У Адских Врат

Блэк Итан

Пиратский бриг «Гусар», груженный золотом, затонул на Ист-Ривер еще в XVIII веке.

Кто же теперь уничтожает одного за другим людей, заинтересовавшихся судьбой этого корабля?

Обезумевший охотник за сокровищами, который пытается избавиться от конкурентов?

Нью-йоркская мафия, желающая прибрать к рукам пиратское золото?

Кто-то хитроумный и безжалостный, уверенный в своей безнаказанности?

Опытный детектив Конрад Воорт, ведущий дело об Адских Вратах, внезапно оказывается под двойным давлением.

Весьма могущественные люди прилагают все усилия, чтобы прекратить расследование.

А загадочные преступники начинают охоту не только на Конрада, но и на его невесту…

 

Благодарности

Я особенно благодарен Чаку Адамсу, Патриции Берк, Винсу Капоне, Теду Коноверу, Филу Джерарду, Джиму Грейди, Клею Максу Холлу, Бобу Люси, Биллу Массею, Эстер Ньюберг, Йону Плуцику, Стиву Рабиновицу, Уэнди Рот и Кевину Смиту.

 

Глава 1

— Как назвать то, что никогда нельзя делать, но чего не делать вы просто не в состоянии? — вопрошает уличный проповедник на погрузочной платформе. — Лишний шаг, от которого не можете удержаться? Невоздержанность, которая ведет вас к Адским Вратам?

«Именно это я и сделал нынче вечером, — думает человек в первом ряду, сжимаясь, стараясь спрятаться. Понимая, что выбрал неправильное место. — Здесь слишком светло. Слишком просторно и слишком мало народу. Погоня, наверное, уже у дверей».

На проповеднике рабочий комбинезон. Одиннадцать часов, жаркий сентябрьский вечер. Раз в неделю заброшенный гараж в Южном Бронксе превращается в «церковь». Лампочки без плафонов освещают складные стулья, на которых устроились несколько полусонных проституток, бомжи и даже один шофер-дальнобойщик. Да, не следовало сюда приходить, и все-таки он не смог удержаться, хотел отыскать одну рыжую шлюху. Через сорок минут она заразит его СПИДом.

«Надо было просто пойти на работу. Водить такси, а не идти в Хантс-Пойнт. Спаси меня, хоть кто-нибудь», — молится человек в первом ряду.

— Для каждого человека соблазны различны. Но результат — один.

Человек в первом ряду плотнее натягивает бейсболку с надписью «Нью-Йорк метс» и украдкой бросает взгляд на распахнувшуюся дверь гаража. Три силуэта — мужчины, судя по фигурам, — только что возникли на пороге. Головы медленно поворачиваются, осматривая прихожан. Черты лиц неразличимы, но их взгляды наваливаются на беглеца бетонными плитами. Кажется, что тьме в человеческом обличье нужно лишь несколько секунд, чтобы собраться с силами и напасть.

— К Адским Вратам, — мягким голосом предостерегает лысый, бородатый проповедник, — можно попасть, набирая последнюю цифру номера телефона, который набирать не следует, — и вы знаете это. Они восхитительны, как последний глоток виски перед тем, как сесть за руль холодной ночью. Стремление к ним кажется логичным, как стремление порадовать любимых: родителей, начальника, ребенка.

Люди-тени скользят вперед.

— Эй вы! Если хотите сесть, впереди есть места.

Не желая привлекать внимание, они застывают, однако возобновляют движение, когда проповедник обращается к дальнобойщику и проститутке, шепчущимся в третьем ряду.

Всего несколько лет назад — до пожара, после которого предприятие закрылось, — к этой и другим платформам в районе оптовых складов Хантс-Пойнт подъезжали задним ходом восемнадцатиколесные фуры; здесь каждую ночь разгружали превосходную ветчину из Пармы, сладкий лук сорта «Видалия» из Джорджии, мясистые бананы из Гондураса, ящики с зеленым горошком, желтыми тыквами, кукурузой, черной фасолью. Всемирная энциклопедия еды — во плоти на прокорм Нью-Йорку. Изобилие, выращенное, изготовленное или созданное методами генной инженерии, со всех концов света.

— Если вы здесь, друзья, значит, вам знакомы соблазны.

Бомжи не сводят глаз со складных столов, уставленных пакетами с дармовым апельсиновым соком «Тропикана» и бесплатными пончиками «Данкин донатс».

— Вы и не думали, что будете жить в таком запустении.

Люди-тени замирают в полумраке возле первого ряда: двое с одной стороны, один — самый здоровый — с другой.

«Напрасно я пошел за ними в бар, — думает человек в середине первого ряда. — И тот, последний вопрос тоже напрасно задал».

Вид у него жалкий — скорее мальчик, чем мужчина. Грязные шорты цвета хаки и пыльные черные кеды. Футболка — вся в пятнах пота — обтягивает грушевидную фигуру, давным-давно утратившую спортивную форму. Бейсболка съехала на очки в черной оправе. Зато бицепсы рельефные, — видимо, это единственное, о чем парень заботится.

Он мог бы выиграть соревнования по армрестлингу. Но никогда не победит в беге.

«Не надо было спрашивать их о работе».

— Адскими Вратами мы, ньюйоркцы, называем часть реки всего в полумиле отсюда, — вещает проповедник под аккомпанемент гудящего буксира. Над головами прихожан плывет реквием в тональности фа-бемоль. — Это кладбище кораблей — прямо в городе. Там лежат на дне разбившийся шлюп «Ирэн» и шхуна «Диадема». Обломки буксира «Лисица» и брига «Гисборо». «Флэгг», «Сеятель», красавица «Ханна-Энн».

«Как же страшно! Нет сил встать…»

— Вообразите себе, как моряки боролись изо всех сил, а воды смыкались над ними. Но, друзья мои, эти люди достигли Адских Врат гораздо раньше, чем их корабли.

Человек в первом ряду срывается с места.

Вскакивает на платформу и несется мимо изумленного проповедника, прочь от преследователей. На бегу мельком замечает широко распахнутые темно-зеленые глаза, белые ладони, вскинутые, словно в попытке защититься.

Человек проскальзывает в приоткрытую дверь и попадает в заброшенный главный склад. Массивные остовы сгоревших машин вздымаются в тусклом свете, проникающем через забранные сеткой окна. Беглец несется мимо демонтированных лент транспортера, ржавых, почерневших подъемных кранов, затихших лебедок, ручных тележек без колес.

Среди обломков в дальнем конце большого зала смутно виднеется дверь. Выход.

Он ударяется обо что-то голенью, но сдерживает крик: это скорее спазм голосовых связок, чем самоконтроль.

«Кто-нибудь, позвоните в полицию!» То ли крик души, то ли молитва.

Единственный ответ — шаги за спиной.

Мечется луч фонарика.

То, что сейчас случится, никогда не попадет в газеты. Бомжи Хантс-Пойнт не болтают с полицейскими. Дальнобойщик не признается, что оставил без присмотра грузовик ценой в сто десять тысяч долларов. Проповедник не станет расспрашивать — в его районе это означает нарушение негласного договора.

А договор таков: не лезь не в свои дела, проповедник, а торговцы наркотиками и сутенеры не полезут к тебе.

«Возможно, когда-нибудь этот договор и меня приведет к Адским Вратам», — думает порой проповедник.

— Я не скажу-у-у-у-у! — кричит человек в бейсболке, протискиваясь сквозь нагромождение досок к выходу. Задыхаясь, он вываливается на улицу.

«Я не скажу».

Хантс-Пойнт — это целые кварталы заброшенных складов, заборов из колючей проволоки и баров, где спиртное — лишь побочный заработок. Редкие жилые дома зажаты между шиноремонтными мастерскими. Полицейские машины — когда они появляются — кажутся случайными, незваными гостями в районе, где с большинства машин и содрать-то нечего. Названия улиц — вроде Тиффани или Казанова — говорят о том, что сама география предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Вдалеке, в проемах между складами, беглецу видны огни Манхэттена — за нефтебазами на берегах Ист-Ривер.

— Отстаньте от меня-а-а-а-а!

Кеды шлепают по стеклу и асфальту. Он понимает, что бежит не туда. Налетает на забор из сетки, поверх которой вьется спиралью колючая проволока. Лунный свет освещает табличку рядом с дырой в заборе: «ПИРС ТИФФАНИ-СТРИТ. НОЧЬЮ НЕ ХОДИТЬ».

Дальше — только темная река, несущая пенные воды к самой бурной части порта. Вечерний воздух кажется таким же мутным, как вода.

«Я не умею плавать». Человек тяжело бежит по пирсу.

И, конечно, появляются они — бесшумные и целеустремленные, как дикие африканские собаки, которых он как-то видел в передаче на канале «Нэшнл джиогрэфик». Не надо, ох не надо было заговаривать с этими типами, не удержался, задал один секундный вопрос — и взгляды стали жесткими.

— Пожалуйста, не трогайте меня!

Он падает на колени. Пахнет сырым деревом и смолой. Страшно поднять голову, преследователи уже близко. Перед глазами появляется рука; на суставе указательного пальца видна крохотная татуировка. Эту картинку он заметил еще в баре: старомодная абордажная сабля и барракуда. Он еще подумал тогда о пиратах.

Генри Морган. Черная Борода. Ситцевый Джек. Капитан Гривз.

Сейчас палец согнут, барракуда словно распахнула пасть.

— Я не знаю, чем вы занимаетесь. Мне плевать, чем вы занимаетесь. Я уйду и никогда не вернусь… — скулит человек в бейсболке.

Бейсболка летит в воду.

Вдали воет сирена.

Слишком далеко.

И снова Адские Врата — на этот раз увиденные в телескоп с сорок первого этажа.

— Ты оставил его в воде, — холодно произносит Тед Стоун, прижавшись глазом к прибору.

Леон Бок стоит позади, рассматривая картины на стенах. Суровость тона его не смущает. В комнате тихо; слышно лишь гудение кондиционера. На такую высоту не доносится ни звука: ни от автострады Франклина Д. Рузвельта, ни от вертолетной площадки ООН, ни с набережной. Сквозь окна с тройными стеклами Манхэттен кажется диорамой. Город внизу заполнен движущимися игрушками.

— Появился полицейский патруль. Ничего другого не оставалось, — замечает Леон тусклым, безразличным голосом.

— Ты ведь побывал у него в квартире, — говорит Тед.

— В морозилке лежала пицца.

— Меня не интересует, чем он питается.

— Я знаю, о чем вы спрашиваете. Это не тот человек.

Тед высок и худ. До тридцати пяти он участвовал в соревнованиях по сквошу. Крохотные прямоугольные очки придают ему слегка недоуменный вид, но подчеркивают жестокий взгляд, если он смотрит поверх стекол. От такого взгляда у парней в барах сжимаются кулаки, зато это хорошо действует на подчиненных в кабинетах. Глаза холодны, как мрамор. Лицо длинное и невозмутимое. Густые, песочного цвета волосы коротко подстрижены, макушка по-мальчишески вихрится; Тед уже начал седеть. Легкий шерстяной костюм из мягкого кашемира. Веселенькие красные подтяжки лишь подчеркивают консервативность стиля. Письменный стол уставлен фотографиями прелестной девочки-подростка, играющей в теннис. Гибкая фигурка напоминает сложение Теда.

Девочка кажется счастливой.

Леон ниже ростом, зато шире в плечах и плотнее. Этот человек проводит жизнь не в кабинете, судя по тому, как сидит на нем пиджак от Армани — в тонкую полоску, на двух пуговицах. Вид у него спокойный и расслабленный. Узел на полосатом шелковом галстуке завязан идеально. Кожа загорелая, как у моряка, а лицо умное, широкое, плоское. Интригующие черты, да еще и чуть заметный акцент, — многие женщины гадают о его происхождении. Диапазон догадок широк: Марокко, Евразия, Аргентина, Россия? Женщины всегда выбирают нечто экзотичное. Что-то в этом человеке подсказывает, что прибыл он издалека.

Леон разворачивает швейцарскую шоколадную конфету в фольге.

— В любом случае мы должны все закончить дней за пять.

— Полиция найдет его раньше.

Стоун отрывается от телескопа. Бок пожимает плечами.

— В этой стране полицейским даже не разрешается бить людей, — говорит Леон. — А как тогда добиться результата?

— Время от времени им везет.

— Никто и никогда не называл встречу со мной везением.

За окном в лучах восходящего солнца горят Адские Врата. Кровавый свет стекает по башням Мидтауна, растекается по тросам моста, окрашивает лоскуты тумана над рекой. Сверху буксиры напоминают армию трудолюбивых муравьев. Механизированный поток, вливающийся в Адские Врата.

У Теда звонит телефон, и двое мужчин напряженно смотрят друг на друга — под внимательным взглядом дюжины пар широко раскрытых глаз. Вот деспотичный Георг III на подлинном портрете кисти Ричарда Баррингтона; 1779 год. Унылое высокомерие во взгляде герцога Корнуэлльского, в левой руке шпага, правая рука — на бедре; 1693 год. Ненасытное желание в черных зрачках испанской инфанты Марии-Ансонии, обрученной с принцем Вильямом Английским, дабы связать два королевских семейства. Брак не удался.

Стулья куплены в аукционном доме «Кристи». В стеклянной витрине красуются пистолеты с рукоятками красного дерева; при Ватерлоо из этого оружия стреляли во французских драгунов. Гобелен со сценами охоты некогда скрывал пятно от воды на стене замка в восьми милях от Инвернесса. Британские войска разграбили замок, и гобелен отправился в Лондон, а потом несколько раз сменил хозяев: им владели угольный магнат из Пенсильвании, продюсер из Чикаго, разработчик программного обеспечения из Силиконовой Долины и, наконец, любитель британского антиквариата Тед Стоун.

Возможно, у Бока есть французские предки, думает Тед, вспоминая, как насмешливо тот смотрит на британскую живопись и как пафосно благоговеет перед едой. Как будто они никогда не делают ошибок. Они пресмыкались перед Гитлером. Они продают комплектующие для ядерного оружия всем подряд. Они проиграли войну с алжирцами, их дважды пришлось спасать от немцев. Но попробуй съесть гамбургер на глазах французского курьера, который и среднюю школу-то не закончил, и он посмотрит на тебя как на гориллу.

— Я хочу, чтобы за этой квартирой установили постоянное наблюдение, Леон.

— Разумеется.

— И хочу знать, придет ли туда полиция.

Вид у Бока невозмутимый; это равнодушие культивировали почти две тысячи лет. Должно быть, всем его предкам, не умевшим повалить дуб одним лишь презрительным взглядом, запретили размножаться еще во времена эдак Карла Великого, а теперь, столетия спустя, этот человек способен лишь на скупую усмешку. Бок умеет напустить абсолютно пренебрежительный вид, не шевельнув ни одним мускулом. На лице у него словно написано: «Я, по-твоему, что, дурак? Думаешь, я прилетел из Сантьяго, Бонна или откуда там еще ты меня вытребовал и не знаю, что делать?»

— Установи имя любого полицейского, который там появится, и номер его водительского удостоверения, — требует Тед.

— Полагаю, я управлюсь за три дня — раньше, чем ваш воображаемый везучий полицейский сумеет понять, что происходит.

Теда захлестывает теплый поток облегчения, ему очень хочется поверить, что так и будет. Но Бок пожимает плечами.

— Впрочем, торопиться тут нельзя, — говорит он. — Это вам не точная наука. Возможно, мне понадобится еще десять дней, а не три.

Тед Стоун возвращается к телескопу — давая понять, что разговор окончен. Через полминуты дверь у него за спиной закрывается.

Внизу, на реке, солнце окрашивает воды Адских Врат золотом — цвет дублонов, тисненых акционерных сертификатов и южноафриканских крюгеррандов, которые Тед собирал в качестве альтернативы для ценных бумаг.

Рубашка пропотела насквозь, несмотря на кондиционер.

«Не надо было это вообще начинать. И никак нельзя затягивать больше чем еще на пять дней. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все закончится меньше чем за пять дней».

Бессознательно он принимает ту же позу, что и король Карл на портрете, законченном за две недели до победы американцев в Войне за независимость. На портрете вид у Карла довольно уверенный, даже надменный, но, быть может, это только игра. Быть может, он тоже был охвачен страхом. Быть может, делал вид перед художником, а сам заходился безмолвным криком от ужаса.

«Если кто мне и поможет, то только Леон».

— Так, значит, вот они, Адские Врата, — говорит Камилла.

Воорт открывает глаза и заслоняет их от теплого полуденного солнца. Рядом с ним на пляжном полотенце — эффектная блондинка в черном бикини на шнуровке. Мечта мальчика-подростка во плоти.

Воорту нравятся ее длинные волосы, упругое тело спортсменки, загорелая, гладкая кожа, подчеркивающая яркую голубизну ирландских глаз.

В зеленой листве берез и дубов позади полоски пляжа сидят перелетные танагры — маленькие и яркие. Два складных каяка — желтый для Воорта, красный для Камиллы — лежат на берегу, оставленные здесь два часа назад.

— Даже не верится, что мы в центре Нью-Йорка, — замечает она.

— Готова вернуться через Врата?

— Уснуть во время спора — не значит победить в нем.

— Я уснул потому, что устал.

— А все потому, что уже несколько недель пашешь за себя и за Микки. Работаешь без напарника. Если попадешь в переделку, Воорт, кто будет спасать твою прекрасную крепкую задницу?

Хороший день, несмотря на пикировку. Можно расслабиться. Первый выходной за две недели.

— Что бы там ни было, он справится, — отвечает Воорт, понимая, что скорее всего лжет.

Она расчесывает волосы, наклоняется ближе. Даже когда Камилла сердится, губы у нее восхитительные.

— Это уже интересно, потому что ты даже не знаешь, в чем причина, — говорит Камилла. — Ты ему: «Привет, Микки!» — он в ответ: «Да». Конец беседы. И что делать?

— Отдать все внимание прекрасным барышням, — отвечает Воорт. Он неплохо знает проблемы Микки и рисковал работой, защищая лучшего друга.

— В жизни не слышала, чтобы так бездарно и нахально уходили от темы, — усмехается Камилла.

— Ага. Но тебе же нравится, — улыбается в ответ Воорт.

Что-то такое появляется в женщине, когда ты наконец решился. Какое-то ощущение надежности, отметающее прежние вопросы. Сон становится крепче. Тебя наполняет уверенность, о которой прежде ты и не догадывался. Понимаешь, чего тебе не хватало.

— По крайней мере поговори с Микки, — просит она.

— Знаешь, что говорят об ирландских женщинах? — Воорт встает и начинает собирать остатки ленча. — Они не умирают. Просто потихоньку тают под ветром. И через некоторое время остается лишь недовольный голос у очага.

— А знаешь, что говорят о голландских мужчинах? — парирует она. — Они не умирают — просто потому, что вообще не жили.

— Ладно, на этот раз я с ним и правда поговорю.

Ее поцелуи по-прежнему заводят его. Любые разногласия между ними в эти дни — ничто по сравнению с преградами, которые они преодолели. Сначала самый богатый коп Нью-Йорка три месяца ухаживал за упрямой красавицей режиссером. То было время самых восхитительных сексуальных переживаний в жизни Воорта; и ее темперамент — ритм жизни — соответствовал его. Но было и что-то еще, не поддающееся определению. Какое-то сводящее с ума изначальное родство.

Воорт так влюбился, что уже считал Камиллу членом семьи, и каждый день молился за нее в церкви.

«Господи, — просил он, — помоги мне дать ей столько же счастья, сколько она мне дает».

Теперь, загружая остатки ленча в каяки, он вспомнил второй этап их отношений, когда Камилла стала исчезать по вечерам — к психиатру, как выяснилось позже. Раскрылось и предательство — такое ужасное, что, казалось, он никогда не сможет простить ее.

«Она хотела вернуться, но я сказал „нет“».

Вот почему он сам изумился, когда в один прекрасный день, после завершения дела Шески, понял, что звонит в ее дверь. Они снова стали друзьями, потом любовниками, но теперь — после четырех лет знакомства — в их отношениях уже нет былой рискованной остроты. Смесь доверия, уважения и химии, и вместе с тем — достаточно непредсказуемости, чтобы ожидать радостных сюрпризов в грядущие годы.

— Кто пройдет Врата последним, займется списком гостей к свадьбе — надо бы сократить до двух сотен, — говорит он.

— Лучше бы это делать тебе, учитывая, сколько Воортов бывает в нашем доме каждый вечер.

Река влечет складные каяки к Адским Вратам. В этот час прилив несет воды из пролива Лонг-Айленд на юг — в сторону текущей на север пенной Ист-Ривер. Сталкиваются они в S-образном изгибе впереди.

Дальше виднеются башни Манхэттена.

— Ур-ра! — В облаке водяной пыли Камилла выводит каяк из кипящего водоворота на гребень четырехфутовой волны. В колледже она была чемпионкой по гребле на каяке. Теперь же, после того как ее — режиссера теленовостей — уволили с Эн-би-си, она каждый день проводит по нескольку часов на лодочной станции на Гудзоне, собирая на заказ модели для частных клиентов. Со стороны кажется, это превращение из интеллектуалки в безработную спортсменку далось ей легко.

Воорт не отстает; он худой, широкоплечий мужчина, покрытый бронзовым загаром, припорошенный морской солью. На таких парней женщины всегда обращают внимание: в конторах, церквях, супермаркетах, джазовых клубах.

Они идут под железнодорожным мостом, связывающим Куинс с футбольными полями на острове Рэндаллс-Айленд. Позади остался Бразер-Майнор, остров, где они с Камиллой устроили пикник, с теплым французским багетом, копченой гаудой, розовыми полосками прошутто и ледяной водой «Эвиан». На Майноре нет людей; в развалинах и рощах здесь живут перелетные птицы. Еще дальше за кормой, из окон тюрьмы Райкерс, заключенные смеются над всеми, кто развлекается на воде.

— Камилла, осторожно!

На них с мерным пыхтением надвигается большой тупоносый буксир, спаренные двигатели ревут, дизели работают на полной тяге, чтобы пройти Адские Врата. Капитан включает сирену. Пожалуй, думает Воорт, гребцы для него лишь раздражающая помеха на фарватере. Праздные бездельники, которые мешаются на оживленной водной магистрали. Здесь вам коммерческий водный путь для настоящих речников, а не игровая площадка для яппи с их дорогущими игрушками.

— И тебя туда же! — кричит Камилла, легко убираясь с дороги. Она умеет быть учтивой, как школьница, а через мгновение — грубой, как шофер-дальнобойщик.

Буксир тащит баржу с песком. Вокруг вскипают пенные водовороты.

— Воорт, он пытается заставить меня снизить скорость.

— Ну, это просто нереально.

В водовороте кружится что-то большое и белое.

«Надеюсь, это не то, что я думаю. Это что, рука?»

Весь день они словно путешествовали через три века семейной истории (впрочем, таким же путешествием бывала для Воорта и любая поездка на метро). Все началось в восемь утра: они вытащили рюкзаки и складные каяки из его дома на Тринадцатой улице, который Воорты занимали с конца Войны за независимость — именно тогда континентальный конгресс отдал семье землю и любые построенные на ней здания в вечную собственность, свободную от налогов.

— В награду за то, что мы не позволили британцам высадиться в Нью-Джерси, — рассказал он Камилле во время первого свидания.

Потом прошли под автострадой ФДР до «пляжа» Двадцатой улицы — полоски песка, камней и заброшенных свай, на двадцать футов вдающихся в Ист-Ривер. Там под взглядами восхищенных зевак — стариков шахматистов — собрали свои плавсредства.

— Здесь стояли корабли, в трюмах которых британцы держали закованных американских военнопленных. Плавучие тюрьмы, — сказал ей Воорт. Об этом рассказывал ему в детстве отец.

Полтора часа они плыли вверх по реке, сквозь панораму семейных преданий. Вот остров Рузвельта, сюда на исходе позапрошлого века Воорты-копы свозили городских сирот. Там здание ООН, возле которого Воорты сотни раз сдерживали толпы демонстрантов. Здесь остров Норт-Бразер, куда Воорты доставили повариху Мэри Маллон — знаменитую «Тифозную Мэри» — доживать свой век в одиночестве.

— Она всю дорогу пела, — рассказывал Воорт Камилле.

В сущности, Воорты защищали город с тех пор, как тут поселились первые голландцы. Когда-то месили дорожную грязь, патрулируя улицы Нового Амстердама. А теперь ездят на «хондах» с гибридным двигателем по Центральному парку.

— Что там в воде, Воорт? — вдруг восклицает Камилла. — Боже мой!

— Он шевелится!

Воорт налегает на весло, чтобы человек смог за что-нибудь ухватиться, но тело затягивает в водоворот.

«Я тоже попался».

Невозможно удерживать каяк на месте и одновременно тянуться к ноге в черном ботинке. Потом нога исчезает, однако на поверхности мелькают кулаки, словно человек кружится под водой.

Из водоворота выныривает голова.

«Я ошибся. Его, наверное, рубануло винтом. Этот тип просто не может быть живым».

Тем временем на берегу — в парке «Астория» — люди начинают понимать, что в двадцати футах от береговых скал происходит что-то странное.

Воорт наклоняется влево, ставит весло ребром, пытаясь противодействовать течению. Камилла подвела свой каяк к утопленнику и теперь норовит подтолкнуть тело к берегу.

— Вместе! — кричит она. Режиссеру просто необходимо покомандовать.

Они потихоньку толкают тело к софтбольному полю в парке Астория.

Игра остановилась. Игроки в красной и синей форме выстраиваются на камнях, готовые броситься на помощь, если гребцы смогут подобраться достаточно близко. Люди тянут биты, но те слишком коротки.

— Хватай!

Кто-то орет:

— Берегись! — И Воорт разворачивает каяк влево, чтобы увернуться от проносящегося мимо тяжелого бревна.

Камилла внезапно попадает на стремнину, каяк вращается. Переворачивается вверх дном. Сердце Воорта замирает, но за долю секунды лодка снова выравнивается. Длинные волосы развеваются, мускулы напряжены; ругаясь, она собирается с силами и подводит нос каяка к телу, выигрывая еще два фута.

— Камилла, выбирайся на берег и звони 911.

Какой-то рыбак снял с лески крючок, заменил его поплавками и грузилами и теперь старается забросить подальше, как самодельный спасательный трос. Воорту летящие к нему красно-белые пластиковые поплавки напоминают падающие с неба елочные игрушки.

— Камилла, на берег! Я займусь парнем!

Но река дает им шанс: несет их к берегу, так что игроки поднимают тело и, встав на колени, хватают корпуса каяков. Тянутся руки, хватают за запястья, тащат; наконец запыхавшиеся, отдувающиеся Воорт и Камилла выползают на берег.

Вот еще не хватало, какой-то мужик весом фунтов в двести что-то кричит ему в лицо. Зачем так орать?

— Я коп! — вопит он. Воорт замечает название команды — «Теспианцы» — на синей футболке. — Вы что, рехнулись, полезли туда? Черт вас побери! Психи! Ваш приятель погиб! Ума лишились?

— Маршрут недотягивает даже до второго класса сложности, — приходит на помощь Воорту Камилла и пренебрежительно машет рукой. Она права. Если бы не возня с телом, сплав был бы простым. Через четыре месяца они планируют провести медовый месяц на более сложных реках Андалусии.

— Камилла, как ты?

Выглядит она превосходно.

— Твой сотовый у меня в переднем отсеке.

Это означает: «Звони в 911».

— Прости, милый, — добавляет Камилла.

Она сгибается, и ее выворачивает.

Воорт представляется и берет командование на себя. Приказывает подвернувшемуся копу никого не подпускать.

— Вы прекрасно сработали, — добавляет он, заметив, как тот потрясен. — Поблагодарите своих ребят.

Воорт набирает 911. Потом звонит напарнику, Микки, в особняк на берегу Лонг-Айленда.

Там никто не берет трубку. Сотовый телефон Микки тоже не отвечает.

Последнее время так бывало даже в рабочее время. Микки просто нигде нет.

Адские Врата пенятся позади; Воорт наклоняется и осматривает тело, глубокие раны, пытается нащупать переломы, всматривается в лицо. Оно посечено, но не отекло, а значит, смерть наступила вчера ночью или сегодня, решает Воорт, может быть, всего несколько часов назад. Хотя опыт обращения с утопленниками у него невелик, мог и ошибиться.

На руках синяки. Правое бедро странно выгнуто. На череп обрушилась чертова прорва ударов — возможно, от лодок, камней, бревен, — что бы там ни порвало его футболку на спине. Река несет массу тупых предметов, бьющихся обо что попало.

— Кто это? — Камилла снова подходит к Воорту и с ужасом смотрит на тело; однако в голосе ее чувствуется способность отстраниться от ситуации — инстинкт телережиссера, который никуда не денется, даже если она не на работе.

Воорт заставляет ее отойти от тела.

— Но ведь это я нашла его, приятель!

Один взгляд Воорта — и Камилла пятится.

— Как по-твоему, — спрашивает она, — он спрыгнул или упал?

Воорт снова опускается на колени, хмурится:

— Видишь, у него карманы вывернуты. Тут поработало не течение. Люди.

 

Глава 2

Смеркается, и по всему городу люди предаются рискованным излишествам. Киноагент решает остаться поработать, вместо того чтобы пойти на футбольный матч, в котором участвует ее шестнадцатилетний сын. Через двенадцать лет она будет вспоминать об этом, умирая от рака. Запершись в кабинке туалета в аэропорту Кеннеди, пилот «Боинга-747» припадает к миниатюрной бутылочке «Джек Дэниелс» перед полетом. Всего один глоток, говорит он себе. Секретарша, торопясь с работы домой, срезает путь через Центральный парк, хотя стоило бы обойти его подальше. Отправляясь в казино в Атлантик-Сити, школьный учитель физкультуры берет с собой кредитную карточку, несмотря на протесты жены. «Если что, смогу добыть наличных», — возбужденно думает он.

— Как невеста, Воорт?

— Отлично, Тина.

— Тебе факс пришел.

Кабинет у помощника судебно-медицинского эксперта Тины Тадессе маленький, но уютный. Она из тех, кто умеет окружить себя комфортом. Стены увешаны огромными фотографиями пляжей Сомали. Благодаря изобилию горшков с пальмами, тюльпанами и орхидеями в воздухе разлит аромат цветов, забивающий гораздо худшие запахи из коридора. Подавая ему листки факсов, она касается его пальцев, и Воорт вздрагивает. Тина — высокая, роскошная африканка, очень сексуальная; а ее сестра работает в инвестиционном банке и помолвлена с одним из кузенов Воорта, тоже детективом. Им уже доводилось работать вместе, и Тина ему нравится. Одно время он подумывал, не поухаживать ли за ней, но у нее тогда был приятель. Школу она закончила в Швейцарии, а в США переехала вместе с родителями-дипломатами.

Порвав с тем приятелем, Тина время от времени намекает Воорту, что свободна — на случай, если он вновь окажется один.

— Наметили день свадьбы?

— В декабре.

Ее глаза — черные магниты. Кожа бархатная. Блестящие волосы до плеч. Даже работая в доме смерти, Тина ухитряется пахнуть хорошими духами.

Около месяца назад Воорт пригласил ее на чашку кофе, убедив самого себя, что хочет поговорить о делах, потом понял, что это вранье, и больше не звонил. Но по ночам он иногда ловит себя на мыслях о ней. Время от времени, в минуты близости с Камиллой, перед глазами возникает образ обнаженной Тины. Воображать это стройное тело — всего лишь невинная фантазия, говорит он себе.

«У всех бывают фантазии».

— Большая свадьба или маленькая?

— У нас большая голландская семья. Для тех, кому не хватит места в доме, натянем тент.

Воорт ненавидит морги: по кабинетам и коридорам гуляет эхо, запахи пристают к одежде, копы и врачи склоняются над каталками, трубки впиваются в тела, высасывая жизненные соки, а не вливая их.

Он ненавидит блестящие шкафы и кондиционеры: те морозят так, что комфортно лишь мертвецам. Ненавидит, когда после больших пожаров или авиакатастроф коридоры заполняются носилками, а на парковках выстраиваются кареты «скорой помощи». После морга его всегда тянет в церковь; ходишь тут, словно в стальном гробу. И везде мерещится тиканье часов. Хочется немедленно взять выходной и заняться любовью с Камиллой — чтобы почувствовать себя живым.

Некоторые копы привыкают: шутят о трупах, курят сигары, чтобы избавиться от запаха… Воорту кажется, что они утратили что-то важное.

Когда Конраду было восемь, отец привел его в старый морг.

— Почему тут пахнет, как в больнице, если лечить уже некого? — спросил мальчик.

— Если станешь копом, то будешь приходить сюда часто. Приходить, чтобы другие люди не попадали сюда раньше срока.

А потом отец повел его в «Лаки Тимс пицца» и заказал пиццу с двойной порцией сыра, сосисок и пепперони, а еще маслины, сладкий зеленый перец и жареный лук. Все любимые добавки сына. Как будто хотел извиниться за то, что показал такую мерзость, и отпраздновать возможность есть, пить, дышать.

— Что это за факс, Воорт? — спрашивает Тина.

— Список пропавших без вести.

Она покачивает стройной ножкой, иногда из-под небесно-голубого медицинского халата виден чулок.

— Я передвинула твоего утопленника в начало очереди. Хотя никто из ждавших раньше не протестовал. Хочешь понаблюдать?

— Нет.

Впрочем, Воорт все равно следует за ней. Она идет плавно, словно под музыку — музыку тела, которая слышна ей одной. Ставит высокие каблуки ровно один за другим. Ни один мужчина не смог бы идти так, даже если бы попытался.

Пока Тина выбирает инструменты для вскрытия, Воорт просматривает имена пропавших. В начале списка числятся некие Бет Ааронс (белая), Харви Кларк (белый) и Клеон Фрэнсис (черный). Дальше идут Марсель Пол и Кларисса Санчес, потом Эрика Макс и Питер Дегранж (42 года, особая примета — шрам на носу, проживает в Катона, штат Нью-Йорк).

В данный момент все эти имена — просто комбинации букв. У них нет лиц, страстей, антипатий. Но Воорт знает, что за каждым именем — тревожный звонок в управление. Каждое имя значит, что чья-то дочь, супруг, любовница или друг сидит у телефона или смотрит в окно, со страхом ожидая приезда полицейской машины, появления детектива, который приведет их в это ужасное место.

— Вероятно, он утонул, — наконец произносит Тина, склоняясь над искромсанным телом. — В легких есть вода. Диатомовые водоросли родом из Ист-Ривер. Позже я смогу подтвердить это, сейчас уверена процентов на девяносто пять.

— Когда началось обильное кровотечение — до того, как он умер?

— После, — отвечает она, изучая раны взглядом профессионала. — Посмертная травма, похоже, нанесена ударом корабля или кораблей. По тому, как опухло тело, я бы сказала, что покойник провел в воде меньше суток.

— Как насчет вывернутых карманов?

Тина пристально смотрит на него; взгляд изумленный, словно Воорт сказал какую-то глупость.

— В медицинской школе я пропустила занятия по карманам.

— Но ты нашла что-то еще. — Его пульс ускоряется.

— Мне нравится наблюдать, как думает умный человек.

Воорт смотрит на линии разрезов, лоскуты кожи, словно в этом теле одновременно два Джона Доу, два неизвестных: до и после. Белое опухшее тело с темными волосками. Красная, влажная борозда заполнена серо-оранжево-синими внутренностями.

— Тут небольшие синяки. — Затянутый в резиновую перчатку указательный палец застывает над дугой багровых меток размером с десятицентовую монету на левой лопатке.

Тина механически качает головой. Во взгляде — одобрение; жилка на шее пульсирует в такт речи.

— Эти следы не от ударов о лодку. Посмотри на рисунок, расположение.

— Пальцы.

— Вот и я так думаю. Здесь синяки крупнее — видимо, надавили ладонями. Это — порванные кровеносные сосуды. При разрывах кровь просачивается в межклеточное пространство. Посмотри на другое плечо. А еще на внутренней стороне левого предплечья и вдоль бицепсов. Там тоже синяки.

— Словно кто-то выворачивал ему руку за спину.

Воорт сопровождает слова жестами.

— Еще синяки? Его держали несколько человек.

Тина пожимает плечами:

— Неплохая гипотеза.

— Его утопили? Сунули в воду?

— Тут возможны варианты, cheri. Не исключено, что несколько человек дрались с ним — до того, как он умер. Однако следы могли появиться, если его, скажем, прижали к стене. Спина слишком повреждена, нельзя сказать точно. Драка могла произойти за несколько часов до смерти. Вариант: его ограбили, а он, не соображая, где находится, упал в воду, спрыгнул, когда удирал, или его столкнули.

— В Адских Вратах такое бешеное течение, что попасть в воду он мог где угодно в пределах пяти миль к северу или югу.

Внезапно лицо Тины оказывается совсем близко.

— Неужели ты не боишься за себя, имея дело с людьми, способными сотворить такое?

— Отметь, что причина смерти не установлена.

— Он для тебя что-то значит?

Воорт на мгновение задумывается.

— Значит, потому что нашел его я. И мне на миг показалось, что его можно спасти. Наверное, из-за этого.

— Я освобожусь через двадцать минут. — Подтекст: «Хочешь, пойдем куда-нибудь вместе?»

— У меня дома гости. — Хотя, надо признать, он ощутил возбуждение и даже какую-то досаду на собственное самообладание.

«Черт, какой же я кобель. И ничего не могу поделать. Кобель, влюбленный в Камиллу, но все равно кобель».

— Ну что ж, еще раз поздравляю с помолвкой, Конрад.

Они пожимают друг другу руки. Длинные пальцы, шелковистая кожа. Ее улыбка словно подсказывает, что он мог бы еще передумать.

— Я лишился дома. Лишился машины. Я разорен.

Девять часов вечера. Воорт и Микки сидят в кабинете на третьем этаже особняка, в котором семья Воорта живет уже двести лет. Снизу доносится шум вечеринки: музыка и смех. По коридорам бегают племянники Воорта. В этом доме собиралась большая семья еще со времен президентства Джеймса Монро. Гавань, где тебя всегда ждут. Предки Воорта возвращались сюда с войны, приезжали, потеряв работу во время Великой депрессии. Копы Воорты по-прежнему ночуют здесь, если через несколько часов опять на работу, а до своих домов в других районах слишком далеко.

— Кон, я был уверен, что акции технологических компаний будут расти. Поэтому занял денег и купил еще.

Человек в мягком кресле напротив Воорта — его лучший друг — делает большой глоток виски «Лафройг», уставившись на тканый ковер колониальной эпохи. Его стыд почти осязаем. Он не совсем трезв, он в шоке, он способен говорить только об испытанном ударе, — а ведь всего несколько месяцев назад такой исход казался невероятным. Микки словно упал в пропасть, он смотрит на Воорта так, будто глубокая яма отделяет его от всего, что когда-то составляло его жизнь.

— Сколько ты занял, Мик?

— Я ведь понимаю, что ни черта не делал на работе. Знаю, что ты прикрывал меня. В сущности, ты работаешь за двоих, дружище.

— Ты рассказал Сил, что произошло?

— Я и себе-то не решаюсь признаться.

— Тебе нужны деньги?

— Мне нужен джинн из бутылки. Мне нужен хеппи-энд, как в фильмах Фрэнка Капры. Мне нужна машина времени, чтобы вернуться назад и купить двухпроцентные краткосрочные векселя казначейства вместо грабительских акций «Три-Стар энерджи». Вот что мне нужно.

Микки опрокидывает стакан неразбавленного солодового виски.

— Прошу вас, мистер Диккенс, я хочу еще.

Всему виной развал экономики: бары и рестораны закрываются, городское строительство замирает. Мэру пришлось увольнять копов и пожарных. Мосты ржавеют, а автомагистрали покрылись ямами. Университеты перестали нанимать профессоров. Управляющие пенсионных фондов дают показания в конгрессе. Библиотеки сокращают рабочее время. Ради экономии электричества фонари в жилых районах по вечерам включают через один.

— Кон, я слышал по Си-эн-би-си, будто брокерские конторы с Уолл-стрит урежут премиальные выплаты. Эти компании платят тридцать пять процентов городских налогов. Конгресс попытался бы приватизировать кислород, если бы придумал, как это сделать. Чертов президент ввел бы плату за воздух, если бы только мог.

Звонит телефон. Воорт смотрит на определитель номера и видит, что это Хейзел, его любимая специалистка по компьютерам в Полис-плаза, 1. Он просил ее просмотреть списки пропавших людей — вдобавок к полудюжине других дел, порученных ему и Микки.

— Сколько, Микки?

— Год назад у меня было двенадцать миллионов долларов. Двенадцать миллионов. В детстве мне казалось, что так много может быть только у Рокфеллеров. Я не мог даже вообразить такую сумму. А потом понял, как ее получить самому. А теперь… — Он не договаривает.

Даже голос звучит по-другому — словно слова произносит не Микки.

— Мик, Сил — хирург. Она хорошо зарабатывает.

— Она женщина, — отрезает Микки, словно Воорт сказал несусветную глупость.

— Ну ты и динозавр старомодный!

— Кон, что бы ни говорили женщины, они перестают уважать мужчин, если зарабатывают больше их. И тогда мужчина перестает уважать себя. Ах, тебе не понять. Ты родился богатым.

Телефон замолкает. Воорту остается надеяться, что Хейзел оставит сообщение на автоответчике.

«Отвлечь его. Пусть думает о работе».

— Микки, когда я увидел то тело…

— Все, что мне надо было сделать, — просто уйти с рынка. Ведь были же знаки. Но я решил, что могу сорвать куш. Когда я в последний раз смотрел, то был должен больше четверти миллиона. Взял кредит под залог собственности. И все просрал.

Месяца три назад, вспоминает Воорт, «Нью-Йорк дейли ньюс» напечатала о них статью. «Самые богатые копы Нью-Йорка».

В 1990-х Микки прославился как финансовый гений. Он брал свое жалованье — и удваивал и утраивал его, а потом снова утраивал. Другие детективы называли Воорта и Микки «Меррилл и Линч» или «Пейн и Уэббер».

Микки тратил деньги так же быстро, как зарабатывал. «Удовольствия в могилу не возьмешь», — говорил он. На речном берегу в Рослине он отстроил настоящее поместье: большой дом, навес для лодок, частный причал и гараж на две машины. Одевался Микки как фотомодель с обложки журнала «Джи Кью». Нанял дизайнера для ремонта их кабинета в управлении, забивал маленький холодильник дорогими сортами кофе, сыра, пива, хлеба.

«Хоть мы и работаем в дерьме, это не значит, что нужно в нем жить», — твердил он.

— Пошли вниз, Мик. Поешь чего-нибудь.

— Зачем? От еды только протрезвеешь, — отвечает Микки и встает, чтобы налить себе еще «Лафройга».

Снова звонит телефон. Микки стучит себя по голове.

— Давай напьемся. Хочу забыться, — ухмыляется Микки. — Составь мне компанию.

— Тебе все равно придется сказать Сил.

— Не-а, у меня есть план. Я нашел квартиру в Астории. Она просто великолепна, Кон. Такая маленькая, что уличный шум не мешает слушать друг друга; а в подвале есть стиральная машина. Дезинсекцию проводят раз в месяц. Настоящий рай. Поскорее бы показать ее Сил, когда она узнает, что произошло. Она тоже пострадает за то, что я погорел. Мы так по-старомодному влюбились. Общие счета.

— Почему бы вам не переехать на время сюда? — предлагает Воорт. — Ты же умеешь мыть окна, верно?

Микки смеется, но экономический кризис сказался на нем, как и на всем городе. Крепкая спина ссутулилась. В черных как смоль волосах появилась седина. Подтянутый живот расплылся, над ремнем нависли складки жира.

«Сила наша превращается в слабость», — думает Воорт. Микки всегда был максималистом. К себе он так же суров, как и к другим. Смотреть на него сейчас — все равно что смотреть, как падает «Боинг-747».

— Знаешь, что я сегодня вспоминал? — говорит Воорт. — Как ты появился на полицейском катере, когда меня сбросили в реку. В деле Бейнбриджа.

— Ты тогда вымок.

— И замерз.

— Я спас твою задницу.

— Переезжайте сюда, поживете, пока не поймешь, что делать, — повторяет Воорт. — Дом большой. Камилле понравится. Эдакая коммуна, как в Айдахо. Ты сможешь доить корову.

Микки хохочет. Но когда он поднимает голову, Воорт с удивлением замечает блеск в глазах друга.

— Возьми наконец трубку, Кон. Хоть один из нас должен помнить о служебных обязанностях.

Он с трудом встает и, покачиваясь, идет к бару. Воорт берет телефон.

— Воорт? Это Хейзел. Я обновила список пропавших, как ты хотел. Тут появилось одно описание, которое могло бы тебя заинтересовать.

— Умница!

— Белый мужчина. Тридцать восемь лет. Рост метр восемьдесят, вес — девяносто килограммов, расплывшийся, как ты говорил. Глаза карие, волосы каштановые. Похоже на твоего утопленника. Зовут Колин Минс. Заявила сестра из Литтл-Нек.

— Особые приметы?

— Ромбовидное родимое пятно на внутренней стороне левого бедра.

Воорт ощущает прилив адреналина.

— Годится.

— Теперь одежда. В рапорте сказано, что, вероятно, одет он был в шорты цвета хаки с кучей карманов. И — готов? — черные кеды.

— Он самый!

— Сейчас скажу тебе имя… Только, знаешь, мне так не хватало пива. В вашем маленьком холодильнике ничего такого нет, а?

— У Микки припасен «Саранак». Угощайся.

— Скажи этому типу, что мне нужны биржевые советы. Когда рынок снова пойдет вверх, я хочу присоседиться к вам, двум гениям.

— Я ему передам.

— Договорились. Сестру зовут Ребекка Минс. Адрес — Литтл-Нек, Грейди-плейс, 21. Если тебя удивляет, почему Колин так быстро попал в наш список, то все просто: Ребекка училась в школе с детективом из сто одиннадцатого участка и попросила его об услуге.

— Подробности, Хейзел.

— Вчера Колин не явился на работу. Он таксист в «Пайонир Йеллоу». Работу никогда не прогуливал. Всегда звонил домой.

— Брат и сестра живут вместе?

— У них разные квартиры в одном доме.

— Сестра говорила, куда он мог отправиться в ту ночь, когда пропал?

— Тут больше ничего не сказано. Но у нее свой бизнес, работает на дому.

Воорт записывает имя детектива, которому звонила Ребекка. Когда он заканчивает разговор, Микки пьяно грозит пальцем.

— Мой приемный отец частенько исчезал в Вегасе. Однажды он не возвращался два месяца. Я тебе не говорил?.. Закончил он в обществе «Анонимных игроков». Но мне это ни к чему. Всякие глупости насчет Высшей Силы… Я способен остановиться сам.

— Разве я упоминал об «Анонимных игроках»?

— Дружище, я исправлюсь. Стану грозой преступного мира. Масса людей находится в еще худшем положении, чем я. У меня замечательная жена, замечательные друзья. На моей стороне знаменитый Кон. Кстати говоря, что на нас сейчас висит? Шесть дел, семь?

— Одиннадцать.

— Сколько?! Ева просто издевается над нами! — Он перескакивает с одной темы на другую. — Но к черту, все к черту! Как говорится, «морпех — всегда морпех». Морпехам все нипочем.

— Тут на бумагах нужна твоя подпись.

— Мне легче, просыпается оптимизм. Может, рынок начнет расти уже завтра, — говорит Микки, берясь за ручку. — Если я сумею наскрести немного наличных, то смогу наверстать потери. Возможно все, верно?

Воорту кажется, что его затягивает в омут. Он выдвигает ящик стола и вручает Микки заполненные бланки рапортов и жалоб. Он заполнял их за напарника — по ночам на подключенном к сети компьютере или по утрам, перед тем, как отправиться на работу.

— Подпиши здесь. И внизу. Поставь дату. Сегодня пятое.

— Ну разве не может рынок пойти вверх? — Так маленькие дети спрашивают взрослых о Санта-Клаусе. Микки подписывает бумаги, которые — теоретически — должны бы убедить управление, что он усердно работал над делами вместе с Воортом.

«Он спас мне жизнь. Нельзя бросить друга из-за того, что у него черная полоса».

— Возьми себя в руки, Микки. Это всего лишь деньги. Заболеть раком было бы хуже.

— Всего лишь деньги? Да иди ты. А лучше дай свои.

Спускаясь вниз, Воорт говорит себе, что все это временно. Мик справится. У каждого случаются тяжелые времена.

