, поэтому стремится угодить. Но он уже достиг возраста, когда понимают, что плохой выбор ведет к плохим результатам. Парень смотрит на кассиршу, надеясь на подсказку.

– Ну, я не уверен…

– Скажи мне, что тебе кажется, – мягко говорит Воорт. – Не бойся сделать ошибку.

– Ну, есть тут неподалеку особняк. Они каждое утро заказывают сандвичи с яйцом и кофе. Расплачиваются обычно двое. От одного чаевых фиг дождешься. Другой дает пару долларов, даже если заказывали только кофе, но я не видел его уже пару недель. На снимке вроде он. В последний раз секретарь назвал его имя. Как же его? – Парень хмурится. – Странное такое.

– Подумай.

– Итан? Бичман? Что-то в этом роде.

– Мичум?

– Ага! Секретарь сказал «Мичум».

– А чем в той конторе занимаются?

– А кто мне что скажет? Человек просто спускается и платит.

Через пять минут Воорт уже стоит возле пекарни напротив четырехэтажного здания, на которое указал парень. Прихлебывает кофе и наблюдает за дверью. Если Мичум работал здесь, думает Воорт, если именно в этом доме у него все пошло наперекосяк, то происходящее там, возможно, привело к гибели по крайней мере четырех человек.

Он звонит в Полис-плаза, один, чтобы и другие детективы знали, что выяснил он, и просит прислать кого-нибудь для страховки.

– Достаньте телефонную книгу и узнайте, кто числится по этому адресу.

Никто не заходит в особняк. Никто не выходит.

«Я не хочу никому навредить», – сказал Мичум.

Поджидая подкрепление и информацию, не в силах справиться с растущим беспокойством, Воорт рассматривает особняк, словно это крепость, словно простой стук в дверь известит засевшего там врага о его присутствии и начале штурма. Дом похож на тысячи других особняков. Стены увиты плющом, окна защищены коваными решетками. Крыша в хорошем состоянии, а поскольку из окон не торчат короба кондиционеров, хозяин скорее всего установил единую систему кондиционирования.

Телефон Воорта звонит.

– Номер у них неразглашаемый, но у провайдера «Веризон» нашлась компания, которая называется «Бэкстер груп».

– Проверьте в рекрутинговых фирмах. Вдруг кто-то слышал о «Бэкстер груп». Да, и когда тут кто-то появится?

– Придется подождать. В клубе здоровья в Гринич-Виллидж была стрельба. Три человека в классе аэробики. Несколько часов никто не освободится.

Воорт захлопывает телефон и переходит улицу. За многие годы он участвовал во множестве полицейских облав, и всегда чем ближе дверь, тем сильнее возбуждение.

«Нельзя идти туда в одиночку».

Воорт поднимается на крыльцо. Возле двери всего один звонок, и это значит, что дом принадлежит одной компании. Возле прорези для почты нет таблички с названием, зато по периметру окон первого этажа натянута серая лента электрической сигнализации. На стеклянной двери – яркая наклейка: рисунок с оскалившимся доберманом и надпись «Шерлок секьюрити. Это здание под наблюдением!».

Камера над дверью наведена на Воорта. Возможно, в доме кто-то наблюдает за ним, наблюдает за человеком, который просто стоит на крыльце и не звонит.

«Начнем», – решает Воорт, снова напоминая себе, что умнее всего сейчас – дождаться подкрепления, свидетелей. «Ты – часть команды», – всегда подчеркивали наставники – отец, капитан.

Но благоразумие отступает перед воспоминанием о теле Мичума в морге: обуглившееся, лишенное жизни.

Воорт не может остановить поднявшуюся в душе волну ярости.

«Если когда-нибудь чересчур рассердишься – прогуляйся, успокойся. Не входи, если не владеешь полностью эмоциями», – говорил отец.

Но Воорт не может оторвать палец от кнопки звонка.