«Что до Колина Минса, то я заеду в Куинс завтра утром. Прихвачу Микки, если он протрезвеет, но, боюсь, он опять будет отсыпаться после дурной ночи».

Коридоры увешаны портретами — семейная история Воортов-копов: мужчины с бакенбардами и длинными, подкрученными усами; мужчины на мотоциклах с колясками образца 1920-х годов, — они тогда громили подпольные ликероводочные заводы и ловили контрабандистов, везущих виски из Канады.

«Одна только мебель в этом роскошно обставленном особняке ценой в пять миллионов долларов, несомненно, стоит еще три миллиона, — написал год назад журнал „Файн хоумс“ в статье о родовом гнезде детективов. — Письменные столы, платяные шкафы и даже добрая часть превосходного столового серебра — это трофеи Войны за независимость, вынесенные из домов бежавших тори или добытые с британских кораблей».

Воорт здесь вырос. В девять лет — после гибели родителей в авиакатастрофе — он уехал отсюда и некоторое время жил у родственников, но через два года вернулся — по собственной воле (и с согласия семьи). До восемнадцати лет с ним все время жил кто-нибудь из холостых дядюшек. Нельзя было допустить, чтобы дом пустовал. Слишком многое он значил для всех.

В восемнадцатый день рождения последний из живших с Конрадом дядюшек — лейтенант полиции — повел его смотреть бейсбол из семейной ложи (играли «Нью-Йорк метс»), а потом уехал, и Воорт остался в доме хозяином. Так и жил — пока учился в Нью-Йоркском университете, а потом и в полицейской академии.

Хотя на самом деле Воорт никогда не жил здесь один. Он — глава большой семьи, и этот дом — их Капитолий. Если необходим ремонт, члены семьи сами плотничают или тянут электропроводку. Два года назад в доме остановился кузен Мэтт, пока ходил на сеансы химиотерапии. В прошлом году здесь жила вдова кузена — она лишилась жилья, когда рухнул Всемирный торговый центр, а потом нашла квартиру недалеко от школы, где учился ее сын.

— Утром в день ареста заходим мы в этот хеджевый фонд… — доносится с кухни громовой голос. Воорт узнает дядю Вима, отставного детектива из отдела по борьбе с мошенничеством в окружной прокуратуре. — Где же наш надменный директор? Он же смеялся над нами несколько месяцев. Сидит в угловом кабинете — письменный стол из красного дерева, костюмчик «Бруно Магли». Видели бы вы его лицо, когда я надел на него наручники!

Через вращающуюся дверь Воорт заходит в огромную, теплую кухню в голландском стиле. Полдюжины родственников сидят вместе с Камиллой за большим, старым столом. На огромной плите — как в ресторане — булькает рагу в кастрюле, столы уставлены блюдами с горячей кукурузой, тыквой, размятой с чесноком картошкой, салатом с макаронами, винными бутылками, кувшинами с холодным сидром, закипает кофеварка, а рядом — полдюжины пирогов, приготовленных в курортном районе Хадсон-Вэлли или в пекарнях Куинса (их привезли живущие там Воорты).

По традиции, каждая заглядывающая в гости семья привозит еду с собой. Люди сами готовят, сами угощаются и потом сами убирают за собой.

Камилла теперь тоже член семьи Воортов — осталось только оформить все юридически. Склонив голову набок, она сидит во главе стола, положив подбородок на ладони, и внимательно слушает. При виде входящего Конрада глаза ее радостно вспыхивают. На ней джинсовый комбинезон и розовая футболка. Волосы подобраны, так что видны бирюзовые сережки-гвоздики. На душе у Воорта теплеет от вида бриллиантового кольца на ее безымянном пальце. Когда-то его носила мать, а до нее — бабушка. Когда-нибудь они отдадут его дочери или невестке, думает Воорт, массируя ей плечи.

Дядя Вим продолжает:

— И знаете, что произошло, когда мы доставили его в участок? Он только глянул на камеру — и обоссался. Прямо на пол. «Вы же, говорит, не посадите меня с настоящими уголовниками, правда же?» А я ему: «Настоящими? Эти ребятки залезли в дом и стянули шестьсот долларов. А ты обокрал пенсионный фонд и дома престарелых. Ты присвоил столько, что хватит построить метро до аэропорта Кеннеди».

— Это мой любимый момент, — замечает кузен Мэтт, кивая Воорту.

— А он ноет, — продолжает Вим, — «Меня же не посадят в обычную тюрьму, а? Разве нельзя меня отправить в ту тюрьму в Пенсильвании? Которая для бизнесменов?»

Камилла подмигивает Воорту. Эту историю она слышала уже три раза.

Мэтт заканчивает:

— А Вим отвечает: «Роджер, надеюсь, тебя посадят в камеру с самым крутым педиком Синг-Синга и к концу первой же недели ты петухом закукарекаешь».

Раздавшийся смех звучит неуместно. Похоже, город катится все ниже: все словно ждут чего-то плохого, ищут, на кого свалить вину.

— Садись, — говорит Камилла жениху. — Я подам. — И приносит рагу, от которого у Воорта текут слюнки. Он зачерпывает ложкой ароматные кусочки говядины, батата, горошек с фермы Мэтта, цветную капусту, бамию, ломтики редьки и маслины без косточек. — Ты говорил с Микки? — спрашивает она, когда остальные уходят в гостиную, оставляя влюбленных наедине. В семье всегда тонко чувствуют, когда надо оставить Воорта в покое.

— Конечно.

— Все в порядке?

— Абсолютно, — лжет Воорт.

— А у меня для тебя особенный десерт, — говорит Камилла, наклоняясь ближе, и гладит его по бедру. В паху приятно ноет.

— Мороженое?

— Теплее.

— Тогда оставлю немножко места, — говорит он, и тут через вращающуюся дверь в кухню вваливается Микки — смущенный и пьяный.

— Эй, Кон, прости, я пролил виски на твои рапорты. Попытался распечатать заново, но, по-моему, что-то сделал с компьютером…

— Что?

— Экран завис. Не могу заставить его реагировать на команды. Привет, Камилла, это ты готовила рагу? Пахнет великолепно.

— Сейчас, по-моему, даже оно пахнет виски.

Микки поднимает руки.

— Я понимаю, что ты сердишься. Кон покрывает меня. И с тобой меньше времени проводит. Ты имеешь полное право злиться.

— Спасибо, что разрешил.

— Камилла, — одергивает ее Воорт.

На мгновение у Микки словно закружилась голова. Он опирается о стену.

— Я просто хотел сказать тебе о компьютере, Воорт. Бьюсь об заклад, ты все поправишь в две секунды. Я настоящий динозавр, когда доходит до таких штук.

— Уверен, проблем не будет. Ты голоден?

— Еще немножко пролилось на клавиатуру, но я не знал, как ее вытереть, не трогая клавиши… ну, чтобы не дать неправильную команду. Не хотел все испортить.

— Какая забота, — замечает Камилла.

— Садись поешь. Я проверю, — вздыхает Воорт.

— Да, садись, Микки. — Камилла встает, чтобы принести еду. И добавляет: — Пока не упал.

Поднявшись наверх, Воорт видит, что на клавиатуру попало гораздо больше «Лафройга», чем «немножко». На клавишах тает лед, на буквах «t» и «g» лужицы воды. Капли текут под другие буквы, ручейками стекают со стола. Полтора часа уходит на то, чтобы все вытереть и перезагрузить компьютер, еще полчаса — чтобы заставить программы работать, заново распечатать рапорты и все выключить. Закончив, Воорт выдергивает вилку из розетки. Потом оттирает запах виски при помощи ароматического мыла и бумажных полотенец.

К тому времени как он заканчивает, музыка внизу умолкает. Смех тоже. Свет в коридорах выключен. Из одной из гостевых спален доносится храп. Значит, Микки остался, не поехал домой. Уже легче.

Но когда Воорт добирается до собственной спальни, он видит, что Камилла завернулась в одеяло и повернулась к нему спиной. Торшер не горит. Спина под слишком большой для нее футболкой вздрагивает в такт с неровным дыханием. Она не спит.

— Камилла?

Нет ответа.

— Он спас мне жизнь.

Камилла оборачивается. В глазах — боль и смущение.

— Знаю, — жалобно говорит она. — Я ведь тоже была в воде. Когда он появился на той лодке, я сначала решила, что это мираж.

Воорт молчит. Начинает раздеваться.

— Ты прав, — покаянно вздыхает Камилла.

— Он просто пролил немного виски.

— Наверное, я злюсь на себя за то, что сержусь на него. Микки просто не имеет права быть слабым. Ты и он — самые сильные мужчины, каких я знаю. А я сержусь из-за того, что он отнимает время, которое ты мог бы провести со мной. Эгоистка.

Она снова отворачивается.

«Она потеряла работу. А я несколько недель пренебрегал ею, потому что покрываю Микки. Я даже не знаю, что она делает по ночам, пока я печатаю его рапорты. Слишком вымотан, чтобы спрашивать. По правде сказать, семье от нее больше толку, чем от меня».

— Ты не эгоистка, — говорит Воорт.

Он целует ее в плечо и голый залезает под одеяло. От нее потрясающе пахнет: духами, тальком и каким-то особым женским ароматом. Когда Воорт обнимает ее, у него уже стоит. Член прижимается к ягодицам. Идеально подогнано, мелькает мысль.

— Ты говорила о десерте. Его еще можно получить?

Камилла поворачивается к нему. Целует в щеку. И снова отворачивается.

«Похоже, нельзя».

Камилла лежит лицом к открытому окну, предпочитая жениху уличные шумы — ночное беспокойство бессонного города.

Через некоторое время Воорт засыпает; ему снится Тина Тадессе.

Она не сводит с него черных глаз, обнимает сильными тонкими руками. Во сне он чувствует теплый мускусный запах, смешанный с ароматом духов.

— Войди в меня, Воорт, — шепчет она. Очень, очень возбуждающе.

Даже во сне он заходит в этот день слишком далеко.

 

Глава 3

— Почему у нас больше денег, чем у других людей?

Восьмилетний Конрад Воорт стоит в форме детской бейсбольной лиги на крыше дома и снизу вверх смотрит на Большого Билла. Восхитительно теплая июльская ночь. Радио настроено на репортаж с матча «Нью-Йорк метс». Внизу полдюжины дядюшек развалились в деревянных креслах — пьют пиво, смеются над тем, как плохо сыграл Сталлоне в «Рокки-3», восторгаются игроком «Окленд атлетикс» Рики Хендерсоном.

— Билли Мартинс — величайший менеджер из ныне живущих.

Лето просто великолепное. Рон Рейган — президент, а мэр Коч — главнокомандующий Полицейского управления Нью-Йорка — только что вернулся после дружеского визита в Каир.

— Обретут ли руины Нью-Йорка через тысячу лет такое же величие, как пирамиды Египта? Не думаю, — заявил Коч по возвращении.

Билл Воорт смотрит на сына сверху вниз; кажется, он всегда знал, что вопрос о деньгах когда-нибудь возникнет.

— У нас больше, потому что твой тезка выиграл сражение, а не проиграл его. Потому что Воорты разумно вкладывали деньги. Нам с тобой повезло, парень. Везение в жизни необходимо. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что игрок с первой базы из «Пауэллз райдерз» заявил, что я — богатенький придурок и что я живу классно потому, что он живет в дерьме. Так ему отец сказал.

Дядя Брам кричит:

— Эй, Билл, комиссар превращается в маленького коммуняку! Пошли-ка его в русский колхоз!

Дяди смеются.

Но Конраду как-то неуютно на душе при мысли о тощем, сердитом мальчике. Он вспоминает, что, когда игра закончилась, тот устало поплелся из парка в сторону бедных кварталов — в другую часть острова. В район, куда несутся под вой сирен полицейские машины. В район, который мелькает в заголовках криминальной хроники в «Дейли ньюс». В район, который показывают по Второму каналу, в новостях о пожарах, перестрелках, арестах наркоманов, беспорядках.

— Эй, Хрущев, будешь бифштекс? — говорит дядя Брам, подавая тарелку. — Или ты предпочел бы помои, какие едят русские? Я дрался с красными в Корее, чтобы малыши вроде тебя могли есть бифштексы.

— Отстань от него, — вмешивается дядя Вим, один из самых любимых родственников Конрада.

Когда на следующее утро Конрад просыпается, папа сидит у него на постели с таким выражением на лице, от которого у мальчика всегда теплеет на душе, он чувствует, что его высоко ценят и в то же время испытывают. Билл говорит:

— Ты хотел велосипед. Я подумал, что сегодня можно было бы купить…

— Спасибо!

— Позавтракаем оладьями с черникой в «Атинз дайнер». Потом отправимся в «Байк-сити», присмотрим тебе велик — легкий-легкий и такой быстрый, чтобы в следующий раз я за тобой в Центральном парке не смог угнаться.

Через час отец и сын в большом «бьюике» едут на север по Шестой авеню в сторону моста Трайборо и «Байк-сити» — сказочного, на взгляд Конрада, места, где продаются почти все двухколесные конструкции, известные в цивилизованном мире. Однако вместо «Байк-сити» папа сворачивает в Гарлем — мимо 125-й улицы, мимо винных магазинов и похоронных бюро, — потом выезжает на Стоу-Драйв и останавливается на заваленной булыжниками парковке, возле обгоревших многоквартирных домов.

В пол-одиннадцатого утра так жарко, что дюжина мальчишек и девчонок носится под струей, бьющей из поливающего улицу водоразборного крана. Капли воды сверкают на ярком солнце, брызгают на покосившийся грузовик у обочины, ободранный и заброшенный.

На улице сто градусов по Фаренгейту, и в прогнозе обещали новые температурные рекорды. Кондиционер выключен, в машину проникает влажная жара. Конрад опускает стекло. Из-за проблесковых маячков на крыше дети держатся от машины подальше.

— Папа, зачем мы здесь?

— Просто посиди, дружок.

— Можно включить кондиционер?

— Не сейчас, начальник.

Конраду уже случалось сопровождать папу на работу, бывать на месте преступления. В будни он часто проводит вторую половину дня в Полис-плаза, 1, где считается кем-то вроде полицейского талисмана. Он не чужой в Гарлеме, но не очень понимает, зачем они приехали сюда сегодня, когда не нужно раскрывать преступлений.

Потом папа заводит машину, нажимает кнопку электростеклоподъемника. Струя прохладного воздуха омывает Конрада, а «бьюик» едет прочь из Гарлема, на север и наконец вплывает на огромную парковку мечты всех детей — торгового центра «Байк-сити» в Бронксе. И папа выбирает велосипед: сверхлегкая алюминиевая рама, выкрашенная блестящей черной краской, переключатели передач «Сан-тур», амортизатор и — самый писк — пятнадцать скоростей.

Это не просто велосипед. О таком мечтает любой мальчишка. Сел на него — и можно представить, что ведешь болид на гонках в Индианаполисе, гонишься за бандитами, сражаешься со звездолетом Чужих или мчишься на велике по небу, как мальчишки в фильме «Инопланетянин».

— Нравится, Конрад?

— Он лучше всех!

— Мы можем купить эту машинку или… — говорит папа, к разочарованию сына отходя от кассы и сворачивая в другой проход, — …«пежо», который стоит вдвое дешевле. Тогда мы сможем купить два велосипеда и отдать один кому-нибудь из детей у того крана. Или какому-нибудь другому бедному ребенку, вроде твоего приятеля в парке.

Конрад хмурится.

— Или, — продолжает папа, направляясь к другому стенду, — мы можем купить «рейли», который стоит втрое меньше первого велосипеда, и купить два велосипеда для других детей, или, если хочешь, поедем в магазин попроще, купим десять уцененных моделей и отдадим девять. Выбирать тебе. Я сегодня решил, так или иначе, потратить определенную сумму. Расходы запланированы.

— Я не знаю тех ребят.

— Все для тебя — или делимся?

Конрад понимает, что все всерьез. Отец хочет испытать сына.

— Папа, что мне делать?

— Решай сам.

— Это к тому, что я спросил вчера?

— Это к тому, чтобы понять, кто ты есть.

— Один для меня. Один для другого мальчика, — решает Конрад. — Это правильный ответ?

— Зачем спрашивать меня? А, например, десять велосипедов для других ребят и ни одного для тебя? У тебя уже есть «швинн».

— Я хочу вот этот. — Конрад доволен решением. Гора с плеч. Хотя он не уверен, правильно ли все понял. — Объясни, — просит он, желая угодить Биллу.

— Когда-нибудь нас с мамой не станет. Надеюсь, такого не случится еще много лет. Но когда случится — дом будет принадлежать тебе. Ты станешь главой семьи. Все будут рассчитывать на тебя, и только ты сможешь найти баланс между тем, что хотят другие, и тем, чего хочешь ты. У тебя есть больше, чем у других. Если ты не наделаешь глупостей, у тебя, вероятно, всегда будет больше, и это делает тебя не таким, как все. Не лучше. Просто не таким. Однако твои желания не всегда будут совпадать с их желаниями, несмотря на то, что ты их любишь и захочешь осчастливить.

Не прошло и года, как родители погибли в авиакатастрофе.

Воорт вспоминает о велосипедах, выезжая на своем «ягуаре» из тоннеля Мидтаун и направляясь на восток против потока почти в час пик, в сторону городских предместий, туда, где Лонг-Айленд соединяется с Куинсом. Здания здесь ниже. Пробки рассасываются, но и очарование исчезает. Воорт минует большое кладбище, фабрику канцтоваров, фабрику застежек-молний и депо Лонг-Айлендской железной дороги. Город — это страна в миниатюре. И сейчас он в ее сердце. Куинс — это Айова или Висконсин Нью-Йорка.

«Что мне делать с Микки?»

Напарник сейчас на втором этаже особняка — отсыпается после попойки.

Воорту не хватает общества Микки. Его грубости. Несмолкаемой болтовни. Саркастических комментариев, которые он отпускает по поводу всех новостей по радио, всех выступлений политиков, всех отговорок подозреваемых и половины решений, которые Воорт принимает в личной жизни.

«Просто дай ему еще пару недель, Камилла».

Но на самом деле Микки все быстрее катится вниз.

Прямо сейчас лучший друг, нетвердо держась на ногах, спускается на кухню, где рассерженная невеста Воорта собирает ленч, чтобы взять с собой на лодочную станцию.

«Мне сейчас надо думать о Колине Минсе».

Воорт сворачивает с Лонг-Айлендской автострады возле Парковой магистрали Литтл-Нек. Город превращается в пригород. Красивые, большие дома с зелеными газонами и зелеными изгородями; дубы заслоняют от света ухоженные улицы. На остановках дети ждут автобусы, которые отвезут их в государственные или частные школы. По спортивному радиоканалу звезда тенниса Амит Амос говорит об Открытом чемпионате США, который скоро начнется в Форест-Хиллз.

Следуя указаниям Хейзел, Воорт петляет по улицам, сворачивает в сторону торгового бульвара Норзерн и разыскивает квартал ухоженных обшитых вагонкой домов позади одноэтажных магазинов, выстроившихся вдоль главной улицы Литтл-Нек. Эти недорогие домики образуют буферную зону, отделяющую бары и продовольственные магазины от расположенных в глубине более богатых домов.

Остановившись возле дома 21 по Грейди-плейс, Воорт рассматривает почтовые ящики. Надпись «КОЛИН МИНС» относится к квартире наверху. Внизу, по словам Хейзел, живет сестра. У женщины, которая открывает на стук, такое же грушевидное лицо, как у трупа, и такие же пшеничные волосы. Светло-карие глаза, в которых при виде полицейского значка появляется испуг, широко расставлены, как и у утопленника. У женщины рыхловатое тело, как и у ее брата, — для Воорта такое сложение означает неправильное питание и отсутствие тренировок. Возраст — между тридцатью и сорока; грузное тело выпирает из мешковатых джинсов и лимонного топика, лишь подчеркивающего полные руки и обвисшую грудь. Узкие очки для чтения в красной пластмассовой оправе висят на шнурке.

— О Господи! Колин?

Воорт никогда не привыкнет сообщать о смерти, даже если прослужит детективом еще двадцать лет.

— Я — детектив Конрад Воорт.

По ее лицу текут слезы. Колени подгибаются, Воорт едва успевает подхватить тяжело осевшую женщину.

— Что-то случилось с Колином. — Плач Ребекки Минс слышен в наушнике «бродяги», наблюдающего за происходящим с другой стороны улицы. Крупный, сильный мужчина в грязной одежде жует «Эгг макмаффин», прислонившись к мусорному контейнеру в проулке за таверной «Шэмрок». Из укрытия хорошо виден дом Минса. «Бродяга» откладывает булку и прибавляет звук, чтобы слышать каждое слово.

— Возможно, это все-таки не ваш брат, — отвечает блондин, несколько минут назад подъехавший на «ягуаре».

«Что же это за коп ездит на такой тачке?»

Наблюдатель записывает в блокноте «Воорт» и делает пометку «Произносится похоже на „форт“». Ему все прекрасно видно, да и сидеть на солнышке — сплошное удовольствие.

Внезапно полицейский поворачивается — кажется, смотрит в его сторону, хотя на самом деле это не так.

Коп застывает, уставившись словно прямо на наблюдателя.

«Это невозможно. Он никак не может знать, что я здесь».

Коп заслоняет глаза рукой. Сердце наблюдателя колотится быстрее.

Коп медленно отворачивается и помогает Ребекке Минс удержаться на ногах.

«Разумеется, полиция должна проверить, нет ли утопленника в списке пропавших. Леон говорил, что ничего страшного, если появится какой-нибудь коп».

Но «бродяга» все равно записывает номер «ягуара», чтобы Леон выяснил номер карточки социального страхования. А уж зная НСС, можно быстро узнать о человеке вдвое больше, чем знает родная семья.

«Он так сюда смотрел, что меня в дрожь бросило».

Теперь в наушнике слышно, как коп пытается успокоить женщину — будто его это и вправду волнует. Повторяет, что, возможно, его визит не имеет никакого отношения к ее пропавшему брату, но он должен все проверить. Бла-бла-бла. Наблюдателю становится смешно. Коп спрашивает:

— Ребекка, вы не могли бы взглянуть на эти фотографии?

— Это он!

Она кричит так громко, что слушатель чуть не срывает проклятый наушник. Ее боль сливается с шумом уличного движения на бульваре Норзерн. Автобусы. Шорох шин по асфальту.

Воорт и толстая сестра исчезают в доме.

«Переключиться с крыльца на микрофон в гостиной».

Визгливые причитания звучат так громко, что наблюдателю приходится уменьшить громкость. Господи, думает он, эта баба, наверное, сидит совсем рядом с телефоном, где установлен «жучок», на безобразной зеленой софе. Вопит дюймах в шести от треклятого передатчика.

— Ну-ну, успокойтесь. Обопритесь на меня, — говорит блондинистый коп с типично американскими интонациями.

Бродяга ухмыляется. Некоторые парни трахнут что угодно, даже такой вот мешок сала.

— Утонул? — плачет женщина.

Наблюдатель поднимает пакет из «Макдоналдса». «Прекрасно, можно одновременно есть и слушать. Мы же не хотим, чтобы „Эгг макмаффин“ остыл, верно?»

— Можно задать вам несколько вопросов? — спрашивает Воорт.

Снова рыдания.

— Ребекка, хотите, я сделаю кофе? Кухня там? Я быстро.

Наблюдатель доедает аппетитный «макмаффин» и берется за картошку. Пересолил, мелькает мысль. Он сидит, вытянув ноги. В контейнере мяукает кошка. За тридцать часов, проведенных на посту, окрестности поразили его. Полицейские патрули проходят регулярно, так что приходится сидеть в проулке. Из «Шэмрока» выбрасывают хорошую еду. За все это время он заметил лишь одну крысу.

В гостиной снова раздаются шаги.

— Сахар?

— Спасибо.

— Молока?

«Это что, черт побери, за посиделки?»

Теперь слышны раздражающие сосущие звуки — так старики с зубными протезами хлюпают, когда пьют чай. Перед глазами «бродяги» встает квартира, в которую он полтора дня назад забрался всего за пару секунд, пока хозяйка была у зубного врача. Настоящий свинарник: повсюду тысячи соломенных шляпок и их детали (поля, верхушки, тульи). В стиле конца девятнадцатого века. Психованная она, что ли? Целый день сидит и делает шляпки? И даже не разные. Одна и та же модель, снова и снова, словно не человек, а автомат.

— Колин говорил, куда идет? — спрашивает коп.

— Нет.

— Были у него проблемы с соседями, с девушкой? Может быть, что-то на работе?

— Он даже в детстве всегда удирал, если начиналась драка.

«Он и пытался», — ухмыляется, вспоминая, слушатель.

— Ваш брат задолжал кому-то деньги?

Всхлип.

— Он откладывал все, что зарабатывал. Но какое это имеет отношение к тому, что он утонул? Почему вы задаете такие вопросы?

Коп говорит мягко, успокаивающе, участливо — как их всех учат.

— Мне очень жаль, Ребекка, но, возможно, перед смертью ваш брат дрался.

— Дрался? — Она начинает дышать чаше.

— Мы можем отложить разговор, если вы слишком расстроены.

— Я хочу знать!

— Ну, он был так изранен, что трудно понять точно, что именно произошло, но, возможно, перед тем как утонуть, он с кем-то боролся. Карманы были вывернуты. Бумажника нет. Часов нет. Колец нет. В крови не было ни алкоголя, ни наркотиков.

— Вы хотите сказать, что его ограбили?

«Бродяга» явственно представляет, как коп пожимает плечами.

— Похоже, его держали два или три человека.

«Бродяга» вскидывается. «Откуда он знает, что три?»

Сестра явно ошеломлена. Теперь она тихо плачет.

— Где его нашли?

— Возле парка Астория. Впрочем, течение такое сильное, что он мог упасть в воду где угодно. Простите, что спрашиваю, но, может, Колина в последнее время что-то угнетало?

— О Боже! Колин. Что мне делать?

Бродяга давится ломтиком картошки и захлебывается кашлем. К тому времени как он прочищает горло, женщина говорит:

— Нет, я не возражаю, чтобы вы осмотрели его квартиру. Я провожу вас.

«Дерьмо».

— Ребекка, в этих местах много бродяг? — мимоходом спрашивает коп.

«Да что же это такое?!»

— Ни разу не видела, — отвечает женщина.

Шаги затихают, потом становятся громче, когда детектив с сестрой оказываются в зоне «жучка», установленного в коридоре.

По скрипучим звукам наблюдатель может представить, что происходит. Коп и сестра поднимаются по лестнице, проходят по вытертому ковру, обходят хлам, наваленный Колином на верхней площадке: ботинки, старый зонтик, ржавая лопата для уборки снега, вешалка с кепками с логотипами «Сони» и «Бостон ред сокс». Она отпирает замок. Скрип шагов указывает, что они вошли в прихожую душной квартиры таксиста.

— Я люблю его, хоть он и неряха, — говорит сестра.

Наблюдатель мысленно видит плохо подобранную мягкую мебель Колина, старый черно-белый телевизор, самодельные книжные полки и кучу дешевых гравюр, на которых деревянные парусники восемнадцатого века борются со штормами в море.

— Колин любил корабли, но плавать ему довелось только на стейтен-айлендском пароме, — замечает женщина. Наблюдатель представляет, как Воорт осматривается по сторонам.

— Много книг о пиратах, — раздается голос Воорта, сопровождаемый приглушенными стуками.

«Наверное, снимает книги. Что ж, козел, там ничего нет».

— Ему нравились пираты, — говорит сестра. — Вы знаете, что капитан Кидд действительно спрятал клад на Лонг-Айленде? Мне Колин рассказывал. Когда мы были детьми, он бродил по пляжу Джонс-бич и искал золотые дублоны. Вот дурачок. Вокруг десять тысяч купальщиков, а Колин верил, что если хорошенько приглядится, то разглядит что-то блестящее.

«Слезай с этой темы».

Коп говорит:

— Можно спросить? Если он неряха, кто убирается в квартире?

Бродяга резко выпрямляется.

— А что? — спрашивает сестра.

— Ну, здесь везде пыль: на телевизоре, на полках, на полу. Но вот тут книжные полки протерты?

— Наверное, он сам вытер, — говорит сестра.

У наблюдателя пропадает аппетит.

— Наверное. — Судя по тону копа, у него, вероятно, возникла другая, более правдоподобная версия.

Шаги удаляются, и наблюдатель решает, что Воорт сейчас в ванной. Слышен скрип открывающегося шкафчика и звяканье: коп перебирает аптечку покойного таксиста: зовиракс, противогрибковый крем, пена для бритья «Барбасол», парацетамол. Потом шаги переходят в спальню, и в наушнике снова появляется звук. Кажется, будто Воорт рычит как целая бронетанковая дивизия.

— Ребекка, вы разрешите мне заглянуть в комод и письменный стол Колина?

— Если хотите. Только зачем?

— Может быть, я получу представление о том, куда ваш брат ходил, с кем разговаривал. Может, он вел ежедневник или делал какие-то заметки.

«Ничего такого, гадина. Я проверял».

— Колина все любили.

Судя по звукам, коп роется в комоде.

«В этой комнате ничего для тебя нет», — думает наблюдатель, но теперь он слегка взмок.

— А что такого особенного в этих ботинках? — удивляется женщина.

«Ой-ой».

— У кого-нибудь еще есть ключи от этой квартиры? — спрашивает коп.

— По-моему, нет, детектив.

— Сюда в последнее время приходили какие-нибудь рабочие? Электрик? Водопроводчик?

«Черт-черт-черт-черт…»

— В июле морили тараканов.

Наблюдатель вскакивает, когда снова слышит голос женщины:

— А с кроватью что?

«Что ты такое делаешь с этой гребаной кроватью?»

— Ну, Ребекка, видите, как простыня подоткнута между матрацем и пружинами вот здесь в углу?

— Колин никогда не заправлял постель.

— Верно. Возможно, это пустяки, но смотрите, что получается, если простыню вытащить. Она висит свободно, видите? А если матрац приподнять, то угол простыни оказывается под ним. И если потом матрац опустить, простыня так там и останется.

— И что? — не понимает женщина.

Этот коп слишком умен. И похоже, все выходит из-под контроля, потому что перед домом останавливается фургон химчистки. Наблюдатель взволнованно смотрит на пластиковый пакет на плече курьера — внутри, судя по форме, спортивная куртка. Через наушник он слышит, как звонит дверной звонок.

«Закон Мерфи в действии?»

Женщина забирает у курьера куртку.

И разумеется, белобрысый коп спрашивает (тут даже полный идиот спросил бы):

— Это одежда Колина?

И разумеется, мисс Сотрудничество отвечает:

— Нет, я не против, чтобы вы проверили карманы. — И дальше: — Эй, да здесь внутри листок бумаги! Список!

Наблюдатель вытаскивает сотовый телефон. Пальцы дрожат.

— Ханна. Мэри Энн, — читает Воорт. — Это подружки Колина?

— Это не женщины. Это затонувшие корабли.

Наблюдатель набирает на мобильнике номер Леона Бока.

— Ох, — вздыхает женщина, — Колин искал свой дурацкий клад.

— Клад? — повторяет коп.

— Бок, — отзывается голос с неуловимым акцентом.

— Вы-то знаете. «Гусар», — говорит копу сестра.

— Нет, не знаю, — отвечает коп.

— Перезвоню позже. Я должен слушать, — шипит разъяренный наблюдатель.

— О, Колин столько болтал об этом корабле, что мне казалось, о нем знают все, — раздается в наушнике голос Ребекки Минс. — «Гусар», британский корабль, который затонул в Нью-Йорке двести лет назад. По словам Колина, на нем везли драгоценные камни или серебро. Я перестала обращать внимание на эту чепуху лет двадцать назад. Колин помешан на кладах. Капитан Кидд. Капитан Блэк… Пожалуйста, детектив, поймите. Мой брат мог смотреть «Остров сокровищ» двадцать раз подряд, и ему не надоедало. Он любил морские истории, любил читать о пиратах. Таксист, живущий в мире фантазий. Я любила его, но это был большой ребенок.

— Все равно, расскажите мне еще о «Гусаре», — просит Воорт.

В наушнике слышно, как сестра вздыхает.

— Зачем? Это все полная чушь, — говорит женщина. — Клад в Нью-Йорке? Я говорила ему: «Ну хватит уже. Ну подумай, если клад и был, его ведь нашли бы еще сто лет назад!» Колин все время ездит на Манхэттен, в ту специальную библиотеку. Или останавливает дождливой ночью машину и высматривает места, где, как ему кажется, «Гусар» затонул. О Боже! Вот что произошло. Уверена, он подошел слишком близко к краю и свалился. Или там его ограбили. В Хантс-Пойнт или в Астории.

Наблюдатель стонет.

Женщина говорит Воорту:

— Пару раз Колин даже пытался собрать деньги, чтобы найти корабль. Писал Дональду Трампу, Теду Тернеру. Разумеется, они так и не ответили. Он писал настоящим охотникам за кладами, вроде Мела Фишера из Ки-Уэст, — предлагал свои услуги. Но Колин даже плавать не умел. Такими вещами занимаются настоящие ныряльщики, а не таксисты. Поэтому для Колина это стало навязчивой идеей. Решил, что если не найдет этот корабль, то вообще ничего никогда не найдет. Ему пришлось бы признать, что он — просто толстяк, так и не закончивший школу. Я его люблю, но таким он и был.

— А где эта специальная библиотека на Манхэттене? — спрашивает Воорт.

Женщина начинает говорить быстрее, словно спорит с братом или пытается отгородиться от настоящего, погрузившись в прошлое.

— Я всегда говорила: «Колин, пролив Ист-Ривер узкий. Вряд ли корабль шел к океану. Каждый день через Адские Врата проходят корабли с гидролокаторами. Буксиры. Яхты. За несколько веков течение уже вынесло бы все ценное на берег. Полиция постоянно посылает ныряльщиков». Я уговаривала его пойти в вечернюю школу, юридическую школу, любую школу. Но Колин говорил: «Нет, „Гусар“ там. Я соберу деньги. Найду его. Мы разбогатеем. Увидишь».

— Похоже, он очень увлекся, — замечает Воорт.

«Как и ты», — думает наблюдатель, уже совершенно мокрый от пота.

Голос женщины становится тише, слышны всхлипывания. Она громко плачет. До нее наконец дошло. Когда наблюдатель вновь набирает номер Бока, она говорит Воорту:

— Таксист и шляпница. Что за парочка. Родители гордились бы нами.

— Мне нравятся ваши шляпы, — лжет коп.

Телефон Бока начинает звонить.

— Соломенные шляпы, — говорит женщина с досадой. — Мы с Колином остановились в развитии лет в двенадцать. Он смотрел «Остров сокровищ» и не мог выбросить из головы сундук с золотом. А я? Бог знает, откуда взялась идея с этими шляпами. Я не могу перестать их делать. Продаю через оптовика в Чайнатауне.

— Снова ты, — раздается голос Бока.

— У моего деда была такая шляпа, — говорит Воорт.

— Он знает, что кто-то обыскал квартиру, — шепчет наблюдатель, боясь Бока, а не копа.

— Мистер Воорт, люди покупают мои шляпы на Четвертое июля. Их надевают в канун Нового года. Потом, после полуночи, я вижу их на улицах. Люди ломают их после того, как используют. Они смешны. Дурацкие шляпы.

В наушники слышны звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков.

— У Колина была тут папка с материалами по «Гусару». Толстая папка. Где же она? — бормочет сестра.

— Я сожалею о вашем брате.

— Ты оставил отпечатки? — спрашивает бесстрастный голос Бока.

— В папке были рисунки и статьи, — продолжает сестра. — Он собирал материалы много лет. Там была карта, которую он нашел в библиотеке.

— Я был в перчатках, — убеждает Бока наблюдатель.

— В этом ящике ее тоже нет, — говорит сестра. — Ничего не понимаю.

— Не тревожьтесь, — успокаивает коп, словно знает, что папки и не будет, что кто-то ее взял. — Ребекка, кто-то должен опознать тело. Если хотите, я могу отвезти вас на Манхэттен и обратно.

— О Боже! Я не могу!

— Вероятно, детектив использовал магию, — спокойно предполагает Бок.

— Я просто не могу, — объясняет сестра. — Мне пришлось опознавать родителей, когда они умерли. Можно, я попрошу пойти друга? Не могу увидеть Колина вот так.

— Вероятно, детектив рассеял по квартире волшебную пыль, — говорит Бок.

— Ты велел мне торопиться. Я торопился, — защищается наблюдатель.

— Тут ты прав, — признает Бок после опасной паузы.

Снова мерзкий голос Воорта:

— Разумеется, друг может пойти. Вот номер моего телефона.

Входная дверь открылась. Коп и сестра стоят на ступенях. Издали Воорт мог бы сойти за политического агитатора или торговца вразнос. День становится все жарче. Бродяга потеет, но не от жары. Из контейнера выпрыгивает кошка, оглядывается и, почувствовав в наблюдателе потенциальную опасность, ныряет в «Шэмрок» через приоткрытое окно.

«Может, они больше не будут говорить о библиотеке».

Но тут коп произносит:

— Так где та специальная библиотека, куда любил ходить ваш брат?

— Пока он не поехал в морской порт… — начинает Бок. — И, кстати говоря, разве копы работают не с напарниками?

— Этот — нет, — отвечает наблюдатель, не расслышав последние слова сестры.

Воорт в наушнике молчит, словно что-то обдумывая. Затем снова поворачивается к проулку и смотрит в сторону наблюдателя. Будто у него в глазах бинокли или рентген. Будто чувства у него обострены не хуже, чем у Леона Бока.

«Он хочет подойти сюда».

Наблюдатель лезет в карман армейских штанов, нащупывает твердую поверхность «глока». События этого дня полностью, совершенно выходят из-под контроля.

Воорт говорит сестре:

— О, не беда.

Делает шаг в сторону проулка.

В наушнике слышен его голос:

— Морской порт мне как раз по дороге на работу.

 

Глава 4

— Пираты? — Хохот Микки раздается из трубки установленного в машине Воорта телефона.

— Я же тебе сказал, это его книги. Не мои.

— Клад? — Микки саркастически хихикает, но по крайней мере слушает. — Может, Колин утонул потому, что Синяя Борода заставил его прогуляться по доске?

Воорт вздыхает:

— Помнишь кузенов Беттини?

— Которые хотели ограбить банк «Леуми»?

— Да, только их тоннель вел в пиццерию по соседству.

— Они поссорились еще на полдороге, — вспоминает Микки. — Механик застрелил парикмахера. К чему ты клонишь?

— Не важно, веришь ли ты в клад на дне реки. Важно, во что верят они.

— Кто? Русалки?

Воорт жмет на тормоз и смотрит вперед, вглядываясь в длинную ленту дороги: сплошь сталь и выхлопные газы. Он на самой большой в мире парковке — Лонг-Айлендской магистрали. Правильнее ее было бы назвать Черепаший путь. Времятеряловка.

В пробке столько машин, что, если бы они вдруг исчезли, работа по их замене подстегнула бы экономику всей страны.

— Черт меня побери! — гогочет Микки.

По крайней мере он на работе, думает Воорт. Мучается похмельем, но работает. Хотя бы разбирает бумаги, делает заметки, готовится.

— Говоришь, квартиру обыскали? Ты уверен, Кон?

— Мне так кажется. Папка с материалами исчезла. И, Мик, он был неряхой.

Они оба знают, что труднее всего незаметно обыскать грязную квартиру, где пыль накапливалась долгое время. В кино умники полицейские используют разные уловки, чтобы позже определить, входил ли кто-то в помещение. Приклеивают волосок между дверью и косяком. Рассыпают по полу пудру, на которой останутся следы.

В реальной жизни копы, работающие под прикрытием, учатся быть неряхами.

«Пусть везде будут пыль и грязь. И что станет делать взломщик? Займется уборкой?» — говаривал дядя Вим.

— Поверь мне, Мик. На комоде лежал слой пыли в четверть дюйма толщиной, но ботинки сверкали. На ручках ящиков пыли нет, а на столе и в самих ящиках — полно.

— Клад. Ну да, как же.

Поток машин невероятно ускоряется — аж до пяти миль в час. Двигаясь рывками, Воорт подползает к контрольным постам возле тоннеля Мидтаун, где вся масса машин втискивается в единственную открытую полосу.

«А еще меня беспокоит тот бродяга. То, как он оглядывался».

— Как голова после вчерашней ночи? — спрашивает Воорт.

— Допиваю третий галлон томатного сока. Послушай, Воорт, твоей невесте не хватает секса. Утром она была так холодна, что кондиционера не надо.

— Зато вчера вечером ты разозлил ее так, что нам не требовалось отопление.

Воорт слышит шелест бумаг.

— Кстати говоря, Кон, чем именно я занимаюсь в деле Озавы? Тут Ева заглянула и спросила.

Воорт вздыхает:

— У Фрэнка Озавы, судьи Верховного суда штата, есть племянник, которого арестовали за то, что он на прошлой неделе зарезал проститутку в Южном Мидтауне. Полицейские нашли у нее в сумочке его кредитные карточки, а под ногтями — частицы его кожи. Шея у него была расцарапана. Но Дж. Л. Корриган, замечательный адвокат Озавы, утверждает, что парень трахнул ее и ушел, а она привела в отель кого-то другого, и вот этот другой ее и прирезал. Карточки она, мол, стащила. А поцарапала его во время секса.

— Значит, нам надо, чтобы племянника кто-то видел у отеля.

— Или в квартале — в нужное время. Нам нужен свидетель, — говорит Воорт. — Я везде оставлял наш телефон.

— Да, что-то такое припоминаю. Воорт, ты действительно считаешь, что тебе стоит браться за новые дела в одиночку? У нас их и так много. Кстати, есть новости, приятель, рынок поднялся на сто пятьдесят пять пунктов. По слухам, «Ай-би-эм» собирается приобрести «Зефир».

Воорт с досадой слышит, как у Микки учащается дыхание.

— Рынок достиг нижней точки. Теперь пора возмещать убытки.

Воорт вешает трубку.

Нью-Йоркский морской порт у Саут-стрит был в XIX веке одним из самых процветающих районов города. Весь манхэттенский Ист-Сайд от Баттери-парк до Двадцать третьей улицы состоял из причалов и кораблей. Клиперы, груженные товарами из сотни стран — вином, одеждой, пряностями, икрой, — ходили до Верразано-Нэрроуз и обратно. Быстрые лихтеры — рабочие лошадки парусного флота — перевозили товары через залив: одни на склады, другие со складов. Бриги и шхуны ждали, когда освободится местечко у причала, а бары на берегу процветали, служа временными пристанищами для моряков и дешевыми борделями.

Полицейский Воорт, приписанный к морскому порту, был одним из самых занятых людей в городе.

Теперь, выйдя из такси — «ягуар» он оставил дома, — Воорт стоит возле одной из тех стандартных застекленных «коробок», что усеивают американские порты. Нынешний морской порт мог бы с тем же успехом называться Фэнл-холл в Бостоне или балтиморским Харбор-плейс. Вместо моряков — туристы из Берлина, Токио, Сан-Франциско. Здесь сувенирные лавки, там ларек с бельгийскими вафлями, киоск мороженого, пицца-на-скорую-руку.

Наконец Воорт находит библиотеку на узкой мощенной булыжником улочке, протянувшейся с севера на юг прямо за рядом трехэтажных особняков судоходной компании, образующим западную стену морского порта. На двери — нацарапанная от руки записка: «Дьюк и мистер Т желают пиццу-кальцоне. Будем в десять. Ждите здесь — или вам же хуже».

Почему-то даже информационные объявления в Нью-Йорке похожи на угрозы.

«Тот бродяга в Литтл-Нек двигался как-то очень быстро. Просто исчез».

Сидя на крыльце под сентябрьским солнышком, Воорт пытается определить, что еще насторожило его в том типе. Вспоминает, как когда-то папа готовился к секретной операции. Билл перемазался хуже, чем мальчишка после игры в футбол, а пахло от него, как от мусорного бака в августе. С фальшивой бородой он смахивал на члена «семьи» Чарльза Мэнсона — Конрад видел их по телевизору.

«Похож я на бомжа, Конрад?»

И да, и нет.

«Что неправильно, Шерлок?»

Ты выглядишь слишком гордым.

Папа усмехается и ерошит сыну волосы. Потом объясняет:

— Обычные люди на улице смотрят тебе в глаза как равные или прячут взгляд. Бродяги заглядывают в лицо, желая чего-то или хитря, нервничая или стесняясь.

«Одет тот человек был правильно, — думает теперь Воорт. — А вот смотрел он на меня как-то не так. Или это воображение разыгралось?»

К дому приближаются две фигуры: высокий, сутулый, худой человек и чихуахуа, идущий рядом с хозяином без всякого поводка. Парень уминает сочную пиццу-кальцоне в салфетке. Пес, заметив, что Воорт загораживает ему дорогу к крыльцу, угрожающе рычит.

— Я — детектив Конрад Воорт.

Парень театрально хватается за грудь. Из-за оставленной им записки и глупой ухмылки у Воорта складывается впечатление, что для него все — повод для шутки.

— Не видел я эту девочку, — выдыхает сутулый. — Понимаете, шел дождь.

— Мы можем зайти внутрь, сэр?

Сутулый оседает на порог.

— Лепке… Лепке… Федералы сжимают кольцо. Я спрятал бабло на кладбище.

— Гав, — благодарно отвечает Дьюк. Или собака — это мистер Т?

— Дело важное, — терпеливо говорит Воорт, пока сутулый отпирает библиотеку. На вид шутник молод, лет двадцати шести, но черные волосы над высоким лбом уже редеют. На воротничке белой рубашки — пятно томатного сока. Судя по рябоватой коже и морщинам, жизнь его проходит между работой и DVD-проигрывателем.

— О Боже! — восклицает парень, когда они входят в крохотное помещение библиотеки. — Я оставил тело рядом с письменным столом, но его нет. Только не говорите, что доктор Икс еще жив!

Воорт отбрасывает вежливость.

— Сэр, вчера утонул человек. Это не кино. И не несчастный случай. Хватит дурью маяться.

— Простите. — Внезапно библиотекарь становится похож на послушного ребенка. Покраснел до корней волос. — Сюда никто никогда не ходит. А когда кто-то появляется, меня несет. Кто утонул?

Пес сворачивается калачиком на подушке, уложенной на свободном пятачке на нижней полке. Воорт осматривает библиотеку. Три прохода длиной в пятнадцать футов, вдоль них — забитые книгами полки. Дощатые полы, один-единственный скрипучий стол и стойка библиотекаря. Стульям с жесткими спинками на вид около двух десятков лет. На стене над каталогом (по десятичной системе классификации Дьюи) висят картины маслом, изображающие буксиры. Под потолком крутится вентилятор. Полное отсутствие электроники и запах бумаги, от времени ставшей темной и ломкой.

— Приходилось слышать о корабле под названием «Гусар»?

— Опять?!

На лице написано столь искреннее изумление, что Воорт понимает: на этот раз парень не шутит.

Библиотекарь хмурится:

— Вы уже четвертый, кто за месяц спросил меня об этом старом кладе.

Клуб Джона Пола Джонса (названный в честь героя Войны за независимость) — это престижная новая пристань для яхт возле Бруклинского моста — только для избранных. Небольшой каменный мол защищает стоящие на якоре яхты и роскошную плавучую баржу, на которой и расположился клуб, а также пришвартованные рядом знаменитейшие портовые рестораны: «Манхэттенс уотер клаб» и «Бруклинс ривер кафе». Клуб щедро оплатил девяносто девять лет аренды.

Тед Стоун — член этого клуба. До причала можно быстро доехать на такси от его пентхауса и офиса, расположенных по соседству с ООН.

В данный момент весьма довольный Тед вместе с красавицей дочерью, четырнадцатилетней Кандейс, потягивает свежевыжатый апельсиновый сок с мякотью в гриль-баре и смотрит в венецианское окно. Служащие готовят его сорокадвухфутовую яхту к выходу, чтобы он отвез Кандейс в Куинс на вечерние матчи Открытого чемпионата США по теннису. Тед всегда радуется, делая что-то вместе с Кандейс.

А вот при виде Леона Бока, появившегося в дверях бара, он совсем не радуется.

— Папа, я жду не дождусь, когда же увижу матч Алон — Девиль!

Бок останавливается под картиной «Эндевор», грозный, как стихия. На нем выцветшие джинсы и желтая ветровка.

— Мистер Стоун, на два слова.

У причала — игрушки членов клуба: пятидесятифутовая «Кантер Атлантик» и «Грэнд Бэнкс 42 классик». «Гаттерас 76» в прекрасном состоянии и стремительная «Ферретти 53». В моменты редких приступов пессимизма Теду кажется, что эти суда — лишь спасательные шлюпки, обслуживающие остров. Он вспоминает старые кинохроники Гаваны в ночь прихода к власти Кастро, когда люди, владевшие яхтами вроде этих, хлынули на причалы, прихватив ценные бумаги и драгоценности, запустили мощные двигатели и бежали.

— Одну минуту, милая. Мне надо поговорить с этим человеком.

— Мы же пропустим начало.

— Ерунда. На «Кандейс» мы можем делать тридцать узлов.

Тед целует гладкий лоб, любуясь ее свежестью, волнением, умным взглядом, юностью. Бок, заметив, что Стоун встал, выходит из бара в главный зал, где можно поговорить без помех.

Помещение оформлено в пастельных тонах. На картинах — клиперы, пароходы, роскошные старые яхты Дж. П. Моргана и Малколма Форбса. Ковер такой толстый, что на нем можно спать. Кожаные кресла. Пальмы в кадушках колышутся от дуновения бесшумно работающего кондиционера. Комната залита косыми лучами естественного света.

Бок — большой, спокойный, внушительный — ждет.

Рассказывает о детективе.

И под конец добавляет:

— Не хочу ничего предпринимать без вашего одобрения.

— Правильно, что ты пришел сам. Терпеть не могу телефоны, даже если они защищены. Хоть и можно заблокировать прослушку, но со временем изобретут что-то, что поможет пробить защиту и все услышать.

— Детективы тоже люди, с ними тоже происходят несчастные случаи.

Стоун сосредоточенно хмурится, говоря себе, что здесь нет хорошего варианта — только разные степени риска. Медленно качает головой:

— Если полиция усомнится, что это несчастный случай, против нас выступит целая армия. А мне здесь жить. Это ты можешь отправиться домой — откуда бы ты там ни был.

— Тогда есть другие способы.

Бок обдумывает варианты. Стоун смотрит, как Кандейс расхаживает перед венецианским окном. Яхта готова. Девочка хочет ехать. Ему нравится, что теннисный матч кажется ей таким важным.

Бок тихо рассказывает Стоуну, как он однажды нейтрализовал одного журналиста в Испании.

— Он потом покончил с собой.

— Надо думать!

— Ну-ну, я же не делал этого лично. Заплатил кое-кому.

— Но я не хочу, чтобы он покончил с собой, — говорит Стоун. — Эффект может быть тот же, что при убийстве. А если он все записывает? А если он оставит записку? Нет, ты говорил, что у него есть друзья в управлении и родственники. Чиновники, — добавляет он пренебрежительно, — выходят из себя, когда что-то может их лично коснуться. Это у них в крови. Мне нужно, чтобы он заткнулся, но остался жив — по крайней мере пока. Внешне живой. Внутри мертвый.

— Мистер Стоун, я не волшебник.

— Уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Бок на мгновение задумывается.

— Можно разыграть вариацию на испанскую тему, — предлагает он.

— Иисусе, — в ужасе выдыхает Тед. — Но разве у него нет напарника?

— Пока нет.

Стоун с шумом выдыхает:

— Ну хорошо. Но только если он доберется до Макгриви.

— Как говорил Уайлд: «Умеренность губительна. Успех сопутствует только излишеству».

— Может быть, он не узнает о Макгриви или узнает через несколько дней — в этом случае разницы не будет. Поэтому, если пройдет неделя, а он не тронет Макгриви, временно забудь о нем.

Стоун машет рассерженной Кандейс, появившейся в дверях:

— Еще полно времени, милая.

Отечески улыбаясь, он возвращается в гриль-бар.

— Я никогда не насмотрюсь на теннис, — говорит отцу Кандейс.

— Всегда хочется еще и еще, — отвечает ей папа.

— Расскажите мне о «Гусаре».

Воорт склоняется над столом библиотекаря (табличка на письменном столе гласит, что его зовут Лайл Б. Московитц), разглядывая карты и статьи о старом корабле с сокровищами.

Дьюк лежит на пристроенной на книжной полке подушке, наблюдая за Воортом одним выпуклым глазом. На картинах буксиры курсируют по гавани. Лайл Б. Московитц, перестав валять дурака, оказался довольно приятным, хоть и несколько занудным парнем.

— Детектив, знаете что-нибудь о Нью-Йорке времен Войны за независимость? Большинство людей не знает, — смеется он.

— С удовольствием узнаю, — отзывается Воорт, не упоминая о еженедельных уроках в детстве, документах в домашней библиотеке, семейных дневниках и экспонатах в застекленных витринах.

— Ну хорошо, — начинает Лайл, вытянув руки, словно создавая в уме воображаемую картину. Его глаза сияют. — Двадцать третье ноября 1780 года. Нью-Йорк оккупирован. Британские войска расквартированы в частных домах. Британские орудия заполняют гавань. Военнопленные американцы заперты на кораблях, привязанные, как животные, больные, скованные, умирающие. Каждое утро здоровые пленники перевозят умерших на берег залива Уоллэбаут и хоронят в неглубоких могилах. Считается, что одиннадцать тысяч заключенных умерли от оспы, желтой лихорадки и дизентерии. Черт, да за всю войну в боях погибло всего семь тысяч американцев.

— «Гусар», — напоминает Воорт.

— Встречайте корабль. — Лайл делает шаг назад и кивает мимо стеллажей на реку — словно, стоит выйти из дому, и увидишь убранные паруса и мачты, услышишь скрип дерева и звон кандалов. — Сто четырнадцать футов в длину. Тридцать четыре в ширину. Двадцать шесть пушек. Трехмачтовый военный фрегат «Гусар».

— Перевозивший заключенных, — добавляет Воорт, помнящий из старых семейных дневников, что по крайней мере полдюжины Воортов-солдат пропали во время Войны за независимость.

— И золото, — шепчет Лайл. — Девятьсот шестьдесят тысяч гиней короля Георга III. Предназначенные для войск в Ньюпорте на Род-Айленде. В пересчете на наши деньги это около шестисот миллионов долларов.

Воорт свистит. Это серьезно.

— Теплый, солнечный день. Голубое небо. — Лайл раскидывает руки, изображая плывущий корабль. — Адские Врата тогда были другими. Рифы были опаснее. Скалы выступали из воды, как на этой старой литографии.

Он показывает статью со старым черно-белым рисунком, на котором деревянный корабль терпит крушение в неистовый шторм. Парус изорван. Вид у моряков перепуганный. Корпус ударяется о грозного вида скалу, которая, кажется, вырастает прямо из моря.

— Погодите минуту, — говорит Воорт. — Так это в Нью-Йорке?

— А вы себе представляете, сколько кораблей ушло на дно в нескольких милях отсюда? — хмыкает Лайл. — Забавно, но, когда речь идет о кладах, люди думают о южных морях. Пальмах. Гротах. Кто, черт побери, вспоминает о Южном Бронксе?

— Продолжайте.

— Где-то около полудня течение несет «Гусара» к порту. Он налетает на Пот-Рок. В пробоину хлещет вода. Узники умоляют, чтобы их расковали. Но британцы полагают, что сумеют удержать «Гусара» на плаву. Капитан, — Лайл тычет в карту гавани тощим указательным пальцем, — старается добраться до Порт-Морриса, чтобы сесть на мель.

— Не вышло.

— Просчитались.

— Они освободили пленников.

— К сожалению… Да и глубина восемьдесят футов. Бритты спаслись, но заключенные отправились на дно, как и, по американской версии, золото.

— А какова британская версия?

— Что его забрали до того, как «Гусар» отошел от берега. Что его отправили сушей на Род-Айленд.

— Тогда почему вы смеетесь?

— Потому что британская версия лжет, — отвечает Лайл. — Если все было так, какого черта они две недели отчаянно старались поднять «Гусара»? Что на нем было такого важного? Пушки? Возможно, если бы не последующие события. Пленные? Верно.

— Подъем затонувшего судна был в те времена нелегким делом.

— Вот именно! — восклицает Лайл Московитц, этот источник знаний. — Тогда не было кислородных баков. Воздушных шлангов. Не умели защищаться от декомпрессии. Мы в водолазных колоколах опускаемся на восемьдесят футов. Они в основном переворачивали ванны, наполненные воздухом. Ныряльщик отправляется под воду. Он дышит внутри ванны. Выплывает, чтобы порыться в обломках. Нырять предоставляют рабам или заключенным, ведь в половине случаев они тонут или умирают от азотных пузырьков в крови.

— Значит, золото так и не нашли. И «Гусара» ищут до сих пор.

— Не-а. До времен Томаса Джефферсона.

— Президента Томаса Джефферсона? Ведь его правление длилось с 1801-го по 1809-й.

— Вы могли бы спросить, — ухмыляется Лайл, на мгновение делаясь даже как-то симпатичнее, — почему он выжидал и стал субсидировать экспедицию только после того, как ушел с должности. Почему он не сделал этого, пока был президентом. Черт, ведь Льюиса и Кларка он в 1804 году посылал в Орегон за государственный счет? Но когда дошло до «Гусара», он ждал.

— Значит, и награду он получил сам? — заканчивает Воорт. У него возникло ощущение, что все только начинается.

Лайл подмигивает:

— Я всего лишь скромный библиотекарь. Но вспомните, когда Джефферсон был президентом, у него были в Лондоне шпионы и дипломаты. Он получал информацию, недоступную обычным людям. Были ли среди всего прочего и сведения о грузе «Гусара»? Никто не знает.

— Насколько я понимаю, у Джефферсона ничего не вышло.

— Как и у всех после него. В течение двух с половиной столетий каждые тридцать-сорок лет кто-то отправлялся на поиски «Гусара». В 1880 году это был Джордж Томас и его корпорация «Найденный клад». Он договорился с министерством финансов США поделить все, что найдет. В 1930-е годы — Саймон Лейк, использовавший подводные лодки. В 1990-х — Барри Клиффорд, охотник за кладами, который нашел у Кейп-Кода «Вдовушку» — пиратский корабль восемнадцатого века.

— Тоже не повезло.

— Несколько монет. Тарелка. В общем, цацки, — машет рукой Лайл, используя слово на идиш, означающее мелкие, ничего не стоящие предметы.

— Вообще-то река такая узкая, что кто-нибудь уже нашел бы обломки.

Лайл — моряк, обреченный жить на суше, — качает головой. Пес возмущенно тявкает, словно даже представитель семейства собачьих понимает, что Воорт сказал глупость.

— Течения! — объясняет Лайл. — А илистый грунт хуже, чем Смоляные ямы Ла-Бреа в Лос-Анджелесе. Не говоря уже о том, что сто лет назад на реке проводили большие взрывные работы. Были разбиты тонны и тонны камня. По словам ныряльщиков, там даже руку, вытянутую перед собой, не разглядеть, а если и разглядишь, на дне друг на друга навалено больше десятка разбитых кораблей. Добавьте бетонирование и пятьдесят тысяч тонн мусора, который сваливали с 1780 года. Машины. Грузовые контейнеры. Убитые мафиози, ха-ха! Возможно, незаконно выброшенные канистры со всякой химией. Чертовы подковы.

— Да уж, — говорит Воорт, вспоминая рассказы полицейских ныряльщиков, подтверждающие проблемы с видимостью. — Можно, я немного почитаю?

Он обдумывает услышанное, читая статьи, которые дополняют рассказ Лайла, оказавшийся не только занимательным, но и точным. Подходит пес, обнюхивает ногу Воорта, смотрит на него и словно подмигивает.

Воорт давно понял, что собаки бывают двух типов. Одни просто животные, а другие, кажется, понимают человеческую речь. Дьюк из вторых. Выпуклые глаза не отрываются от Воорта.

Оторвавшись наконец от бумаг, Воорт замечает, что Лайл играет в видеоигру на сотовом телефоне. Слышно только тихое попискивание. Воорт подходит поближе. Оказывается, эти звуки изображают лазерные взрывы, когда зенитные батареи землян на крышах Манхэттена стреляют по НЛО, атакующим Нью-Йорк.

— Лайл, а разве для поиска обломков не требуется разрешение?

— От министерства образования. На него работают государственные археологи. Но там никогда не отказывают.

— А кто еще расспрашивал вас о «Гусаре»?

Лайл останавливает межгалактическую войну. Пока непонятно, кто побеждает — Земля или чужаки.

— Во-первых, один таксист. Колин Минс. Он ходит сюда много лет. Помешан на кладах.

— Говорил он что-нибудь особенное об этом корабле, когда был здесь в последний раз?

— То, что говорит всегда. Что когда-нибудь найдет его. Этот парень живет в царстве грез, — говорит Лайл. Потом вспыхивает. — Как и я, наверное.

— Тяфффф, — говорит пес. У Воорта такое ощущение, что чихуахуа только что посоветовал парню не судить себя так строго.

— А еще кто, Лайл?

— Макмэннис? Макгаверн? Как же зовут того второго типа? — задумывается Лайл. — Погодите. Он расписался в журнале. Так полагается. Вам, кстати, тоже.

— Покажите.

Лайл ведет Воорта к небольшому деревянному пюпитру, на котором лежит большая открытая книга в твердой обложке. Посетители записывали свои имена на пожелтевших страницах с проштампованной датой.

— Макгриви! — объявляет Лайл, проверив записи двухнедельной давности. — Капитан буксира. Теперь вспомнил. Славный малый. Он говорил, что вместе с братом владеет небольшой буксирной компанией на Стейтен-Айленде.

— Что он хотел знать о «Гусаре»?

— Он, в отличие от вас, не задавал вопросов. Просто рылся в бумагах. Но ему нравились картины с буксирами. Об этом он и говорил. Хотел знать, кто художник.

— А четвертый посетитель?

— Парень перед Макгриви. Вот его подпись!

— Маркус Сандерс, — вслух читает Воорт, отмечая двойную спираль верхней петли в буквы «S». — Что вы помните о нем?

— Интересный такой мужик, явно богатый, весь из себя спокойный, невозмутимый. Белый. Где-то, пожалуй, под сорок. Такой типичный белый протестант англосаксонского происхождения, похож на Джорджа Буша — худой и отчужденный. Учтивый. Часы, помнится, необычные. Синие, с серебряным ободком. Вежливый, но не дружелюбный. Помнится, все время звонил по мобильнику. В тот день других читателей не было, поэтому я сказал ему: нет проблем, говорите. Все звонки были насчет билетов на теннис. Он все время говорил: «не беспокойся, милая», «не сердись, милая».

Лайл — настоящий человек-магнитофон.

— Мне кажется, он разговаривал с дочерью. Что-то такое в том, как он произносил «милая». Кстати, вы, если хотите, тоже можете пользоваться телефоном, хоть тут и библиотека.

— Рффф, — произносит пес, словно соглашаясь.

Но, поразмыслив о том, что Лайл, несомненно, слушает каждое слово, Воорт решает позвонить Хейзел с улицы. Он просит ее узнать о Кевине Макгриви (адрес: Стейтен-Айленд, Мейсон-террас, 902) и Маркусе Сандерсе, проживающем, согласно регистрационной книге, по адресу Бродвей, 1289.

— Маркус пишется через «с» или «к»?

— «С».

— Мне понадобится несколько часов. Сейчас я занята. Ты, знаешь ли, не единственный детектив, на которого я работаю. Просто мой любимчик.

Потом со своего «Палм пайлота» Воорт набирает сотовый номер одного из кузенов — капитана Грега из речных Воортов, дома которых расположены на другом берегу гавани, на Стейтен-Айленде.

— Грег слушает!

— С вами говорит комиссар.

— Привет! Мы приедем вечером. Я сегодня утром вдруг поймал большую акулу-мако, и рыбка лежит на льду. Немножко белого вина, толченого чеснока. Немножко тимьяна и шафрана. Полагаю, у нас будет шведский стол с акульими стейками, а?

— Ты сейчас работаешь?

— Мы только что поставили транспортник «Вольво» в Порт-Элизабет. Я еду домой. А что?

— Знаком с владельцами буксиров по фамилии Макгриви?

Молчание. Воорт решает, что связь оборвалась.

Потом Грег тихо спрашивает:

— Так ты этим делом занимаешься?

Воорт чувствует, как ровный пульс ускоряется, подозрения вырастают в нечто более реальное. Сухость во рту означает, что только что хождения вокруг да около превратились в настоящее расследование.

— Каким делом?

— Они мертвы, — говорит Грег. — Братья. Партнеры. Если ты об этом не знаешь, почему звонишь? Ах, треклятый Манхэттен никогда не обращает внимания на Стейтен-Айленд. Для вас мы — что Индиана. Это произошло неделю назад. — Похоже, Грег сердится. — Ты где?

— Морской порт у Саут-стрит.

— Так и знал, что инспектор не понимает, о чем говорит. — Грег бормочет что-то еще, похожее на «пошел в задницу».

— Расскажи мне о Макгриви.

— Конрад, спускайся к пристани в южной части морского порта. Жди с краю, возле высокого корабля. Я подъеду за тобой. Отвезу к человеку, который тебе все расскажет. Сукин сын, Конрад.

— Они были твоими друзьями?

— Кто-нибудь подкинет тебя обратно на Манхэттен, когда мы закончим. Бедняги.

 

Глава 5

Даже опасности, поджидающие полицейских, словно изменились с тех пор, как Воорт стал детективом. Угрозы, с которыми сталкивается город, стали коварнее, их труднее определить.

У стадиона «Ши» патрульный внимательно рассматривает банку из-под майонеза, наполненную янтарной жидкостью. Пять лет назад он бы предположил, что это шотландское виски, а не взрывчатка. Женщина, пытающаяся взять в аренду легкий самолет «Пайпер кэб» недалеко от Лонг-Айленда, обнаруживает, что ФБР интересовалось ее водительскими правами и работой. Таможенник, увидев в чемодане пакет с белым порошком, звонит по горячей линии «Сибирская язва», а не в Управление по борьбе с наркотиками. Бруклинский почтальон нервно рассматривает содержимое своей сумки. Раньше, проходя по улицам, он боялся собак, а вовсе не почты.

Иногда Воорту кажется, что сферой его полномочий стала вся планета. Но участок работы по-прежнему ограничен одним маленьким кварталом.

— Возникла проблема, — говорит Грег.

Паранойя или умудренность опытом? Чудовища или призраки? Воорт стоит рядом с Грегом в рубке «Анны». Буксир выходит из Морского порта, и детектива поражают изменения в гавани. На севере военные вертолеты проносятся, словно стальные стрекозы, над судами, приближающимися к зданию Организации Объединенных Наций. Канонерки сопровождают даже проходящие мимо знакомые буксиры.

— Может быть, я не смогу отвезти тебя к Макгриви, — продолжает Грег.

«Откуда будет нанесен следующий удар?» — размышляет Воорт. Снова с неба? С моря? С прогулочного катера, который в четверти мили к югу останавливает Береговая охрана? С причала для круизных судов, на котором он участвовал в антитеррористических учениях и где собаки сейчас обнюхивают багажники машин, въезжающих в зону высадки пассажиров?

— Насколько я понимаю, ты позвонил семье Макгриви, — говорит Воорт. — И получил втык за то, что мне что-то рассказал.

— Внутренние правила?

«То есть останется ли наш разговор между нами, как бывает на Тринадцатой улице? Могу ли я сослаться на семейный кодекс — такой же действенный, как присяга, которую ты принес, когда поступил в Полицейское управление Нью-Йорка?»

— Я знаю слишком мало, чтобы обещать.

Обычно Грег оптимистичен и откровенен, поэтому сейчас его нерешительность сбивает с толку.

— Я сделаю все, что в моих силах, но решать тебе, — говорит Воорт. — Если тебя это не устраивает — разворачивайся.

— Ну хотя бы гипотетически, — предлагает Грег, когда буксир идет мимо статуи Свободы. Он уверен, что в конце концов Воорт поможет семейству Макгриви.

— Гипотетически.

Воорт смотрит на леди Свободу, на вооруженный сторожевой катер Береговой охраны, отчаливающий от ее левой ноги. Было время, когда на каяке можно было дойти почти до самых ее зеленых кос. А в последний раз его отогнали моряки с пулеметами.

— Предположим, — начинает Грег, — жил-был один старик. Славный такой. И он потерял двух сыновей. Это его почти убило.

— Как потерял?

— При пожаре на буксире.

Воорт закрывает глаза.

— Его жена еще жива, — продолжает Грег. — Но они оба не могут ни есть, ни спать.

— Родители, пережившие детей. Хуже не придумаешь.

— Предположим, наш старик — ему семьдесят шесть — к тому же болен. И у него финансовые проблемы. Страховая компания отказывается платить. Он в отчаянии. В один прекрасный день он убирается в доме сына, что довольно трудно, и находит в чулане деньги. Наличные, Конрад. В коробке из-под обуви. Он понятия не имеет, откуда они взялись, но, в сущности, других денег у него нет. С буксирным бизнесом покончено. Ему надо платить по закладной. Гипотетически, если бы ты узнал об этом, ты бы решил, что об этом необходимо доложить, если бы расследовал не связанное с этим дело? — неловко спрашивает Грег.

Воорт с шумом выдыхает воздух.

— Давай еще добавим, что этот тип — друг моих любимых кузенов. Он хочет узнать, что случилось с его сыновьями, но ему нужны наличные. Почему страховая компания отказывается платить? Гипотетически?

— Внутренние правила?

— Я еще даже не знаю, действительно ли это никак не связано!

— Упрямец. — Грег хмурится, выбирая из двух зол. — Можно задать вопрос? Над чем ты-то работаешь, раз начал спрашивать меня о Макгриви?

Но Воорт не намерен упоминать идиотскую историю о затонувшем в гавани кладе.

— Я понимаю твою проблему, Грег. И сделаю все, что смогу. Обещаю. А пока скажи своему гипотетическому другу, что, если он сейчас заплатит по счетам этими деньгами, потом городским властям будет труднее их заполучить. Скорее всего им придется заключить со стариком сделку. В конце концов, он просто нашел деньги, верно? — Воорт подмигивает. — Он полагал, что все законно.

Вибрация. Звонит сотовый телефон Воорта. Номер незнакомый, и он не отвечает. Ему кажется, что, если сейчас прервать разговор, Грег может пойти на попятный.

Грег вздыхает:

— Кэп Макгриви сказал, чтобы я сам решал, везти тебя или нет.

Дымок от сигареты «Мальборо» кружится в рубке. Грег — ровесник Воорта, у него вьющиеся черные волосы и льдисто-голубые глаза. Еще у него бицепсы, как у штангиста, живот, как у любителя пива, вечно небритая щетина, как у Ясира Арафата, и цепкий разум, благодаря которому он стал одним из лучших в своем выпуске в Нью-Йоркском университете.

— Сколько было в коробке?

«Анна», гордость флота Воортов, была построена в 1977 году на заводе «Айрон уоркс» в Хуме, штат Луизиана, и наречена в честь прабабки Воорта. 123 фута в длину, 114-дюймовые винты. Чистый вес — 118 тонн. Радар «Сперри». Рулевое устройство «Виккерс». Двухбарабанные буксирные лебедки фирмы Эйч-би-эль наматывают стальные тросы толщиной в два дюйма, которые заводили в док самые большие корабли на свете.

— Двадцать две тысячи четыреста шестьдесят семь долларов, — отвечает Грег.

— Значит, кто-то понемногу добавлял в тайник. Или брал из первоначально положенной суммы.

— Зная братьев, я бы сказал, что брал. Они не из тех, кто регулярно получает взятки. Может быть, один раз. Разок.

— Ага, ты бы и про этот один раз, возможно, не подумал.

— Эта семья живет впроголодь, — огрызается Грег.

— Когда случился пожар?

— Десять дней назад на «Линде», их главном судне.

«Двое из четверых, расписавшихся в книге регистрации в библиотеке, — искавших „Гусара“ — погибли».

Потом мелькает еще одна мысль: «Я один из двоих оставшихся».

Но Грегу он говорит только:

— Если страховая компания отказывается платить, они, вероятно, считают, что это был поджог.

— О, даже Кэп Макгриви так считает.

— Тогда чего же он хочет от меня? — Но потом Воорт понимает. — Кто это сделал?

— Ага. Если это не сыновья, то кто же?

Прямо по курсу все ближе знакомый рыжеватый берег Стейтен-Айленда: мозаика паромных причалов, буксирных стоянок и заброшенных участков.

— Расскажи мне немного об этой семье, — просит Воорт, думая при этом: «Не исключено, что сыновья виновны».

«Анна» с пыхтением движется по узкому каналу Килл-ван-Калл, отделяющему Стейтен-Айленд от Нью-Джерси. Пахнет ядовитыми испарениями и химикатами. Приземистые, круглые нефтехранилища на джерсийском берегу выглядят так, словно их ввинтили в землю.

— Они — мелочь, Конрад. Одна из последних семей в буксирном бизнесе. Когда-то были сотни. А теперь только мы, Брауны. Макаллистер…

— Макаллистер — гигант.

Грег кивает.

— Крупные и мелкие компании. Моран и Макаллистер держат девяносто процентов бизнеса. Мелкие довольствуются остатками или помогают. В самом низу — баржи Макгриви. И даже не все баржи, потому что их буксиры — старые модели с одним двигателем, а по закону положено иметь два винта, иначе нельзя перевозить нефть. Тридцать лет назад мощности буксиров Макгриви хватало, чтобы тянуть корабли. Но теперь корабли стали слишком большими.

— Значит, ребята работают по сниженным ценам, — говорит Воорт.

— Верно. Нужно перевезти контейнер с песком, подъемный кран — получи скидку у Макгриви. Но деньги иссякают. Еще пара лет, и половина семейных предприятий исчезнет.

Воорт сравнивает обязательства перед чужими людьми. Перед найденным в реке утопленником-таксистом и убитым горем стариком, другом кузена Грега. И спрашивает:

— Способен кто-то из работников Макгриви устроить пожар? Макгриви мог бы получить страховку, если кто-то из членов семьи неплатежеспособен… если были какие-то обиды.

— У них был один помощник. Он тоже погиб. Это семейный бизнес, кузен. Кэп Джек не может больше работать. У него правая нога не действует. Он сидит дома диспетчером, а его жена Элис ведет бухгалтерию. Сыновья управляют буксирами. Они все рыщут в поисках работы. Иногда им везет, и их нанимают телевизионщики… ну, знаешь, съемочная группа нанимает лодку на день. Но обычно это «коровы» — изо дня в день.

Мобильник Воорта жужжит. На этот раз звонит Микки.

Выйдя на палубу, Воорт видит, как приближается причал; «Анна» подходит к залатанному пирсу, где люди в защитных масках что-то сваривают на стоящей в доке «Мари». Воорт понимает, что, раз Грег так и не повернул назад, они отправляются к Макгриви.

— Здорово, Кон! — раздается в трубке голос Микки. — У твоей новой подружки такой сексуальный голос!

Перед мысленным взором Воорта возникает Тина Тадессе; с видением приходит чувство вины.

— Звать Люси, — продолжает Микки. — Фамилия не имеет значения. Хочет поговорить с «клевым копом», который раздал визитки по всей Тридцать первой улице, выпытывая сведения об Озаве.

— Она может назвать место и время?

— Ну, эта секс-бомба ни черта мне не сказала, когда поняла, что я не клевый коп. Десять минут назад я дал ей твой сотовый номер. Трудно быть клевым.

— Я проверю автоответчик. — У Воорта оживает надежда на возможный прорыв. Он опрашивал проституток Уэст-Сайда, чтобы узнать, не видел ли кто из них подозреваемого по этому делу.

Теперь он слушает сообщение «Люси».

«(Хи-хи.) Если это тот детектив, который спрашивал о нападении на Тридцать первой улице, то я не уверена, что видела того человека, но в ту ночь я говорила на Двадцать восьмой с одним парнем…»

«Еще один район для патрульных машин».

«…который сутулился, как вы говорили, и с губами у него было что-то странное. Он говорил как-то боком».

Возбуждение усиливается. Убийство произошло на следующий день после того, как племяннику судьи Озавы удалили гнилой зуб. В ночь убийства он из-за этого мог невнятно говорить.

«А вы по-прежнему с той подружкой, которая была в статье о вас в Интернете? И вы правда богатый?» — продолжает «Люси».

Воорт ругается про себя. Судя по определителю номера, девушка звонила из телефона-автомата. Перезвонить ей невозможно.

«Мы можем встретиться сегодня вечером, в десять, перед домом 692 на Западной Двадцать седьмой. Я небольшого роста, с длинными черными волосами. А как вы выглядите, я знаю. Приходите один, иначе я не буду с вами разговаривать. Выбраться могу всего на десять минут. Моему дружку не нравится, когда я исчезаю».

«То есть твоему сутенеру».

Он перезванивает Микки.

— Я не говорил девушкам о стоматологе. Сам узнал об этом позже. Так что это могло быть на самом деле.

Микки смеется над статьей в Интернете.

— Знаешь, что сказала бы Мэрилин Монро, живи она в наши дни? Что Интернет — лучший друг девушки. Давай встретимся в девять пятьдесят в «Шарушкарии» рядом с «Джиммис бурритос».

Это означает: «Я пойду с тобой, прикрою твою спину. Нельзя идти на встречу с анонимом в одиночку».

— Завидуешь, Мик?

— Я человек женатый и счастливый. Ну по крайней мере женатый. Ну, то есть человек, которого жена оставит, как только увидит наш следующий отчет от «Пейн Уэббер».

Воорт думает, что до встречи надо вернуться домой: пообедать, повидать Камиллу, сгладить острые углы. Но ему не хочется оставлять Микки одного. Последнее время Микки, оставшийся один, — это Микки, идущий в бар.

— Давай пересечемся пораньше и перекусим, — предлагает Воорт. — Угощаю.

Камилле он скажет, что снова работает допоздна (это в общем-то соответствует истине). С ней можно помириться после того, как Микки вернется на Лонг-Айленд. По расчетам Воорта, он будет дома самое позднее к одиннадцати.

«Я знал, что Мик придет в норму».

Буксир останавливается у причала. Грег выходит из рубки.

— Так мне посоветовать Кэпу Макгриви потратить деньги, а? Хорошая идея.

— Какие деньги? — удивляется Воорт.

Дом Макгриви маленький и приземистый, выкрашен в бирюзовый цвет, контрастирующий с бурым, нуждающимся в поливке газоном. Все дома на узкой, холмистой улице были построены сразу после Второй мировой войны для солдат, вернувшихся из-за океана и собирающихся заводить семьи. Оранжевая ограда покосилась, словно вот-вот опрокинется и утонет.

Когда Воорт заходит, впечатление такое, что похороны только закончились, хотя они прошли две недели назад. Возможно, так будет всегда, пока Джек и Элис Макгриви живы.

— Грег сказал, что вам можно доверять, — говорит Кэп Джек Макгриви, переводя взгляд с Воорта на Грега.

Сквозь эркерное окно Воорт замечает белый водопроводный фургон водопроводной службы — он проезжает по улице второй раз за несколько минут. Снова смотрит на Кэпа Джека, который сидит, выпрямившись в старом кожаном кресле, стратегически расположенном у окна в лучах вечернего солнца. Седой старик проводит дни, пытаясь сохранить тепло, словно рептилия.

— Я сожалею о ваших сыновьях, сэр.

Воорт давно заметил, что старики превращаются в обломки своих профессий. Заходя в дома пожилых людей, он каждый раз видел результаты десятилетий приверженности определенной работе. У сантехников проблемы с коленями. Машинистки потирают опухшие суставы пальцев. Сотрудники корпораций сидят на лекарствах от язвы. Бывшие юристы, впадая в старческое слабоумие, ощущают потребность бороться с кем-нибудь — с кем угодно. С официантками. Сборщиками налогов. Соседями, выгуливающими собак.

Страсть к борьбе въедается в кровь.

На грубой коже капитана Макгриви следы от удаленных раковых опухолей и бородавок. Бледные зрачки увеличены толстыми линзами; кажется, он так часто смотрел на солнце, что глаза выцвели. Парализованная нога, как узнал Воорт, — результат обрыва троса пятнадцать лет назад.

На руках шрамы от острых, как бритва, ограждений на лодках.

— Грег обещал, что вы поможете.

Воорт опускается на колени, чтобы быть ниже старого моряка, чтобы смотреть на него снизу вверх, а не сверху вниз.

— Рассказывайте так, как хотите, сэр.

В любом человеке всегда есть что-то, не поддающееся старости. Волосы. Легкие. Зрение. Чувство юмора. В случае Макгриви голос по-прежнему кажется сильным, как у диктора. Он говорит тем уверенным тоном, какому посторонние люди повинуются во время чрезвычайных ситуаций, какой может успокоить толпу, если надо без толкотни вывести ее из задымленного театра.

— Четыре утра, — произносит он нараспев, словно теперь до конца дней будет пересматривать фильм о своей жизни. — К этому времени они уже всегда на причале. Первым Бад. Кевин спит дольше. Помощником был Бэрд Марти. Мы работали с ним много лет.

Покрытая старческими пятнами рука Макгриви дрожит. В ней зажат бланк договора страхования — со штампом «ОТКАЗАНО».

— В пять они должны были тащить подъемный кран в Бруклин — на работы по ремонту пирса.

Внезапно он замолкает.

Воорт ждет пару минут, потом подсказывает:

— Они собирались готовить буксир к работе?

— Мистер Кларк Вейль из «Самого надежного страхования» толкует это по-другому. Он утверждает, что мои мальчики не собирались работать. Говорит, что они пришли, чтобы сжечь корабль. Мы кругом в долгах, мистер Воорт. А он заявил, что Бад и Кевин рассыпали катализатор по камбузу, в котором выросли. По рубке, в которой играли. До самых коек, на которых спали. Вейль сказал, что у них было самодельное устройство с реле времени. Никто не отрицает, что кто-то использовал катализатор. Судя по тому, как там выгорела вся палуба, это действительно был поджог.

— Что еще вы знаете об устройстве?

Макгриви повышает голос, начинает сердиться.

— Всякие хозтовары, мистер Воорт. Обычные невинные вещества. Вейль обнаружил рядом две желатиновые капсулы и заявил, что мои мальчики наполнили одну старым добрым глицерином, а другую такими пилюлями, какие используют врачи. Средства от головной боли и антисептики. Вейль нашел и то и другое в аптечке Бада.

— Просто в бутылочках? Или в капсулах?

— Тоже мне доказательство, — фыркает Грег. — Пилюли от головной боли.

— Химикалии безвредны, если их не смешивать друг с другом, — произносит Макгриви. — А смешаешь — и через шестьдесят секунд они раскаляются добела.

— Черт, у меня в аптечке тоже есть пилюли от головной боли, — рычит Грег. — Может, я тоже сожгу свою лодку.

— Заткнись, — огрызается Воорт, глядя в окно на еще один военный вертолет, проносящийся вдали над берегом. — Кэп Макгриви, что было дальше?

— Ну, тут всевидящий и всезнающий Вейль начинает путаться. Он говорит, что мои сыновья случайно слишком рано открыли вентиль на трубе, по которой на камбуз подается пропан из бака снаружи, хотя хотел бы я знать, как это можно случайно открыть вентиль, который так просто не открутишь. Он сказал, что взорвалась маленькая горелка плиты. Это всего лишь одна из проблем в его версии.

— Ваши сыновья погибли от взрыва? — мягко спрашивает Воорт.

Макгриви несколько раз моргает. На мгновение Воорту кажется, что старик сейчас заплачет. Потом он говорит:

— Они задохнулись в дыму. Вейль считает, что первым свалился Кевин, а двое других попытались вытащить его. Кевин был в самом низу.

— Простите, что спрашиваю, сэр, но что еще не так в этой истории? Вы сказали, что есть и другие проблемы.

— Ну зачем сжигать собственную лодку в четыре утра, когда все на свете знают, что ты именно там? Все начинают работать на буксирах в четыре утра.

Воорт кивает, словно это хороший довод, но про себя думает, что, будь глупость основанием для снятия подозрений, половина заключенных Синг-Синга там бы не сидели.

«Может быть, сыновья планировали устроить пожар, а потом объявить это несчастным случаем, но все обернулось против них же. Такое уже случалось».

— А еще, — продолжает Макгриви, — они всегда перед работой заходят в «Столовку Фреда». Пьют кофе там, а не на лодке. Сами они варят кофе гораздо позже.

«Ну и что? Они не могут сварить кофе два раза?» — думает Воорт.

— Деньги, Джек, — вмешивается Грег.

Мгновение Макгриви пристально смотрит в лицо Воорту, потом тянется вниз и достает откуда-то из-под кресла обувную коробку.

— Скажите, пожалуйста, детектив. Зачем сжигать любимую лодку, когда не спишь по ночам, пытаясь придумать, как ее сохранить? Зачем творить такое ради денег, если у тебя уже есть вот это?

Это, разумеется, интересная мысль, особенно в сочетании со смертью Колина Минса.

Глаза Макгриви моргают — блестящие, широко раскрытые, мокрые от слез.

Воорт не дотрагивается до денег. Лучше не оставлять на них своих отпечатков.

— Кто-нибудь видел других людей возле вашего буксира перед тем, как начался пожар?

— В это время прочие экипажи на канале занимались собственными лодками. Нет.

— Кто-нибудь из соседей заметил другие лодки на канале?

— Нет.

— Были какие-то следы присутствия на буксире кого-то еще, кроме ваших сыновей и помощника?

— Если и были, все сгорело, — отвечает Макгриви. — Как они и хотели.

— Кого вы называете «они»?

В первый раз старик смотрит на Воорта сердито.

— Не надо быть гением, чтобы связать это с коробкой.

— Есть идеи, откуда Кевин это взял?

Макгриви с отвращением кивает на Грега. Воорт решает, что потом проверит рапорты пожарной охраны и полиции о пожаре. Заглянет на другие лодки. Проверит документы Береговой охраны, чтобы посмотреть, не поступало ли каких-либо сообщений с канала Килл-ван-Калл примерно тогда, когда начался пожар.

Макгриви произносит:

— Им за что-то заплатили. Как по-вашему?

«Наркотики?»

В 8.45 Воорт сидит за круглым столиком в «Шарушкарии», бразильском дворце жареного мяса к западу от Бродвея. Свеча озаряет романтическим ореолом пустую тарелку напротив. Сам Воорт набрасывает заметки, поджидая Микки, но у него противно сосет под ложечкой. Пятьдесят минут назад Микки ответил на звонок по мобильнику и сказал, что скоро будет. «Скоро» пришло и ушло.

— Попробуйте кашасу, Воорт. За счет заведения.

— Спасибо, Фабио, но я на работе.

— А где ваш напарник, этот биржевой гений, который дал мне дурной совет про «Телемакс саут»?

— Если узнаешь, сообщи мне.

«Контрабандные сигареты?» — пишет Воорт.

Он рассматривает имена и схемы в блокноте. Слова «Колин Минс» обведены кружком. «Макгриви» и «помощник» тоже. Кружки соединены линией, как будто в реальной жизни они были связаны. Но Воорт добавляет еще один знак вопроса над линией.

«Клад?»

Даже писать это кажется глупым.

— Буксиры в порту видят все — но и не видят. Понимаете, о чем я? — вспоминает Воорт слова старого капитана Макгриви.

Мысленно Воорт возвращается в маленький дом, слышит слова Грега.

— Ты ведешь допрос, кузен. Все время.

«Шарушкарию» заполняют горластые едоки, рассаживаются за большими круглыми столами. Огромный шведский стол с салатами тянется на помосте вдоль всего зала. Ресторан специализируется на мясе — в огромных количествах, жареное, ешь, сколько влезет. Воорт смотрит, как мимо проплывают стейки, куски телятины и колбаски на шампурах. Мясо шипит на костях. Истекает жиром. Сверкают ножи — это официанты ловко отрезают сочные куски горячего мяса в тарелки.

— Желаете ребрышек, сэр?

— Я жду друга.

8.55.

— Женщины всегда опаздывают, — сообщает услужливый официант, пребывающий в невинном заблуждении. Люди всегда будут толковать жизнь неправильно.

Телефон Воорта жужжит. Он вытаскивает трубку и смотрит на номер, но это не Микки. Хейзел всегда работает допоздна.

— По адресам, которые ты дал, нет ни Маркуса Сандерса, ни вообще никакого Сандерса.

— Какая неожиданность.

— Я также проверила все связанное с «Гусаром». Ты был прав, Воорт. Штат выдал разрешение на его поиски три недели назад. «Селвидж экспертс интернэшнл». Так называется организация. Разрешение дает им право обыскивать всю Ист-Ривер.

— Адрес компании?

— На Каймановых островах, как и у всех корпораций, оберегающих свои финансовые и деловые секреты.

Воорт вздыхает:

— Кто-то же должен был подписать заявление. Кто?

— Просто их юрист. Подожди, найду имя. Я где-то записывала. Вот оно! Теодор Стоун! Из Нью-Йорка.

Она диктует адрес конторы, Воорт записывает.

Воорт вспоминает, как вчера был на реке.

— Не знаешь, они уже начали поиски? Я плавал на каяке возле Адских Врат и ничего не видел.

«Опять-таки, как должны выглядеть охотники за кладами? Они используют ныряльщиков? Гидролокатор? Возможно, я был рядом и ничего не заметил».

Тут он замечает, что привлек сердитые взгляды с пары соседних столиков. Тем временем Хейзел вздыхает:

— Воорт, я тебя ненавижу. Я торчу в кабинете, в котором даже нет окна, а ты катаешься на каяке?

Человек за соседним столиком шипит:

— Говорить по мобильнику в ресторане неприлично, мистер.

— Как и говорить с набитым ртом, — отвечает Воорт, закрывая телефон, и делает знак официанту. Пошел этот Микки к черту. Можно и поесть. Мысленно он возвращается в гостиную Макгриви, к получасовой лекции о незаконных доходах в порту.

Макгриви: Люди хотят перевозить героин. Или сигареты без акцизных марок. Почти все время контейнеры пусты. Береговая охрана никогда не проверяет, что внутри. Но мои сыновья не стали бы перевозить наркотики.

Грег: Но, поверь, предложения есть.

Макгриви: Тип по имени Лю хотел перевозить людей!

Грег: Как это бывает? «Эй, приятель! Можно, я просто передам тебе этот пакет перед тем, как попадем в доки? Отдашь потом, в баре, — после того, как я пройду таможню».

Макгриви: Однажды какой-то тип хотел, чтобы его провезли три мили навстречу кораблю.

Некоторые из таких афер Воорту знакомы. Но кое-что в новинку.

Грег: Ну, а вот так? Ночью зажигаешь огни, уходишь от Джерси и возвращаешься мимо рифов. Другая лодка должна была идти следом.

Грег и Макгриви играют в «кто больше».

Макгриви: Всегда появляется что-то новенькое. Приводишь корабль, а тебя поджидают с подарками. Ничего не просят, просто предлагают телевизор или ящик виски. Один раз была машина. Наверное, тем нужно было что-то серьезное. Но до сих пор мы всегда отказывались.

Грег (обращаясь к Макгриви): А нам как-то предлагал пять тысяч долларов агент Интерпола. Ну, то есть это он сказал, я, мол, агент Интерпола. Хотел притвориться помощником. Заявил, что расследует деятельность одной судоходной компании, но ему не положено работать в США.

Воорт: Почему я никогда не слышал об этом?

Грег: М-м, внутренние правила?

Макгриви: Береговая охрана — придурки. Каждый год меняют личный состав. Эти ребята ни черта не знают о порте, а к тому времени, как они что-то начинают понимать, срок и заканчивается.

— Вы, несомненно, сужаете круг возможностей, — сказал ему Воорт.

— Сеньор желает колбаски «чоризо»? — с улыбкой спрашивает официант.

Воорт быстро ест. Официанты нарезают порции вырезки, пашины, филе. Он воздерживается от спиртного. Снова пытается звонить Микки, но попадает на автоответчик. Черт, может быть, Микки как раз у дверей ресторана — вылезает из такси.

Ну конечно.

— Если получишь это сообщение, встречай меня на углу Двадцать шестой и Одиннадцатой без пяти десять. Отсюда я сейчас ухожу.

Отказавшись от десерта, Воорт оплачивает счет. Возбуждение растет, потому что было бы здорово, если бы информация «Люси» оказалась достоверной, если бы девушка действительно видела в ту ночь Озаву.

На улице похолодало, начинается дождь. С Гудзона хлещет почти осенний ветер. Холод гонит людей искать такси, в рестораны, в подземку. Воорт слышит гром. Поднимает воротник спортивной куртки. Покупает зонтик у одного из уличных торговцев-нигерийцев. Неясно, кто окажется сильнее — зонт или ветер.

«Я мог бы пообедать с Камиллой», — говорит себе Воорт, набирая ее номер.

— Прости за вчерашнее, — говорит она.

— Я слишком много работал, — отвечает он.

— Все в городе раздражены.

— Хочешь потом послушать джаз? В «Джиннис блу хаус»? Я тебя встречу. Особая примета — розы.

Микки не ждет на углу Двадцать шестой и Одиннадцатой. Не подъезжает такси, везущее напарника Воорта. Никто не окликает из дверного проема, куда Микки мог нырнуть, спасаясь от дождя.

«Он меня достал. — И, мысленно обращаясь к Микки: — Ты не испортишь мне еще одну ночь. И не испортишь эту встречу».

Проститутки, как хорошо известно, не заслуживают доверия. Непоследовательная логика их поведения понятна лишь им самим и сутенерам. Воорт сворачивает за угол Двадцать седьмой и Одиннадцатой, зная, что «Люси» там может и не оказаться. Она может быть в гостинице с клиентом. Может дремать в каком-нибудь притоне. Возможно, она вообще забыла об этом звонке.

Даже если город изменился, проститутки ему нужны по-прежнему. Воорт знает, что на Двадцать восьмой — через улицу — на фоне темных домов разворачивается еженощный цирк. Окна авторемонтных мастерских загорожены ставнями. Большие магазины закрыты. Холодный дождь барабанит по проезжающим время от времени машинам, сидящие в них одинокие самцы разглядывают молодых женщин, которые стоят, точно призраки, между припаркованными машинами. Все боятся: мужчины — болезней и грабежа, женщины — полиции, сутенеров и психов.

Но на Двадцать седьмой, где у Воорта назначено свидание, тихо. Здания безлюдны. Из-за ремонтных работ улица перекрыта, но рабочие ушли. Машины проезжают в пятидесяти футах отсюда — за углом, по Одиннадцатой авеню. Воорт видит бензоколонку «Мобил», закрытую и жалкую, неработающую забегаловку и узкий переулок позади, между обгоревшим, заколоченным многоквартирным домом и закрытым магазинчиком автозапчастей.

— Ух ты! Ты еще клевее, чем на снимке.

Воорт оборачивается на голос. Это, должно быть, «Люси», у которой образовалось «окно» между клиентами. Она на другой стороне улицы, все еще слишком далеко, чтобы Воорт смог разглядеть лицо. Он делает шаг в ее сторону и чувствует, как что-то острое, горячее впивается в ногу сзади.

— Ай!

Какого черта?

Он смотрит вниз, охваченный болью и удивлением.

Что-то торчит из брючины.

Воорт слышит торопливые шаги за спиной.

«О, черт!»

Это игла.

 

Глава 6

Наркотик подействовал почти мгновенно. Нельзя пошевелиться, нельзя закричать, нельзя даже моргнуть. Однако Воорт полностью сознает, что делают трое напавших.

«Меня несут к закрытой бензоколонке».

Он с обостренной четкостью видит кирпичные стены, проплывающий мимо перекресток и прорези в вязаных шлемах. Чувствует, что его держат за лодыжки, запястья, плечи. Дождь льется стремительными потоками с черного неба в просветы между плоских крыш. Запах гари и мусора забивает ноздри. В горле резкий привкус, похожий на йод, — вероятно, от наркотика.

Пистолета нет. Голоса нет. Он пытается пошевелить ногами. Безуспешно.

Воплощается один из самых страшных кошмаров Воорта: на него несется нечто опасное: автобус или чудовище, — а он не может пошевелиться.

«Как медведь» — это скорее вспышка в памяти, чем осознанная мысль. На долю секунды возникает образ, усугубляющий ужас от происходящего.

Западный Массачусетс, июль. Воорт, Камилла и Мэтт идут по лесу с егерем, приятелем кузена. На сосне сидит медведь, глядя на них с высоты тридцати футов. Егерь вскидывает винтовку с оптическим прицелом.

«Меня подстрелили, как зверя».

Хлопок выстрела, медведь покачивается, в ляжку впивается игла. Зверь валится в сеть, и Воорт, стоящий рядом, встречается взглядом с застывшим желтым глазом.

— Он боится? — спрашивает Камилла.

— В ужасе, — отвечает егерь. — Вот почему мы используем наркотическую смесь — иммобилизующее и успокаивающее средство. Иначе у него мог бы случиться сердечный приступ просто от страха.

— Он в сознании? — спрашивает Воорт.

— В полном. Но может быстро очухаться, поэтому держитесь сзади, пока я прикреплю ему бирку для зоологов.

«Господи, помоги мне быстро очухаться», — молится теперь Воорт, пытаясь сохранять спокойствие.

На него напали тихо. Профи. Они знали, какие точки на теле нажимать и как удерживать человека. За пару секунд его низвели до положения пятилетнего ребенка, пытающегося брыкаться в руках взрослых.

«Так не должно быть».

Это означает: среди угроз, которые они с Микки многие годы представляли себе, противостоять которым тренировались, о которых говорили, к которым готовились, игла с наркотиком не рассматривалась.

«Этого просто не может быть».

Он бог знает сколько раз слышал эти же слова от ошеломленных жертв перестрелок, пожаров, изнасилований, аварий.

«Это не гангстеры. Те не пользуются иглами».

Воорт пытается побороть панику логикой мысли.

«Контролируй свой разум. Выясни, кто эти типы».

Верхняя половина стальной двери распахивается. Белый свет заливает зрачки. Воорт хочет закрыть глаза, но не может даже опустить веки. Он никогда не думал, что свет может причинить такую боль. Ощущение такое, будто электрический разряд пробивает глазные яблоки, насквозь прожигая нервные клетки, вонзаясь в мозг. Кажется, все чувства обострились, словно компенсируя неспособность двигаться.

«На полу расстелен брезент или кусок синтетической ткани, значит, эти типы уже бывали здесь. Мы сейчас в уборной. Но зачем брезент?

Собрать кровь?

Не думай об этом. Разгляди цвет глаз за стеклами шлемов. Рано или поздно этим людям придется заговорить. Если бы они собирались убить тебя, то сделали бы это сразу же. Запоминай голоса. Запоминай запахи».

Брезент хрустит, когда они укладывают его. Дверь захлопнулась, щелкает замок. Он видит помещение словно через длинную трубу, блокирующую периферическое зрение. Виден кусок унитаза и ряд белой плитки. С изогнутой сточной трубы капает конденсат.

«Сигнализация от взлома в туалет не проведена. Они, наверное, все здесь разведали, прежде чем девушка позвонила».

Мужской голос за спиной произносит тихо, спокойно:

— Он замечательно выглядит.

«Егерь говорил о медведе точно такими же словами».

— Вдохни, детектив. Выдохни.

Воорт отмечает необычную интонацию. Говорящий слегка растягивает гласные «е» и «и».

Пахнет аммиаком, табаком, первобытным тестостероном. Перед лицом Воорта появляются две пары кроссовок «Рибок» большого размера. Он запоминает цвет (белый с зеленым) полосатых носков и прямые вытертые джинсы — в пятнах жира и белой краски, словно они принадлежат рабочему. Вероятно, третий человек остался на улице. Наблюдатель.

«Если это не гангстеры, то кто послал этих типов? Озава? Это самый логичный вариант. Зачем маски? Чтобы я не увидел лица? Или чтобы скрыть лица от свидетелей?»

Стук сердца заглушает городские шумы. Отдается в ушах. Воорту пока удается сдерживать панику, но она вот-вот нахлынет на него.

— Прикрой ему глаза.

«Похоже на нападение военных или спецназа».

Перед глазами мелькает рука. Кусок ткани загораживает свет, погружая Воорта в темноту.

«Я видел татуировку на суставе указательного пальца, но разглядеть не успел. Неужели эти типы здесь из-за какого-то другого дела? У нас с Микки дюжина дел.

Черт. Микки опоздал».

Он чувствует щекой брезент.

«Найди улики. Если сможешь найти улики, получишь хоть какой-то контроль».

Что-то касается верхней части лица.

Мысленно Воорт дергается в сторону. На самом же деле он застыл, как тот медведь.

— Воорт?

Что бы ни коснулось щеки, оно гладкое и острое, но тупее ножа. Он чувствует теплую кожу. Воображение рисует медленно скользящий по лицу ноготь.

— Через несколько секунд ты сможешь издавать звуки. Очень тихо. Как мелкое животное. Мышка. — Голос тусклый и безжизненный, с каким-то неопределенным акцентом.

Теперь руки расстегивают его ремень.

— Хорошая кожа, — говорит голос. Воорт не верит своим ушам. Этот тип восхищается его ботинками.

«С меня снимают брюки.

О нет!»

Наклонившиеся над Воортом люди переворачивают его на живот, стараясь, чтобы он не ударился головой об пол. Шуршит брезент. В трубе журчит вода. Воорт чувствует запах мочи и лизола. Теплый воздух обдувает нижнюю часть лица, — вероятно, тянет из щели под дверью.

«Палец касается моей задницы, он ничего не может сделать. Нет-нет-нет-нет-нет».

Воорт пытается отпихнуть, оттолкнуть этих людей.

«Я не могу ничего контролировать».

В учебных фильмах для копов, во время учений по взятию и освобождению заложников всегда есть стратегия, дающая возможность удержать хотя бы минимум контроля. Надо разговаривать с нападающими. Уговаривать их. Использовать в качестве оружия то, что есть под рукой: вазы, свернутые в трубку журналы, карандаши, подсвечники. Пытаться подружиться с людьми, которых хочется убить.

— Думал когда-нибудь о том, что происходит с людьми, которых ты отправил в тюрьму, а, Конрад?

«Это люди, которых я арестовал?»

— Жестокое и необычное наказание. — Что-то в этом голосе ослабляет волю, сопротивление. — Конституция запрещает жестокое наказание. Но когда тебя трахнул бывший зэк, больной СПИДом, — это жестоко, хоть и не так уж необычно. Это приводит в бешенство, хочется сделать то же самое с кем-то еще. Тихоня становится дикарем. Улавливаешь?

Воорт весь в поту. Ощущение такое, будто пот покрывает кожу, как масляная пленка.

«Ты не доберешься до меня».

Но он сейчас беспомощней паралитика. Паралитики по крайней мере могут говорить.

— Держу пари, — медленная речь словно воздействует на часть мозга Воорта, контролирующую скорости мысли, — что вы каждый вечер рассиживаетесь со всеми этими дядюшками на кухне в доме на Тринадцатой улице, хм-м-м-м? Обжираетесь. Смеетесь над людьми, которых посадили в тюрьму.

Воорт чувствует, как ему разводят запястья и лодыжки. Слышит неясный приглушенный протест — просто писк — и понимает, что этот звук издало его собственное горло.

«Они привязывают меня к трубам».

Голос продолжает:

— Или, может быть, вы с Камиллой шутите об этом в спальне на третьем этаже? В этом особенном душе — с четырьмя насадками…

«Откуда ты об этом знаешь?»

— Камилла говорит: «Конрад, намыль мне животик…»

Палец скользит вдоль позвоночника.

— Конрад, обожаю, когда ты делаешь это.

Воорт чувствует тошноту.

Но заставляет себя думать: «Это не нью-йоркский акцент».

Что сужает выбор до примерно трех миллионов обитателей и гостей столичной зоны.

— Все еще пытаешься отвлечься? Я потрясен.

«Восточная Европа? Я сажал в тюрьму людей с восточноевропейским акцентом?»

Разумеется, сажал. Он вызывает их в памяти, чтобы сохранить подобие контроля. Череда лиц. Русские с Брайтон-Бич. Пара польских художников-взломщиков. Крупные, белокурые парни. Компания румын, занимавшихся страховками от ДТП. Целая банда мошенников.

— Парня отпустили из тюрьмы, Воорт, — продолжает голос, а тем временем маслянистая жидкость капает на спину, затекает между ног. — Но ему уже не быть прежним. Внешне он выглядит нормально, но понял, что ему это нравится.

Воорт ничего не может поделать. Он вспоминает больных СПИДом в тюремных больницах. Худые, обозленные, откашливающие мокроту. Кожа покрыта язвами размером с десятицентовую монету.

«Отвяжись от меня».

— Или ты предпочел бы, чтобы мы наградили СПИДом кого-нибудь из твоей огромной семьи? Мы могли бы сказать им, что сделали это из-за тебя.

Воорт пытается брыкаться. С губ срывается слабый-слабый, почти неслышный писк.

Голос все такой же бесстрастный.

— Кузен Мэтт? Очень легко. На север по Парковой магистрали Таконик. Направо по шоссе Двадцать три. Налево по Тэллирэнд. Мимо сарая с лошадьми.

«Откуда ты об этом знаешь?»

— У Камиллы, — продолжает голос, — великолепная задница. Дядя Брам? Отправился на Бермуды на две недели. Дядя Вим? Чем больше думаешь, тем страшнее.

Палец пробегает по спине ласково и плавно — так Камилла будит его, когда ее охватывает желание. Потом раздается какое-то мычание, и твердые колени с усилием раздвигают бедра Воорта. Запах лука и табака. Что-то теплое и какое-то… мясистое скользит по бедрам.

— Ты беспомощен. И, по мнению моих друзей, очень мил.

Сердце безумно колотится, кровь словно раздувает артерии, как воздушные шарики.

Рука ерошит волосы.

— Один такой жалостный писк будет означать «да». Два — «нет». Заняться нам кем-то из них? Или тобой? Пусть и у тебя будет хоть какой-то выбор.

Капли пота затекают в ноздри, просачиваются в рот через промокший кляп. Что-то теплое — Воорт знает, что это член, — упирается в него сзади.

— Значит, ты, сука. Мы трахнем тебя.

Руки разводят ягодицы. Воорт слышит свое мычание: он пытается просить не трогать его. Но не способен произнести ни слова. Даже паралитик может говорить.

Руки отпускают его.

«Пожалуйста, не делайте этого».

Слышно, как капает из крана вода.

Воорт теряет контроль над сфинктером. Теплая струйка сочится между ног на пол. Тот медведь тоже описался от страха.

— Ты не можешь защитить себя. Не можешь защитить свою семью. — В голосе звучит отвращение. — Ты никого не можешь защитить.

Воорт крепко зажмуривается под повязкой. «Я не буду чувствовать этого», — твердит он про себя.

— Хотя знаешь что? Может, мы и не сделаем этого. Если ты окажешь нам мелкую услугу. Главное здесь не возможность, а добрая воля. Легче, чем ты думаешь. Маленькая любезность с твоей стороны. Ну что, сохраним девственность великого детектива? Пожалеем домашних?

«Он имеет в виду то, что говорит? Я буду торговаться». Мысль приходит неожиданно.

Теперь человек сверху вытягивается на Воорте во весь рост.

— Проявишь добрую волю, Конрад?

«Да», — отвечает он мысленно — то ли правду, то ли ложь, — стараясь заговорить, не зная, что хочет сказать, отчаянно желая, чтобы они остановились.

— Ты хочешь сказать, что окажешь услугу?

«Я сделаю это».

— Видишь, мы большие, а ты маленький. Мы проникли в управление. В компьютер. Мы все знаем о твоей семье. Мы всегда знаем, где ты.

Где-то в небе с ревом проносится самолет. До него — до безопасности — тысяча миль. Настоящее унижение, понимает Воорт, это когда у человека отняли даже способность разозлиться. Когда заставили его признать, что нужны ему. Это притупляет ненависть до стыда и подавляет гнев до неизбывного страха.

Как говаривал один старый коп, самое худшее происходит между адом и завтраком.

— Второго предупреждения не будет. Ты войдешь в туалет. Шагнешь из каяка. Опустишь засов. Или на твоем месте окажется кто-то другой из семьи. А теперь о хорошем. Нам нужно только одно: чтобы ты взял отпуск. — Рука исчезла. Человека сверху больше нет. — Да-да. Весь этот тарарам из-за отпуска! Просто удивительно: такая мелочь, а сколько значит.

Воорт ловит ртом воздух, пытаясь дышать, пытаясь осознать услышанное.

— Скажи своему лейтенанту, что хочешь в отпуск. Скажи, что заболел. Уезжай из города и подожди две недели. Повеселись, расслабься. Потом вернешься, и живи, как раньше. Продолжай с того места, где остановился. Никто, кроме нас, не узнает, что произошло. И кстати, Воорт. Мы все время будем знать, где ты.

Откуда-то снаружи, приглушенный расстоянием, доносится крик:

— Кон!

Микки.

Воорт представляет себе, как стоящий над ним человек замирает, нахмурившись, склонив голову набок.

— Кон! Ты здесь?

Голос напарника затихает. Наверное, Микки уходит. Голос незнакомца теперь звучит совсем близко. Дыхание щекочет ухо.

— Сбеги с невестой.

Воорт чувствует, как внутри что-то ломается.

— Женщины любят романтические причуды.

Взгляд незнакомца — словно прикосновение рук к коже.

— Пискни эдак жалостно, если возьмешь отпуск.

«Да».

— Или это просто слова? Ты бы сказал что угодно, лишь бы выбраться отсюда. Мне кажется, не станешь ты брать отпуск.

Воорт стонет. Он возьмет отпуск. Правда. Он понимает, что уже может немного двигать головой — на дюйм в обе стороны. В случае с медведем это означало, что минут через двадцать животное снова смогло встать — помеченное, зарегистрированное, с виду нормальное, но, как теперь понимает Воорт, навсегда ущербное.

Мужчина целует его в губы.

Потом внезапно с него снимают наручники, вытаскивают из-под него брезент. Раздается пронзительный электрический вой, вроде того, что издает ручной пылесос. Воорта перекатывают на спину. Вместо брезента под ним теперь холодные плитки. Слышно поскрипывание пластика.

«Они скатывают брезент».

На губах остается вкус поцелуя.

Кончики пальцев начинает покалывать. Очень похоже на то, как разгоняется кровь, когда приходишь с холода. В ушах тихое жужжание. Локти становятся теплыми. Тепло растекается по предплечьям и бицепсам. В горле пересохло. Веки зудят. Тело становится легким, словно гемоглобин в крови заменили каким-то новым химическим препаратом, и теперь по жилам течет жизненная сила иной природы.

Воорту вспоминаются слова егеря из массачусетских лесов: «Теперь медведь будет бояться людей. Оно и к лучшему».

Что-то мягко касается лица. Москит? Воорт пытается поднять руку, чтобы отогнать его. Нет, сил еще не хватает.

Запахи внезапно меняются. Уксус, тунец и сладковатый, густой запах крови, напоминающий о старых «Тампаксах» в мусорных бачках в туалете или ванной.

Скрип двери, струя теплого воздуха в лицо, но дверь захлопывается, и дуновение исчезает.

Снова слышится шум дождя. Вдали — гул дорожного движения и визг тормозов. Шорохи снующих под полом грызунов.

Ощущение, что в помещении есть другие люди, исчезло.

Наконец Воорту удается поднять руку. Он медленно стягивает повязку с глаз. В голове пульсирует боль. Пить хочется смертельно.

Вокруг на полу раскиданы предметы, которых раньше не было: обертки от «Сникерсов», смятые пластиковые бутылки, мятая туалетная бумага, еще какой-то мусор. Уборная выглядит так, словно сюда вломился бездомный наркоман.

«Они сначала все тут вычистили, а потом раскидали ложные улики. Теперь здесь только фальшивые отпечатки пальцев и ДНК».

Простая лампочка без плафона освещает Воорта, с трудом поднимающегося на колени. Приступ рвоты выворачивает его наизнанку. Он видит свою тень на стене. Но не может избавиться от вкуса поцелуя.

«Я не смог защитить семью. Не смог защитить себя».

Встать не получается — слишком кружится голова. Воорт снова сворачивается в углу, дрожа, как наркоман во время ломки. Холодно, но от страха, от облегчения или от наркотиков — он не знает.

«Я помню кузена Альфа. Он служил охранником в Синг-Синге и оказался в заложниках. После этого он так и не стал прежним. Вечно пьяный, всегда как-то уходил, отодвигался. Все говорил о том, что потерял контроль и зависел от хулиганов».

Несколько мелких следов на запястьях кажутся единственным свидетельством произошедшего.

«Звонившая мне „проститутка“ исчезла, если это вообще была проститутка. Я так и не увидел ее лица, даже в профиль. И сомневаюсь, что ее хотя бы звали Люси».

Он натягивает брюки; собственные дрожащие ноги кажутся ему тощими и желтоватыми.

Снова вспоминаются слова егеря: «Теперь, когда мы пометили нашего медведя, мы будем знать о нем все. Где он спит. Что ест. Отныне все его секреты — наши».

Воорт ковыляет в ночь, в неизменно равнодушный к бедам людей город. Дождь словно становится холоднее. Мимо с ревом проносятся сверкающие машины. Воорт сворачивает на Одиннадцатую авеню — просто еще один пешеход, уставившийся себе под ноги.

Он по-прежнему чувствует поцелуй, прикосновения рук к ягодицам, словно они нанесены, как татуировка, на нервные окончания. Дождь не приносит очищения. Беспомощность кажется настолько сокрушительной, что Воорт не понимает, как может двигаться. Неожиданно он осознает, что таращится на рекламный щит над фонарем на углу Восемнадцатой и Одиннадцатой: на нем радостно скалится четверка репортеров Эн-би-си — роскошно одетых и причесанных мужчин и женщин, которые, наверное, никогда не отклонялись от знакомого курса, уютного образа жизни, состоящего из передвижений между студией, пятизвездочными ресторанами и роскошными квартирами на верхних этажах, подальше от улиц.

«МЫ ЗНАЕМ ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, ПОКА ВЫ СПИТЕ» — гласит надпись на щите.

«Я даже не знаю, расследование какого именно дела им нужно прекратить. А может, они планируют что-то на будущее или прячут что-то из прошлого. Я чувствую себя таким грязным».

Раздается рев гудка, и Воорт понимает, что стоит посреди улицы, уставившись на часы на стене. Невозможно поверить, как мало времени прошло.

«Я никому не скажу о том, что произошло».

Дождь становится все холоднее. Воорт ковыляет по набережной реки. Больше на улице никого нет, даже людей с собаками. Он идет мимо Челси-пирс, элитного спортивного комплекса, примыкающего к Гудзону: мимо застекленных гимнастических залов, где маленькие девочки как-то слишком ненадежно балансируют на деревянных брусьях; мимо застекленных баскетбольных площадок, где маленькие мальчики в спортивных костюмчиках как-то чересчур сильно бьют друг друга, прыгая под корзинами, стараясь причинить боль, а не просто победить. Идет мимо лодочного навеса, где они с Камиллой хранят каяки, а потом — мимо места, где стоял Всемирный торговый центр. Три его кузена потеряли там жизни, пытаясь спасти других людей.

«Я бы согласился на что угодно».

Его худшие кошмары сулили боль, но не унижение. Угрозы, но не внезапное нападение. Кто из полицейских не пытался представить себе, как справится с приставленным ко лбу пистолетом? Или с угрозами по телефону? И кто из копов не подкреплял эти видения знаниями, полученными из признаний, показаний, конфиденциальной информации? «Мы зарубили его, — признаются преступники. — Похоронили в Коннектикуте. Били его лопатами. Утопили, но сначала вспороли брюхо, чтобы он не всплыл».

Поздно ночью, выпив несколько раз по нескольку стаканов в нескольких барах, они с Микки сказали друг другу:

— Если бы кто-то угрожал мне, я бы выдержал. Но если бы угрожали семье, я бы остановился.

Разговоры за выпивкой.

В конце концов Воорт оказывается в Гринвич-Виллидж, неподалеку от дома, хотя совершенно не помнит, как сюда попал. Часы на Библиотеке Джефферсона показывают два тридцать. Дождь перестал. Улицы сверкают. На Шестой авеню людно даже самой глухой ночью. Несколько баров открыто. Под навесом у французского бистро официанты подают омлеты. Перед греческой закусочной даже выстроилась небольшая очередь. Из бара доносится треньканье пианино — что-то из Барри Манилова. Стало теплее.

— Это Конрад Воорт?

Перед ним женщина, гладкошерстный ретривер на поводке виляет хвостом. Он смутно узнает соседку, которая живет через два дома от него.

— Что с вами случилось? — спрашивает она.

— Попал под сильный дождь.

Говорить мучительно. Воорт смотрит на женщину — актрису телесериалов — словно из дальнего далека.

Она уходит, а Воорт, шатаясь, идет по Тринадцатой улице, к дому.

Вот и он, теплый и ярко освещенный. Убежище. Золотой свет льется из гостиной нижнего этажа и кухни. Знакомые машины припаркованы у дома, под кленами. «Тойота-приус» кузена Мэтта. «Тойота-форанер» кузины Марлы. «БМВ» Микки.

«Не хочу туда идти».

Воорт уже поворачивает назад, но его окликают. Дверь открыта. Льющийся из нее свет, кажется, воскрешает боль в черепе. Или это снова наркотик? Обеспокоенное семейство поджидало его. Они звонили на сотовый. Почему он не отвечал? Несколько часов назад появился Микки; он разыскивал Воорта, тот, по его словам, исчез.

— Я работал. Ничего страшного, — отвечает Воорт.

— Ты промок. — Лица кажутся огромными и вытянутыми. Их забота наполняет его стыдом, словно он каким-то образом подвел не только себя, но и их.

— Немножко воды еще никому не повредило.

— Кон, прости, что опоздал. — Микки явно подавлен, лицо бледное, осунувшееся, морщинистое. Глаза — черные изюмины, рот — бесполезная дыра, как у кричащего человека на картине Эдварда Мунка. — Я опоздал, — твердит Микки. — На пять минут. Не могу поверить. Не могу поверить, что опоздал.

— Не беспокойся об этом.

— Деньги? К черту деньги. Не могу поверить, что я так расстроился из-за денег. Семья и друзья важнее. Не знаю, что со мной было, Кон, но я вернулся. Я с тобой. Во всем. Больше я не опоздаю.

— Бывает и хуже.

Как там было в старой песне? «И хочешь поправиться, но никогда не оправишься»?

Собственный голос словно разносится по пустой комнате или звучит откуда-то из ямы.

Кузина Марла на прощание целует Воорта в щеку. Он едва удерживается, чтобы не отскочить. «Я не заслуживаю участия».

— Главный магазин надо открывать рано, — говорит Марла. Грег оставил для Воорта отличный кусок акульего стейка. — Спасибо, что помог с капитаном сам-знаешь-каким. Ты настоящий друг.

Вим начинает рассказывать историю о том, как он сам однажды попал в бурю, когда стоял на посту, но тетя Мэв сгоняет его на тротуар.

— Вим, сделай всем одолжение на сей раз. Заткнись, — требует она.

Наконец они остаются одни в фойе, и Камилла обнимает Воорта.

— Мне было страшно, — шепчет она.

— Почему? Я и раньше работал допоздна.

— Это все из-за Микки. Никогда не видела его таким. — Она говорит слишком быстро, как бывает, когда она нервничает — большая редкость. — По-моему, это его разбудило. Он страшно боялся, что с тобой что-то случилось.

— Я устал. — Воорт поворачивается к ведущей наверх лестнице.

«Надо поспать. Чтобы все это осталось во вчерашнем дне. Завтра я проснусь и придумаю, как с этим справиться. Они только угрожали. На самом деле ничего не произошло».

Он все еще ощущает человека на спине.

Камилла поднимается следом. Она, чтоб ее, идет за ним.

Больше всего Воорту хочется, чтобы она ушла. Ему надо побыть одному. Он не хочет, чтобы она была в спальне, когда он будет сдирать промокшие рубашку и брюки. Ему хочется сжечь вещи, но Камилла услужливо подбирает их и уносит вниз, к стиральной машине. Воорт проскальзывает в ванную и включает горячий душ.

Намыливается, трет мочалкой. Трет очень сильно.

«Боже, помоги мне выбраться».

— Это блок камер «Б»?

Кокетливо улыбаясь, Камилла залезает под душ.

— Нам надо прекратить эти встречи, — шутит она. — Остальные заключенные начинают что-то подозревать. Привет, большой парень. — Она берет мыло из рук Воорта, размазывая пену. — Повернись. Я займусь тобой.

«Заняться тобой» — эти слова употребил человек в той уборной.

Ее прикосновение — это невыносимо. Ощущение ее рук на коже вызывает отвращение. Камилла наклоняется, чтобы намылить его, и Воорт отшатывается, когда ее руки касаются ягодиц.

— Что с тобой? — В голубых глазах обида. Вода течет по ее груди и животу. Капает с сосков и светлых волосков на лобке. Собирается лужицей у ног.

— Боюсь щекотки, — лжет Воорт.

— С каких это пор?

— Я закончу сам. — Он забирает у нее мыло.

Теперь он понимает, что возвращение домой было ошибкой. По крайней мере сегодня. Надо было снять комнату. Надо было позвонить и сказать, что он работает. Надо было дать себе время выспаться, подумать, помолиться… да что угодно.

— Еще раз прости насчет вчерашнего, — говорит Камилла, когда Воорт заходит в спальню. Она сидит на кровати нагая, скрестив ноги. Раньше эта поза всегда казалась ему красивой. Неужели она действительно считает, что он так расстроен из-за нее?

— Я не могу даже вспомнить прошлую ночь, — отвечает он. — Кажется, это было давным-давно.

— Ты в пижаме? Ты же никогда их не носишь.

— Замерз под дождем.

Камилла усмехается. Поглаживает плед. Ее тело кажется Воорту странным: мягким, бугорчатым, розовым.

— Я тебя согрею.

Воорт замирает. Потом говорит:

— Поедем в Испанию.

— Что?

— Просто поедем. Зачем ждать несколько месяцев? К тому времени как мы поженимся, ты, возможно, снова найдешь работу, а уж ты-то знаешь, что такое телевидение. Тебя просто не отпустят. Черт возьми, если Микки полегчало, пусть-ка он теперь попашет — для разнообразия.

— Ну-у, конечно, мне бы очень хотелось поехать, но…

— И хорошо! Я забронирую, — перебивает он, надеясь, что улыбка выглядит нормальной. Подтаскивает стул к голландскому письменному столу. Садится вместо того, чтобы лечь в постель. — У меня отпуск на подходе. Я его откладывал. А теперь подумал о том, что ты вчера сказала, и решил, что ты права. Мы оба могли бы поехать.

«Я чересчур подробно объясняю».

— Прекрасная идея, но все так внезапно, — тянет Камилла, словно что-то в услышанном ее беспокоит, а что именно — непонятно.

— Так что? Мы все спланируем за пару дней.

Собственная улыбка кажется ему натянутой, резиновой, кривой.

— Утром я позвоню лейтенанту Сантини. Черт побери, он уговаривал меня взять отпуск. Можем поехать куда-нибудь еще. Не обязательно в Испанию. Испанию прибережем для медового месяца. Ткнем пальцем в атлас. Это будет здорово. Возьмем каяки.

— Милый, — перебивает Камилла. — Иди в постель.

Воорт выключает свет и ложится рядом с ней. Она прижимается к нему — и это невыносимо. Исходящее от нее влажное тепло, дыхание у груди вызывают отвращение. Как и ощущение ее ног, прижимающихся к его ногам, раздвигающих бедра, устраивающихся между ними.

Ступня скользит вверх по его икре.

— Я правда устал, Камилла.

Ступня отдергивается.

— Все эти прогулки под дождем меня измотали.

Воорт лежит, уставившись в потолок. Слушает стук дождя.

«Я никогда не знал, что бывает такой страх и такая беспомощность».

Воорт говорит себе, что такое настроение пройдет. Он встречался со множеством жертв изнасилований, расспрашивал их, утешал, успокаивал членов их семей.

«Это другое».

Почему?

«Это были женщины».

Воорт говорит себе, что большинство женщин в общем-то оправляются от этого и живут совершенно нормально.

«Так ли это? Откуда мне, черт побери, знать?

Наблюдают ли сейчас за домом?»

Он не спит до рассвета.

 

Глава 7

По пути в аэропорт Кеннеди Воорт замечает, что за ними следует «форд-эксплорер». Тот держится в хвосте взятого в автосервисе седана «линкольн-таункар» и на автостраде ФДР, и после поворота на север возле Адских Врат, и на платной дороге к мосту Трайборо.

Иногда «форд» отстает. Иногда перестраивается с полосы на полосу. Но, оглядываясь, Воорт все время видит его. Номер заляпан грязью.

— Аргентина! — радуется Камилла. — Звучит так романтично.

С каждой милей он уезжает все дальше от семьи, которую его учили защищать, от людей, которые даже понятия не имеют о нависавшей над ними угрозе. Воорт спрашивает себя, кого он старается уберечь, уезжая. Их? Или себя?

«Следи и за другими машинами. Появление „эксплорера“ могло быть совпадением. Красный цвет плохо подходит для слежки. Или они хотят, чтобы я знал об этом?»

Камилла разглядывает город из окна машины. Она одета для путешествия — в кремовый брючный костюм свободного покроя. Серебряные серьги-кольца сверкают меж прядей прямых белокурых волос. В зеркальных солнцезащитных очках от Армани отражается тусклое солнце, заливающее редкие машины на Парковой магистрали Гранд-сентрал; сегодня — для разнообразия — пробки нет.

«Я все три дня оглядывался через плечо», — продолжает накручивать себя Воорт.

Камилла листает книгу, озаглавленную «Добро пожаловать в Аргентину!».

— Воорт, здесь хвалят два места для гребли на каяке.

Взгляд в зеркало заднего вида. За тонированным ветровым стеклом «эксплорера» удается разглядеть две фигуры. Вроде взрослые.

Камилла читает:

— «Дельта реки Парана близ Буэнос-Айреса состоит из многочисленных живописных островов и каналов. Патагония — горная страна с захватывающими речными порогами и озерами».

— Мы побываем и там, и там, — обещает Воорт. — Со складными каяками.

— Никогда не замечала за тобой такой импульсивности, — говорит она.

— Я полон сюрпризов.

Когда Камилла целует его, Воорт сдерживается, чтобы не отшатнуться. Ее язык у него во рту — жаркий и липкий. Он берет левее, чтобы обогнать «хонду-одиссей». «Эксплорер» — за пять машин от них — тоже меняет полосу.

«Я не мог просто оставить ее здесь. Хватит того, что я оставил остальных».

Он немного расслабляется, когда «линкольн» сворачивает на дорогу к аэропорту, а «форд» уезжает дальше, в сторону Лонг-Айленда. Потом — новая мысль: «Этот голубой „шеви“ тоже держался за нами на съезде с магистрали».

На самом же деле кто угодно может оказаться первоклассным наблюдателем. «Шеви» сворачивает к терминалу «Дельта эрлайнз»; но десять минут спустя Воорт ловит на себе внимательный взгляд молодой брюнетки в очереди к «Аэролинеас Аргентинас» в терминале Б.

«Она смотрит на всех. Не только на меня».

Похожий на бизнесмена человек в сером костюме, тоже в очереди, кажется, полностью сосредоточился на «Интернэшнл геральд трибюн», но страниц не переворачивает.

«Насколько им важно вытурить меня из Штатов? Насколько велика или важна награда?»

Как раз перед тем, как подходит очередь Воорта в кассу, пожилой человек впереди оборачивается и о чем-то спрашивает по-испански.

— Простите, сэр. Я не понимаю испанского.

Красивое лицо, седые волосы — на вид профессор. Зеленый кашемировый свитер, шерстяные брюки со стрелками, начищенные мокасины. Великолепная осанка. Белозубая улыбка. Общий эффект: мужчина пожилой, но прекрасно сохранился — время к нему милосердно.

— Простите, — отвечает мужчина по-английски — с акцентом, но не тем, что Воорт слышал на автозаправке. — Мне показалось, что я видел вас во время рейса на прошлой неделе.

— Мы никогда не бывали в Аргентине. — Камилла, по случаю отпуска настроенная доброжелательнее, берет инициативу на себя. Она уже сбросила манхэттенскую защитную маску и относится к незнакомцам с большим доверием. Воорт предпочел бы, чтобы она заткнулась.

— Какие места в моей прекрасной стране вы собираетесь посетить? — спрашивает седой.

— Мы еще не решили, — отвечает Воорт.

— Вы позволите посоветовать, где лучше всего побывать?

— Это так мило! — Камилла готова все записывать; вынимает «Палм пайлот» — он всегда под рукой.

Седой берет ее за запястье тремя пальцами. Пожилому человеку — в отличие от молодого — дозволительно коснуться чужой невесты.

— Возможно, я смогу выкроить несколько часов и показать вам Буэнос-Айрес. Иногда этот город ошеломляет.

На визитке, которую он вручает Воорту, значится «Д-р Эммануэль Фаркас, гастроэнтеролог на пенсии».

— У нас уже есть планы, — говорит Воорт.

— Позвоните, если передумаете. — Доктор Фаркас слегка кланяется, напоминая Воорту немецких дипломатов из фильмов 1930-х годов.

— Почему ты отказался? — спрашивает Камилла, когда они заходят в салон бизнес-класса. — Мы понятия не имеем, что будем делать завтра. А он казался очень милым.

«Откуда мне знать, оставят ли они меня в покое, когда я вернусь?»

— Мне хотелось импровизаций. Так романтичнее.

Самолет с ревом несется по взлетной полосе, и на мгновение Воорта охватывает облегчение, словно все проблемы остались позади. Он знает, что это лишь иллюзия, но позволяет себе поддаться ей. Манхэттен исчезает. На вершине Эмпайр-стейт-билдинг горят зеленые и красные огни — цвета казино или рождественской елки, цвета обманчивых надежд.

Пунктирная линия огней обозначает порт. Сердце пронзает болью при виде пустоты в небе там, где раньше был Всемирный торговый центр. Он старается не смотреть на район по соседству с Двадцать восьмой улицей, где на него напали.

Камилла шаловливо хихикает.

— Ты слышал, что я сказала? Моя подруга Дебби Атлас на прошлой неделе вступила в Клуб любителей авиасекса.

«Эти люди не причинят вреда никому из семьи, пока меня нет. Если они что-то сделают, я все расскажу. Вот что произошло. Мы словно заключили сделку».

— Да кому же захочется заниматься любовью в уборной? — говорит Воорт. — Тесно.

— Можно проявить изобретательность.

Воорта захлестывает такая мощная волна отвращения, что он выпускает ее руку. На мгновение самолет словно окутывает запах лизола и мочи. В голове стучит.

Пальцы Камиллы пробегают по его руке.

— А еще Дебби и ее парень занимались этим под одеялом во время полета.

— Ты тоже рассказываешь друзьям обо всем, что делаем мы?

— Они бы тогда решили, что их сексуальная жизнь не удалась.

— Если бы я только не подхватил эту проклятую инфекцию! Доктор Страхан обещал, что еще неделя лечения, и все будет в порядке, — лжет Воорт.

Скинув туфли, Камилла с ногами устраивается в кресле, берет бокал шампанского. До Воорта доносится запах новых духов «Десит». Из той рекламы, где мужчина и женщина раздеваются в номере отеля, под шепот множества голосов: «Де-сит!»

В десять вечера самолет летит на юг вдоль восточного побережья. В салоне тепло. На подносе перед Воортом остатки ужина — аргентинская говядина и зеленый салат. Рядом хрустальный бокал с красным вином «Мендоса». Сырное ассорти на фарфоровой тарелочке. Стюардесса катит тележку, предлагая мороженое, политое горячим шоколадом.

— Начинается кино, — говорит он. — Я хотел еще раз посмотреть «Зеленую милю».

Член висит, как тряпка, предатель. У Воорта не было эрекции уже несколько дней, даже когда он просыпался от еженощных кошмаров. Не заслуживает удовлетворения.

Камилла вздыхает и снова берется за «Добро пожаловать в Аргентину!».

— «Если вы любите поло, то полюбите и Буэнос-Айрес», — читает она. — Может, сходим на матч?

Меньше всего Воорту сейчас хочется смотреть фильм про тюрьму. Он натягивает маску для сна и пытается забыться. Задремав, он снова оказывается на автозаправке. Чувствует запах табака и пота. Труба под раковиной корчится, готовая вот-вот оторваться. Воорт отчаянно вырывается. Поднимает глаза и видит, что нападающие сняли маски. И с ужасом понимает, что это члены его семьи. Вим и Мэтт смотрят на него, как обычно копы смотрят на подозреваемых в комнатах для допросов.

— Не насилуйте меня, — умоляет он.

— Проснитесь!

Во взгляде склонившейся над ним стюардессы сочувствие. Камилла встряхивает его за плечо.

— Ты говорил во сне, милый.

Воорта кидает в пот.

— Что я сказал?

— Я не смогла разобрать ни слова.

«Благодарю тебя, Господи, за эту мелочь».

Из-за спины стюардессы — через три рядя от них — какая-то пассажирка смотрит поверх журнала «Тайм». Раньше он ее не замечал. Ужасно утомительно пытаться запомнить все эти лица. Воорт решает, что ей, наверное, чуть больше двадцати; маленькая, изящная женщина сидит с недовольным видом, скрестив ноги в чулках.

— Воорт, у тебя такой усталый вид, — говорит Камилла.

Она кладет голову ему на грудь — словно котенок, прижавшийся к взволнованно бьющемуся сердцу. Дышит, словно мурлычет. Через несколько секунд она тихо засыпает.

Но Воорт не хочет спать. Он смотрит в черноту за окном, слушает гул двигателей и ждет утра. Женщина на месте 8В слегка похрапывает.

«С самолета-то мне никуда не деться. И вряд ли она должна все время наблюдать».

Буэнос-Айрес возникает из облаков в девять — огромный, раскинувшийся к западу от рыжеватой дельты Ла-Платы. Воорт видит мозаику современных зданий и беленых домов с черепичными крышами, широких бульваров в европейском стиле и крытых жестью хибар в трущобах. Глядя на приближающуюся землю, он чувствует, как улетучиваются демоны минувшей ночи. Никто не следил за ними в самолете. Никто не поджидает здесь. Такая слежка требует слишком много средств. Те, кто угрожал ему, сделают именно то, что обещали, — то есть ничего, — если он уберется подальше.

Камилла снова зачитывает сведения из путеводителя:

— «Авенида Девятого июля — самый широкий бульвар в мире».

Из толпы на выдаче багажа выныривает доктор Фаркас: не желают ли они пообедать с ним сегодня вечером? Или быть его гостями на вечере танго?

— Признаться, вы, красавица, напоминаете мне Эмилию, мою покойную жену. Десять лет назад мы праздновали нашу тридцатую годовщину в Нью-Йорке. Все были так добры к нам. Мы смотрели великолепное шоу.

— В каком отеле вы останавливались? — спрашивает Воорт для проверки и кивает, выслушав ответ.

— Ах, танго! Мы в Аргентине не можем справиться с правительством, но танцевать умеем, — вздыхает доктор Фаркас.

Воорт спрашивает доктора Фаркаса, какое именно шоу тот смотрел на Бродвее десять лет назад. Названия старых ресторанов, о которых упоминает Фаркас, кажутся точными. Рассказ о джазовом концерте в ныне закрытом «Хокс нест» тоже похож на правду.

Но Воорт снова отклоняет приглашение.

— Мы собирались побыть несколько дней вдвоем.

В улыбке доктора сквозит мужская солидарность, уважение к романтическому уединению. Поклонившись, он уходит, слегка прихрамывая, катит небольшой чемодан. Со спины кажется более хрупким.

— Ты словно допрашивал его, — произносит Камилла, когда они уже сидят в такси. — Мне его жалко. Он кажется одиноким. Давай позвоним ему.

— По-моему, я потерял его визитку.

— Здесь, знаешь ли, есть телефонные книги.

И Воорт сдается.

— Смотри, оказывается, его карточка была у меня в кармане. — Он вытаскивает визитку, разыгрывая удивление.

Все утро они гуляют по старому городу, делают покупки в антикварных магазинчиках на пешеходной улице Флорида: серебряную табакерку и посеребренный сосуд из тыквы для популярного напитка мате. Воорт чувствует себя не живым. Они пьют кофе на улице возле Пласа-де-Колон и бродят по роскошным ботаническим садам. Камиллу восхищает, что в метро на платформах висят настоящие картины, а еще там установлены стеклянные витрины, заполненные историческими предметами: старыми шпагами и мундирами, — и никто их не ворует.

— В этом городе чувствуешь себя в безопасности, — говорит Камилла. — Так здорово!

Они берут напрокат машину, собираясь завтра съездить в дельту. Ужинают в десять с доктором Фаркасом — он заехал за ними на старинном «мерседесе» и повез в ресторан с огромным залом, где за стеклом вращается на вертеле целая корова, а посетители сидят вплотную друг к другу за грубыми, длинными столами. Официанты в накрахмаленных белых фартуках подают сочные говяжьи стейки, картофель фри, толстые дольки сладкого лука и красных помидоров и отличное аргентинское каберне, которое и Воорт, и Камилла пьют в огромном количестве.

«Если Фаркас их человек, тут ничего не поделаешь. Я, наверное, все равно поехал бы с ним сегодня. А завтра мы отделаемся от него».

— Разве плохо получилось? — спрашивает Камилла после того, как доктор Фаркас в полночь высадил их возле отеля на Пласа-Сан-Мартин. — В аэропорту ты вел себя так, словно подозревал, что он собирается напасть на нас.

— Когда ты права — ты права, — отвечает Воорт.

— Воздержание смягчает сердце. — Камилла берет его под руку, и они идут через площадь к отелю. «Ну сколько можно?» — с досадой думает он. Дубы вдоль аллей. Поцелуи на скамейках. Величественный генерал Хосе де Сан-Мартин — герой аргентинской революции против Испании — смотрит с пьедестала; суровое лицо всадника напоминает Воорту собственных предков, и он вспыхивает от стыда. Все небо усеяно звездами, но в Южном полушарии они выглядят настолько по-другому, что даже Воорт, обычно не любитель любоваться ночным небом, замечает чуждые созвездия, доказывающие, что он не дома.

«Зачем я привез ее?» — спрашивает он себя. Но ответ прост: «Как бы я смог оставить ее дома?»

В далеком прошлом — пять дней назад — они не могли оторваться друг от друга. Он знает, что продолжение разговоров о сексе разбудит ее изобретательность (о, у них богатый репертуар!), никакие выдумки про инфекции мочевых путей не помешают. Но не подыграть тоже было бы не похоже на него.

— Еще несколько дней — и мы заново изобретем Камасутру, — обещает он; когда они добираются до номера, отмечает, что волосок на двери в прихожую на месте. Как и волоски в шкафу.

— Я люблю тебя, — говорит Камилла.

— А я — тебя.

— Я так возбуждена, Воорт. Давай ласкать друг друга, — предлагает Камилла, выходя из ванной в белой кружевной сорочке. Член Воорта скукоживается как дохлый червяк.

«И никуда не денешься».

— Иди сюда, — говорит он.

Воорт не может даже мастурбировать. Чувствует себя истощенным, старым. Камилла тянется к нему, но ее прикосновение вызывает в памяти автозаправку.

В четыре утра он, задыхающийся, потный, сидит в постели. Ноздри забиты запахом лизола. Омерзительное ощущение чужих рук на ягодицах так и не исчезло.

«Отвлекись, займись работой.

На пороге какого открытия я оказался дома?»

Но вместо этого приходит другая мысль: «Расстанься с ней. Ты больше не мужчина.

Уходи из полиции».

Новое, современное восьмиполосное шоссе несет их на север через промышленные и сельскохозяйственные зоны в сторону пампасов и полоски субтропического леса. Ориентируясь по карте, они находят парковку над главным рукавом реки Парана — широким светло-бурым потоком, берущим начало из Амазонки, в сотнях миль отсюда. Дороги здесь грунтовые. Толстые, искривленные стволы деревьев увиты лианами. На обочинах валяется мусор. По дороге снуют босые мальчишки-торговцы на дешевых велосипедах.

— Как по-твоему, радость моя, водятся здесь аллигаторы?

— Ну, если бы водились, путеводитель вряд ли рекомендовал бы это место для гребли.

Они вынимают из багажника рюкзаки со складными каяками, собирают лодки на заросшем травой берегу и спускаются в воду.

— Воорт, смотри! Попугаи!

Воорт готов поверить, что за ними никто не следит. Никто не сворачивал за ними с шоссе, и, поскольку у них нет разработанного маршрута, никто не сможет поджидать их там, где они решат остановиться вечером.

«Вряд ли нападение было расплатой. Будь это так, какая им разница, уеду я из Нью-Йорка или нет? Почему бы им было просто не осуществить угрозу сразу же? Кто они?!» Крик души.

Камилла читает:

— «Многочисленные рукава дельты живописны, но обманчивы. Очень легко заблудиться в лабиринте островов. Будьте осторожны!»

День жаркий, небо синее; ни Воорт, ни Камилла не сказали ни слова о его вчерашней несостоятельности. За несколько минут цивилизация словно исчезла. В темной, бурной воде ничего не видно. Они разрезают маслянистую волну, поднятую проплывающим мимо потрепанным грузовым судном — таким ветхим, что не смогло бы пройти техосмотр в Нью-Йорке.

Они сворачивают в один из узких каналов. Покосившиеся дома стоят на сваях на расчищенных участках леса. Течение проносит мимо распухшего дохлого тапира. В кронах деревьев пронзительно перекликаются парочки ярких попугаев. Иногда мимо с ревом проносится современный катер.

— До Нью-Йорка словно триллионы миль, — говорит Камилла.

На ней футболка с логотипом «Таргет» — осталась после старой телепередачи — поверх бикини. Воорт надел майку софтбольной команды Полицейского управления Нью-Йорка и мешковатые спортивные трусы «Лэндз-энд». На обоих высокие неопреновые ботинки — на случай, если придется идти пешком по грязи.

В полдень они выбираются на берег и перекусывают свежим хлебом, сыром, салями и бананами, запивая все холодной минеральной водой.

— А все-таки любопытно… почему ты за все платишь наличными, а не кредитной карточкой? — спрашивает Камилла.

— В путеводителе говорится, что здесь за это берут дополнительные проценты.

Но Камилла — режиссер новостей. Она не бросает заинтересовавшую тему. И снова заговаривает об этом вечером, когда они одеваются, собираясь на обед, в маленьком отеле «Дельта», — администратор здесь принял наличные.

— Помнишь ту передачу пару лет назад, которую «Таргет» делала по списку «Самых разыскиваемых»? Как ФБР выслеживало их по платежам по кредитным картам?

— Ты меня разоблачила. Меня преследует ФБР.

— Мы делали еще одну передачу — о водителе грузовика, незаконно перевозившем срубленные деревья из государственных заповедников. Ему все это страшно не нравилось, но он не мог заставить себя сдать своего босса. Я довела его до слез. В конечном счете, успокоившись, он рассказал.

— Для этих воспоминаний есть какие-то особые причины?

Их номер расположен на третьем этаже, балкон выходит на площадь. Воорт надевает летние брюки, темно-синюю спортивную куртку и белую рубашку. Камилла застегивает молнию на цветастой юбке в пол, на ногах — сандалии из ремешков. Светло-зеленый топ сочетается с легкой шерстяной кофточкой. В путеводителе сказано, что вечером в дельте можно простудиться.

— Не хочешь говорить мне, что происходит, — хорошо, — мягко произносит Камилла. — Но не лги мне.

Легкий ветерок пахнет зеленью, дизельным топливом, барбекю и чем-то, что напоминает Воорту яблочное повидло, но какое-то не такое.

— Сначала, в Нью-Йорке, я думала, что тут замешана женщина. Но женщина тут ни при чем, — продолжает она.

— Да.

— Перед тем как я в прошлый раз вышла замуж, мой муж — бывший — ухаживал за мной как сумасшедший. А потом, на следующее утро после церемонии, я, помнится, приготовила ему омлет. Пока он еще спал. Он спустился вниз. Посмотрел на еду. У него что-то во взгляде изменилось. Он сам изменился, но я еще несколько месяцев делала вид, что не видела этого или неправильно поняла. Сказал он только одно: «Ненавижу омлет». Но имел в виду совсем другое. Я обещала себе, что никогда больше не буду обманываться.

— Я люблю омлет.

— Чего ты боишься? Ты пугаешь меня. Это на тебя не похоже. Ты сильный человек. Самый сильный из всех, кого я знаю. Ты решишь любую проблему.

— Умираю от голода, — запинаясь, говорит Воорт. — Пойдем есть.

Из дельты они выезжают на шоссе, ведущее с севера на юг, и направляются в бескрайние пампасы. Мили, часы — целый день езды; Воорт все дальше от Нью-Йорка. Он едет в пустоту. Они с Камиллой почти не разговаривают. Он едет за край мира. Большие и малые города остаются позади; они в пустыне — и по-прежнему едут на юг.

Становится холоднее. Они едут в сторону Антарктики. Пейзаж немного напоминает Нью-Мексико. Сушь и заросли полыни. А еще Воорт видит покрытые снегом вулканические пики на западе, и все время дует свежий ветер, и нет животных — только бесконечная двухполосная дорога, вся в рытвинах. Деревья небольшие, чахлые и, кажется, наклонены к югу, словно даже растения стараются вырвать из земли корни и сбежать. На стоянках под жестяными навесами индейцы в толстых свитерах продают коку и буррито с ветчиной и сыром.

— Теперь я знаю, почему сотрудники турфирм называют отпуск «побегом», — говорит Камилла. Она старается держаться подальше от Воорта — насколько позволяет переднее сиденье взятого напрокат «пежо».

Местность становится зеленее. Дорога явно идет в гору. Впереди видна сплошная линия громадных, темных гор, в шапках туч. Полынь сменяется бурой травой, а трава — сосновым лесом. Тучи нависают вдали, как часовые. Огромные стрелы сине-зеленых молний гоняются друг за другом по бескрайнему небу.

— «Патагония — один из самых красивых в мире уголков дикой природы», — вслух читает Камилла.

Дорога взбирается вверх, в Барилоче, — и похожие на пряничные домики отели, и узкие улочки, и количество магазинов для лыжников, сувенирных лавок, ресторанчиков — все напоминает туристический городок где-нибудь в высокогорье. Среди машин на улицах много американских моделей двадцатилетней давности, блестящих и ухоженных, похоже, их владельцы знают, что даже в случае мелкой неполадки второго шанса для машины здесь не будет. Склоны гор исчерчены лентами лыжных трасс, хотя в сентябре, когда в Аргентине весна, все закрыто.

— Вы принимаете наличные? — спрашивает Воорт у улыбающегося клерка в первом же четырехзвездочном отеле.

— Да, но мне нужно прокатать кредитную карточку на случай, если у вас будут дополнительные расходы.

Воорт благодарит клерка, и они уходят в другой отель. Но и там правила те же.

Пройдя четыре квартала, Воорт обнаруживает красивый пансион, весь в цветущих альпийских цветах, за белым заборчиком. Хозяин от руки записывает имена постояльцев в журнал, а еще принимает дорожные чеки.

— Я искупаюсь. — Судя по тону, Камилла хочет побыть одна.

— А я прогуляюсь.

Воорт сердится, хотя она ничего не сделала, — его бесит сам факт ее существования. Раздражение усиливается, просто кипит в крови.

— Так вот что такое брак? — кидает он. Камилла отворачивается.

— Вы из Нью-Йорка, да?

Воорт медленно оборачивается. И с ужасом видит девушку из самолета, сидевшую в трех рядах от них. Теперь с ней парень, на обоих жилеты на меху, ботинки и мешковатые вельветовые брюки. В руке у девушки маршрутная карта, которую она, очевидно, собирается купить. Они в книжном магазине.

— Меня зовут Рейчел. Живу на углу Семьдесят первой и Амстердам-авеню. Вас в прошлом году показывали по телевизору. Эй, Чак, — говорит она парню, — мы летели одним самолетом. И его показывали по ящику. Он коп.

— Какое совпадение. — Парень смотрит на Воорта так, словно тот попытался отбить у него девушку, — реакция грубая, но естественная. Или все это только игра?

«Откуда она могла узнать, что мы с Камиллой приедем сюда? Минуточку. Камилла сказала доктору Фаркасу».

— Ваша фамилия Воорт, — говорит девушка. — Правильно?

— Какая хорошая память.

— Вы — тот самый детектив, который в прошлом году выследил этого серийного убийцу. Как его… Шемпа… Штампрас? Фамилия вроде на «Ш».

— Шеска.

— Настоящий герой, — говорит Рейчел парню. И спрашивает Воорта: — Вы живете в Барилоче? Я слышала, будто Тед Тернер где-то здесь купил дом, и Сильвестр Сталлоне тоже. Это вроде как наимоднейшее место.

— А что привело в Аргентину вас? — спрашивает Воорт с колотящимся сердцем.

— Чак здесь живет. Он фанатеет от лыж и каяка. Воорт, а вы любите лыжи или каяк?

— Извините, — отвечает Воорт. — Мне надо кое с кем встретиться.

Возможно ли, чтобы тот милый старик, доктор Фаркас, работал на людей из Нью-Йорка? А если это он, то возможно ли, чтобы на них работали сразу два человека, летевших одним самолетом?

«Я становлюсь параноиком. Масса туристов посещает одни и те же города».

— Вы уезжаете? Вы же только что приехали, — удивляется клерк, когда Воорт возвращается в пансион.

«Так вот какой отныне будет жизнь?»

— Что же, черт побери, стряслось в ту дождливую ночь? — спрашивает Камилла, когда он несет вниз багаж.

Машина несет их на юг, мимо отелей, прилепившихся на скалах над ледниковыми озерами. В Южном полушарии весна, но Антарктика близко, а ведь считается, что антарктический ветер влияет на погоду во всем мире. Машина дребезжит от порывов ветра в соснах. Рядом с дорогой падает ветка.

— Останови, Воорт.

Машина останавливается у обрыва.

— Я так не могу, — говорит она. — Если мы не собираемся разговаривать, давай по крайней мере поплаваем на каяке.

Под обрывом начинается зигзагообразная тропинка, ведущая, как указывает знак, к галечному пляжу. Воорт смотрит на голубое овальное озеро. По поверхности бегут пенистые гребешки волн.

— Я спускаюсь, — заявляет Камилла. — Ты — как хочешь.

Воорт понимает, что сбежать и отвлечься не удалось. В «пежо» они переодеваются в одежду для холодной погоды: «сухие» гидрокостюмы фирмы «Кокатат» с каучуковыми уплотнителями на шее, запястьях и лодыжках, неопреновые ботинки на молнии (если придется идти по воде), сиэтлские сомбреро для защиты от солнца и ветра и прорезиненные перчатки.

О такой поездке они мечтали с самой первой встречи, и вот они здесь — а настроение как при разводе. Воорт спускается первым. Тропинка узкая и каменистая, но, когда он спрашивает, не слишком ли тяжелый у нее рюкзак, Камилла бросает:

— Иди давай.

Спуск занимает двадцать минут; добравшись до пляжа, они видят, что волны сильнее, чем казалось сверху. Котловина прямо-таки кипит. Пенные гребни взлетают на четыре фута. За узкой полоской пляжа озеро окружают гранитные стены и валуны. Если уж попал в воду, в другом месте на берег не выбраться.

Вода такая холодная, что, упав, человек может выдержать всего несколько минут даже в гидрокостюме.

— Зачем ты вообще предложил мне поехать? — спрашивает Камилла.

Волны бьются друг о друга со всех сторон, словно вопреки закону природы.

— В этом есть свои плюсы, — замечает Камилла. — Здесь тебе не придется все время смотреть в зеркало заднего вида.

Складные каяки скрипят при спуске на воду. Воорт, сгорбившись, гребет вперед, водяная пыль оседает на гидрокостюме, перчатках, лице. Он рад этому вызову, возбуждению, тяжелой нагрузке. Ему нравится, что требуется все внимание, чтобы не опрокинуться. Что нужно преодолевать препятствия, напрягая все силы. По крайней мере они с Камиллой двигаются по воде вместе, пусть и в отдельных суденышках.

— Куда там Адским Вратам, — говорит он.

— Ты сводишь меня с ума, — отвечает она.

Волны становятся больше, холодный ветер словно бьет в зубы. Камилла гребет сильными, широкими взмахами. Воорт слышит, как она вскрикивает от напряжения.

— Это лучше секса! — кричит она. — По крайней мере того секса, который у нас был последнее время.

— Я тебе объяснял. Это из-за лекарства, — откликается он.

— Лекарства? Воорт, если собираешься сочинять сказку о лекарствах, вози с собой пилюли или не заводи романа с журналисткой.

Полтора часа спустя они, совершенно измученные, снова на пляже. Плечи Воорта ноют. Сведенные судорогой пальцы с трудом разбирают каяки. Ноги болят, когда они с сорокафунтовыми рюкзаками взбираются на скалу. Небо стало пасмурным, по-зимнему серым, вечерний ветер несет с собой мрак патагонской ночи.

Но вся его ярость на время улеглась.

«Господи, помоги мне, — молится Воорт. Он снова за рулем, в тепле, рядом дремлет Камилла. — Помоги мне прийти в себя и найти с ней верный тон. Это не должно быть так уж трудно».

Нет ответа.

«Папа? Ты здесь?»

Папа не приходит. Впервые за двадцать четыре года.

Похоже, он дошел до точки.

Воорт находит небольшой отель над стремительной рекой. Внизу пенятся пороги, вода устремляется в пещеру. Администратор принимает наличные. В номере камин и огромная дубовая кровать с толстым пледом ручной работы, на столе ваза с фруктами и бутылка аргентинского белого вина. На нижнем этаже уютный на вид ресторан со свечами на столиках. Пахнет в ресторане сосновыми дровами.

— Я мечтала о подобном месте, Воорт.

— Я тоже.

— Что будем заказывать? Стейк? Стейк? Или стейк?

Воорт смеется. Им подают озерную форель и свежие овощи. На этот вечер они словно заключили перемирие. Вся враждебность осталась на озере. Но Воорт понимает, что для обоих этот ужин — лишь затишье в битве. Драгоценное, потому что временное.

Камилла так красива, что сердце Воорта колотится все сильнее, грудь вздымается. Ощущение такое, словно его выпотрошили, вытянули все жилы.

Воорту кажется, будто кровь у него жидкая, как вода, а сам он стар, как доктор Фаркас.

«Они сделали это со мной. Положили на пол и раздели легко, будто младенца. Лапали за интимные места. Угрожали тем, кого я люблю, и я был беспомощен и не мог никому помочь, даже себе».

Форель кажется безвкусной. Свеча похожа на мерцающий лед.

В Нью-Йорке лучше не станет, понимает он, держа ее за руку. Воорт словно парит над планетой. Расстояние побеждает иллюзию. Отныне, где бы он ни был, жизнь будет подобна смерти. Отражение в бокале вина — такое же, как неделю назад. Но это только кажется. Все по-другому.

Позже Камилла засыпает. В камине пылает огонь. Воорт тепло одевается. Выходит из отеля и идет в лес. Холодный свет полной луны заливает стройные сосны. Выбеливает пену далеко у подножия утеса, с которого он смотрит на ревущую реку.

Образ возникает сам по себе, словно притянутый гравитацией. Воорт представляет, как крохотная фигурка катится кувырком в лунном свете, крутясь, как винт вертолета, на горбатые валуны далеко внизу.

«Не могу поверить, что я додумался до такого».

Никогда в жизни таких мыслей у него не возникало.

Воорт опускается на колени и берет камешек. Вытягивает руку над краем утеса и разжимает пальцы. Ускоряясь, камень исчезает в темноте. Вода заглушает звук падения.

Потом у него появляется идея.

Погрузившись в глубокую задумчивость, Воорт устало бредет через лес, отводит ветки от лица. Возвращаясь в номер, чувствует, что пальцы совсем окоченели.

«Идея не блестящая, но лучшая в данных обстоятельствах. Либо так, либо сдаться».

Гнев Воорта — как прицел, наведенный на правильную мишень.

Женщина, спящая в десяти футах от него, любила и ждала его. Она преодолела свой страх предательства, чтобы стать единым целым с Воортом. Они — семья. Она сохранила свою сущность, но слилась с ним в новое существо, создала с ним единую пару. Он и она.

«Прости за то, что я собираюсь сделать с тобой».

Воорт пододвигает кресло к постели. Садится и смотрит на лицо Камиллы. Пламя подчеркивает ее скулы. Руки движутся под одеялом, словно продолжая грести, как будто во сне она стремится к какой-то важной цели.

Потом она открывает сонные глаза, точно какое-то шестое чувство подсказало ей, что он смотрит.

Рука тянется под одеялом.

Она берет Воорта за руку.

— Ты замерз, — говорит Камилла.

Кожа у нее теплая на ощупь, и он чувствует ее неповторимый аромат. Это не просто духи. Воорт уже скучает по этому запаху, хотя он еще здесь. Она растирает ему костяшки пальцев, словно старается снова разжечь искру, добыть жар из обуглившегося, поврежденного дерева.

Воорт понимает, что понадобится вся его энергия и талант, вся способность думать, настаивать и убеждать, вся удача, связи и состояние, чтобы совершить то, что он должен сделать, — и уцелеть.

Воорт придвигается ближе к Камилле.

«Не захожу ли я слишком далеко? И ради кого я делаю это? Ради семьи — или ради себя?»

Самое главное — что Камилла доверяет ему.

Теперь наконец Воорта охватывает волна гнева. Перерождение.

Он начинает со лжи.

 

Глава 8

Военным преступникам, как и всем людям, нужен отпуск. Они устают от работы и жаждут расслабиться, сходить на музыкальное шоу на Бродвее, купить «Гейм бой» одиннадцатилетнему сыну, выпить «Маргариту», не тревожась о том, что какие-то экстремисты устроят взрыв в холле отеля, посетить выставку «Сокровища прерий» в Метрополитен-музее.

— Великолепная вечеринка, Тед, — говорит Толо Сундра, вглядываясь с кормы моторной яхты «Кандейс» в теплую, звездную ночь. — Мой кузен был прав.

Майор Сундра (известный в отдаленных районах Индонезии как Мясник из Кинабалу или Меч Дьявола) потягивает ледяной «Бомбейский сапфир», смакуя можжевеловый привкус джина, потом поворачивается и оценивающе смотрит на двух других гостей сегодняшнего круиза по манхэттенскому Уэст-Сайду. Это крепкий мужчина с густыми, коротко стриженными черными волосами и мягким, напевным голосом. На нем шикарный кремовый костюм, рубашка синяя, как Саргассово море, и веселенький галстук в малиновую полоску. «Кандейс» идет мимо Гарлема. Окна офисов и квартир залиты светом.

Ни Тед, ни Сундра не взяли с собой жен.

— Когда-нибудь мой народ сможет так же наслаждаться всеми преимуществами электроэнергии, как вы здесь. Они получат лучшее здравоохранение, диеты, лучшую жизнь! — замечает майор Сундра.

— Вы очень заботитесь о своем народе, — отзывается Тед Стоун, думая: «Трепло!»

Из своих обширных источников Тед знает, что — на данный момент — майор Сундра не самая главная цель расследования Брюссельской комиссии. Это фигура второго плана, а не герой газетных заголовков. Он широко известен лишь в узких кругах, но это не помешало ему за последние десять лет отхватить — по данным следователей — немалый кусок средств, выделенных ООН для строительства дорог на Борнео, также получить свой процент от перепродажи в Европе лекарств от СПИДа из США, урвать свое от незаконных поставок сигарет; а еще ходят слухи о банде, поставляющей мальчиков-подростков на Тайвань.

— Я люблю людей, забочусь о них, — скромно отвечает майор Сундра.

Если обвинения справедливы (что вполне вероятно) и если Сундра желает обосноваться в Нью-Йорке, его весьма уникальные проблемы надо решать легально, на территории США.

— Когда вырастешь, главное — найти свою нишу, — всегда говорил отец Теда.

Но сегодня его задача — привлечь друга и выяснить интересы; так что пора точно выяснить, каких именно людей любит майор Сундра, думает Тед, оглядываясь на стройную блондинку, склонившуюся над столом тикового дерева в каюте. В глубоком вырезе вечернего платья из черного бархата видна шелковистая кожа, ложбинка между грудей, когда девушка наклоняется, чтобы вдохнуть еще одну дорожку порошка. Ее услуги стоят тысячу долларов за ночь.

Четвертый пассажир — худой, сексуальный, рыжий — рассказывал Теду, что она никогда не употребляет наркотики. Ага, зато она залпом выпивает четвертую стопку лимонной «Столичной», запивая «Оушн спрей» со льдом. Это вам не уличная шлюха.

«Я тоже люблю людей», — мелькает у Теда шаловливая мысль.

Тед не любит платить за секс. Он предпочитает соблазнять не слишком умных женщин. Шлюха, когда время истекает, отправляется домой. Женщина, которую удалось очаровать, удовлетворяет мужчину столько, сколько ему хочется. Это он решает, когда и что. Не деньги. И не женщина.

— В любом случае, как я говорил, Австрия там, где… — начинает Тед, но тут раздается чириканье спутникового телефона.

— Никаких дел сегодня вечером, — весело вмешивается Сундра. — Сегодняшний вечер — для удовольствий. — Взмах рукой, держащей стакан, в сторону блондинки. — Может быть, завтра я смогу побывать у вас в офисе?

— Как вам будет удобно.

— В девять тридцать не слишком рано, сэр?

— В девять тридцать — идеально, сэр.

Он не сводит взгляда с блондинки. Та улыбается и стоит, слегка покачиваясь; все в ней говорит об опьянении, желании и безудержной страсти к саморазрушению, столь привлекательной для некоторых мужчин. Потом она поворачивается и уходит по застланной ковром лестнице вниз, к одной из прекрасно оборудованных кают. Из незаметных динамиков тихо льется мелодия Джонни Хартмана. В хрустальных вазах стоят живые тюльпаны. Бар забит: «Столи», «Бомбей», «Мейкерс Марк». Тед ведет «Кандейс» и наслаждается тем, как волны покачивают ее, намекая, что в напарниках у него великая сила. Он маневрирует по порту, чувствуя себя равным огромной силе земного притяжения.

«Без этого копа я чувствую себя в гораздо большей безопасности».

— Вы меня извините? — спрашивает он, берясь за телефон. Широкая, прямая спина Сундры удаляется по узкому коридору, ведущему к каютам и блондинке.

— Тед Стоун слушает.

— У меня хорошие новости и… хорошие новости. — Это шутка, но сухой голос Леона Бока не меняется, о чем бы он ни объявлял — о выигрыше в лотерею или о вспышке чумы. Кажется, единственное, что может оживить его, — это стильная обувь и высокая кухня. — Вы будете довольны, мистер Стоун.

Сердце Теда колотится все быстрее.

— Наверняка я буду знать через час.

— А вторая часть? Это насчет копа? Второго раза я не выдержу.

— Он по-прежнему планирует вернуться только через неделю. У нас есть доступ к системе бронирования авиабилетов, так что, если он передумает, мы узнаем. Если он пройдет таможню, мы узнаем. Если он воспользуется кредиткой, тоже узнаем, и в любом случае в ту секунду, когда он попытается начать с того места, где остановился…

— Так что, если он вернется рано, я в полном порядке.

— Поверьте мне, он сломался. Если бы он мог говорить, то умолял бы.

Тед чувствует себя довольным, удачливым, процветающим. Это настраивает на философский лад.

— История запятнана кровью.

— Вы в безопасности.

Но через час Леон звонит снова.

— Мне нужно еще время. — Его голос бесстрастен, но полон такой злобы, что мог бы пронзить землю, дерево, саму судьбу… он такой тихий, что едва различим в телефонных проводах, привыкших собирать молекулы звука в слова обычных человеческих существ.

— Сколько времени? — уныло спрашивает Тед.

— Терпение — добродетель нищих, — вздыхает Бок.

— Умеешь хранить секреты? — спрашивает папа.

Третьеклассник Конрад взволнованно отрывается от домашнего задания. Холодный ноябрьский вечер он проводит в Полис-плаза, 1 — в гостях у кузена Марка из ОСР, Отдела служебных расследований. Последние два часа Конрад то писал доклад об Олдосе Воорте, ночном дозорном, поймавшем первого серийного убийцу Нового Амстердама, то выпытывает у Марка, что даже полицейские иногда воруют деньги, работают на гангстеров, бьют подозреваемых и употребляют героин.

Тот день, когда Марк объявил, что они возбудили дело против копа, работающего под прикрытием в Инвуде, был и горьким, и радостным для ОСР.

— Пташка улетит, Конрад. Этого воробушка уволят, но под суд он не пойдет.

— Почему? — с недоумением спросил мальчик.

— Ведомственные интересы, что бы под этим ни подразумевалось.

— Почему ты называешь его воробьем?

— Гангстер, разговоры которого мы записали, назвал его маленькой птичкой с большим аппетитом.

Теперь, хватая куртку, Конрад спрашивает папу:

— Мы поедем на место преступления?

— Нет.

— В суд — послушать, как кто-то из Воортов дает показания?

— Не сегодня, — отвечает Большой Билл торжественно и серьезно, возбуждая у Конрада любопытство, как всегда, когда мальчика ждет полицейский урок.

— Ну намекни!

Вместо этого «бьюик-лесабр» везет их в Гарлем и дальше, через мост Джорджа Вашингтона, который Воорты-полицейские охраняли от нацистских диверсантов в 1940-е годы — после того, как войсковой транспорт «Нормандия» сгорел прямо у причала в порту.

— Все считали, что его потопили немцы, — говорит папа.

Они сворачивают на север по Пэлисейдс-паркуэй у Форт-Ли, где в 1952 году детективы Воорты — в составе оперативной группы трех штатов — провели несколько недель в номере отеля, нянчась с Альбертом Сицилиано из криминальной «семьи» Бамбара. Они играли с ним в шашки и первыми пробовали принесенные для него макароны. Они заслоняли его своими телами, каждый день различными маршрутами доставляя его в окружной суд.

— Конрад, что ты почувствовал, когда услышал о Воробье?

Мальчик повторяет слова кузена Марка:

— Он бросает тень на всю полицию.

— Дядя Вим считал, что ты слишком молод для сегодняшнего урока, но я ему сказал, — папа подмигивает, — что комиссар умеет хранить секреты. Я обучаю его и тебя. Таковы внутренние правила. О том, что происходит, не болтать — ни друзьям, ни учителям, ни даже приятелям в управлении.

Они заезжают на небольшую парковку перед церковью из серого камня возле Пэлисейдс, к югу от Уэст-Пойнта. Внизу Конрад видит широкий, спокойный Гудзон. Восходящая луна ярко освещает палую листву. Конрад узнает машины на стоянке. Дядя Вим здесь, дядя Брам тоже. Приехали сержант Марк из ОСР, инспектор Уиллис Воорт и кузен Дитер, только что окончивший Полицейскую академию. Еще мальчик видит «форд», принадлежащий лейтенанту Джейн Воорт из Бей-Риджа.

Конрад знает эту церковь. Он бывал здесь во время одного из традиционных семейных пикников. Когда-то здесь находился перевалочный пункт для контрабандного серебра, которое Воорты перевозили во время Войны за независимость: оно предназначалось Франции в уплату за оружие.

— У нас особенные отношения с этой церковью, — говорит папа. — Мы жертвуем деньги. Они разрешают нам устраивать здесь чрезвычайные собрания.

— Какие чрезвычайные собрания?

— Терпение, дружок.

В церкви все кажутся очень серьезными, говорят тихими голосами — и все в гражданской одежде. Очень необычно: собралось столько Воортов, и ни одного в форме, думает немного напуганный мальчик.

Напряжение нарастает. В церкви холодно. В дымоходе воет ветер, взметает золу в камине. Папа усаживает сына в резное кресло в коридоре, под портретом сурового священника с высоким кружевным воротничком. За спиной священника в ночном небе плывет крест, к которому прибит окровавленный Иисус.

— Ради Бога, Билл, — говорит Вим. — Ему всего восемь.

— Заканчивай домашнюю работу. Жди, пока мы выйдем.

Дверь с грохотом захлопывается.

Следующие сорок минут Конрад слышит приглушенный разговор — время от времени голоса повышаются, — но стены глушат звук, и разобрать удается всего несколько слов. «Наказание». «Воробей». «Позор». «Предатель». Четко доносится голос Вима:

— Этот гребаный подонок.

Когда они выходят, уже поздно. Вид у них далеко не радостный. Вим говорит мальчику:

— Когда-нибудь и ты окажешься здесь.

Потом папа ведет его обедать и за чизбургерами говорит:

— Мне бесконечно интересно твое мнение. Что-нибудь понял?

Конрад поливает бутерброд кетчупом, откусывает немного, хмурится.

— По одному человеку от каждой ветви семьи. Один из Бронкса. Один из Куинса. Похоже на то, что я слышал о конгрессе.

— Иногда ты меня пугаешь. — По тону Билла мальчик понимает, что ему только что сделали комплимент. — Но мы не устанавливаем правила. Мы просто решаем проблемы.

— Служебное положение значения не имеет. Куинс послал сержанта, а от Бронкса был капитан.

— Это тоже напоминает конгресс. Но больше это похоже на индейский племенной совет, откуда твои предки и взяли идею. Никто не обязан делать то, что мы говорим. Мы сообщаем новости.

Папа ждет большего, но Конрад очень не любит ошибаться.

Билл подбадривает сына улыбкой.

— Отгадай.

— Мне кажется, Марк рассказывал вам о том бесчестном полицейском, Воробье. Наверное, вы говорили о том, чтобы с ним что-то сделать.

— А нам-то зачем напрягаться, босс?

— Потому что это плохой полицейский?

Билл пожимает плечами:

— На свете тысячи копов. Мы не объявляем сбор всякий раз, когда кто-то из них делает что-то плохое.

Конрад жует картошку-фри.

— Этот Воробей причинил вред кому-то из Воортов?

— Теплее.

И внезапно мальчик понимает. Испуганный, расстроенный, понявший самое главное в этом уроке, он ахает:

— Воробей тоже Воорт!

— Это твой кузен Аль. Управление может отмахнуться от этого, но не мы, — говорит папа. — Помнишь, Марк говорил, что все, чем занимается ОСР, — секрет? Он рисковал карьерой, рассказав нам об Але. Но теперь и мы знаем то, что знает окружной прокурор, что знает комиссар, что никогда не узнают газеты… по крайней мере не от нас.

— А что Аль сделал?

— Для твоего урока это не важно.

— Вы накажете его?

— Не так, как ты думаешь. Он изгнан. Никаких приглашений. Никакой поддержки, работы, помощи. Собрание заботится о семье, Конрад. Кузен Марк был обязан рассказать нам и управлению, что произошло. А уж мы-то обязаны поступить с Алем по-честному, если управление испортит дело.

— А что, если кто-то из семьи любит Аля и все равно будет ему помогать?

— Это их дело. Обычно такого не случается.

— Ты это имел в виду, когда сказал, что есть политика управления и есть политика семьи?

— Есть старая поговорка: «В эпоху испытаний главное — семья».

Таможенник в Мехико хмурится, переводя взгляд с лица Воорта на паспорт и обратно. Стюард звонит по сотовому телефону сразу же после того, как показывает Воорту его место.

— Время полета до Нью-Йорка приблизительно семь часов. Мы надеемся на спокойное путешествие.

«За билеты „Аэромехико“ я платил наличными. И по-прежнему числюсь в системе бронирования „Америкэн эрлайнз“ на полет из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк на следующей неделе. Если кто-то будет проверять по компьютеру, они подумают, что я все еще в Аргентине».

Стюардессы начинают подавать завтрак; самолет потряхивает. Женщина, сидящая рядом с Воортом, нервно хватает его за руку. До этого привлекательная брюнетка — не Камилла — сидела, уткнувшись в «Нью-Йорк таймс».

Сердце колотится так, словно самолет уже приземлился, словно сказанная Камилле полуправда уже перенесла его домой.

«Они приставили мне пистолет к голове. Знали семейные привычки. И сказали, что проникли в полицейский компьютер».

Самолет дрожит, удерживая высоту, и солнце за окном кажется глазом, пристально глядящим сквозь оргстекло. Мыслями Воорт снова в отеле, снова слышит, как трещат дрова в камине. Взлетают светящиеся искры — и угасают, как светлячки на стальной решетке.

«У меня нет возможности узнать, заплатили ли они кому-то в управлении или взломали компьютер. Да и вообще, сказали ли они правду.

Но мне кажется, они собираются сделать что-то плохое в ближайшие несколько дней».

Камилла ужасно испугалась за него, и от этого было еще хуже. Но Воорт просто не мог рассказать ей о мужчине, улегшемся на него сверху, о кисло-сладком ощущении, оставшемся в душе, о поцелуе, о крайнем унижении. Внутри поднимался гнев.

— Ты сошел с ума? — ахнула Камилла, когда Воорт добрался до того, что понял на утесе. — Ты хочешь, чтобы я осталась здесь?

«Мне надо найти их».

— Всего на несколько дней. Я буду звонить. Подключу знакомства. Найму для тебя частную охрану.

— Охрану для меня? Я могу позвонить приятелям из Эн-би-си, найти их местного представителя и позаботиться о своей безопасности. Проблема не в безопасности, милый друг. Проблема в том, что ты изображаешь Джона Уэйна.

— Ты — следователь, — спокойно ответил Воорт, намекая на целый ряд аргументов. — И ты решила выйти за копа. Я говорил тебе. Если мы вернемся вместе, им будет легче узнать, что я дома.

— А как же вся остальная семья? Или ты собираешься выслать из страны еще и две сотни Воортов?

— Я же говорил тебе, что собираюсь предпринять на этот счет.

Он попытался успокоить ее. Снова объяснил свой план, словно это действительно могло сработать. И добавил, заранее зная, что ничего подобного не сделает:

— Если ты не согласишься, я пойму. И никуда не поеду. Мы просто останемся здесь.

— Просто закончим наш веселенький отпуск, да? Так нечестно, и ты это знаешь! — почти кричит Камилла. — Ты не спал. Не прикасался ко мне. Ты в другом мире. Если ты ничего с этим не сделаешь, то сгоришь, а виновата буду я. Ненавижу мужчин! Лучше стану монашкой.

Самолет болтает все сильнее; Воорт вспоминает, как уговаривал ее, просил о доверии, твердил: «Верь мне, пожалуйста, верь мне».

— Ты мне не доверяешь? — спросил он.

— Воорт, — ответила Камилла, — если ты солгал, если ты не будешь отмечаться каждые несколько часов, если не будешь использовать мои находки из Интернета, я прилечу домой следующим же самолетом.

— Согласен. Хейзел творит чудеса, не покидая кабинета. Колдуй здесь. В деле Най ты сработала великолепно.

Вот тут она пошла на уступки и даже попыталась пошутить:

— Помнишь старые школьные сочинения? «Как я провел лето?» Видела бы меня сегодня миссис О'Тул!

— Собираетесь устроить прием? — спрашивает Воорта соседка.

Он поворачивается. Большие голубые глаза; тонкие, темные брови изящно выщипаны. Губы полные и блестящие. Воорт чувствует аромат «Шанель».

— Ненавижу летать, — говорит она. — Разговоры меня успокаивают. Я вижу, вы составляете список. Я всегда так делаю перед праздником.

Небрежно нацарапанный список начинается с имени «Озава» и заканчивается Тедом Стоуном.

— Празднуем день рождения, — отвечает Воорт. Но это имена людей, которых он никогда не хотел бы собрать в одном доме, тем более в одной комнате. Линдон Чайлд — шантажист, пославший Воорту письмо со словами: «Из-за тебя меня не освободили досрочно». Джули Твен отравила мужа. «Думаешь, ты в безопасности потому, что ты детектив?» — прошипела она, когда ее уводили из зала суда. Тед Стоун — юрист, представляющий консорциум по поиску кладов, который, возможно, имеет какое-то отношение к утопленнику и смерти братьев Макгриви. Рекламный агент Болдуин Бреннан, рыдавший, когда Воорт и Микки арестовали его за изнасилование пятнадцатилетней девочки.

— Я боюсь! В тюрьме меня изнасилуют, — стонал он.

— Привыкнешь, — ответил Микки.

«Этот список займет Камиллу на несколько дней. И сведения об этих людях мне по-настоящему помогут».

Самолет уже над Пенсильванией. Соседка снова уткнулась в газету. Список Воорта становится все длиннее. Имена подозреваемых, источников информации. Мужчины и женщины, которых он арестовал. Люди, которые избежали наказания, но все равно остались недовольны.

«Сомневаюсь, что тут дело в недовольстве. При чем тут недовольство и мой отъезд на две недели?»

— Как защититься? — спрашивает соседка.

Воорт резко оборачивается. Она показывает на заголовок в «Таймс» — статья о последних зверствах на Ближнем Востоке.

— Террористы, — говорит женщина. — Похоже, мы не можем остановить их. Нельзя защитить всех. Непонятно даже, с чего начинать.

— С выяснения, кто они.

«Они не сказали, от какого именно дела я должен отказаться, значит, им, наверное, наплевать, займусь ли я им снова. Почему?»

Соседка продолжает говорить:

— Уверена, вас я тоже напугала. Когда мне приходится лететь, муж всегда говорит мне: «Прими валиум, Ясмина. Заткнись и спи».

У незнакомца, который смотрит на Воорта из зеркала в уборной, кудрявые темные волосы, аккуратные усики и круглые очки в проволочной оправе. Вкладыши под пятки увеличивают рост. Защечные вкладыши делают лицо круглее.

«Это подозреваемые должны прибегать к маскировке. Не я».

— Мы приземлимся через сорок минут, — радостно объявляет капитан. — Опережаем расписание. Прекрасный сюрприз для всех, кто вас встречает.

Самолет вырывается из низких облаков. Внизу, пропитанный насквозь грязным химическим туманом, сверкает мегаполис, подобный доисторическому океану, заполненному бестолковыми, тычущимися на ощупь обитателями. Частицы светящегося планктона.

Шасси аэробуса касается взлетно-посадочной полосы. Воорт слышит визг тормозов, старающихся остановить несущееся на полной скорости судно.

«Я буду лгать семье, если, конечно, смогу хотя бы выбраться из аэропорта.

А не солгал ли я и самому себе?»

Рейс 347 компании «Аэромехико» останавливается у выхода «4А» в аэропорту Ньюарка — не в аэропорту Кеннеди, откуда Воорт улетал. Он ждет, пока самолет опустеет, потом выходит в зону прилета. Седой капитан полиции из управления аэропорта стоит, прислонившись к стене.

— Это ты? — спрашивает кузен Эллис Воорт. — Скажи что-нибудь, чтобы я знал, что это действительно ты.

— Воровал в последнее время «Сникерсы»?

— Объяснишь мне, Джеймс Бонд, какого черта тут творится? Где Камилла?

— С таможней у меня все в порядке?

— Штамп тебе поставят на площадке перед ангаром. Я сказал им, что ты работаешь под прикрытием. Поклялся, что ты не везешь наркотики.

— Аспирин считается?

— Почему здесь нет Микки? Почему ты позвонил мне?

— Эллис, даже ребенком ты хорошо умел хранить секреты. Отец чуть не убил тебя за те украденные «Сникерсы», но ты меня не выдал. Пошли.

Нью-джерсийское платное шоссе выводит их на Пэлисейдс-паркуэй, и вот они едут той самой дорогой, по которой Воорт ехал с отцом двадцать пять лет назад. Они останавливаются у церкви из серого камня. Современные машины меньше. Воорт помнит, какими высокими казались резные кресла: тогда его ноги не доставали до пола. А стол, за которым заседал совет, был на уровне глаз. Теперь он достает до бедер.

Только суровый священник на картине совершенно не изменился.

«Папа, я скажу им то, что им надо знать. Все им знать не нужно».

Еле слышный голос в голове отвечает:

— Гнев может придать тебе проницательности, дружок. А может и завести слишком далеко.

Воорт тяжело выдыхает. Мысленно отталкивает отца. На самом деле, убеждает он себя, это говорил не папа. Это говорило чувство вины.

Со своего места во главе стола он оглядывает нынешний совет. Его совет. Вим по-прежнему здесь, но теперь здесь и кузен Мэтт — от представителей семьи штатских профессий. Здесь же стройная Спрус Воорт из Флашинг-Медоуса рядом с дядей Вимом и лейтенантом Маргарет Воорт из 68-го участка в Бей-Ридж. То, что Конрад вернулся из Аргентины раньше намеченного, подчеркивает для них важность собрания.

Воорт начинает:

— Семье угрожали. Вам. Вашим детям. Вашим женам или мужьям. Всем.

Семейные правила запрещают перебивать. Каждый должен высказаться до конца. Задавать вопросы или спорить можно, когда оратор закончит.

Воорт повторяет ту версию, которую рассказал Камилле: ему угрожали пистолетом. Он видит гнев на лицах, но не уверен, какой будет реакция в конце.

Воорт заканчивает, и первым отвечает Вим — самый крупный из них, седой медведь. От него можно ожидать поддержки.

— Тебе следовало рассказать нам сразу, — резко говорит он.

— Благодаря моему отъезду угрозы не было, дядя. Только если бы я оставался.

— Или вернулся слишком рано, — возражает Спрус.

— Конрад, здесь не тебе было решать, — говорит Эллис.

— Игла? Кто, черт побери, пользуется иглами? — рычит дядя Вим. — Они обошлись с тобой как с животным. Иглами стреляют в собак.

Мэтт бледен как смерть.

— Они знали, что Рейчел оставляет окно открытым? Простите.

Мэтт выходит, сжимая в руке сотовый телефон. Воорт в общих чертах описывает, что он хочет сделать, не вдаваясь в детали.

— Ты будешь изображать наживку, — задумчиво говорит Вим.

— Наживку съедают. Я предпочитаю называть это приманкой.

— Но ты бросишь все, если мы попросим, да? — спрашивает Спрус, глядя ему в глаза. Воорту кажется, что в комнате становится жарко.

— Не уверен, что это хорошая идея, — говорит он.

— Обещай, что ты бросишь, если мы скажем!

В разгар спора возвращается Мэтт.

— Дай им то, что они хотят. Это всего на неделю.

— Если им сойдет с рук один раз, это случится снова!

— У тебя нет детей, Брам!

— Мы обеспечим всем охрану, — говорит Вим. — Составим график. Возьмите себя в руки. Мы выясним, кто это, раньше, чем они даже узнают, что мы в курсе. Мы поддержим Конрада.

— Мне плевать, что вы решите. Я, черт побери, хочу, чтобы перед моим домом стояла машина двадцать четыре часа в сутки, — говорит Мэтт.

— Подожди, подожди. Тут все непросто.

— Все важное непросто. Давайте тогда голосовать!

Решение принято. «Остановись. Садись в самолет. Возвращайся за границу и отдыхай дальше. Не подвергай нас опасности. Прости».

Счет шесть — пять, но это все равно что одиннадцать — ноль.

У Воорта кружится голова. Его тошнит. Все не так, как должно быть. В одну секунду родственники словно становятся меньше. Они не могут контролировать, что он делает, но Воорту нужно одобрение. Он никогда не шел против решения. Надо попробовать еще раз.

— Тогда на заправке я испугался, — слышит Воорт собственный голос. — В жизни не думал, что могу так бояться.

У него болит горло, болит спина, в затылке стучит. Собственный голос кажется неестественным и бесплотным, словно слова идут прямо из мозга, минуя губы.

— Был момент, когда я согласился бы на что угодно. Вы понимаете, о чем я говорю? Настолько слаб я был.

Молчание.

— Иисусе, — вздыхает Эллис.

— То, что произошло, было ужасно, но не стоит усложнять, — качает головой Спрус. — Не смешивай свои личные проблемы с семейными. Ты не можешь подвергать риску нас всех из-за того, что тебя унизили. Это не наша проблема.

Вим говорит мягко:

— Любой, находящийся в этой комнате, испугался бы. Это не имеет отношения к тебе как к мужчине или копу.

— Сходи к врачу, — предлагает Спрус.

— Может, они блефовали, — говорит Эллис.

— А может, они чокнутые отморозки и сделают то, что говорят.

Они снова голосуют. Снова шесть против пяти.

— Прости, — говорит Мэтт. — Брось это дело. Вот потом вернешься — и расследуй все, что хочешь.

— Потом, — отвечает Воорт, — может быть слишком поздно.

— Для долга? Или слишком поздно для мести? — спрашивает Спрус.

У Мэтта совершенно убитый вид. До сих пор они с Воортом были практически лучшими друзьями.

— Послушай, если с кем-то из детей что-то случится, как ты справишься с этим? Сейчас смелость — бросить все это. Эти ребята держат нас за яйца.

— Подходящее выражение, — замечает Воорт.

— Я бы поддержал тебя в чем угодно другом.

— А я бы научил своих детей драться, Мэтт.

— Нет, ты бы позволил пристрелить себя, чтобы защитить их.

— Давай-ка найдем ближайший бар, — в отчаянии просит Воорт Эллиса.

Спрус говорит:

— Пойдешь против решения — и ты покойник, кузен. Добьешься успеха — и, если тебе повезет, мы, может быть, забудем, что были против тебя. Потерпишь неудачу — и, в лучшем случае, лишишься семьи, как кузен Аль. Никто из нас даже не знал, когда этот старый козел умер.

Выходя, Воорт вспоминает одну из старых присказок отца.

«Разделенная семья гибнет вместе», — говаривал Билл.

— Они согласились? — спрашивает Камилла по спутниковой линии связи тридцать минут спустя.

— Конечно.

— Даже Мэтт?

— Особенно он, — отвечает Воорт, поднимая второй стакан «Лафройг», глядя, как Эллис уходит в уборную — возможно, чтобы позвонить остальным и доложить, собирается Воорт подчиниться общему решению или нет. — Расскажи мне, что ты нашла, Камилла.

— Мне повезло. Помогает моя прежняя команда. Я сказала им, что из этого можно раскрутить историю, из которой получится хорошая передача, так что они загорелись. Никто из твоего списка не выходил недавно из тюрьмы. Никто не освобождался условно-досрочно. Никаких процессов не планируется. В новостях нет ничего нового ни об одном из твоих дел. Ничего особенного о Колине Минсе.

— Тогда у нас несколько дней на то, чтобы выбрать одно направление, сосредоточиться на нем и надеяться, что мы правы.

— Ну, у того, кто напал на тебя, есть средства, а ведь ни в одном из твоих официальных дел не были замешаны представители высшего класса. Разве что Озава, и то с натяжкой. И те люди добрались до тебя, когда ты занялся этим делом.

— Узнать, что я занимаюсь делом Озавы, можно было из газет или в управлении. Хм-м-м… У консорциума по поиску сокровищ вполне могут быть деньги.

— Я тоже подумала об этом. Как ты просил, связалась по электронной почте с Микки. Он занимался твоими обычными делами — не кладами, и, по его словам, все вроде бы прекрасно. И кстати говоря, он продолжил дело Озавы, и ему никто не угрожал. Как ты хотел, я не сказала ему, что происходит.

Воорт на мгновение задумывается.

— Спроси своих приятелей из Эн-би-си о том юристе, Теде Стоуне. Дела. Клиенты. Репутация. Новости. Он — единственная связь с консорциумом.

— Будь осторожен.

На этом разговор заканчивается.

По комнате вдруг словно проносится теплый ветерок, и Воорт поднимает голову, охваченный весьма необычным, но мощным ощущением присутствия отца. Даже чувствует запах лосьона после бритья «Олд спайс».

Воорт никогда не подвергал сомнению реальность таких посещений. И надеется, что и теперь все реально. Голос в голове звучит совершенно отчетливо.

— Я горжусь тобой, сын. Ты рассказал семье все, что им надо знать, чтобы защитить себя. Но когда ты собираешься рассказать правду невесте?

— Я мог бы все бросить, папа.

— Ты знал, что ни за что не добьешься единогласного решения, так что шесть к пяти или десять к одному — какая разница? А еще, дружок, ты проглядел улику.

— Какую?

— Она была у тебя под носом все пять дней.

Сердце Воорта начинает биться быстрее.

— Это означает, что ты бы продолжал даже после голосования?

— Всего раз или два в жизни человека, — произносит призрачный голос, — случается что-то по-настоящему важное. То, как ты справишься с этим, на всю жизнь определяет, кто ты есть.

— Они что-то затевают…

— Хотел бы я, чтобы мы знали, идет речь о человеческих жизнях или только о деньгах.

— Если пострадает кто-то из детей…

Призрак словно приближается, и на долю секунды Воорт ощущает прикосновение к правой руке — так когда-то держал его папа во время прогулок. Ему хочется плакать.

Голос произносит:

— Я не завидую тебе. В новые времена последствия кажутся тяжелее. Но целью всех уроков, Конрад, было научить тебя, что добро против добра — это всегда нелегко. Ты предупредил Воортов. Они примут меры предосторожности.

— Папа, а ты когда-нибудь решал признать кого-то виновным заранее?

— Ты был ребенком. О таком с детьми не говорят, даже с одаренными.

— Я хочу размазать их.

— Месть влечет новую месть.

Призрак исчезает. Музыка становится громче, а через открытую дверь по бару проносится порыв ветра, словно папа, потратив слишком много сил на возможность поговорить, вышел, как живой человек. Наверное, даже столетний старик может скучать по отцу.

Воорт достает телефон. Набирает номер по памяти. Он принял решение.

— Кон! — изумленно восклицает Микки. — Слушай, приятель, я абсолютно трезв. Ни капли с тех пор, как ты уехал. Ты вернулся? Что стряслось? Скажи мне, что нужно.

 

Глава 9

— Если мы разбудим генеральшу среди ночи, это весьма поможет нашей карьере, — говорит Микки полтора часа спустя.

— Мне в любом случае понадобится ее одобрение, так что можно начать и сейчас.

Выбравшись из «БМВ» Микки (машина продается), они идут по узкой, выложенной плитками дорожке к одноэтажному коттеджу в Форест-Хиллз, Куинс. С аккуратным газоном и дощатой оградой, он похож на тысячи других домов полицейских, в которых бывал Воорт. Ночь теплая. Свет на крыльце загорается через три минуты после того, как Воорт позвонил в дверь.

— Надеюсь, вы пришли с очень интересными вестями. — С этими словами Эва Рамирес, первая в Нью-Йорке женщина — главный детектив, открывает дверь.

Будучи одним из пяти главных «супершефов» управления, Эва считается претендентом на должность комиссара, если Уоррен Азиз уйдет. Миниатюрная, привлекательная, упрямая, она поднималась по служебной лестнице, в течение восемнадцати лет украшая свой послужной список наградами. На работе она предпочитает темный деловой костюм (юбка-пиджак), но сейчас на ней розовый махровый халат, из-под которого виднеется оборка ночной рубашки. Медно-красные волосы, на службе собранные в высокую прическу, сейчас падают почти до плеч. Зеленые глаза, которые копы видят обычно через контактные линзы, сердито смотрят из-под очков в розовой оправе. Она разведена и живет одна.

Шлепанцы с кроличьими ушками — абсолютно не полицейского вида.

Даже Микки, обычно недолюбливающий начальство, высоко ценит Эву. Она славится тем, что всегда поддерживает попавших в переплет подчиненных.

— Афера на шестьсот миллионов долларов, — говорит Воорт. — Три убийства. Угрозы в адрес дюжины офицеров. Ради этого стоило тебя будить?

— Если окажется, что все так и есть на самом деле.

Это дом копа, думает Воорт, идя за ней на кухню. Деревянные панели. Масса керамических безделушек: козлики, овечки и играющие на флейтах пастушки в кожаных жилетах. Множество фотографий в рамках запечатлели продвижение Эвы по службе: от курсанта до лейтенанта уголовной полиции. На паре снимков присутствует ее бывший муж. По слухам, он все еще полицейский — и пьяница.

— Я жду. — Эва тем временем ставит на газовую плиту чайник, потом достает три фарфоровые кружки.

Воорт пересказывает вариант с пистолетом, а не с изнасилованием. Эва слушает, и лицо ее делается жестким, сердитым, задумчивым, подозрительным.

— Тебе пригрозили, и ты просто уехал, — произносит она, дослушав до конца.

— Я считал, что для моей семьи будет безопаснее, если сначала покажется, что я сдался.

— Ты даже не сказал Сантини? — Это о новом лейтенанте Воорта.

— По их словам, шеф, у них есть внутренний источник.

— Доказательства?

— Мне не хотелось проверять.

Эва кладет в кружки пакетики чая.

— Ты считаешь, что это Сантини? — недоверчиво спрашивает она.

— Мне надо было предупредить семью, прежде чем принимать другие меры.

— И они согласились, чтобы ты продолжал! — восхищается Эва. Ей уже приходилось работать с Воортом, и он ей нравится.

— На самом деле они бы предпочли, чтобы я все бросил.

Эва снимает с плиты шипящий чайник.

— С такой семьей тебе придется непросто. Чего ты хочешь от меня?

— «Пэ и пэ». — Воорт не поддерживает разговор о семье, словно от этого проблема исчезнет.

В глазах Эвы мелькает удивление, потом она задумчиво кивает. «Пэ и пэ» означает «приют и пакет». Этот термин появился в 1960-е годы и означает обеспечение свидетелей, важных информантов и работающих под прикрытием копов временным жильем и документами. «Пакет» — это готовые к использованию паспорт, водительское удостоверение, номер социального страхования, кредитные карточки.

Просто добавь фотографии.

«Приют» — квартира, конфискованная или позаимствованная в счет судебных издержек для нужд Полицейского управления Нью-Йорка — аналогично тому, как ФБР реквизирует машины торговцев наркотиками. Такие квартиры часто оборудованы скрытыми видеокамерами, микрофонами и датчиками движения. Используют их один раз, после чего продают или возвращают.

Воорт знает, что, если Эва даст санкцию, через час пойдут в ход договоренности с телефонными и энергетическими компаниями, бюро регистрации избирателей, автомобильным бюро и почтой, чтобы дать жизнь новой личности. Но никто, кроме Воорта, Эвы и Микки, не будет знать, для кого эта новая личность создана. Каждую минуту в работе находятся два или три «Пэ и пэ».

Документы бывают на все случаи жизни. Работающие под прикрытием копы становились и членами профсоюза могильщиков, и отстраненными от работы анестезиологами, и сотрудниками подпольных тотализаторов, и наследниками миллионеров.

— Ты хочешь стать другим детективом? — спрашивает Эва.

— Мне нужны полномочия для расследования. Я полагаю, у нас всего насколько дней, чтобы выяснить, что происходит.

Эва кивает:

— Значит, мы введем твое новое удостоверение в нашу систему — на тот случай, если у твоих приятелей есть доступ.

— Мы же отслеживаем доступ, — говорит Микки.

— А если мы провороним их? Или они все равно доберутся до тебя?

— По крайней мере моя семья в безопасности, — говорит Воорт. — Они пойдут по ложному следу. Если все это не было блефом. А если было — с семьей по-любому ничего не грозит.

Эва перестает расхаживать по кухне; шлепанцы-кролики словно вгрызаются в грубый ворс ковра. На кухне пахнет ромашковым чаем, но пар от кружки Воорта больше не поднимается.

— Я хотела бы организовать защиту для твоей семьи, — говорит Эва. Воорт знает, что она ограничена дефицитом бюджета, нехваткой сотрудников, что на этой неделе понадобится выделить дополнительные силы для ООН, для серии дополнительных игр Национальной бейсбольной лиги и для Открытого чемпионата США по теннису. Отвлечение постоянного личного состава для антитеррористических мероприятий еще больше урезает возможности Эвы.

— Я ценю это, шеф.

— Посмотрим, получится ли немного усилить патрули в их районах. Составь мне список.

— Уже написал.

— Сделай так, чтобы они звонили в участки, если им хотя бы покажется, что происходит что-то не то. Воорт, ты будешь один.

— А я что, невидимка? — протестует Микки.

— Ты, — отвечает Эва, — очень близко подошел к отстранению от работы. Думаешь, эти фальшивые рапорты хоть кого-то обманули?

Бывший морпех Микки краснеет.

— С этим покончено, шеф.

— Докладывай мне напрямую, Воорт. Если найдешь этих типов, держи себя в руках.

— Я славлюсь самообладанием.

— Как по-твоему, почему они просто не убили тебя в той уборной?

— Это инициировало бы дальнейшее расследование. Они решили, что могут запугать меня.

И ведь у них получилось.

— Они были уверены, что до возвращения Кона все закончат, — говорит Микки. — Либо не будет доказательств, либо им станет наплевать. Они исчезнут.

— Ты действительно веришь, что на дне Ист-Ривер может лежать клад в шестьсот миллионов долларов? — В голосе Эвы звучит настоящее любопытство, а перед глазами, похоже, появляются из воды груды дукатов, драгоценных камней и запертых сундуков.

Воорт говорит медленно, словно проверяя логичность своих аргументов:

— Отец, бывало, говорил, что у сложных задач обычно простые решения. Знаю только, что перед нападением самое важное дело было связано с «Гусаром». Дело на шестьсот миллионов долларов. А еще утопленник в Куинсе, зациклившийся на этом корабле, а еще целых два буксирщика погибли, а перед этим они получили за что-то деньги и работали возле Адских Врат. Напали на меня в тот же день, когда я узнал об этом.

— Отправляйся на реку, — говорит Эва. — Проверь эту компанию, если они еще там.

Воорт продолжает:

— Я все время думаю об этом деле. Это кажется самым вероятным. Шеф, никакие представители властей не присматривают за ныряльщиками, поэтому, если они тайно найдут клад, им не придется расплачиваться с инвесторами. Не придется делиться с государством. Им плевать, что потом я вернусь, потому что они уже отхватят состояние, которого никто никогда не хватится.

— Шестьсот миллионов, — вздыхает Микки. — Свободные от налогов.

— Не заводись, — обрывает Воорт.

Через полчаса Воорт и Микки едут по Лонг-Айлендской скоростной автостраде, направляясь к дому Микки в Рослине. Домой на Тринадцатую улицу Воорту никак нельзя. По словам Эвы, новые документы будут готовы только завтра.

— Мой дом выставлен на продажу. — Голос Микки абсолютно спокоен. — Все до пенни пойдет «Ситибанку». И Дяде Сэму.

— Значит, ты рассказал Сил, что произошло. Хорошо.

— Ты был прав. Я дурак, и она жутко разозлилась, но, если признаться во всем, становится легче.

«Я не могу рассказать Камилле. Еще нет. Может быть, никогда не смогу».

Воорт, нахмурившись, смотрит в зеркало заднего вида.

Микки вздыхает:

— Если бы я не опоздал в тот вечер…

— Забудь.

— Будь я там, ничего бы не произошло.

— Они прихватили бы еще и тебя, — возражает Воорт — просто чтобы что-то сказать, а сам наклоняется ближе к зеркалу, поправляя воротник рубашки, чтобы лучше видеть.

— Что ты делаешь?

— Папа сказал, что это очевидно. Еще один элемент в мозаике, который я не смог заметить.

— Папа? Ты имеешь в виду твоего покойного отца? Послушай моего совета. Выспись, — говорит Микки. Они подъезжают к повороту на Рослин. — Сколько ты на ногах — часов двадцать?

— Мне нужна машина. Тебе лучше выйти за пару кварталов от дома.

— Эва велела быть рядом с тобой.

— С каких это пор ты слушаешь Эву? — поднимает брови Воорт. — И в любом случае, мне лучше держаться подальше отсюда. Что, если они наблюдают? Подумай о Сил.

Воорт помнит квартал — в фешенебельном районе Бруклин-Хайтс, выходящем на Променад и Ист-Ривер. Он высаживал здесь Тину, когда они встречались в последний раз, но отказался от приглашения зайти. Многоквартирные дома содержатся в порядке. Вдоль улиц посажены деревья. Припаркованные машины выглядят новее и ухоженнее, чем на большинстве улиц города.

Охранник в вестибюле подает Воорту внутренний телефон — после того, как видит значок. Тина сонно отвечает на пятом гудке.

— Когда я предлагала заходить в любое время, я имела в виду до двух ночи. Видимо, что-то важное. Дай мне пять минут. Я открою лифт. Он открывается прямо в квартиру.

Дверь открывается, и Тина хохочет, увидев парик.

— Блондином ты мне нравишься больше.

— Голова чешется, — отвечает Воорт, стягивая парик.

Она босиком; голубые велюровые брюки и трикотажная куртка с капюшоном соблазнительно облегают высокую, худощавую фигуру. Молния расстегнута, приоткрывая маленькую ложбинку. Пахнет ладаном, мылом, детской присыпкой. Разлапистые ветки пальмы в горшке почти достают до высокого потолка, на светлых стенах множество увеличенных фотографий Восточной Африки — с оригиналов Питера Бирда. Женщины племени масаи с кольцами на шеях. Львы на рассвете.

— Ты кажешься выше, Воорт. Вкладыши в ботинках? Я считала, ты гораздо увереннее в себе.

У нее за плечом он мельком замечает волшебное зрелище: подсвеченный Бруклинский мост и Ист-Сайд на Манхэттене. Окна во всю стену обрамляют картину: морской порт у Саут-стрит и ночное движение на реке. Здание на Полис-плаза, 1 светится, словно само генерирует электричество из трудолюбия сотрудников.

Воорт всегда считал, что из Бруклина открываются лучшие виды на Нью-Йорк.

— Я не хотела обидеть, — говорит Тина.

По-прежнему босая, она ведет гостя по блестящим половицам в жилую часть квартиры — квадрат, образованный диванами, стоящими друг против друга возле кофейного столика. Тина идет на цыпочках, чтобы казалось, что на самом деле на ней туфли на высоких каблуках. Кухня смежная с застекленной спальней. Там Воорт видит тускло освещенную двуспальную кровать, измятое одеяло, груду пурпурных атласных подушек на той стороне, где она спала.

Тело выдает невероятную реакцию.

Впервые после нападения у Воорта эрекция.

— Тина, помнишь следы пальцев на утопленнике?

— Фотографии у меня в кабинете.

— На меня тоже напали — на следующий день.

Улыбка Тины гаснет.

— Эти ребята были профессионалами. Думаю, мои синяки похожи на его, но я не уверен.

— Снимай рубашку, — командует она.

Диваны обиты темной кожей. Для окраски восточных ковров использовались натуральные красители — синий, зеленый, оранжево-красный. Воорт видит свое отражение в окне, наложенное поверх огней моста. Рубашка снята. В воздухе словно разлили какой-то аромат. Воорт ничего не может поделать с тем, как тело реагирует на прикосновения длинных пальцев Тины к отметинам на шее и груди.

— Повернись, — просит она.

Мягкие руки пробуждают нервные окончания. Во рту все пересохло. В голове стучит, но не от боли. Воорт мучительно сознает близость стройного тела за спиной. Слияние двух стихий вызовет взрыв.

«Я и не думал, что у меня сможет встать снова — или по крайней мере так быстро».

— Да, захват использовался такой же, — замечает Тина. — Это совершенно очевидно.

— Профессионалы.

— Я могу измерить расстояние между синяками, — говорит она. Синяки поблекли от первоначального лилового оттенка до зеленовато-желтого. — У меня где-то здесь есть циркуль. Можно получить примерное представление о длине пальцев, размере руки. Тебе сильно досталось?

— Нет. — У Воорта перехватывает дыхание.

— Где-нибудь еще?

Есть еще синяки на бедрах и лодыжках, но Воорт говорит:

— Ты можешь составить представление по тому, что видишь.

— Как хочешь, но эти синяки являются уликами. У меня есть «Полароид». Есть циркуль. Если бы я могла сравнить характер повреждений у обеих жертв, это помогло бы тебе в суде.

Воорт снимает брюки.

Ее лицо рядом, черные глаза закрыты. Губы оказываются совсем близко, когда Тина наклоняется с циркулем в руке.

— Это, наверное, было страшно больно.

— Видела бы ты этих парней.

— Надеюсь, увижу. На первых полосах газет, когда ты их арестуешь.

Воорт с трудом сдерживает желание. Он не может понять, почему никак не реагировал на Камиллу, а теперь кровь стучит в ушах с такой силой, что трудно думать.

«Или именно это я и хотел узнать?»

— Можешь прикрыть свои прекрасные ноги. — Тина словно отстраняется от него, даже не двинувшись. — Где невеста?

— В Аргентине.

Она поднимает брови.

— У тебя усталый вид.

— Прилетел сегодня.

— Диван раскладывается. Я достану одеяло.

Воорт знает, что должен уйти, но вместо этого садится.

— Прости, пижамы для тебя нет.

Что-то в этой квартире создает ощущение безопасности, и от этого наваливается смертельная усталость.

— Спасибо, Тина.

Она целует его в щеку. Теплые губы не спешат отрываться от него. В квартире витают пряные ароматы, которых он раньше не замечал. Запахи мешаются друг с другом.

— Спокойной ночи, Воорт, — говорит Тина и выключает свет, впуская в комнату городское зарево. За окном машины скользят по мосту, в небе подмигивает самолет. До ее спальни тридцать футов. Красивая женщина может творить чудеса. Может отогнать опасность. Может стереть проблемы. Может на время зачеркнуть историю и скрыть все на свете, кроме желания.

— Нужно что-нибудь еще, Воорт?

На самом деле ее слова означают: «Начинать тебе. Стоит лишь войти в спальню».

Воорт думает о том, можно ли заглянуть в квартиру с моста. Ему хотелось бы заметить наблюдателей. Представляет, как бросается туда с пистолетом в руке.

Во сне он снова оказывается в самолете «Аэромехико», только на этот раз рядом сидит Камилла, а не незнакомая женщина. Внезапно Воорт понимает, что позади сидит Вим. Через проход устроилась Спрус. Самолет начинает трясти; оглянувшись, Воорт с ужасом видит, что родственники заполняют весь салон. Здесь и папа, а рядом с ним мама. Грег читает журнал. Таня, русская подопечная Камиллы по программе «младшая сестра», смотрит видео, на голове у нее наушники.

— Встречайте меня в десять, — раздается в динамике голос командира, когда аэробус начинает потряхивать.

Вместо того чтобы пристегнуться, Воорт встает. Нужно сказать пилоту, чтобы изменил курс. Он пробирается по раскачивающемуся проходу. Дверь кабины заперта.

Внезапно самолет входит в пике — Воорт как раз колотит в дверь кабины. Но когда дверь открывается, вместо кабины перед ним уборная на автозаправке «Мобил».

А вместо пилота Воорт видит на полу себя — связанного и обнаженного.

На него смотрят три человека в вязаных шлемах.

Один из них говорит со странным акцентом:

— Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что на самом деле происходит.

Просыпается Воорт весь в поту. Солнечный свет проникает через венецианское окно, сверкает на шпилях за рекой. Слышно, как в квартире этажом выше бегает и играет ребенок. Нью-йоркские дома кажутся полными жизни.

— Страшный сон? — раздается голос Тины.

Она в кухонной зоне. Пахнет свежесваренным кофе. Цокот высоких каблучков — как музыка. Ее спокойствие кажется непоколебимым. Собираясь на работу, она надела юбку и блузку с воротом апаш. Серьги в виде колец покачиваются и поблескивают.

Новые начинания всегда на время смывают тревоги.

— Мне кажется, Воорт, у тебя какие-то проблемы.

Вся комната пропиталась незавершенностью, желанием, сожалением.

— Я буду признателен, если ты никому не скажешь, что я в Нью-Йорке, — говорит Воорт.

— Вернешься вечером?

Очень тихо он отвечает:

— Нет.

Тина возится в одном из деревянных шкафчиков.

— Не надо решать сейчас. Я оставлю у портье ключ и карточку с номером мобильного. Мне понравилось, когда ты здесь. По-моему, тебе тоже было приятно.

— Да, — отвечает Воорт.

— Я вегетарианка. В холодильнике найдешь мюсли, гранолу и сухофрукты. Бери все, что хочешь. — Она улыбается. — Перед работой я всегда хожу в спортзал. Надо поддерживать форму. А то весь день смотрю на покойников.

— Спасибо за все, Тина.

— О, я эгоистка. — Она весело смотрит на топорщащееся одеяло. — Но, полагаю, все люди — эгоисты. Эти штуки похожи на собачий хвост, правда? Песик возбуждается — и он сразу же встает торчком.

— Где ты? — спрашивает по спутниковому телефону Камилла. — Я начала волноваться. Ты сказал, что будешь звонить.

— Я проспал десять часов подряд, — отвечает Воорт. Он звонит ей из Уэст-Сайда, с полицейской стоянки для конфискованных машин. Они с Микки договорились встретиться здесь и выбрать неприметные машины.

— Хорошо. Тебе надо было отдохнуть. А я пока не сумела найти ничего серьезного о Теде Стоуне. Даже забавно, насколько трудно что-то узнать об этом типе. Обычно юристы везде светятся. «Кто есть кто». Организации выпускников. Но одна из моих старых практиканток сказала, что вроде бы пару лет назад программа «Вот так история!» пыталась его раскрутить. Она попробует позвонить и проверить, но даже телевизионщики предпочитают помалкивать. Очень странно.

— Прошлой ночью Эва пропустила Стоуна через криминальные базы данных, и тоже ничего не всплыло, — рассказывает ей Воорт. — А как насчет компании, которую он представляет? «Клад лимитед»?

— Зарегистрирована на Каймановых островах. Имена членов правления не раскрываются. В базе данных «Лексис-Нексис» не упоминается, что тоже довольно странно, потому что охотники за сокровищами обожают гласность. Это помогает им привлекать средства. В любом случае сообщество охотников за сокровищами невелико. Я позвонила в несколько мест. Никто из тех, с кем я связывалась, не слышал об этих типах. Но о «Гусаре» они знают. Похоже, все эти типы делятся на тех, кто верит в этот клад, и тех, кто не верит, но с кладами всегда так.

Воорт вздыхает:

— Даже если компания «левая», юрист может этого и не знать. Возможно, он просто подписывает бумаги.

— Ты вверх или на дно, Воорт? — В смысле: намерен он начать расследование с расспросов людей, ищущих корабль, если они еще там, или с юриста.

— И то и другое. Кстати говоря, как твой телохранитель?

— Очень красивый. Капитан Мартинес в соседней комнате.

— Я ревную.

— Закругляйся побыстрее, и я вернусь.

Закончив разговор, Воорт замечает Микки, выходящего из такси возле стоянки, недалеко от Уэст-Сайдского шоссе. Он уже передал разрешение Эвы «подателю этой записки» взять для дела любые две машины из конфиската. Себе Воорт выбирает темно-синюю «вольво» с кожаными сиденьями, аудиосистемой «Куадросоник» и тонированными стеклами.

— Если тебя будут таранить, там есть даже боковые подушки безопасности, — говорит Микки, вручая завернутые в оберточную бумагу документы. — Вот твои «Пэ и пэ». Я возьму этот дрянной «шеви». Соответствует моему новому жизненному статусу.

Пока Микки привинчивает на «вольво» и «шеви» новые номера, Воорт проверяет документы. Ночью Эва сфотографировала его на цифровой фотоаппарат, поэтому новое удостоверение личности на имя «детектива Фрэнка Хеффнера», новое водительское удостоверение и паспорт уже с заламинированными фотографиями. Кроме того, в наборе есть лицензия детектива, карточка Полицейского управления Нью-Йорка, карточка социального страхования, медицинская страховка, кредитка «Мастеркард» и два набора ключей от квартиры в Уайтстоуне, недалеко от моста Трогс-Нек.

— Восемь лет в полиции, а, Фрэнк? Ты не кажешься знакомым, — ухмыляется Микки.

Воорт отходит в сторону и набирает номер на сотовом телефоне. И через минуту слышит:

— Полиция Порта. Сержант Рэбб.

Воорт называет номер значка Фрэнка Хеффнера, и его соединяют с офицером связи Береговой охраны. Он делает спешный запрос в отношении названий всех лодок на реке, которые сегодня ищут «Гусара». После 11 сентября во время сессий Генеральной Ассамблеи ООН все лодки, работающие поблизости от комплекса, полагается регистрировать. В противном случае их окружают или берут на абордаж.

— Если вы подождете у телефона, детектив, я, пожалуй, позвоню капитану Джаксу, — говорит собеседник и четыре минуты спустя отвечает: — Лодка называется «Скиталец». Значит, кто-то все еще ищет эти обломки, а?

— Спасибо.

Следующий звонок — кузену Грегу на буксир. Воорт не уверен, какой прием его ждет после вчерашних споров в церкви.

— Дружище, я в курсе, что произошло, — говорит Грег. — Ты просто-таки расколол семью. Половина Воортов готова поддержать тебя. Половина — убить. Мы будем по очереди следить за ребятишками и домами. Вим звонил час назад. Сегодня вечером он посидит у причала вместе с Брамом и парой дробовиков.

— Мне нужна помощь, но я пойму, если ты откажешься.

— Так это я и пытаюсь тебе объяснить. Масса народу за тебя. Черт, ведь это я рассказал тебе о Макгриви. И я не собираюсь отступать.

Воорт справляется с приливом чувств.

— Ты должен делать точно то, что я скажу, Грег. Не ходи сам.

— В отличие от тебя, а? Это можно только тебе.

— Знаешь хорошего специалиста по подъему затонувших судов?

— Чип Ливант — лучший. Это мой приятель, и с Макгриви тоже работал. Он из Гринвича.

— Я заплачу по двойному тарифу.

— Сомневаюсь, что он возьмет плату за такое.

— Я хочу выйти на реку с ним — или с кем еще скажешь. Сегодня. Обязательно сегодня. Мне надо узнать, ныряет ли сейчас кто-нибудь возле Адских Врат, разыскивая остатки кораблекрушения. Он поймет, что искать, верно? Гидролокатор? Радар? Что там используют ныряльщики, когда ищут старый корабль. 1780 года.

— Что за… Ладно, после расскажешь.

— Сам не ходи. Держись оттуда подальше. Позвони мне, как только кого-нибудь найдешь, и я сразу же приеду. Не хочу, чтобы эти типы знали, что ими кто-то интересуется.

— Вообще говоря, мы сегодня как раз идем через Врата. Везем сданный в утиль грузовик в Мореходное училище Торгового флота возле моста Трогс-Нек. На нем будут проводить занятия для курсантов. Если хочешь, вы с Чипом можете пойти с нами. Никто не обратит внимания на идущий мимо буксир.

Закончив разговор, Воорт говорит Микки:

— Помни, отныне мы говорим только по сотовому. — У обоих телефоны с кодировкой сигнала. — Я говорю тебе, куда еду, ты отправляешься туда первым и смотришь, не ждет ли там кто. И прикрываешь мне спину, когда я ухожу.

Микки вдруг начинает петь. Певец он ужасный.

— Я буду там, — ревет он.

— Да уж надеюсь. И узнай, что там с делом Макгриви, но себя не называй. А теперь давай-ка навестим этого юриста, Теда Стоуна.

«У-Тан-плаза», названная в честь бывшего Генерального секретаря ООН, — это медно-красная башня из стали и стекла (5 этажей) в бухте Тёртл недалеко от здания ООН. В башне находятся офисы агентств международной помощи, лоббистов, неправительственных организаций, а также нескольких иностранных служб новостей.

Офис Теда Стоуна, по словам Камиллы, расположен на последнем этаже.

Воорт включает мигалку и оставляет «вольво» рядом с припаркованными вторым рядом машинами с дипломатическими номерами. Ему жаль работающих здесь регулировщиков. Иностранные дипломаты не обязаны платить штрафы, их даже нельзя привлечь к суду за преступления в США без согласия их стран. Но крупных правонарушителей обычно предпочитают отозвать домой, а на мелкие нарушения в управлении не обращают внимания. В Полис-плаза, 1 из этого района регулярно поступают сообщения о мелких правонарушениях и делах, которым нельзя дать ход.

Воорт показывает новое удостоверение охраннику в вестибюле.

В набитом битком лифте слышна смесь английского, французского и азиатских языков. Из обрывков бесед он улавливает, что идет чрезвычайное заседание ООН по морским вопросам. Сброс отходов в море. Разработка недр. Морские границы.

— Не говоря уже о контрабанде, — говорит мужчина с индийским акцентом женщине, похожей на японку. — Наркотики. Люди. Оружие.

Офис 5041, принадлежащий «Теодору Стоуну, эсквайру» (так гласит золоченая табличка), — это небольшое, но хорошо оборудованное помещение с восхитительным видом на Ист-Ривер. Воорт тотчас замечает полотна английских мастеров и антиквариат.

Да, такой человек вполне может интересоваться «Гусаром».

Администратор в приемной направляет его к секретарю Стоуна — стройной, смуглой женщине итальянского типа, с толстым слоем губной помады и осторожным, подавленным взглядом. Значок Воорта не производит на нее впечатления. Женщина мгновенно оценивает пришедшего — Воорт подозревает, что ее критерии связаны с потенциальным богатством. «Тед в данный момент отсутствует», — сообщает она, отрывая взгляд от журнала «Комментари». Очевидно, этот посетитель с бизнесом не связан, а потому, несомненно, не заслуживает второго взгляда.

— Они с Кандейс на «Кандейс», — добавляет она, снова уставившись на заголовок «Европейские границы! Были и нет!».

— Простите, Бет, но кто или что такое «Кандейс»? — Воорт пытается наладить контакт, называя имя, написанное на установленной на столе дощечке.

— Я не Бет, — объясняет женщина, словно говорит с тупицей. — Мисс Ааронс больна. Я — секретарь мистера Льюиса, на этой неделе работаю за двоих. Кандейс — это дочь мистера Стоуна и название его яхты.

Проследив за ее взглядом, Воорт видит над диваном фотографию белой яхты над диваном.

— У него ложа на чемпионате по теннису. — Судя по тону, женщина то ли уверена, что детективы обязаны уметь читать мысли, то ли считает неудачником любого, у кого нет своей ложи на Открытом чемпионате США по теннису.

Обычно, если хочешь что-то узнать о компании, нужно двигаться сверху и снизу одновременно. Давить с обеих сторон. Искать словоохотливую секретаршу, незаметную практикантку из копировального кабинета, обозленного конкурента возле бачка с питьевой водой. Человека, которого обошли при продвижении по службе, унизили на совещаниях по сбыту, отвергли на собеседовании, сократили или уволили.

Но у Воорта нет времени, он даже не знает, в правильном ли направлении ищет.

Он заявляет секретарше, что в здании зафиксированы жалобы на воровство.

— Я проверяю, не пропало ли что-то и у вас.

— У нас ничего не пропадало.

— Тогда незачем беспокоить мистера Стоуна. Спасибо.

Камилла звонит через шестнадцать минут, когда Воорт и Микки едут по автостраде ФДР — на чемпионат по теннису.

— Похоже, Тед Стоун — настоящее чудовище, — говорит она. — Будь осторожен, Воорт.

 

Глава 10

Теодор С. Стоун (будущее «чудовище», будущий убийца, а пока набирающий вес бюрократ и мелкий брачный аферист) спешит по летному полю аэропорта Уилсон в Найроби, Кения, к громадному транспортному и воздушно-десантному самолету бывшего советского блока — двадцатилетнему «Ану», — забитому явно нервничающими гражданскими пассажирами. На календаре 1993 год.

— Я посылаю тебя расследовать военное преступление, — объявил ему в Нью-Йорке начальник, мистер Йоруба.

Для первой поездки за пределы США сообразительный бухгалтер — а по вечерам студент-юрист — оделся в брюки цвета хаки, белую рубашку от «Ван Хьюзен», галстук в коричневую полоску из торгового центра в Сикокусе, штат Нью-Джерси. Выцветший твидовый пиджак на сгибе руки. Зажав между коленями кожаный портфель, он пристегивается к стальной серой скамье, тянущейся вдоль борта, под красными лампами, дававшими сигнал парашютистам. Пассажиры сидят друг против друга, как в поезде линии номер 7, которым Тед каждый день ездит на Манхэттен из Куинса.

— Мохаммед Айвад несет ответственность за гибель тысяч людей, — сказал мистер Йоруба. — Но, думаю, к тебе он отнесется хорошо.

Запускаются тяжелые моторы, и «Ан» с голубыми эмблемами ООН медленно, тяжело поднимается в небо. Вдали висят мелкие облака, похожие на разрывы зениток. Прочие пассажиры, вероятно, сотрудники гуманитарных миссий вроде «Врачей без границ» или «Христианской помощи». В конце концов, коммерческие рейсы в Сомали больше не приземляются. Правительство пало. Страна поделена между враждующими кланами. Не действуют ни финансовая система, ни товарно-денежные отношения, не работают ни школы, ни электростанции. Нет даже безопасных дорог.

— С какой стати Мохаммед Айвад позволит мне проверить свои счетные книги? — спросил Тед начальника.

— По правилам, — жестко ответил мистер Йоруба, — он обязан допустить сотрудников КБ ООН, иначе потеряет помощь.

КБ ООН — это Контрольное бюро Организации Объединенных Наций, в котором Тед получил первую работу.

— По правилам, — строго продолжил мистер Йоруба, — даже если он, возможно, нелегально ввозит оружие, это не твое дело. Твое дело — удостовериться, что продовольственная помощь попадает туда, куда нужно… что ее не разворовывают.

— Я проверю ведомости по контрактам, — сказал двадцативосьмилетний Тед, выпускник Пейс-колледжа, молодой отец, первый Стоун, окончивший юридический колледж и работающий в такой престижной организации, как ООН.

— Наблюдай за операцией. Отслеживай любые упоминания о счетах в европейских банках. Ты работаешь совместно с европейским персоналом. Мы уверены, что Айвад отмывает деньги, но чьи? Наши? Ах, Тед. Мир теперь настолько разделен.

Мистер Йоруба жевал буррито с авокадо и чеддером. Это невысокий, аккуратный нигериец, всегда в черном костюме и с ярким галстуком-бабочкой. Угрюмый, порядочный человек, он уже тридцать один год руководил Африканским отделом КБ ООН.

— Никому не рассказывай, чем занимаешься. В Могадишо никуда не ходи без охранников Айвада. Согласно правилам международной помощи, он обязан защищать тебя.

Под крылом самолета проплывает Восточная Африка: облетевшие деревья, мелкие фермы, частные охотничьи угодья, где последние дикие животные на Земле пожирают друг друга — а туристы платят за то, чтобы увидеть это зрелище. Точки там внизу — червяки, ползущие по красным грунтовым дорогам, — это конвои ООН, воплощения доброй воли или жалости, изливающейся, как из рога изобилия, из Вашингтона, Берлина, Парижа, сгружаемой с кораблей в Момбасе или доставляемой самолетами из Мельбурна, Лондона, Мадрида.

Тед находит все это… ну-у… волнующим.

— Мы входим в воздушное пространство Сомали, — говорит смуглый, невысокий и плотный человек слева от Теда — индиец или пакистанец.

Тед — новичок в плохо финансируемой конторе мистера Йорубы, скоплении уютных клетушек на восемнадцатом этаже здания ООН. На пробковой доске над столом Теда, рядом с фотографией Кандейс, прибиты схемы контроля за контрактами по зерну, тетрациклину, энергосберегающим дровяным печам, радиоприемникам на батарейках, канистрам, велосипедам, водоочистным таблеткам, учебникам и консервированной фасоли.

— Вы бухгалтер? — Индиец перекрикивает ревущие двигатели: «Антонов» попадает в воздушную яму и теряет пятьсот футов высоты.

— Откуда вы узнали?

— Я изготовляю окна. Я — друг генерала Айвада, потому и попал на этот рейс. Надеюсь, когда война закончится, я получу контракты на стекло в этих краях. Надо будет сменить много окон.

Тед также знакомится с улыбчивым соседом справа — пожилым, но удивительно стильным парижанином в элегантном синем пиджаке и рубашке с расстегнутым воротником. Седовласый, загорелый Реми Трюэль представляется: «Я друг Мохаммеда Айвада. Консультирую его по инвестициям в Европе».

— Инвестициям — во что? — спрашивает Тед. Сердце колотится быстрее.

— Акции. Облигации. Генерал владеет банановыми плантациями. Этот легальный доход направляется на север. Если мирный договор будет подписан, он, возможно, переедет в Париж, — подмигивает Трюэль. Тед понимает это так: если мирный договор будет подписан, Айвад сбежит.

«И я должен работать в одной упряжке с этими типами?»

Самолет начинает снижаться. В главном аэропорту Могадишо приземлиться невозможно, говорит индиец, его разбомбили. Но Айвад контролирует небольшой частный аэродром, который обычно используют для перевозки ката — легкого наркотика, который помогает расслабляться уставшим от войны жителям Могадишо (еще один «легальный» источник дохода, который Трюэль помогает выгодно вложить).

— Появилось столько новых способов прятать наличность, — вздохнул тогда в Нью-Йорке мистер Йоруба.

Повернешь на углу направо — и жизнь поползет по прежней колее. Поверни налево — и ты в журнале «Пипл».

— Вижу, вас интересует поиск кладов, — произносит индиец, заглянув через плечо Теда в лежащую у него на коленях книгу.

— Да. Этот корабль, «Гусар», затонул в Нью-Йорке в 1780 году с грузом золота и произведений искусства.

— Искусство — дорогое удовольствие, — замечает индиец.

— Я просто читаю об этом.

— Как печально — не иметь возможности позволить себе то, что любишь.

Самолет заходит на посадку. Внизу грунтовая взлетно-посадочная полоса, обсаженная изувеченными пальмами, и грузовики «тойота», в которых сидят какие-то оборванцы и стреляют в воздух — но не по самолету. Когда открывается люк, Тед выныривает на яркий свет, навстречу стрельбе и воплям одетых в черное женщин с закрытыми покрывалами лицами.

Неужели всего сорок восемь часов назад он ехал в поезде линии № 7?

Молодой Тед и вообразить не мог, что такое существует на самом деле.

Его захлестывает волна неожиданной радости.

«Ха, да это забавно!»

Десять лет спустя — в клубе «Форест-Хиллз» — Конрад Воорт показывает новое удостоверение в Теннисном центре Открытого чемпионата США, и охранник пропускает его через турникет в оживленный круговорот людей. Затаившаяся в душе ярость кажется живым существом. Оно словно кормится демонической энергией толпы, усваивает, использует ее.

— Знаешь, в чем разница между досье, которые собирают копы, и теми, которые собирают репортеры? — хвастается по спутниковой линии Камилла. Полицейские наблюдают за толпой, вытекающей из автомобильных стоянок, подземки, Лонг-Айлендской железной дороги. Охранники внимательно осматривают дамские сумочки, рюкзаки, поясные кошельки, чехлы от биноклей. Отбирают бутылки. Копы уже не верят, что прозрачная жидкость — это просто вода.

«Я не вижу Микки. Он должен бы следить за мной».

— Вы собираете досье на тех, кто арестован. А мы — на тех, кого обвиняют, — смеется она.

Голос Камиллы звучит отчетливо. Вероятно, она звонит из помещения: с одного из двух стадионов, из ресторана или палатки с развлечениями. Воорт спрашивает у охранника, где найти администрацию. Тот указывает на нижний этаж главной арены.

— Мастерица намеков. Вот ты кто, — говорит Воорт.

— Пять лет назад программа «Вот так история!» интересовалась Стоуном, но потом забросила эту идею. Режиссер ушел с телевидения. Сейчас он управляет магазином велосипедов в Массачусетсе. По словам моей подруги Мелани — она работала в Ассошиэйтед Пресс, — он так и не рассказал, что случилось. Просто уволился.

— А почему Эн-би-си вообще заинтересовалась Стоуном?

Помехи.

— Камилла?!

— Здесь. Я тебя слышала. Его имя всплыло по ходу поиска компромата. Все началось с интереса к гуманитарной помощи ООН. Ты только подумай. — Она возбуждена, как режиссер, раскопавший сенсацию. — За шестьдесят лет в ООН никогда не было такого скандала. Ведь выделялись миллиарды! Вовлечены сотни правительств! Диктаторы, военачальники, ворующие правительства в дюжине стран. И при этом ни разу ни одного громкого, гласного мошенничества? Ну да, как же.

Воорт протискивается по пандусу на главный стадион. Люди здесь выглядят старше, чем толпа на стадионе «Ши», где у него свое постоянное место. Он находит табличку, указывающую направление к администрации чемпионата, где, надо надеяться, кто-нибудь подскажет номер ложи Теда Стоуна.

— Давай о Теде Стоуне, — говорит он Камилле.

— Согласно основной теории, никто не поднимает шум из-за коррупции в ООН. Страны-доноры не хотят наживать врагов. Бедные страны боятся отпугнуть доноров. Помощь ООН — это подаренные деньги. Они не обязаны эффективно работать. Никто не хочет раскачивать лодку. Имя Стоуна упоминалось в связи с продовольственной помощью, которую, вероятно, перепродавали втридорога.

Воорт чувствует, как ускоряется пульс — обычный признак, что расследование принесло плоды. Он не слишком понимает, как можно увязать рассказ Камиллы с кладом в гавани, но, как говаривал папа: «Когда люди начинают нарушать законы, они уже не могут остановиться. И заходят слишком далеко. Жадность — страшная сила. Всегда помни: Аль Капоне попался на уклонении от уплаты налогов, а не на убийстве».

— Камилла, в чем предположительно была роль Теда Стоуна?

— Вот тут никто ничего точно не знает. И доказательств нет.

— Ну что ты словно хвост по частям отрезаешь? Хочешь, чтобы я выпрашивал каждое слово?

— Послушай, я торчу здесь. Одна. Единственное развлечение — помучить тебя. И помни, мы обсуждаем слухи, а не обвинения. — Она держит паузу. С Камиллой даже простой разговор превращается в телешоу. — Когда следствие добралось до Стоуна, свидетельницу и троих ее детей ликвидировали.

Конвой, направляющийся к приведенной в боевую готовность столице, останавливается у прибрежной дороги. Двухполосная дорога, обсаженная финиковыми пальмами, вся в воронках от бомб, а опасность наткнуться на мину так велика, что водители не рискуют выбираться на асфальт, а держатся параллельно дорожному полотну. Кочевники смотрят со спин верблюдов. Конвой останавливается для намаза. Бойцы расстилают на земле соломенные циновки и по призыву муэдзина склоняются в сторону Мекки. Машину Теда окружают грузовики «тойота-текникал», переделанные, чтобы нести зенитки в качестве артиллерии.

— На случай засады, — объясняет индиец.

— Боитесь? — спрашивает француз.

— Вы шутите? Здесь классно!

Француз явно удивлен.

А ведь он сказал правду. Все равно что оказаться в каком-нибудь потрясающем фильме. Теда просто распирает от неожиданного возбуждения. Пребывавшие в долгой спячке нервы реагируют на буйство красок — анархия царит даже в пейзаже. Люди могут всю жизнь прожить в упорядоченной вселенной и даже не подозревать о том, что могло бы по-настоящему пробудить их. Теперь же сотрудник ООН охвачен весьма странным чувством: он вернулся домой. И почти мгновенно возникает — неосознанная мысль, а инстинктивное понимание, — что в этих местах у людей есть неограниченная власть, их не очень-то проверишь.

По благоговению на лицах идущих и едущих мимо фермеров и кочевников Тед понимает, что оказался с привилегированной стороны некогда немыслимой границы. На этой стороне даже цвета кажутся ярче.

— Это так не похоже на Куинс, — говорит Тед. В воздухе разлит аромат красного жасмина и лимона, ветер с Красного моря приносит запах естественного разложения. В синей воде, по словам индийца, плавают акулы.

Ускоряется пульс, сжимает горло… все это так не похоже на мирный дом, расписание общественного транспорта и давящее его в Нью-Йорке ощущение, что должна же быть еще какая-то жизнь, кроме встреч «квартальных клубов» и посещений антикварных магазинов.

— Все дергаются, — говорят однокашники по колледжу, которые теперь хорошо зарабатывают в крупных бухгалтерских фирмах и которым он начинает завидовать. — Трахнись. И все пройдет.

И трах помогает — конечно, очень ненадолго, — позволяя почувствовать силу и контроль, но не решая основных проблем. Там, в Нью-Йорке, Тед привык снимать случайных секретарш, официанток, продавщиц, стюардесс. Легкие интрижки притупляют беспокойство, но через несколько недель оно всегда возвращается.

— Какое совпадение, — говорит Теду парижанин, возвращая его к настоящему. — Вы остановились в отеле «Красное море»? Я тоже.

Индиец усмехается:

— Мы можем обедать все вместе!

Конвой снова пускается в путь. Луна и солнце — тьма и свет — висят над банановыми плантациями и глинобитными домами с плоскими крышами. В воздухе разлита лень; кровь в жилах Тэда бежит быстрее.

— Здесь есть возможности, — замечает индиец.

Окраины Могадишо поражают Теда: сонный морской порт, а рядом разграбленные руины. Обрезанные провода свисают со сломанных столбов. Бледно-лиловые и бирюзовые здания испещрены ржавыми следами от пуль, пятнами крови, надписями. Конвой петляет по узким улочкам, наполовину засыпанным песком и загроможденным сожженными машинами. В свете фар сверкают глаза собак. Жители жмутся у костров перед домами и жуют листья ката. Единственный звук — рокот двигателей грузовиков конвоя.

Тед не отличается впечатлительностью, но и его волнует близость непосредственной опасности.

— Делай в жизни добро, — всегда говорил ему отец — там, в Бейсайде. Он был водителем автобуса и гордился тем, что сын работает в ООН.

— Твоя жизнь такая шикарная, — говорила мама. Она работала регулировщицей движения транспорта возле средней школы Карр.

Отель оказывается двухэтажной итальянской виллой с собственным электрогенератором. Ее окружает стена, усыпанная сверху битым стеклом. На крыше охрана, вооруженная «АК-47». Под потолками вращаются вентиляторы. Папоротники в горшках колышутся под искусственным ветром. Услужливый хозяин отказывается принимать плату, твердит, что Тед — «друг» генерала Айвада. До их прибытия здесь, похоже, жили только три блондинки: Тед мельком замечает их в сводчатом дверном проеме. Дамы играют в бильярд возле небольшого, но забитого под завязку бара.

— Их трое. Нас трое. Совпадение, — замечает индиец. Жара усиливает и без того сильное искушение.

— Можем устроить небольшую вечеринку, — предлагает француз. — У меня с собой восхитительное «Божоле».

Черт возьми, трах не имеет ничего общего с хорошим выполнением работы.

Все большое начинается с малого.

— Лишь небольшую вечеринку? — произносит Тед.

— А что случилось со свидетельницей и ее семьей? — спрашивает Воорт, пробираясь через толпу в сторону канцелярии Открытого чемпионата США по теннису.

— Обозленная женщина, бывший муж работал чиновником в ООН. Бросил ее и уехал в Европу. Она была вне себя от ярости. Приходит в Эн-би-си, услышав, что мы интересуемся ООН, и рассказывает потрясающую историю. Там, говорит, воруют. Участвует, мол, в этом один нью-йоркский юрист. А что ее по-настоящему бесило, так это то, что после каждой сделки ее бывший закатывался к этому юристу — Теду Стоуну — на вечеринку на его яхте. Ну, знаешь, уколоться. Потрахаться.

— Почему она не пошла в полицию?

— Хотела получить работу на телевидении. Стать помощником режиссера, если мы возьмемся за сюжет.

— И?

— Злишься, да? Наш режиссер посещает Стоуна, и тридцать шесть часов спустя женщина и ее дети погибают. Несчастный случай.

— Я даже угадаю какой. Пожар.

— Потом экс-супруг погибает в автокатастрофе в Швейцарии.

— Продолжай.

— Мелани говорила, что к тому времени Стоун в ООН уже не работал. Стал чем-то вроде финансового консультанта, ходил на занятия по ораторскому искусству, по теннису. Начинал простым бухгалтером. Пять лет назад у него уже были «мерседес», моторная яхта и квартира стоимостью в два миллиона долларов, а произведений британского искусства колониальной эпохи даже больше, чем у тебя.

— Мы свои старомодно украли. На войне. Камилла, есть вероятность, что пожар возник случайно?

— Копы просто не сводили со Стоуна глаз. Все напрасно. Но знаешь что, Воорт? Обычно, если во время следствия гибнет свидетель, это только подогревает интерес. В данном же случае режиссер на той же неделе уволился из Эн-би-си. Ушел с телевидения. Вице-президент приказал все бросить. Несколько недель работы — и все на помойку.

— По-твоему, им кто-то угрожал?

— Вице-президент сейчас работает в Эй-би-си. Арни «Козел» Хафт. Ничего не смыслит в новостях. Знаешь, эти типы с дипломами магистров делового администрирования портят все, до чего дотрагиваются. Перестраховщик. Адрес — Шестьдесят шестая улица. Поговори с ним.

Воорт находит канцелярию и прокладывает себе дорогу в устланные коврами комнаты, осаждаемые журналистами, съемочными группами, разгневанными обладателями билетов и матерью некоей звезды тенниса — Воорт видел ее по телевизору, — вопящей, что кондиционер в раздевалке вызывает у ее дочери головную боль, а это плохо сказывается на подаче.

Сотрудники канцелярии орут в телефоны. По телевизору с плоским экраном транслируют идущий в данный момент матч. Показав значок, «детектив Фрэнк Хеффнер» выясняет у привлекательной азиатки, что Теодору Стоуну принадлежит ложа 39JZ, у самого поля, в десяти рядах над кортом.

«Если Стоун — тот самый человек, то, как только я с ним поговорю, все придет в движение. Он натравит своих людей на Фрэнка Хеффнера».

Пока идет матч, в коридорах почти пусто. Воорт спешит мимо скучающих продавцов у пустующих стоек с закусками и напитками. От Теннисного клуба до стадиона «Ши», где у Воортов своя ложа, всего пятнадцать минут ходьбы, но разница просто поразительная. На «Ши» поток болельщиков никогда не останавливается. В Теннисном клубе во время матча вход перекрывают. На «Ши» никогда не перестают орать. В Теннисном клубе — Воорту видно из-за ограждения — болельщики сосредоточенно следят за прыжками мяча, поворачивая головы вправо-влево, тихие, как прихожане в церкви. Никаких разносчиков пива. Никаких танцующих талисманов. Никаких помповых стрелялок, выплевывающих в трибуны скатанные сувенирные футболки. Кажется, что во время матча неприлично даже жевать.

«Если я еще хочу уйти, это надо сделать сейчас, до того, как встречусь со Стоуном».

На «Ши» установлены щиты с рекламой спортивных радиоканалов и электроники. В Теннисном клубе рекламируют небоскреб компании «Джей-Пи Морган» в Хьюстоне. Финансовую компанию «Пейн Уэббер».

«Господи, помоги мне все сделать правильно. Защити мою семью. Микки, надеюсь, на этот раз ты прикрываешь мне спину».

Переводя взгляд с зажатой в руке схемы трибуны на ложи, видимые через открытые порталы, Воорт находит правый проход, ложу и различает девочку-подростка с длинными белокурыми волосами, а потом и ее отца, если секретарь в офисе Теда не ошиблась.

«Этот человек приказал напасть на меня?»

Ярость Воорта вспыхивает как костер, но он знает, что должен сдерживаться. Нельзя торопиться с выводами. Надо правильно определить человека.

Внезапно на стадионе появляется запах лизола. Желудок Воорта сжимается. Звонит спутниковый телефон. Судя по определителю номера, звонит с реки кузен Грег. Нашел специалиста по затонувшим судам, с которым Воорт может пойти к Адским Вратам?

Воорт собирается ответить, но в этот момент служители открывают вход, разрешая ожидающим войти, пока не начался следующий сет. Людской поток тащит Воорта к ложе.

«Я хочу, чтобы это был тот самый человек. Чтобы кто угодно оказался тем человеком. Мне надо знать, кто напал на меня».

Воорт входит на стадион под гром рукоплесканий. Но сердце стучит громче.

Мысленно он слышит голос Камиллы: «Та бедная женщина. Ее дети… их всех убрали».

Словно почувствовав появление Воорта, Тед Стоун оборачивается.

Десять лет назад: вернувшийся из Африки Тед бодро шагает сквозь метель по аэропорту Кеннеди и видит Энни. Она машет рукой, стоя возле их потрепанного зеленого «плимута». Маленькая Кандейс дремлет на заднем сиденье. Он берет у Энни ключ зажигания и дергается, услышав похожий на выстрел выхлоп машины в оставшейся позади зоне разгрузки.

Внезапно в аэропорту появляется запах горящих дров и верблюжьего молока — кисло-сладкий, едкий аромат.

— Хорошо провел время? — спрашивает Энни. Тед все еще удивлен тем, как легко оказалось пройти таможню — стоило только помахать ооновским удостоверением. Никто даже не проверил багаж. И незачем было прятать особый подарок генерала Айвада.

— Я говорю, в торговом центре открывают новую аптеку «Райт эйд», — повторяет Энни. — Правда, здорово?

Тед — пытаясь удержать воспоминания — видит трех блондинок из отеля в своей постели. Шведка делает ему минет. Немка стоит на коленях, уткнувшись пышной грудью в постель и покачивая роскошной задницей. Красотка из Айовы жует листья ката и запивает их виски. Наклоняется и целует Теда. Он пьет «Джек Дэниелс» с ее губ.

Энни говорит:

— Я приготовила на обед тушеное мясо. Твое любимое.

Он наклоняется вперед и поворачивает ключ. Как обычно, проклятая машина с первого раза не заводится. От обивки в салоне пахнет плесенью. Переднее окно даже не открывается. Снег на улице становится грязным в то же мгновение, как касается земли.

— Как я понял, вы любите антиквариат? — раздается в памяти Теда голос Мохаммеда Айвада. Полночь. Тед наконец занялся бухгалтерскими книгами на вилле диктатора — после двух восхитительных недель в Сомали. Нынешняя работа — самая важная часть поездки. До этого была дюжина хорошо организованных «задержек» при попытках добраться до книг: диктатор то «отсутствовал», то «произносил речь», то «сражался с кланом Айдида» — дни, когда Теду оставалось только развлекаться с блондинками, жевать кат, пить с Реми, ловить акул, объедаться чудесной едой… а еще — пару раз — наблюдать, как в действительности распределяется продовольственная помощь.

Тед стоял в разгромленном внутреннем дворе, заваленном мешками с канзасской пшеницей. И, поглаживая пальцами подаренные Реми новые часы, смотрел, как тощие парни в лохмотьях вскидывали мешки на плечи и исчезали в лабиринте занесенных песком улиц Могадишо. Действительно простые люди? Или солдаты Айвада? Кто знает?

А теперь — последняя ночь на большой старой вилле, которая снаружи выглядит гораздо солиднее, чем есть на самом деле: двери сорваны, туалет надо смывать из ведра, холодильник еле морозит, а книги в кабинете в нижнем этаже словно сгнили от жары. Обнесенный стеной парк забит спящими на земле солдатами. Серп луны, висящий за окном балкона, похож на мусульманский полумесяц на иностранном флаге.

Тед поднимает глаза на вождя клана, роющегося в карманах полевой формы — похоже, его единственной одежды. Кажется, он никогда не перестает разворачивать или сосать мятные леденцы.

Тед опускает глаза на большие, старые, переплетенные в зеленую кожу гроссбухи Айвада, а бухгалтер клана, сморщенный восьмидесятилетний старик в вязаной белой шапочке, поглаживает свой «АК-47» и, причмокивая, пьет из оловянной кружки мутный чай с кусочками листьев, плавающими на поверхности.

— Видите? Все в порядке, — говорит Айвад и выходит.

Тед смотрит на ряды цифр. Кое-что было вычеркнуто. Кое-что стерто. Кое-где поверх написанного наклеены полоски бумаги. В некоторых местах что-то приписано на арабском.

В целом вся эта чертовщина походила на глупую шутку.

— По нашему обычаю, когда друг уезжает домой, ему делают подарок. — Бухгалтер подает Теду большой конверт. Стоуна удивляет не подарок, а акцент, характерный для Новой Англии.

— Вы говорите по-английски?

— Я учился в Вермонтском университете.

Одиннадцать тысяч девятьсот долларов — ровно столько, сколько не облагается налогом в США, думает Тед, ощущая укол досады. Не могли, что ли, дать больше?

Голос Энни возвращает его в аэропорт.

— В торговом центре идут классные фильмы.

— Я занимался только работой, родная.

— У меня замечательные новости, — говорит на работе мистер Йоруба. — На следующей неделе ты отправишься на семинар по новым технологиям отслеживания денег.

Черт возьми!

Тед вспоминает, как жевание ката вызывало чудеснейшую расслабленность во всем теле. И делало секс еще лучше.

Пытка. Быть дома — пытка. Каждый день по дороге на работу он задыхается в поезде линии № 7. Система обогрева в «плимуте» ломается во время метели. Кандейс нужны ножные скобы — не покрываемые страховкой, — чтобы исправить косолапость.

— Ты какой-то рассеянный, — говорит Энни через несколько дней после его возвращения; они только что посмотрели новый фильм о Джеймсе Бонде.

Тед уходит. Снимает продавщицу. Трахается. Не помогает.

В выходные на аукционе «Кристи» продают британскую мебель. Тед берет наличные Айвада.

Их, черт побери, не хватает даже на одно-единственное кресло. Приходится довольствоваться небольшой картиной. Альфред Массей, оригинал, «Сторожевой корабль на Темзе». На заднем плане — Букингемский дворец.

Ах, «Кристи»! Похоже на музей, только экспонаты продаются. Теду и не снилось, что столько прекрасных предметов действительно можно купить и держать в своем собственном доме, смотреть или касаться их в любой момент, когда хочется.

— Ты потратил девять тысяч долларов на картину? — кричит Энни в тот вечер. — Мы не можем заплатить даже водопроводчику!

Тед утыкается головой в журнал «Файн арт». Он ненавидит семейные сцены.

— Ты слышал меня? Продай эту картину. Если тебе нужно искусство, купи репродукцию. Откуда у тебя эти деньги?

— Выиграл в тотализатор: угадал первых трех лошадей. Меня взял Йоруба. Кто бы мог подумать, что этот консерватор любит азартные игры, а?

Беспокойство изводит его хуже, чем раньше. Тоска не дает спать по ночам.

Тед сидит на семинаре «Следим за деньгами» в здании ООН. Им рассказывают о новых способах обращения нелегальных денег в мире. С каждым годом их все больше.

— Более четырех миллиардов долларов ежегодно исчезает из бухгалтерских книг по всему миру, — зачитывает свои записи лектор из министерства финансов.

«Какое шикарное кресло. Нечестно, что другие люди могут покупать что хотят, а я не могу».

Лектор продолжает бубнить:

— Есть четыре главных стадии отмывания денег. Цель — достичь стадии практически бесконтрольного использования украденных средств.

«Какая скука».

— …Как показано на графике номер один, на первом этапе деньги еще можно отследить через владельца или по размещению средств. Вот почему сеньор президенте Мошенникос не хочет, чтобы слишком большая часть украденного хранилась в его стране. Если его свергнут, ему понадобятся средства за границей…

«Я человек простой. Та немка была просто фантастическая».

— …На втором этапе деньги переведены за границу, но власти еще могут оказать на местных политическое давление. Швейцарские банки берут деньги у кого угодно, не задавая вопросов, но требуют тридцать пять процентов комиссии, и швейцарцы поддаются давлению. Как, по-вашему, были обнаружены эти старые нацистские счета?..

Тед встает, чтобы уйти. Он пойдет в бар отеля «Рома». Там всегда болтаются стюардессы и элитные проститутки. Ему надо трахнуться прямо сейчас. Между ног словно огнем жжет.

— …К третьему этапу средства припрятаны в Европе. Люксембург. Лихтенштейн. Нормандские острова. Большие Каймановы острова. Да, законы о банковской тайне нарушаются, и многие тихие гавани прикрыты, да, банки обязаны раскрывать имена, но, скажем, в Австрии по-прежнему можно открывать счета без удостоверения личности, по почте. Кодированные счета, под псевдонимом. Австрийские банки специально приспособлены к нуждам иностранных вкладчиков. Даже в США правовые лазейки защищают отмывателей. Например, если вы не знаете, что отмываете деньги, заниматься этим вполне легально. Если министерство финансов не может доказать, что вы знали, что деньги отмывались, вы свободны.

Лектор широко открывает глаза и наигранно пожимает плечами, изображая обвиняемого мошенника.

— Послушайте, я же не знал, что это деньги от наркоторговли! — говорит он.

В тот вечер Тед снимает в «Роме» сразу двух стюардесс. Но наличные Айвада заканчиваются, а когда приходит счет от «Америкэн экспресс», его бросает в пот. Он не может расплатиться с водопроводчиком. Энни была права.

Поздно ночью Теда осеняет идея.

Тед сидит в «Шун ли пэлас», одном из лучших китайских ресторанов Нью-Йорка, с мистером Йорубой; тот посасывает через соломинку второй коктейль «Майтай». Впервые с тех пор, как они познакомились, видно, что Йоруба расслабился. Он любит хрустящую утку по-пекински.

— Как любезно с твоей стороны вытащить меня в свет в день моего рождения, — говорит мистер Йоруба. — У меня нет семьи.

— Я столь многому научился у вас.

— Как приятно иметь такого увлеченного ученика.

— Я только отражение моего учителя, — отвечает Тед. — У меня такое ощущение, что я едва-едва начал учиться. Хотя, должен признаться, раньше я лучше думал об ООН.

Йоруба одет в свой обычный черный костюм с ярким галстуком-бабочкой (на этот раз желтым в крапинку); ром сделал его разговорчивее, чем обычно.

— ООН — изумительная организация, — говорит он. — Но есть паршивые овцы. Вот кого я ненавижу. Они воруют в собственном доме. А тратят здесь. Племянник президента, брат, дядя. Вот кто приезжает в Нью-Йорк. Люди со связями. Проводят здесь десять лет. Потом президента свергают, и подтягивается новая смена. Бродят тут кругом. — Йоруба качает головой. — Послы, которые были клерками. Генералы, которые были рядовыми.

Тед грустно кивает:

— Немногие возвышаются по заслугам, как вы.

У мистера Йорубы на глазах слезы. Всем нравится, когда их оценивают по достоинству, а Йорубу — этого надоеду — обычно не ценят.

Тед подается вперед. Время позднее. Он делает знак официанту, указывая на опустевший стакан Йорубы, и сейчас другу подадут третий «Майтай». Йоруба любит фрукты.

Сердце Теда колотится. Способен ли он действительно совершить задуманное, решится ли попробовать — даже если у Йорубы есть информация?

Йоруба тем временем говорит:

— Ты хороший человек, я собираюсь продвигать тебя.

И тут Тед спрашивает:

— Как по-вашему, сэр, которая из делегаций ООН хуже всех?

— Прошу прощения. Вы Тед Стоун?

И десять лет спустя, в Теннисном клубе «Форест-Хиллз», к нему наклоняется незнакомец, протягивая бумажник. Сердце Теда подскакивает к горлу. Он смотрит на значок детектива, а потом в холодные зеленые глаза, которые, кажется, с ненавистью впиваются в него. Все в этом человеке: пристальный взгляд, поза, спокойствие в голосе — говорит о еле сдерживаемой ярости.

Они узнали. О Господи! Все кончено.

— Меня зовут Фрэнк Хеффнер, — ровно говорит детектив. — Думали, вам все сойдет с рук, мистер Стоун?

 

Глава 11

— Видишь, у моего стола сидит симпатичный молодой человек? Как по-твоему, он заплатил кому-то за убийство бабушки?

Суббота, вечер. Восьмилетний Конрад Воорт стоит у дверей участка, где работает папа. В одной руке кусок горячей пиццы, в другой — стаканчик с колой. Мальчик в ужасе от мысли, что человек может действительно причинить вред родной бабушке, но испытывает возбуждение, как всегда, когда папа предлагает задачу.

На подносе у Большого Билла громоздятся сандвич с тунцом, чипсы и большая кружка с горячим кофе.

Начинается обратный отсчет: у мальчика пять минут на первое настоящее полицейское задание.

— Когда мы возвращались из кафетерия, ты уже знал, что он будет здесь, да, папа?

— Возможно, я хотел немножко помариновать его. Отлично, дружок.

Никогда не угадать, когда будет очередной тест. Иногда папа спрашивает Конрада, когда они смотрят детектив по телевизору: «Какую ошибку допустил коп?» Или возле банка: «Заметил, вон у того человека пиджак оттопыривается? Это охранник или грабитель?» Или даже во время прогулки по Вашингтон-сквер: «Видишь высокого человека на этой стороне Четвертой улицы и низенького типа на другой? Как они переглядываются каждый раз, когда к одному из них приближается женщина с сумочкой?»

Теперь папа говорит:

— Он позвонил мне. Предложил зайти и поговорить. Но для чего, Шерлок? Чтобы помочь? Или чтобы ввести меня в заблуждение?

По оценке Конрада, потенциальному убийце немногим больше двадцати — как кузену Гасу. Начесаный песочного цвета вихор, водолазка и джинсы. Парень поглядывает вокруг, словно оценивая обстановку. Время от времени покачивает закинутой на ногу ногой. Кивает проходящим мимо полицейским.

— Папа, ты учил сначала собрать факты.

Билл кивает и садится за стоящий неподалеку письменный стол, чтобы парень не понял, что за ним наблюдают.

— Ему принадлежит особняк на Семьдесят первой улице. Наследство. Он хочет продать дом и даже нашел хорошего покупателя, но последняя жиличка — его бабушка — отказалась переезжать. Во вторник она пошла в магазин, и на улице ее ударили ножом.

Конрад ахает, представив себе старушку с тележкой для покупок. К ней быстро подходит какой-то человек и тут же ныряет в толпу. Лица у этого человека пока нет.

— А где был он, когда это произошло?

— На работе.

Мальчик хмурит брови. Папины задачи он воспринимает всерьез.

— Ты считаешь, что он кому-то за это заплатил, как тот, другой человек, о котором ты мне рассказывал в Бэттери-парке?

— Подруга бабушки сказала, что внук угрожал ей. Она его боялась. Ешь пиццу, пока не остыла.

Конрад жует, а парень начинает проявлять беспокойство, словно ему надоело ждать.

— Но ты говорил, что нельзя верить словам, не имея доказательств.

— Я тобой горжусь.

— Это означает, что у тебя доказательств нет.

Откусывает кусочек сандвича и ждет дальнейших вопросов. Жизнь как погружение в пучину профессиональной подозрительности. Изучая парня, мальчик испытывает и гордость, и приятное бремя будущих обязанностей, и затаенное волнение.

— Если есть возможность, понаблюдай за подозреваемым, прежде чем разговаривать с ним. Нужны все преимущества, — любит повторять дядя Вим.

Парень просто выглядит раздраженным. Самые плохие люди могут выглядеть вполне обычно. На лбу не написано «убийца». Конечно, после того как человека арестовывали, его вина кажется очевидной, но до того, как говорит папа, часто даже родственники убийцы ничего не знают.

— Папа, ты говорил, что у тебя всего несколько дней, чтобы все выяснить. Значит, другие дела важнее.

— Значит, нам надо побыстрее шевелить мозгами.

— Настало время для старого, доброго теста «глаза-в-глаза»?

Папа смеется знакомой шутке. «Следи за глазами», — всегда говорит он сыну. И еще: очень важно то, как подойти к человеку.

— Можно помочь тебе? — внезапно спрашивает Конрад, охваченный мальчишеским стремлением поучаствовать в настоящем деле, а не просто решить еще одну задачу. Убийца должен быть арестован. Ему надоела игра в угадайку.

Папа трясется от беззвучного хохота, утирая слезы с глаз.

— Ужас. Подожди, вот узнает Вим. Ты хочешь участвовать в допросе. Ох, Конрад. Ну и парень.

Но потом папа умолкает и задумывается, окидывая сына оценивающим взглядом. И через несколько минут Конрад здоровается с самым настоящим потенциальным убийцей, чувствуя при рукопожатии тепло гладкой руки парня. Мальчик никогда не встречался с подозреваемым в убийстве. Сердце колотится в маленькой груди. Парень улыбается ему, как и все взрослые, но просто удивительно, что стоит только подумать, что человек может быть преступником, — и все в нем внезапно кажется фальшивым.

«Все получится», — думает Конрад, чувствуя озноб.

— Спасибо, что пришли, — говорит папа парню, напуская на себя усталый, равнодушный вид, даже зевая. — Познакомьтесь с моим сыном Конрадом. Ему восемь. Он хотел прийти и посмотреть, каково быть копом. Я говорил ему, что два мужика из одной семьи не должны совершать одни и те же ошибки.

Оба взрослых смеются.

— Ты что, правда хочешь быть полицейским? — спрашивает потенциальный убийца, глядя сверху вниз невиннейшими глазами.

— Или астронавтом.

— Красивый малыш, — говорит парень папе. — Прошу прощения, но в четыре у меня встреча в городе.

— Разумеется. Простите, что пришлось ждать, э… я весьма признателен, что вы зашли. Это избавляет меня от поездки. Секунду, я найду, на чем писать. Минуту назад здесь была ручка. Черт! Потерял.

Папа шарит по карманам, строя из себя придурка. Парень смотрит.

— Я хочу найти подонка, который убил бедняжку Ому, — рычит он. — Назначу награду. Бедняжка Ома. У нее была нелегкая жизнь. Никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Извините, пожалуйста, — говорит папа. — Всю жизнь теряю ручки. Я отниму у вас всего несколько минут.

Условные слова сказаны, и тогда Конрад вмешивается:

— Но, папа, ты же говорил, что нашел улику и…

— Конрад! — гремит папа, разъяренный, свирепый, очень изменившийся, удивляя сына своим гневом, хотя тот и знает, что это игра. — Иди-ка поиграй в коридоре.

И, подняв глаза, ошеломленный мальчик видит, как меняется лицо возможного убийцы. Челюсти сжаты. Побелевшие губы стиснуты. Глаза широко открылись, ноздри расширились, как у лошади на ферме Мэтта.

Перемены длятся всего мгновение. Потом на лице вновь приятное выражение.

— Иди же, — напоминает папа.

И в тот вечер угощает Конрада мороженым. Сливочным, с горячим шоколадным сиропом. Две порции.

А через две недели домовладельца сажают в тюрьму.

— Думали, вам все сойдет с рук? — спрашивает Воорт Теда Стоуна двадцать пять лет спустя.

Сосредоточившись на лице, он смутно отмечает проходящих мимо болельщиков. Стадион меньше, чем «Ши», но напряжение велико, просто здесь тише. Люди более спокойные, не такие развязные, как на «Ши». В двадцати футах от них, возле корта, сидят спортсмены, обмахиваются или пьют воду. Все выглядят спокойнее, чем есть на самом деле. Здесь сила — в сдержанности.

«Он не проявляет волнения, только любопытство», — думает Воорт, оценивая лицо сидящего перед ним человека. Под сорок, белое, длинное, овальное, неопределенное. Под высоким лбом светло-голубые глаза. Великолепный загар. Воорт замечает часы — серебряный корпус, голубой циферблат, — и его охватывает еще большее волнение.

Похож на третьего человека, посещавшего музей морского порта.

Сидящая рядом со Стоуном девочка-подросток говорит:

— Папочка, что-то случилось? — Вот она-то выглядит испуганной.

— Ну разве что Амит Амос продул последний матч, родная, — отвечает Стоун, сжимая ее руку. И Воорту: — Можно еще раз взглянуть на ваше удостоверение? — Он не выглядит напуганным, скорее раздражен из-за того, что Воорт испугал дочку. При данных обстоятельствах — абсолютно нормально. — Детектив Хеффнер, — читает Стоун, совсем немного растягивая слова. — Как издатель «Плейбоя». Так что, я думал, мне сойдет с рук?

— Внеурочный выходной. — Воорт ухмыляется неудачной шутке, надеясь, что его болтовня быстро разозлит собеседника.

«Если это ты, натрави на меня кого-нибудь. Один раз ты уже это сделал».

— В положении начальника есть свои преимущества, — спокойно отвечает Стоун. — Одно из них — возможность взять выходной.

«Это не мальчишка-домовладелец, и, по словам Камиллы, его уже допрашивали в полиции».

— Не могли бы вы сказать мне, что привело вас сюда? — спрашивает Стоун.

— Хотел поговорить об одном из ваших клиентов.

Теперь во взгляде появляется страх — но и это абсолютно нормально.

— С кем-то что-то случилось? — Стоун прямо-таки излучает беспокойство о здоровье и безопасности кого-то из коллег или о финансовых потерях, что для некоторых еще хуже.

— Нам лучше поговорить в коридоре. — С этими словами Воорт поворачивается к выходу, даже не оглядываясь, чтобы проверить, идет ли юрист за ним. Разумеется, идет. Как на веревочке.

«Не давай им играть на их собственном поле», — говаривал папа.

В коридорах многолюдно. У стоек с закусками и напитками выросли очереди. Используя фальшивое удостоверение, Воорт заставляет кого-то из обслуживающего персонала открыть небольшую комнату возле корта. Внутри никого.

«Не давать Стоуну успокоиться».

Воорт закрывает дверь, и становится тихо. «Надеюсь, маскировка сработала». В комнате диван и стол, на котором расставлены тарелки с нарезанными фруктами и четырьмя видами бубликов. В пластмассовом ведерке запотевшие банки колы и спрайта, а возле телевизора поднос с печеньем. Бесплатные закуски и напитки для Очень Важных Персон.

— Вы напугали мою дочь! — возмущается Стоун.

«Хорошо. Ты не знаешь, чего ожидать. Не привык, чтобы с тобой так обращались. Я напугал твою дочь? Или ты подразумеваешь, что я напугал тебя?»

По властным манерам Стоуна Воорт заключает, что перед ним человек, привыкший отдавать приказы, а не получать их. И решает сыграть эдакого самодура.

— Буксиры Макгриви, — произносит он.

— Что? — Отсутствующий, ничего не выражающий взгляд. Стоун просто ждет продолжения. Либо он ни при чем, либо привык к плохим новостям.

— Кевин Макгриви. Бад Макгриви.

Стоун делает шаг вперед. Берет себя в руки. Он одного роста с Воортом, здоровый, благополучный. Излучает властность даже в простой одежде: легкая рубашка «Лакост» навыпуск, саржевые брюки цвета хаки, легкие кожаные туфли на босу ногу. Волосы взъерошены.

— О чем это вы?

— Три часа утра. Второе сентября. Макгриви.

— Послушайте, детектив. У вас явно что-то на уме, так, может, поделитесь, чтобы у нас мог состояться продуктивный разговор? Или вы так и будете бросаться какими-то именами и тратить свое и мое время, пока я пропускаю матч?

Воорт скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя усталое удивление.

— Так вы говорите…

— И притом вежливо, — прерывает его Стоун, не теряя самообладания ни здесь, ни возле корта. — Я охотно поговорю с вами. Можете задавать одни и те же вопросы — вежливо или нет. Я всегда сотрудничаю с полицией. Ваше отношение меня не волнует. Попробуйте еще раз.

Но Воорт обращается к испуганному Стоуну, прячущемуся, как он надеется, за броней уверенности. Надо, чтобы его отношение, настрой, тон были оскорбительными. Он перешел в нападение. Некогда бояться обидеть невиновного. Пусть жалуется, если Воорт надавит слишком сильно. Добавить информацию от Камиллы к нападению на автозаправке — и Воорт узнает, та ли это дичь, на которую он охотится. «Мне надо как можно быстрее вспугнуть его».

— Я расследую несколько убийств на Ист-Ривер, — говорит Воорт. В голубых глазах появляется удивление, потом — вполне понятные осторожность и страх. Но какой это страх? За себя или за кого-то другого? Стоун — подозреваемый, оказавшийся невиновным. Стоун — ничего не подозревающий простак.

— Убийства? — Стоун сбавляет тон.

— Нападения на людей, интересовавшихся затонувшим кораблем «Гусар», который ищет и ваш клиент. «Клад лимитед». Ваше имя значится в заявке. Нам нужно проверить эту компанию. Кто-то из них может быть причастен.

У Теда такой вид, словно ему не верится, что его клиент может действительно быть причастным к такой гнусности, как убийство.

— Вы тут называли имена, — говорит он. — Это жертвы?

Вместо ответа Воорт продолжает давить:

— Как продвигаются поиски, мистер Стоун?

— Я этим не занимаюсь.

— Мне бы хотелось получить список участников проекта.

— Тогда вы обратились не по адресу. Я просто заключаю контракты. Все, что не связано с бумагами, меня не касается, — объясняет Тед, но в голосе наконец появляется слабенький намек на новую ноту: он начинает оправдываться.

— Тогда я хочу поговорить с вашими клиентами. Я не спрашиваю, что они рассказывают вам, поэтому проблем с правом адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента, не возникает. Я хочу знать, кто они.

Воорт вытаскивает блокнотик и ждет. Теперь главное — тест «глаза-в-глаза».

Тед Стоун задумчиво прищуривается. Потом как-то съеживается.

— На самом деле я не знаю.

Воорт окидывает его «взглядом копа». Тем самым, который он с двенадцати лет отрабатывал перед зеркалом и усовершенствовал за годы настоящей полицейской работы.

Потом позволяет себе удивиться:

— Вы не знаете своих клиентов?

Этот тон снова заставляет Стоуна встрепенуться.

— Со мной связалась юридическая фирма из Вены. Попросила подготовить контракты. Им понадобился человек в Нью-Йорке. Вот как делаются такие вещи.

— Что за фирма? Запишите мне название. Иностранные фамилии. У меня вечно с ними проблемы. Мне придется пойти и проверить. Я буду все время приходить и уходить.

Стоун понимает угрозу и, заглянув в «Палм пайлот», небрежно пишет на обороте визитной карточки: «Мюллер и Розенберг». Добавляет телефонный номер (с международным кодом). Похоже, обвинение против клиентов пугает его, но и это было бы нормально для невиновного человека.

Воорт дает Стоуну визитную карточку Фрэнка Хеффнера:

— Здесь мой адрес и телефон. Я живу один. Кроме работы, у меня ничего нет. Звоните мне не раздумывая, если решите, что хотите рассказать мне… что-то еще. — Воорт улыбается.

— И что имеется в виду под «чем-то еще»? — обижается Тед. На экране телевизора, возле тарелки с виноградом, толпа разражается аплодисментами, когда на корт выходят два игрока в белом.

— Вы не знаете своих собственных клиентов, — повторяет Воорт.

— Вы упорный человек, — говорит Стоун. Но выглядит он теперь хмурым и бледным. Рассерженным.

— Ну-у, ага, моя бывшая жена говаривала, что я просто маньяк своего дела. У меня нет личной жизни. Все мое время уходит на поиски разных типчиков. Вот почему я работаю в отделе «висяков». Вот почему даже тройное убийство пятилетней давности — мамаша с двумя детьми — все еще интересует меня.

— Насыщенная жизнь, — замечает Тед.

— Не насыщенная. Скорее насыщающая, к примеру, Синг-Синг. Или Данбери — для «белых воротничков». Тамошние заключенные проводят время, высчитывая линии на теннисных кортах. И все такое.

Теперь Стоун багровеет, но кто бы тут сдержался? Пока ничего в его поведении не говорит о причастности к преступлениям.

— Я не читал об этих убийствах в газетах, детектив Хеффнер.

— Может быть, потому, что жертвы не из Ист-Сайда.

— Это замечание было неуместно. Мне не нравятся ваши методы. Пять лет назад я уже подвергался преследованиям и больше такого не потерплю. Слышите меня? Дайте номер телефона. Кто там над вами стоит?

— На работе? Или на общественной лестнице?

— Дайте номер вашего значка.

— А может, я вроде вас? Не знаю, с кем работаю. В любом случае, зачем вам мой значок? Уголовники не могут работать в управлении, равно как и уборщики.

Когда Воорт уходит и дверь за ним захлопывается, Стоун достает телефон.

Трясущимися руками набирает номер Леона. В комнате словно стало жарче. Ему нечем дышать. Внутри все горит.

— Объявился еще один детектив. У меня есть его адрес и телефон. Он… он разрабатывает меня.

— Опишите его.

Выслушав Стоуна, Леон говорит задумчиво:

— На Воорта не похоже.

— Я же тебе сказал! Это не Воорт. Его зовут Фрэнк Хеффнер.

«Напарника Воорта зовут по-другому. Кто же тогда этот парень?» — хмурится Леон Бок.

Штаб-квартира Эй-би-си занимает высотное здание на Шестьдесят шестой улице, возле Бродвея, в квартале от Центрального парка. Стены вестибюля увешаны огромными фотографиями улыбающихся ведущих новостей и телепередач. Лифты набиты сотрудниками, разговоры которых дают более точное представление о тех, чьи знаменитые лица встречают посетителей внизу.

— Эта сука сказала мне, что я — лучший режиссер из всех, кто с ней работал. А потом попыталась уволить меня.

— Я что, ради этого учился в Стэнфорде? Чтобы угадывать настроение ведущего по тому, одет он в синее или черное?

Все раздражены. На шестом этаже — этаже власти — Воорт пробирается по лабиринту клетушек в поисках вице-президента по информационным программам Арни «Козла» Хафта. Тот занимает престижный, залитый солнцем угловой кабинет, выходящий на Бродвей и Линкольн-центр, до которого всего два квартала. Полки уставлены статуэтками «Эмми». Воорт видит обычные для начальственных кабинетов фотографии, демонстрирующие дружбу или по крайней мере знакомство хозяина с хорошо известными людьми: Хафт с Джулией Робертс, Хафт с сенатором Кайлом Лэндоном из праворадикального Общества Джона Берча, с Ральфом Нейдером, анархистом, участвовавшим в президентских выборах, с бейсболистом из «Янки» Фредди Фоксом и знаменитым мошенником Освальдом Старком.

Близость к славе — важная штука.

— У меня в десять встреча, — важно заявляет Хафт, даже не вставая. Когда Воорт вошел, он говорил по телефону. Несколько аппаратов звонят одновременно. Хафт рассеянно указывает на кресло возле огромного письменного стола, но, похоже, его не заботит, сидит Воорт или стоит. — Чем могу быть полезен? Я спешу.

Вице-президент молод, на нем костюм, накрахмаленная белая рубашка и красные подтяжки — стиль Уолл-стрит. Ранняя лысина на макушке, в обрамлении каштановых кудряшек, напоминает тонзуру монаха. Он кажется полноватым, несмотря на дорогой костюм, так что, вероятно, без костюма выглядит просто ужасно. Лицо сероватое, как у человека, который живет в кафе, казино или бомбоубежище и цветет в мире искусственного освещения.

— Я хочу узнать о расследовании, которое вы прикрыли на Эн-би-си пять лет назад, — говорит Воорт.

— Как можно помнить то, что закрыто? — пожимает плечами Хафт, беря банку «Маунтин Дью». — Раз прикрыл, значит, было дерьмо.

— Тед Стоун, — говорит Воорт.

Мгновенные перемены. Суетливые движения прекратились. Кадык дернулся. Тело застывает. Хафт полностью сосредоточен. Прежде чем что-то сказать, отводит на долю секунды серые глаза. Что бы он сейчас ни произнес — все будет ложью.

— Кто? — переспрашивает Арни.

Камилла назвала его подхалимом.

Воорт излагает ее рассказ, но так, будто информация исходит из «нескольких источников» в Эн-би-си. Вообще-то, говорит он, его не интересует, что именно произошло пять лет назад. В смысле, между нами, мужчинами, он никому не расскажет, если Арни и правда испугался угроз. Хотя, говорит Воорт, подробности могут помочь в раскрытии убийства.

— Не знаю, кто рассказал вам такую чушь, — сердито отвечает Арни. — Все это выдумки. Никто мне не угрожал. Я с трудом вспоминаю эту историю. То ооновское расследование никуда не вело. Вот почему я его закрыл.

— И не было телефонных звонков среди ночи? Никто не угрожал вашей семье?

— Послушайте, я работаю на телевидении! Меня не запугаешь, — говорит Арни. — Вы не поверите, как у нас любят злословить. Здесь распустят какие угодно сплетни, чтобы подпортить чью-нибудь карьеру.

— Почему ушел режиссер?

— Откуда мне знать? Люди перегорают.

Воорт вздыхает.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, а я поговорю с Леоной, — заявляет он, опуская фамилию нового президента информационного отдела, чье суровое отношение к халтурщикам стало легендой среди телевизионной элиты города. Воорт и Камилла часто заглядывают к ней на приемы. Увольнения с ее подачи разных начальников регулярно дают материал для колонки светской хроники, а ее чистки на шестом этаже служили темой вечерних новостей весь последний год; именно тогда Арни получил работу — возможно, как раз благодаря ей.

— Вы знакомы с Леоной? — тихо говорит Арни.

— Я бы предпочел, чтобы это осталось между нами. Мне нужно только одно: знать, что произошло пять лет назад. Под угрозой человеческие жизни, мистер Хафт.

Вице-президент начинает барабанить по столу пальцами. В этот момент в дверь просовывает голову женщина и жалуется:

— Диана снова придумывает глупые вопросы. Собирается спрашивать этого чертова секретаря штата, что для него самое важное в любви. Представляешь?

— Сама с ней разбирайся, — рявкает Арни.

Воорт ждет, пока женщина закроет дверь.

Арни вытирает блестящий лоб.

Тихо спрашивает:

— Вы обещаете? Строго между нами?

Он запирает дверь. Надменное выражение внезапно сползает с лица, и на мгновение Воорт видит толстяка, каким Арни, вероятно, был в школе. Мистер Наглец кажется перепуганным до смерти.

— Я никогда раньше не слышал такого голоса, — шепчет он. — Этот тип позвонил в четыре утра. Голос… какой-то мертвый. Он говорил — и при этом был мертвым.

«Это тот же человек, что был со мной в уборной». Воорт с трудом подавляет дрожь.

— Он знал, где работает моя жена. Сказал, что у него есть кто-то в нашей компании. Я так и не узнал, правда ли это. Угрожал, что узнает обо всем, что я сделаю.

— Поэтому вы перестали интересоваться украденной продовольственной помощью?

У Хафта пристыженный и униженный вид, а ведь всегда разыгрывает большого босса.

— С продовольственной помощи все только началось. Вы должны понять, кто такой Стоун. Юридический представитель чуть ли не десятка диктаторов или их дружков в Нью-Йорке. Обладает полномочиями по контрактам, правом подписи по оффшорным счетам. Он многие годы работал на людей в Анголе, Сербии, Зимбабве, Пакистане.

— Открывает двери ногой.

— К тому времени, когда я прикрыл историю, до нас дошли слухи еще и об украденных лекарствах для больных СПИДом. Грузы направлялись на продажу. Десятки миллионов в год. Выплаты миротворцам ООН, которые занимались всем этим барахлом. Но все это только слухи. Доказательств не было абсолютно никаких. А после того звонка, — в голосе Хафта слышно пережитое унижение, — я стер все наши файлы и пленки.

— Я снова задам вам вопрос. Почему ушел режиссер?

— Наверное, его тоже запугали.

— Куда он уехал?

— Кэл Куинонс с женой открыли магазин велосипедов в Отисе, штат Массачусетс. Я слышал, год назад он умер от рака.

— Радикальное средство.

«Как это может быть связано с кладами?»

Воорт садится на поезд линии № 9 из Верхнего Уэст-Сайда до остановки Фултон-стрит возле морского порта у Саут-стрит. Он направляется на восток, все время высматривая Микки, но напарник, похоже, снова исчез. Воорт замечает, что чернокожий парень из поезда держится позади него.

Кражи продовольствия. Кражи лекарств. Как это связано с кладом?

Чернокожий парень заходит в компьютерный магазин, а на улице больше никто не похож на хвост.

Хотя Микки тоже не видать.

Воорт уже у дверей музея, когда звонит сотовый.

— Я нашел тебе специалиста по затонувшим судам, — говорит Грег. — Когда он услышал, что ты ищешь убийцу братьев Макгриви, то сказал: «Забудь о деньгах». Он уже едет. Пробудет с тобой столько, сколько нужно, и еще сотня ребят с реки готовы помочь. Когда ты хочешь отправиться?

— Дай мне час.

Воорт звонит Микки.

— Ты где, у брокеров? Я тебя нигде не вижу.

— Иди к черту, Кон. Но сначала посмотри налево, где несколько магазинов. Сувенирная лавка. Мороженое. Дальше. Магазин одежды. В окне. Привет!

— Я потрясен.

— Я человек-невидимка. Никто не шел за тобой от стадиона, и никто не появлялся здесь, пока не подошел мой лучший друг Фрэнк Хеффнер. А знаешь, ты похож на Фрэнка. И походочка у тебя как у Фрэнка. Может, тебе сменить имя?

— Что ты узнал о Макгриви?

— Расследование закрыто. Поджог. Пересмотру не подлежит.

Библиотекарь на своем обычном месте — у стола, — снова играет в видеоигру, а чихуахуа лежит на подушке на нижней полке. Парень не узнает Воорта, но пес поднимает уши. Библиотекарь спрашивает, чем может быть полезен, и Воорт, старательно хрипя, чтобы изменить голос, просит книгу о паромах.

— Пожалуйста, распишитесь в журнале, — говорит библиотекарь.

С экрана раздаются взрывы лазерных пушек и тихая музыка.

Воорту плевать на паромы. Ему нужно посмотреть журнал. Вот наконец подпись «Маркуса Сандерса», и Воорт сравнивает ее с подписью Теда Стоуна на контракте с юридической фирмой из Вены. Ага. Конечно, понадобится подтверждение специалиста, но двойные петельки на букве «S» выглядят одинаково. И «е» похожи.

Ярость в душе все сильнее.

«Этих людей послал ты».

— У вас есть ксерокс? — спрашивает он.

Парень, не поднимая головы, машет на чулан. Пес виляет коротким хвостом. Слава Богу, собаки не умеют говорить, думает Воорт.

Потом, уже с улицы, он звонит Микки. Тот отвечает после первого же гудка и жалуется:

— Я теперь не могу даже рубашку купить, не думая о цене. Больше никакой слежки в магазинах. Тошно.

Воорт просит Микки раздобыть фотографию с водительской лицензии Стоуна, чтобы можно было показать библиотекарю. Потом объясняет, что Микки надо сделать, пока сам он будет на реке.

— Мне как-то неуютно оставлять тебя одного, — возражает Микки.

— Мне тоже.

— Никогда не видел, чтобы ты так сердился.

— Действуй, — отвечает Воорт.

Воорт стоит на мостике парохода «Куколка», старого транспортника, который «Мэри-Энн Воорт» и «Элис Воорт» тащат вверх по Ист-Ривер к мореходному училищу Торгового флота. Лишенный двигателей корабль больше похож на огромную баржу, двигающуюся в тишине, а мигрирующие бабочки — тысячи маленьких бирюзовых бабочек — покрывают поручни, отчего они кажутся волнистыми. Река разматывается, как темная, в золотых сполохах, лента. Воорт словно плывет на воздушном шаре, глядя вниз на паромы, яхты, редкие прогулочные катера.

— В свое время я тоже искал «Гусара», — раздается рядом голос Чипа Ливанта, эксперта по затонувшим судам. — Десять лет назад.

Как и все члены команды, они одеты в белые комбинезоны с надписью «МУТФ» — «Мореходное училище Торгового флота» — на спине. Для любого стороннего наблюдателя они ничем не отличаются от дюжины курсантов и сотрудников академии, помогающих доставить новый плавучий класс на место.

Грег сейчас на «Мэри-Энн», получает указания от речного лоцмана, третьего человека на мостике. Устроить Воорта на транспортник — его идея: «Вам обязательно, непременно нужно увидеть реку сверху!» Сейчас он время от времени отдает по радио указания буксирам, которые держатся поблизости, как рыба-лоцман. Подтолкнуть нос. Подтолкнуть корму. Отвязать канат. Адские Врата приближаются.

— Мы не нашли «Гусара», но я всегда верил, что он там, — говорит специалист.

Чип Ливант — энергичный седой человек с густыми зачесанными набок волосами и такими же густыми усами. В темных очках, узких джинсах, клетчатой рубашке и кроссовках «Саукони» он выглядит словно манекенщик из магазина «Гэп». Приставляет загорелую руку ко лбу и время от времени подносит к губам рацию, но ничего не говорит в нее. Издали будет казаться, что он работает. Воорт тоже каждые несколько минут разыгрывает похожее представление с рацией — для безопасности.

— Вижу кита! — восклицает Чип, глядя на северо-восток — на фибергласовую лодку на узкой петле канала в нескольких сотнях ярдов к югу от Адских Врат. Это недалеко от парка Астория, где Воорт нашел утопленника. Всего неделю назад.

Чувствуя, что в горле пересохло, Воорт читает на корме название. «Скиталец» (двадцать пять футов в длину) идет параллельно берегу и против течения, гораздо медленнее, чем прочие моторизованные суда. На корме две фигуры: один человек согнулся над мотком троса, возится с каким-то механизмом, другой стоит перед монитором компьютера. Третий человек — под навесом — управляет лодкой.

«На меня напали трое. На этой лодке трое».

— Если они ловят рыбу, значит, «Гусара» не нашли, — замечает Чип, переводя взгляд на корму. Воорт замечает, как в тридцати футах позади «Скитальца» что-то серебристое несется по воде, словно голодная барракуда.

— Вы уверены?

Его захлестывает волна разочарования. Теория, которую он изложил Эве — что клад тайно нашли, — вчера ночью имела смысл.

«Что я упустил?»

— Может, они только притворяются, что ищут, — говорит он, — Может, они уже нашли. Пометили место. А теперь разыгрывают представление, чтобы обмануть инвесторов. А ночью поднимают клад.

— Такое однажды было во Флориде, — подтверждает Чип Ливант.

Настроение Воорта улучшается.

— Но здесь об этом забудьте.

Воорт вздыхает. Если Грег говорит, что это лучший специалист, значит, он лучший. Чип работал по всему Восточному побережью, поднимал суда, затонувшие на рифах, в реках, в портах, на глубоководье. «Он погружался по заданию ВМС в Персидском заливе, — рассказал Грег. — Думаю, он и сейчас ныряет, но ни за что не признается».

Лицо, красивое, как у кинозвезды, хмурится.

— При таком течении, — объясняет Чип, — если что-то находишь, надо поднимать сразу, пока не унесло. Помечаешь место буйком либо бросаешь канат с крюком и быстренько спускаешься. Там внизу видимость максимум восемь дюймов, а течение может снести незакрепленную находку на четыре мили в любую сторону в зависимости от направления волны. Нельзя тратить время впустую, если удалось найти что-то пропавшее двести лет назад. Притворишься, что ничего нет, а через полчаса и правда ничего не будет. А метку там, где тысячи людей в твое отсутствие ее заметят и полезут проверять, тоже нельзя оставить.

— Так они и вправду ловят, — говорит Воорт. В глубине души он все время сомневался, что здесь действительно может быть клад.

Чип не отвечает. Он наклоняется вперед, снова с интересом уставившись в бинокль.

— С другой стороны… — начинает он и замолкает.

— Что?

— Хм-м-м-м-м-м…

Лучи солнца блестят на темной, мутной воде. Жаркий день, голубое небо. Сопровождавшая их канонерская лодка береговой охраны отстала в полумиле к северу от ООН, чтоб перехватить приближающуюся яхту.

— Что там такое? — не выдерживает Воорт; молчание Чипа невыносимо.

— Видите трос, закрепленный на рыбе?

— Они вытягивают ее.

— Это «Клайн-3000», буксируемый эхотрал бокового обзора. Из-за формы называется «рыбой». Определенно не «Джеометрикс». Так! Трос закреплен наверху в центре. Клиновидные серебристо-черные хвостовые плавники. Так! «Клайн».

— А можно то же самое — и по-английски?

Мимо проплывают северная оконечность Манхэттена и темный канал — место впадения Гарлем-Ривер. В воздухе пахнет солью, дизельным топливом, едкими абразивными смесями, которыми курсанты несколько дней отмывали корабль.

— Простите, — задумчиво бормочет Чип. — Просто…

— Просто — что?

— Ну, если используется боковой обзор, чтобы найти что-то погруженное в ил, значит, ищут ориентиры, понимаете? Не что-то конкретное. Видите того типа у монитора? Когда рыба идет над дном, он получает картинку, вроде аэрофотосъемки. Но корабль с сокровищами погружен в ил, поэтому он ищет контуры на дне или, может быть, торчащие обломки.

— И что это значит? — спрашивает Воорт, стараясь сдержать нетерпение, понимая только, что специалисту что-то кажется странным.

— Все работают по-разному. — Чип идет на попятный.

— Просто скажите то, что собирались сказать.

Не-а. Чип — технарь и не может говорить как обычный человек. Он начинает с мелочей. Шаг за шагом ведет слушателя по всему процессу. Сводит с ума, ждет, пока вы сами сделаете выводы. Он всегда строит рассуждения шаг за шагом, выискивая изъяны в собственных логических построениях.

— Что ж, георадар тоже можно использовать, но в условиях эстуария я бы не стал. В пресной воде, конечно, но в Нью-Йорке из-за солености воды чувствительность радара меньше, импульсы рассеиваются. Все равно что смазанная картинка по телевизору. Разве увидишь футбол? Боковой обзор лучше.

— Футбол? — удивляется Воорт.

Торговое судно потихоньку догоняет лодку. С высоты Воорту лучше видно корму: закрепленные цистерны с балластом, кучки ржавых механизмов или обломки лодочного оборудования. Видимо, все это поднято ныряльщиками.

Члены команды «Скитальца», занимающиеся оборудованием, не поднимают голов.

«Я все равно не смог бы их узнать».

— Что приводит нас к мысли о магнитометре, — продолжает Чип.

Воорт сдается. Поторопить этого типа невозможно.

— Магнитометры тоже похожи на торпеды. Они помогают искать зарытый в землю металл.

Внезапно Воорт понимает — или думает, что понимает.

Сердце колотится быстрее; он говорит:

— Так вы считаете, что они используют какое-то не то оборудование?

— Ну, это вопрос личных предпочтений, но если бы я искал «Гусара», то использовал бы что-нибудь другое.

Воорт смотрит на груду обломков, поднятых со дна. Подносит к глазам бинокль.

«Все, что они подняли, похоже на электронику. Или стекловолокно. Пластик. Все современное, не старое».

Кровь приливает к лицу, в душе вздымается волна уверенности.

— Они ищут не «Гусара», — говорит он. — Они ищут что-то другое.

Чип явно удивлен.

— Не понимаю. Зачем же просить разрешение? Зачем такие хлопоты?

Ну, разумеется, в этом есть смысл, еще какой смысл. Большой кусок мозаики встает на место. Теперь Воорт чувствует, что прав.

— Чтобы можно было спокойно нырять, несмотря на меры безопасности, — медленно начинает он. — В первый день береговая охрана устраивает проверку. Вы показываете разрешение. Они запоминают лодку. К ООН вы не приближаетесь. Становитесь частью пейзажа. Если ищешь что-то незаконное, нужно придумать, как законно обосновать, что находится там, где находишься.

— Так что же такое они ищут? — спрашивает Чип.

— Клад, — отвечает Воорт. — Только современный. Но какой?

 

Глава 12

Леон Бок чувствует запах бананов. Дурной знак.

«За мной наблюдают?»

Он ждет, пока пройдут корабли, и только потом позволяет себе оторвать взгляд от экрана и посмотреть им вслед. Буксиры — судя по трехцветным значкам, воортовские, — уходят на север, к вспененным водам Адских Врат.

Запах становится сильнее, но на борту «Скитальца» фруктов нет, здесь только наемники Бока, катушка троса, капли маслянистой речной воды и закрепленные цистерны с балластом.

Бананы возвращают в прошлое. Леону двенадцать, он снова убегает из приемной семьи, голодный и злой. И залезает в парижскую бакалейную лавку, где набрасывается на лакомства, которые иначе никогда бы не попробовал. Месье и мадам Де Лавери скорее заперли бы его в треклятый чулан, чем накормили чем-то, кроме объедков. Они повара, так их раз эдак, и всю жизнь охают и ахают из-за еды, как дети, разворачивающие рождественские подарки. Но никогда не поделятся с ним деликатесами, которыми он теперь объедается.

Когда из подсобки появляется жандарм, Леон как раз доедает банан, не обращая внимания на возникшее несколько минут назад ощущение: какая-то неуловимая помеха кулинарному счастью, легчайшее беспокойство на периферии сознания и желание броситься наутек — верный знак, что где-то поблизости есть другой человек, и этот человек следит за ним.

Это первое в жизни Леона серьезное нарушение закона. Главная сложность с интуицией в том, что люди обычно не обращают на нее внимания. Но Леон обещает себе, что никогда больше не будет игнорировать такие ощущения, а позже — прогуливая уроки в школе, а потом и на военной службе — он замечает, что запах бананов означает наблюдение.

И теперь Леон Бок сопротивляется желанию схватиться за бинокль. Если надо оглядываться назад, профи просто оборачивается. Так что толку выказывать подозрительность?

«Если бы полиция могла что-то доказать, они были бы здесь, — размышляет Бок. — Так кто же наблюдает?»

Это ведет к следующему вопросу.

«Кто такой Фрэнк Хеффнер?»

Проблема возникла после звонка обезумевшего Стоуна два часа назад, и Бок еще не успел добраться до своего источника в полиции и проверить.

«По описанию Стоуна это не Воорт. Но мне не нравятся совпадения. Не нравится, что за две недели два следователя вышли на Стоуна».

Он вспоминает, как Воорт лежал на полу на автозаправке, связанный и жалкий. Коп испытывал неподдельный ужас и унижение. Но Бок знает, что бывают случаи, когда жертва — вроде бы обезвреженная — неожиданно приходит в себя и яростно бросается на мучителя. Он видел это на поле боя. Запуганный солдат кидается на врага. Единственный способ остановить его — уничтожить.

Отсюда вопрос: действительно ли Воорт уехал?

Бок ощущает страх не так, как другие люди: учащенное сердцебиение, пересохший рот. Для него страх — это нарастающие материально-технические проблемы, ощущение, что надо давить сильнее, быть внимательнее.

Сердится он тоже редко. Эмоции ведут к несдержанности.

На самом деле, как он теперь понимает, на реке всегда кто-то наблюдает. Таковы особенности работы на открытом месте. В узких каналах лодка гораздо заметнее. Оживленное движение не помогает затеряться. Береговая охрана — источник постоянной опасности, выспрашивают, есть ли у него разрешение нырять или нет. Полиция проверяет каждый день.

«Если бы они знали, что лежит на дне, меня бы окружили».

Но, черт возьми, сложные задачи придают жизни вкус.

— Я закрепил рыбу, Леон, — говорит механик по имени Андре, бывший специалист французского флота по гидролокации, бывший ооновский миротворец, контрабандист, разыскиваемый за убийство.

Трос начинает разматываться. Бок вздыхает. Он предвидел сложности, когда брался за работу. Потому и потребовал тройную плату — и потому Стоун согласился без возражений, зная, что купил услуги одного из лучших специалистов в мире. Зная безупречное досье Бока — предмет его гордости.

На юге вертолет армии США делает круг над гаванью: очередной антитеррористический облет должен убедить граждан, что правительство защищает их. Бок улыбается. Заметить сверху удастся разве что самую неприкрытую угрозу, и толку от таких наблюдателей никакого, они бесполезны с момента, когда террористы бросятся бежать. Буксиры ушли. Город смотрит на них сотнями тысяч окон. В любой момент он на виду у миллиона человек, но им не хватит знаний понять, что у них перед глазами.

— Леон, я не понимаю, почему не могу найти ее, — рычит Андре, выглядывая за борт. — Как она могла просто исчезнуть?

— Возможно, течением затянуло еще куда-то.

Время истекает. Катер идет вдоль сегодняшнего участка, и на мониторе перед Боком разворачивается электронная панорама трех веков городской жизни. Сбоку на дне лежит «студебекер». Рядом ствол пушки. Затонувший баркас, холодильник, тележные колеса, лошадиные скелеты, песчаная баржа, большой алюминиевый контейнер, забитый китайской контрабандой, ящик с военной формой времен Гражданской войны, ящик канадского виски времен Великой депрессии. Там, внизу, настоящий музей разложения.

Бок проплывает над свалкой истории, это целая энциклопедия брака, бесполезного хлама, старья и гниения.

— Мне надо на берег, — приказывает он, все еще обдумывая проблему с детективом.

— Но еще светло.

— Оставайтесь здесь. Если что-то всплывет — звоните.

— Это каламбур?

За шестнадцать минут «Скиталец» достигает берега возле района Лонг-Айленд-Сити, останавливается у нового причала. Бок набирает на сотовом международный код и номер в Дели, Индия, — лучшем на свете месте для найма недорогих и высококлассных специалистов по компьютерам. Это знают все, кто владеет предприятиями во многих странах. Службы безопасности Индии не связаны с Интерполом или правоохранительными органами США. Качество связи просто замечательное. Словно говоришь с человеком с расстояния в восемь футов, а не восемь тысяч миль.

— Сингх слушает! — На заднем плане Бок слышит индийскую музыку — ситар и цимбалы — и раздражающе высокий женский голос.

Он называет номер своего счета. На этой линии не используются имена. Бок никогда не встречался с Сингхом. В эпоху глобализации децентрализация — ключ ко многим успешным коммерческим предприятиям. И к преступлениям.

— Рад слышать ваш голос, сэр, — говорит Сингх.

— Мне надо, чтобы ты взломал систему Полицейского управления Нью-Йорка, — говорит Бок. Его источник в управлении еще не перезвонил.

— Это не взлом, сэр. Это простой доступ. Я могу воспользоваться одним из тех паролей, которыми вы меня снабдили.

— Мне надо знать все о детективе Фрэнке Хеффнере из отдела «висяков». Номер социального страхования. Послужной список. Семейное положение. Награды.

— Я заберусь через Финляндию. Даже если там есть наблюдение, они ничего не смогут отследить.

— Как угодно. Запиши имя, адрес и номер телефона. Проверь все базы данных. Перекрестные ссылки. Номер удостоверения личности. Водительская лицензия. Кредитная история. Обычный поиск по США. И скажи мне, если что-то покажется неправильным.

— Я не уйду домой, пока вы не будете удовлетворены, сэр. Вот еще по другому делу: вчера в Аргентине Конрад Воорт дважды воспользовался карточкой «Мастеркард». Он оплатил старинный сундук и рыбный обед на двоих в ресторане в Ла-Плате. У него сохраняется бронь на рейс в Нью-Йорк, на следующую субботу. По словам нашего связного в авиакомпании, сегодня он подтвердил вылет из Буэнос-Айреса.

— Проверь еще бронь Камиллы Райан.

Бок прерывает связь. Все равно что-то кажется неправильным.

Он вспоминает слова Стоуна: «Хеффнер сказал, что живет один. У него нет личной жизни. У него есть только работа». Это угроза? Или приглашение?

«Скиталец» высаживает Бока у маленького причала. Он находит свой десятилетний «аккорд» — купленный, а не арендованный — на грязной стоянке. Выбирает один из двух заранее подготовленных пластиковых пакетов в багажнике. Темный парик, кепка «Филлиз» на коротко стриженных волосах, трикотажная рубашка «Хофстра» и темные очки «Рейбанз». Кусочки пластыря закрывают татуировки на костяшках пальцев. Подкладки помогают расширить плечи и увеличить живот.

«Используй маскировку один раз, потом избавляйся от нее. Даже если тебя сфотографируют, одежды уже не будет».

Он сверяется с подробной картой, потом направляется в Куинс, слушая по радио обзор происшествий за день. Доллар падает. На Ближнем Востоке снова назревает война.

Через двадцать две минуты Бок подъезжает к кварталу Фрэнка Хеффнера, словно разыскивая парковку. Можно было бы послать сюда кого-то другого, но шестое чувство подсказывает, что работа требует повышенного внимания. Улица раскрывается мозаикой возможных засад — городская диорама, частью которой могут быть враги.

Бок смотрит на небольшие коробки домов и аккуратные газоны. В конце лета клены еще цветут. Он едет мимо кирпичных многоквартирных домов — такие строили после Второй мировой войны. Хеффнер живет здесь, если верить визитке, которую он дал Стоуну.

Двое детей на велосипедах. Машин из службы доставки нет. Мусоровозов нет. Мамаш с колясками нет. Если кто-то наблюдает, то с крыши или из окна.

Во время второго круга — в Нью-Йорке водители ездят кругами, отыскивая место для парковки, — Бок замечает белого парня в припаркованном «камаро», и звонит Сингху, чтобы узнать о водителе. До сведений о регистрации автомобилей из Дели добраться не сложнее, чем из Куинса.

— Границы, — сказал ему однажды Стоун (чувствовавший себя в безопасности и потому настроенный снисходительно), — обеспечивают лучшую защиту.

Бок ставит машину и проходит два квартала пешком. «Камаро» уехал. Места тихие, хотя рядом школа. Мальчик в шортах и футболке выгуливает собаку. Пожилая женщина толкает тележку с покупками, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Две девочки-подростка хихикают, притворяясь, будто не видят мальчика с газонокосилкой, а тот смотрит на них разочарованно — ведь его не замечают те, на кого он хочет произвести впечатление.

Бок заходит в маленький сквер наискосок от дома Хеффнера и открывает «Дейли ньюс». Выхода нет, приходится пойти на риск. Он чувствует твердую поверхность девятимиллиметрового ствола «хеклер-и-кох» на бедре, под трикотажным свитером, и легкий револьвер «смит-и-вессон» на лодыжке, под джинсами. В ножнах на правом боку — швейцарский нож.

«Ну, Фрэнк, давай-ка поглядим на тебя».

Консьержа нет. Видно, что звонок у центрального входа работает, потому что посетителям приходится ждать, прежде чем войти. На визитке Хеффнера указан номер «4Б».

Бок осторожно осматривает крыши, зеленые изгороди, машины. Выискивает щель в занавесках, вспышку солнца на линзах камеры или бинокля наблюдателя, задремавшего было, но теперь приподнимающего голову над приборной панелью, чтобы оглянуться.

Ничего. Но нельзя сидеть на скамейке слишком долго.

Бок идет в торговый район и покупает на рынке целую сумку продуктов. Упаковки кофе «Фолджерс». Лапша. Укроп. Кексы. И — самое главное — три толстых пучка краснолистового салата. «Ненавижу супермаркеты. В них никогда не бывает по-настоящему свежих продуктов».

— Вы здешний? — спрашивает кассирша, окидывая его сексуальным взглядом.

— Мне, пожалуйста, бумажный пакет. Не пластиковый.

Пластиковые пакеты несут в руках. Бумажные — перед собой. Вот в чем суть.

По пути назад он останавливается, наклоняется, перекладывает «смит-и-вессон» в бумажный пакет. Так безопаснее. Пистолет, проложенный листьями салата, не будет греметь, стукаясь о бутылку и банку.

Сингх перезванивает, когда Бок возвращается в квартал Хеффнера; он старается подгадать так, чтобы подъездная дверь не успела закрыться, выпустив жильца.

— Фрэнк Хеффнер прожил по этому адресу пять лет, согласно телефонным счетам и налоговой декларации. У него есть одна кредитная карточка, но он ничего ею не оплачивал. Этот момент показался мне странным, сэр.

— Двойная премия, Сингх.

— А еще Камилла Райан только что перебронировала билет. Она вернется домой завтра утром. Рейс 23 «Америкэн эрлайнз», прибывает в аэропорт Кеннеди в девять тридцать утра. Это через шестнадцать часов.

— Но у Воорта осталась бронь на субботний рейс?

— Возможно, они поссорились, и женщина решила вернуться пораньше.

— Значит, девять тридцать утра? — сухо произносит Бок. — Не похоже на радостное возвращение.

Бок легко проникает в дом и поднимается на лифте на четвертый этаж. Лифт пуст. Коридор пуст. Бок мягко ступает; чувствует запах жареной рыбы, прикидывает откуда; слушает звуки за закрытыми дверьми: новости, спор, классическая музыка. Решает, кто из жильцов лучше всех отреагирует на вопрос: «А разве Ленни Шустер больше в „4Б“ не живет?»

Стуча, он вспоминает, как однажды в Африке видел, как крестьяне заманивают в ловушку леопарда. Привязывают к столбу ягненка и прячутся.

Бок не злится. В конце концов, он сам выбрал жизнь по жестоким законам практичной логики.

До ее рейса еще масса времени.

Воорт получает сигнал отбоя от Микки и въезжает на подъездную дорожку к дому капитана Макгриви на Стейтен-Айленде. Трава скошена, дом покрашен. Перед домом стоят другие машины. Семьи буксирщиков, по словам Грега, скинулись, чтобы помочь старикам.

«В прошлый раз на меня напали после визита к Макгриви».

Ожидая, пока капитан подойдет к двери, Воорт вспоминает разговор с Чипом Ливантом, специалистом по затонувшим судам. Они стояли на мостике «Мэри Энн». Воорт спросил:

— Что, если эти типы искали не «Гусара», а что-то поменьше: простую лодку или какой-то груз, — какой величины вещь можно найти гидролокатором бокового обзора?

— Хм-м-м-м-м, хороший вопрос. — Ливант погрузился в размышления.

Воорт закатил глаза. Опять двадцать пять.

— Как-то я нашел винтовку. Возле Майами, для Бюро по контролю за алкоголем, табачными изделиями и огнестрельным оружием.

— Такую мелочь?

— Ну, это было в океане, на чистом песке. Вам же нужна Ист-Ривер, верно?

— Верно.

— На реке оживленное движение, так что найти винтовку было бы трудно. Не-а. Простите. Винтовка — это только если очень повезет.

— Я не говорил, что это винтовка. Я спрашивал, что можно найти, а не что нельзя, — вспоминает свой ответ Воорт.

— Ну-у-у-у, для поисков чего-то небольшого надо настроить гидролокатор по-другому, использовать более короткий диапазон. И конечно, от глубины это тоже зависит.

— Конечно.

— Ну-у-у-у, вообще-то в Голландии полиция пробовала с телами. Боковой обзор неплохо справляется при поиске тел в океане, но не в замусоренных каналах. Голландцы веками сваливали всякое дерьмо в эти свои каналы.

Воорт вздыхает:

— Значит, тело тоже исключается.

— Возможно. Но не наверняка. Это может быть тележка для покупок. Якорь с цепью… особенно если цепь длинная. Деревянный сундук. В проливе Лонг-Айленд можно найти, скажем, ловушку для омаров. С лодок падает столько всякого барахла, что я даже не знаю, с чего начать.

— Какого барахла?

— Все, что можно погрузить, можно и потерять. Контейнеры. Черт, даже ракеты.

— Ракеты? — Сердце Воорта забилось быстрее.

— Однажды я для ВМС нашел ракету класса «воздух-воздух». Два метра в длину, двадцать пять сантиметров в диаметре. Не могу рассказать вам где. Нельзя. Разумеется, найти более крупную ракету было бы легче. Но ракеты через Адские Врата не возят. По крайней мере, мне так кажется. Да это, конечно, и не положено.

Воорта бросает в пот, когда он вспоминает об этом. Капитан Макгриви открывает дверь. Он постарел, побледнел, похудел и согнулся, словно за несколько дней состарился на несколько лет. Увидев значок «Фрэнка Хеффнера», устало качает головой:

— Уходите. Я уже говорил с полицией.

Дверь начинает закрываться.

— Сэр, это я, кузен Грега. Конрад Воорт.

Дверь останавливается, и рассеянные бледно-голубые глаза в замешательстве щурятся через толстые линзы.

— Почему вы так одеты? — спрашивает Макгриви.

— Те, кто убил ваших сыновей, напали и на меня.

Макгриви застывает. Гнев придает лицу красок, делает взгляд более сосредоточенным. На мгновение он словно помолодел.

— Вы прячетесь от них?

— Я работаю. Можно войти?

Пахнет в доме чудесно: томатным соусом, чесноком, луком, жареной курицей. Жизнью. Соблазнами.

— Кто-нибудь из семей буксирщиков всегда здесь, — объясняет Макгриви. — Говорят, что заглядывают просто так, но приходят и уходят по очереди. Благослови их Бог. Вы, Воорты, лучшие.

— Мне надо поговорить с вами наедине, сэр.

Макгриви ведет его мимо кухни, в которой две женщины моют тарелки, и гостиной, где миссис Макгриви сидит с другими женщинами — пьют кофе, играют в карты. Кабинет в глубине дома: металлические столы, картотечные шкафы, факс, несколько телефонов и кипы бумаги картонных коробок. На стенах дешевые картины с изображениями буксиров. Сюда не заходили всего три недели, но в комнате уже пахнет плесенью. На столах густой слой пыли.

— Это первое судно, которым владела наша семья, — говорит Макгриви, указывая на картину маслом, изображающую старый двухтрубный пароход на угле. — Построено в 1909 году. На этом буксире мой прадед помогал вести линкор «Худ», его потом потопил «Бисмарк».

— Мне очень жаль, что опять приходится задавать вам вопросы.

— Поймайте тех типов, что убили моих сыновей.

— Мне бы хотелось проверить ваши финансовые отчеты. И ваших сыновей тоже. Счета. Банковские счета. Чеки на покупки. Гарантии.

Макгриви смотрит на груду увязанных картонных коробок в углу.

— Бумаги Кевина у него дома. Но Бад был холостяком. Мы очистили его квартиру. Это его хлам. Я могу помочь?

Ему явно нужно какое-то занятие, и Воорт отвечает:

— Конечно. Давайте рассортируем финансовые документы.

Они вместе разбирают коробки. Воорт просматривает коллекцию дисков, собрание бейсболок с автографами, набитую свитерами коробку с надписью «Армия спасения».

Из-за крышки другой коробки раздается голос Макгриви:

— Здесь его счета.

Последние оплаченные счета покойного: электричество, газ, телефон. Ничего интересного. Надо будет попросить Микки проверить телефонные номера, на которые были звонки. Воорт находит гарантию на широкоэкранный телевизор «Сони».

— Куплен четыре недели назад, семнадцатого августа.

Что-то тихо щелкает в голове, когда он находит еще одну гарантию — на микроволновку. Дата покупки тоже семнадцатое августа. Так-так.

— Оплачено наличными.

— Вот квитанция из «Файлинс», — говорит Макгриви. — Новый костюм. Рубашки. Галстуки. Сукин сын. За наличные. В тот же день.

— А время покупки?

— Одиннадцать утра. Если он делал покупки, значит, у нас не было работы. Думаете, им заплатили в то утро или накануне?

— Не знаю. Давайте смотреть дальше.

По совету Воорта Макгриви звонит невестке, вдове Кевина, и спрашивает, не делал ли и он тоже больших покупок во второй половине августа. Нет, повторяет он ее ответ, ничего такого не было. А не проверит ли она ящик на кухне, куда складывала гарантийные талоны?

Старик ждет, слушает и прерывает ее:

— Просто скажи. — Повесив трубку, он смахивает слезы. — Билеты в круиз для меня и Эдны. Она всегда хотела увидеть Аляску. Они собирались сделать нам подарок на нашу годовщину на следующей неделе.

— Простите, сэр, — говорит Воорт.

Макгриви на минуту задумывается и начинает рыться в верхнем ящике картотеки. Его склоненная шея кажется хрупкой и тощей, Воорту видны кости у основания черепа, тонкая, усыпанная печеночными пятнами кожа. Со спины возраст всегда заметнее.

— Все по ремонту, — бормочет Кэп Макгриви, вытаскивая папку.

Воорт подходит ближе, смотрит через плечо старика на кипу фактур, счетов, оплаченных чеков.

— Они заказали целую серию работ. Краска. Новая печь. Новое навигационное оборудование. Восемнадцатое августа. Новые швартовочные амортизаторы, модные такие, не просто старые шины. Теперь это все бесполезно. Две тысячи долларов! Восемнадцатое августа. Еще они наняли ныряльщика — проверить руль.

— Они во что-то врезались, — задумчиво произносит Воорт.

— Это возможно. Новая краска. Новые амортизаторы. Ныряльщик. Это возможно, но ремонт происходит регулярно.

— Если они с кем-то столкнулись, то не сообщили об этом, — говорит Воорт. — В компьютере ничего не появилось.

Макгриви пожимает плечами:

— Могу себе представить, что произошло. Да, вполне могу представить, что они взяли деньги за то, что не сообщат о происшествии. Все решается полюбовно, особенно если ущерб небольшой. Зачем звать Береговую охрану? Зачем рисковать, сообщать о страховом случае, чтобы тебе увеличили стоимость страховки? Может, был туман. Произошло столкновение, или, может, просто кто-то промахнулся. Может, что-то упало в воду.

— Где бортжурнал за семнадцатое и восемнадцатое?

— Сгорел.

— Отлично.

— Но у меня есть список работ, которые мы выполняли в эти дни. Помните, сделки заключаю я. Они работают.

Воорт замечает, что Макгриви только что соскользнул в настоящее время, словно его мальчики еще живы и сейчас просто на корабле, работают. Старик даже как-то распрямляется.

Макгриви скидывает с вращающегося стула пачку журналов «Шип-энд-Харбор» и включает компьютер. Пальцы нажимают на клавиши с удивительной ловкостью. Появляется список работ.

— Восемнадцатое августа. Ничего, — подтверждает Макгриви. — Видимо, это был день покупок. Семнадцатое? Утром мы перевозили мусорные контейнеры в Джерси, в двенадцать тридцать — подъемный кран на старый судостроительный завод. Последний заказ — ночью. Они провели баржу вверх по Ист-Ривер в Куинс.

Воорт смотрит, как моргает курсор. Каждая вспышка вливает в него дополнительную энергию. Словно по мозгам стучит.

— Они шли через Адские Врата?

— Прямо мимо Ла-Гуардии.

— Что было на барже?

— Просто песок на свалку.

Перед мысленным взором Воорта появляется баржа. Ночь. Гора песка и взбаламученная вода. Он добавляет звезды к картинке. Буксир идет мимо здания ООН, и к ним пристраивается Береговая охрана.

— Стала бы Береговая охрана проверять, что под песком?

— Если они поднимаются на борт, то проверяют буксир, а не баржу. И даже если это случается — всего пару раз в году, — обычно это проверка на наркотики.

Может быть, думает Воорт, сыновьям Макгриви заплатили за перевозку чего-то, и это что-то упало в воду. Может быть, приближалась Береговая охрана, сыновья заволновались и сбросили груз за борт, с буксира или баржи.

Макгриви качает головой, словно догадался о мыслях Воорта.

— Мои сыновья не сделали бы этого! Никаких наркотиков. Ничего незаконного. Может, они вообще ничего не везли. Может, они просто что-то увидели, или произошла авария, и им заплатили.

— Не говорите никому, что я приходил, капитан Макгриви.

Когда Воорт уже выходит, Макгриви хватает его за рукав.

— Отцы не должны переживать сыновей, — говорит он.

Смеркается. Расследование, кажется, запутывается, а не распутывается, раздраженно думает Воорт, вспоминая слова Чипа Ливанта о ракетах.

Чем дальше, тем хуже.

Он едет на север к мосту Бронкс—Уайтстоун, потом по Парковой магистрали Хатчинсон-Ривер в Коннектикут. Из Бриджпорта сворачивает на шоссе № 8 к границе Массачусетса. Дорога сужается до двух полос. Становится прохладно. Осень в Новой Англии наступила рано. На придорожных лотках продают яблоки. В свете фар мелькает бахрома кленовых листьев. Из труб тянет дымком. Воорт включает отопление в машине.

Хафт сказал, что Кэл Куинонс, режиссер, ушедший с Эн-би-си, переехал в Массачусетс. Он умер от рака. Осталась жена.

Воорт пытается дозвониться до Камиллы, но телефон не отвечает. Он ощущает укол вины. Настолько заработался, что не созванивался с ней с самого утра. Сейчас почти половина десятого, целых тринадцать часов с последнего разговора.

Он собирается попробовать снова, но тут звонит Микки:

— Новости и хорошие, и плохие, Кон.

— Очень важно соблюдать баланс, да.

— Кто-то добрался до послужного списка Фрэнка Хеффнера. Проникли извне, но пароль принадлежит лейтенанту Тому Бойнтону из Двадцать девятого. Его не было на работе, когда это произошло. Слышал о таком?

— Ну а плохая новость?

— Ты еще спрашиваешь? За тобой идет охота. И Бойнтон участвовал в расследовании поджога пять лет назад. Именно он беседовал со Стоуном.

Воорт тихо свистит.

— Ага, вот именно, — говорит Микки. — Эва велит играть по-твоему. Что скажешь? К ногтю его или последить пока?

— К ногтю за что? — интересуется Воорт. — Все, что у нас есть, — это доступ к данным под его паролем.

— Сюда и надавить.

— Нет, — говорит Воорт. Он на сельской дороге, едет мимо пастбищ, птицеферм, иногда попадаются дома. В темноте приходится снизить скорость, чтобы успевать читать фамилии на почтовых ящиках. На таких ящиках есть маленькие металлические флажки. Он продолжает, поглядывая в окно: — Как только мы возьмемся за Бойнтона, Стоун узнает, что мы все понимаем. Надо заманить его, а не спугнуть. Заставить его сделать ход.

— Что с тобой? Такое впечатление, что ты хочешь, чтобы этот тип нанес удар. Почему бы не спугнуть их? По-твоему, они посмеют напасть на семью копа, когда управление настороже?

— А они не решат вернуться через год? — говорит Воорт. — Можешь дать такую гарантию?

— Кон, так что же тут главное: защитить людей или расплатиться за то, что с тобой сделали на автозаправке? Я знавал копов, которые так и не смогли стать прежними после угроз. Что до меня, то я верю в расплату. Но для тебя это в новинку.

Воорт ощущает, как пульсирует в висках кровь. Ему не хочется размышлять над этим вопросом. Он говорит:

— Они убили по крайней мере шесть человек, и мы не можем этого доказать. Они прикрыли журналистское расследование. Они купили по крайней мере одного копа. Они подстрелили меня чертовой иглой, и, если то, что я слышал, верно, украли столько денег, что хватит выплатить государственный долг.

Воорт рассказывает обо всем, что узнал сегодня. Подробно описывает визит к Хафту, к Макгриви, плавание на буксире. Нажимая на тормоза, чтобы не задавить бредущего вразвалку дикобраза, он заключает:

— Нет там никакого клада. Но что же там за чертовщина?

— А почему не послать полицейских ныряльщиков прочесать реку? — спрашивает Микки. — Найдем первыми?

Фары Воорта выхватывают металлический почтовый ящик с белыми буквами, складывающимися в фамилию «КУИНОНС». Грунтовая подъездная дорожка карабкается на холм. Дома за деревьями не видно. Похоже, жена по-прежнему живет здесь.

— Найдем первыми что? Там, внизу, видимость шесть дюймов, а то, что они ищут, может быть размером с телевизор. Они-то знают, что это, и все равно до сих пор не могут найти. Лучше наблюдать. И взять их, когда найдут. Или заставить их сначала напасть на нас.

— Сначала на тебя, Кон.

Воорт трясется по грунтовой дороге, а Микки саркастически фыркает и добавляет:

— Н-да, все, что нам нужно, — это люди, чтобы следить за ними круглые сутки: ныряльщики, вертолеты, приборы ночного видения. Вызывай войска. Эве это понравится, учитывая нехватку людей. С какого задания ей, по-твоему, снимать ребят? С ключевых матчей Национальной лиги? А ведь настоящая проблема в том, что у тебя нет ни единой зацепки насчет того, что ищет Стоун, ни единого доказательства, что это противозаконно, да и вообще того, что он к этому причастен. Все, что ты сказал, — только предположения.

— По крайней мере я последователен.

— Ладно, черт возьми, я послежу за Бойнтоном! Проверим его телефон. Может, нам повезет, и он позвонит Ларри Кингу и во всем признается по центральному каналу.

— До свидания. — Воорт выключает фары, останавливаясь перед крепким с виду белым домом в викторианском стиле. Окна светятся и наверху, и внизу. На крыше дома — площадка с перильцами, на веранде качели и гамак. К перилам прислонена пара горных велосипедов. К крыльцу ведут деревянные ступени. Воорт выходит из машины. Судя по доносящимся из дома звукам, там слушают вечерние новости по Пи-би-эс.

Когда Воорт звонит в дверь, телевизор замолкает, потом раздается стук каблуков по деревянному полу. Открывается входная дверь. Открывается внутренняя дверь с сеткой от насекомых. Хозяйка даже не спрашивает сначала «кто там?». Да, это вам не Нью-Йорк. Перед Воортом привлекательная женщина лет сорока с короткими темными волосами и мягкими морщинками вокруг добрых глаз миндалевидной формы. Пахнет от нее корицей и шоколадом. Кто-то бегом поднимается наверх. У Кэла Куинонса остались дети, вспоминает Воорт, показывая значок.

— Это значок детектива из Нью-Йорка, — говорит женщина. На ней джинсовая рубашка. — Вы заблудились, детектив Хеффнер?

«В сущности, да».

Некоторые жены знают секреты мужей. Другие ничего не подозревают. Возможно, те, кто напал на Воорта две недели назад, угрожали Кэлу Куинонсу. Или даже убили его. Это заставляет Воорта на мгновение ощутить близость с этой женщиной. Хочется открыть ей свое настоящее имя, но он не делает этого. Ему не нравится лгать ей, но так безопаснее.

Его, детектива Хеффнера, привела сюда интуиция, объясняет он. С юридической точки зрения она совершенно не обязана говорить с ним, но на карту поставлена жизнь многих людей. Он, детектив Хеффнер, считает, что пять лет назад ее муж покинул Эн-би-си потому, что ему угрожали. Он, детектив Хеффнер, считает, что те же люди, что угрожали ее мужу, за последние две недели, по-видимому, убили еще трех человек.

Женщина кивает. Очаровательно поджимает губы. Она совсем не удивлена.

— Так вы приехали за кассетой, да? Вы узнали, что Кэл сделал копию.

— Да, — ухитряется выдавить ошеломленный Воорт.

Женщина вздыхает и словно бы уходит в себя, возвращается к какому-то личному, болезненному воспоминанию. Дверь открывается шире. Она отступает, пропуская Воорта в дом. В коридоре валяются обычные подростковые вещи: бейсбольные перчатки, скейтборд, грязные кеды, учебники.

— Не знаю, почему я сохранила кассету, — говорит женщина. — Кэл, бывало, ее все смотрел и пересматривал. Каждый день мучился от того, что с ним сотворили.

Воорт понимает, что сейчас получит хоть какие-то ответы.

— Хотите кусочек шоколадного торта? — спрашивает миссис Куинонс.

 

Глава 13

— Выйдя замуж, я попала в семью воров и трусов, — говорит на кассете Антония Нидаль.

В цокольном этаже тепло, свет приглушен. Доротея Куинонс уютно свернулась в кресле, поджав ноги, — в такой позе, думает Воорт, обычно смотрят телевизор, читают журналы. Наверху бегают дети. На столе благоухает шоколадный торт. Гостиной с телевизором полагается быть убежищем, но в этом доме она превратилась в камеру пыток, в которой миссис Куинонс, как раньше ее муж, запирается с копией пленки с Эн-би-си.

— Когда я выходила замуж, то и понятия не имела, что за человек Яффа на самом деле, — продолжает рассказывать уроженка Бруклина Антония, жена бывшего дипломата.

Воорт напряженно вслушивается в каждое слово. Качество записи великолепное. Женщине, по оценке Воорта, под тридцать, у нее золотистая кожа и роскошные белокурые волосы, но губы тонкие, крепко сжатые от постоянного недовольства. Вся нежность или сексуальность, которыми она, вероятно, когда-то обладала, словно исчезают с каждым произнесенным словом.

— Я думала, он такой утонченный и образованный. А он оказался наркоманом и настоящим кобелем.

Она работала дизайнером интерьеров и с будущим мужем познакомилась, когда ее пригласили переделать его роскошную квартиру в Ист-Сайде.

— Я стала еще одним украшением! — выкрикивает Антония. Воорт предполагает, что квартира получилась чрезмерно яркая — такая же, как и сама женщина. Черный брючный костюм от Армани явно дорогой и прекрасно сидит, но изумрудная брошь и кольцо слишком большие, туши на ресницах слишком много, губная помада слишком яркая. Это для ночного клуба, а не для музея. Для Бритни, а не для Баха.

— Семье Яффы принадлежит половина строительного бизнеса в Палестине. Я прилетала на Рождество и видела нищих на улицах. ООН отправляла помощь, но калеки никуда не девались, зато семья покупала новые машины. — Она указывает на фотографию на столе. — Эти фотографии на яхте Теда Стоуна сделал частный детектив.

На увеличенных снимках красивый темноволосый мужчина в черных плавках и солнечных очках стоит на четвереньках, а грудастая обнаженная женщина сидит у него на спине, широко раздвинув ноги. Женщина пьет пиво из бутылки. Лицо мужчины блестит от наркотиков и сексуального возбуждения. Он смеется и подвывает, изображая собаку.

— Это было снято с берега. Во время таких особенных вечеринок Стоун распускает команду по домам. Яффа говорил, он заключает там сделки.

«Какие из ее обвинений истинны? — спрашивает себя Воорт. — А какие рождены обидой и гневом?»

Так или иначе, вот еще один человек погиб, когда его жизнь пересеклась с жизнью Стоуна, — счет растет. Когда делалась запись, эта женщина не подозревала, что через несколько дней она, ее дети и муж будут мертвы.

— Даже не знаю, где Яффа теперь живет. Где-то в Европе — развлекается.

Женщина пристально смотрит в камеру, ожидая, что слушатели разделят ее гнев. Но есть в этом негодовании какая-то неискренность. Слова слишком резкие и напыщенные, размышляет Воорт.

— Мне следовало бы догадаться, что что-то тут нечисто.

— Она понятия не имела. Да уж, — вздыхает Доротея Куинонс.

— Забавная была жизнь, — откликается Воорт.

— Яффа начал напиваться дома. Употреблял наркотики. Болтал и хвастался, а потом ничего не помнил. Он был пьян, когда рассказал мне о Теде Стоуне.

От одного упоминания этого имени Воорта бросает в жар.

— Яффа называл его «Мистер Пять Процентов». Говорил, что Стоун работал в ООН и знал, кто связан с коррупцией за границей. Не обязательно высокопоставленные чиновники. Люди со связями. Стоун развлекал их, объяснял, что, конечно, сейчас дома у них все прекрасно, но что, если все рухнет? Поглядите, что случилось на Филиппинах, в Иране, в Панаме? Стоун стал воронкой, засасывающей нелегальные средства. Создал собственную частную систему безопасности для наблюдения за журналистами и полицией в странах, где они работают… ну, понимаете, чтобы гарантировать, что никакие новости сюда не дойдут. Они делали с людьми ужасные вещи.

— Например, прижигали гениталии, — шепчет миссис Куинонс.

Воорт останавливает запись, и лицо Антонии Нидаль застывает — огромное, перекошенное, разъяренное. Он смотрит на живую женщину в кресле, и та отводит глаза.

— Я видела шрамы, — говорит Доротея, уставившись в угол. — Они так и не зажили. Кэл перестал заниматься со мной сексом. Он бы не пошел к адвокату. Очевидно, те, кто покалечил его, сказали, что следующей буду я. И знаете что? Я виню себя за то, что Кэл сломался. Он пытался защитить меня.

Ее слова наполняют Воорта стыдом, он вспоминает Камиллу. Неужели и она там, вдали, тоже одна, винит себя за ужасы в голове жениха? Застывшее лицо смотрит с экрана. Миссис Куинонс старается не встречаться с Воортом взглядом. Она погружена в воспоминания, снова и снова прокручивает их в памяти.

— Наверное, прямо сейчас это не будет иметь для вас большого значения, — говорит Воорт, — но мне случалось говорить со многими людьми, которые обвиняли себя в том, чего ну никак не смогли бы предотвратить. Всем кажется, что произошла какая-то ошибка, но страдают-то каждый раз хорошие люди.

Доротея отворачивается и вытирает глаза, но она явно благодарна ему. Воорту кажется, что он участвует в разговоре между всеми четырьмя жертвами Стоуна: миссис Куинонс, Кэл, погибшая женщина и обесчещенный коп.

— Доротея, когда любишь — самое худшее, что нельзя сделать невозможное, но ты все равно думаешь, а вдруг сумел бы.

— Те, кто пытал Кэла, хотели именно унизить его, — говорит она. — Для них он был не значительнее насекомого. Они все совершенно сознательно делали, не со злости. Собственная ничтожность задела его больнее всего.

У Воорта внезапно перехватывает дыхание: вспоминается свистящее дыхание возле уха, прикосновение чужой плоти.

— Запись каждый день напоминала Кэлу о том, что произошло. Он даже не представлял, что его могут так унизить.

Воорт вспоминает, как чужие руки раздвигали ему ягодицы. Он снова запускает запись. Остающийся за кадром Кэл Куинонс уверенным тоном спрашивает Антонию Нидаль:

— Как Стоун организовал систему по отмыванию денег?

— Когда он работал в ООН, его много лет направляли в места, где помощь исчезала. Он подружился с людьми, которые этим занимались. Позже деньги переправляли Стоуну через легальные юридические фирмы и банки за границей.

— Но в отмывании денег нет ничего нового, — говорит Кэл. — Что такого придумал Стоун?

Миссис Куинонс нажимает кнопку «Пауза».

— Масштабы были огромные! — восклицает она. — Кэл растолковал мне теорию. Я объясню лучше Антонии. Но доказательств не было. Только голословные утверждения. И люди, живущие очень, очень хорошо.

— Я все равно хотел бы услышать, — говорит Воорт.

— Стоун находит лазейки в законах. Деньги приходят к нему через столько рук и переводов, что никто ничего доказать не может. Его клиенты — военные преступники. Он скупает для них водные угодья в Аризоне. Недвижимость на Лонг-Айленде. Магазины. Кооперативы. Кэл говорил, что правительство устраивает жуткие скандалы, когда американцы тратят деньги за пределами страны, но облегчает ввоз капиталов. Кэл составлял списки военных преступников или подозрительных иностранных бизнесменов, которые исчезли, когда их правительства пали. Он полагал, что теперь они живут здесь. Что Стоун привозил их сюда и устраивал.

Доротея снова нажимает кнопку «Пауза», воспроизведение возобновляется. На экране Антония Нидаль кривится от ненависти, старея на глазах. Все равно что смотреть ускоренную перемотку течения жизни. Ее будущее становится настоящим.

Кэл Куинонс просит:

— Расскажите мне об остальном. О системе безопасности Стоуна.

— Леон Бок? Муж прозвал его Говорящим Мертвецом. По его словам, там, где появляется Леон, кто-то обязательно умирает.

Воорт замирает. Дыхание застывает в горле.

Антония вдруг надувает губы.

— Послушайте, вы обещали, что, если все удастся, поможете мне получить работу.

— Помогу, — успокаивает режиссер. — Но расскажите мне побольше о Боке. — Ему кажется, что он управляет ситуацией, что он умный и защищенный. Задавая слишком много вопросов, мечтает переиграть противников, которые уже на два шага впереди.

— Никто не знает, где Бок живет, откуда он родом или даже действительно ли его так зовут. Муж говорил, что в прежние времена его назвали бы наемником. Человека нанимают свергнуть какого-нибудь африканского диктатора — или диктатор нанимает его обучать войска. Муж говорил, что те, кому Бок нужен, связываются с ним по Интернету, ждут, когда он ответит, и платят, сколько он запросит. У него репутация человека, который никогда не останавливается, не знает неудач и не бросает задание. Муж говорил, что Бок — убийца, но благородный, с личным кодексом чести — что бы это ни значило. Муж много говорил о Леоне Боке и чести, когда пил. — Она с отвращением качает головой. — Честь. И я верила.

— И что за кодекс чести у Бока?

— Ну, это Яффа болтал. Если, мол, нанимаешь Бока, он никогда тебя не обманет, никогда не наколет, никогда не подведет. И все такое. Муж называл Бока одним японским словом.

Каждый раз, когда она произносит слово «муж», голос дрожит.

— И какое слово ваш муж использовал?

— «Ронин». Яффа говорил, что Бок ему напоминает эдакого старого японского воина, который потерял хозяина. Такие по-прежнему ценят личную честь. Но работают на любого, кто платит.

— Так Бок был когда-то военным?

— Спросите его самого, если сможете пригласить на передачу.

— А Яффа не боялся, что может пострадать сам — за то, что рассказал вам о Стоуне или Боке?

В первый раз голос женщины смягчается. Она довольна. Ей кажется, что она отомстила.

— О, он был в ужасе. Протрезвев, утверждал, что никогда не упоминал о них. Но откуда бы я знала о Боке, если Яффа не рассказывал? Так что Яффа потребовал, что бы ни случилось, никогда не говорить о Боке. Так испугался, что просто смешно. Ну, а я хочу, чтобы они все попали в тюрьму.

— Детектив Хеффнер? — Доротея снова останавливает запись. — Вы считаете, что это Леон Бок напал на моего мужа?

— Да.

— Вы можете найти его?

— Надеюсь.

— У вас взгляд, как раньше у Кэла. То же напряжение. Вы так смотрели, еще когда к двери подошли. Можно спросить? Это расследование важно лично для вас?

После паузы Воорт шепчет:

— Да.

— Они сделали что-то и с вами тоже или с кем-то из ваших близких?

У Воорта ноет голова. Он вымотан.

— Эта запись оказалась полезной. Можно ее взять?

Доротея выключает видеомагнитофон и вынимает кассету. В наступившей тишине Воорт слышит записанный на пленку смех: наверху смотрят комедию.

— Мужу казалось, что можно забыть то, что с ним сделали, и именно это его сломало. Не нападение. Его подточило то, что с этим пришлось смириться.

Их руки соприкасаются, когда она отдает кассету.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Я доверяю вам. Чувствую в вас добро. Вы сказали мне то, что может сказать только хороший человек. Что бы вы ни планировали, делайте это ради людей, которым они причинят зло, если вы остановитесь.

Кассета, только что из магнитофона, кажется теплой. В ней содержатся веские обвинения, но доказательств нет. Только слова.

— Око за око, — зло цедит Доротея Куинонс, стоя у выключенного телевизора. Полная, круглолицая женщина в джинсовой рубашке. — Пощадить виновного — значит причинить зло всем остальным.

Мир окутан густым туманом, когда два часа спустя Воорт отправляется в путь, немного вздремнув на кушетке в доме Доротеи. Он по-прежнему чувствует усталость. Луны не видно. Звезды еле заметны. Воздух кажется вязким, и колышущееся одеяло тумана оседает на ветровом стекле, словно морось. Но дождя нет.

Под шелест дворников о стекло Воорт едет на юг. На переднем сиденье рядом с ним лежит кассета. Приходится щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Фермы исчезли. Городки возникают расплывчатыми пятнами домов или мерцающими огнями редких перекрестков. На мгновение белесая муть рассеивается, открывая кладбище на склоне холма и покосившиеся надгробия. Туман снова сгущается. Могильные плиты исчезают.

Воорт пытается дозвониться до Камиллы, но время за полночь, и ответа нет. Вероятно, она спит, а телефон выключен. Вероятно, ей снится нормальная жизнь.

Но стоит нажать отбой, телефон звонит сам. В сердце оживает надежда.

— Камилла?

— Это твой любимый капитан, — отзывается кузен Грег. — Они ныряют. Прямо сейчас.

Воорт ощущает укол страха за верного кузена.

— Я тебя просил держаться от них подальше. Где ты?

— А как по-твоему? На буксире. Ты слышал, что я сказал? Они нашли то, что искали. Включили подводные фонари. Сделай что-нибудь!

— Ты оглох?

— Они меня не видели.

— Диллинджер говорил то же самое перед тем, как началась стрельба.

Грег слишком самоуверен. Свято верит, что на воде чужаки никогда ничего не замечают. Ныряют себе со своих посудин, промахиваясь мимо коряг, песчаных отмелей, обломков кораблекрушений. Грег просто не может представить, чтобы новичок на реке сумел перехитрить ветерана или хотя бы заметить наблюдателя.

Воорт ругает себя за то, что вообще обратился к Грегу за помощью.

— Я думал, тебе надо знать, — сердится Грег. — Они провели на одном месте несколько часов. Я проверил с одного из буксиров Макаллистера. И не беспокойся. Я никому ничего не сказал. Рот на замок. Это про меня.

— А почему бы не полетать над ними на дирижабле? Они и этого не заметят, — огрызается Воорт.

— Они убили моих друзей.

— Они подозреваемые. И все.

— Не пудри мне мозги. Когда тебе нужна помощь, они виновны. Когда ты решаешь, что меня надо остановить, — невиновны.

Воорту приходится притормозить на извилистой дороге: крутые повороты следуют один за другим. Туман отражает свет фар, ослепляя его.

— Предоставь все это Микки и мне. Договорились?

— Конрад, я знаю, как выглядят ныряльщики, когда они просто ищут, и как, если что-то нашли. Эти типы возбуждены.

Туман окружает Воорта, спрессовывая время и необходимость. Ему надо поспать. Плечи сводит от усталости. В свете фар проявляется стена деревьев, и Воорт дергает руль влево. Грег обещает отправиться домой, «если ты пообещаешь вызвать патруль».

Следующий звонок.

— Микки? Привет.

— Ты еще в Массачусетсе? Здесь просто невероятный туман. По всему городу аварии. Рули медленнее, братан.

— Грег говорит, что они там ныряют.

— Ну, если они что-то нашли, в этом есть смысл. В таком тумане никто не разглядит, что они выловили.

— Попробуй отправить патруль с проверкой. Может, пусть спросят, все ли у них в порядке. Придумай что-нибудь, чтобы не спугнуть их, если Грег ошибся.

— Я позвоню Майку Иджи из портового патруля.

В Уинстеде, штат Коннектикут, — до Нью-Йорка еще два часа езды — Воорт заезжает на автозаправку «Бритиш петролеум», заправляет машину и покупает большой сандвич с ветчиной и две чашки кофе. Дорога расширяется до четырех полос, а разрешенная скорость увеличивается до шестидесяти пяти миль в час, но водители, похоже, слишком боятся тумана и не торопятся разгоняться, хотя правила это разрешают. Кофеин возбуждает, отзывается ускоренным сердцебиением, дрожью в горле.

— Сегодня на Открытом чемпионате США по теннису случайная ошибка оборвала самые радужные надежды на победу, — сообщает диктор по радио.

Воорт снова прокручивает в голове события дня: кассета, поездка на буксире, разговор с Доротеей Куинонс. Мысленно возвращается в дом Макгриви, замедляет «скорость мысленной перемотки» и видит, как капитан Макгриви роется в бумагах.

— Проклятие! Бумаги!

Он снова сворачивает — к центру города Уотербери, штат Коннектикут, — и останавливается на обочине под эстакадой. В разрывах тумана безлюдные окрестности напоминают индустриальный пейзаж Новой Англии: несколько обшитых вагонкой обветшалых домов и маленькая бензоколонка «Шелл». Даже уличные фонари не горят. Дворники выключены; морось затуманивает ветровое стекло за несколько секунд. Воорт включает лампочку и находит в «Палмс» нужный телефонный номер.

Все произошедшее связано с рекой. На ней Стоун развлекает клиентов на яхте.

— Умер? — спрашивает немолодой сиплый голос заядлого курильщика. Трубку он взял на первом же гудке и, похоже, не смущается, когда собеседник называет себя. Воорт воображает себе судью — в пижаме и халате; у него дом в Ривердейле, одном из районов Бронкса. Очень выгодно быть детективом-мультимиллионером, когда после полуночи звонишь судье с политическими амбициями, чтобы попросить ордер на обыск. И весьма кстати, что следующей весной судье понадобится финансирование избирательной кампании на выборах в сенат.

— Простите, что беспокою вас, сэр.

— Я думал, это моя жена. Ее отец умирает от рака. Я жду ее звонка с минуты на минуту.

— Тогда я постараюсь побыстрее.

— А, я все равно не могу помочь, а в телефоне есть режим ожидания. Знаете, Конрад, мой тесть — потрясающий мужик. Когда-то был штангистом. А сейчас — тощий, как ручка от метлы. Не откладывайте жизнь. Никогда не знаешь, когда лишишься возможностей. Что-то я расчувствовался. Выкладывайте, что вам нужно.

Воорт объясняет, какие у него основания для запроса на обыск яхты, офиса и квартиры Стоуна. Три убийства на реке. Кассета. Беседы с Хафтом и миссис Куинонс. Поиски клада. Бумаги.

— Все это интересно, но я не уверен, что вероятная причина в этом, — говорит, поразмыслив, судья. — К тому же Стоун — юрист, так что, забравшись в его бумаги, вы рискуете нарушить право адвоката не разглашать полученную от клиентов информацию. Об этом подумали? Так можно испортить собственное расследование.

Он хороший судья, думает Воорт, и вполне может стать хорошим сенатором. Но они оба знают единственную причину, по которой судья не прекращает разговор: Воорт дает деньги на предвыборные кампании. Несколько лет назад именно его сто тысяч долларов помогли снять мэра, который пытался лишить его дом налоговой льготы.

Воорт давит:

— Сэр, пожалуйста, подумайте еще. У меня есть достоверная информация на кассете, записанной профессионалами. Это не любительская домашняя съемка, судья. Вице-президент Эн-би-си признал, что кассета была изъята после угроз. Режиссера пытали. Мне кажется, при данных обстоятельствах поиск документов, связанных с отмыванием денег, вполне правомерен. А если я там наткнусь на что-то второстепенное, то, уверен, это тоже допустимо.

— Где это вы заканчивали юридический факультет? — Но голос судьи звучит веселее.

— Мне следовало бы сказать вам, что специалист по гидролокации счел возможным, что там, на дне, может лежать украденная ракета.

Слово «ракета» решает дело. Тому, кто стремится стать сенатором, меньше всего нужно отказывать в ордере, если речь идет о деле, которое может взорваться украденной ракетой.

— Хотите, чтобы я послал вам ордер по факсу?

— Вообще-то вы живете в Ривердейле, верно? Я еду из Коннектикута. Можете оставить его в своем почтовом ящике? Я даже не буду стучать. И… сэр? Я сейчас работаю под прикрытием. Считается, что в Нью-Йорке меня нет.

— Адрес Лафайетт-плейс, 8674. С Хадсон-паркуэй свернете на Двести сорок восьмую улицу. Я сейчас выпишу ордер.

Кофеин все еще действует, когда Воорт снова выезжает на шоссе. Сворачивает на Мерритт-паркуэй в сторону Сомилл-паркуэй, на юг мимо Йонкерса, а потом в фешенебельный Северный Бронкс.

Если они ныряют, время на исходе.

Трехэтажный дом в тюдоровском стиле стоит на узкой улице, больше похожей на проселок. Ордер лежит в почтовом ящике. Туман настолько густой, что Воорт едва разбирает освещенное окно наверху с темным силуэтом судьи.

4.30 утра.

К тому времени как перезванивает с докладом Микки, Воорт уже на Сто двадцать пятой улице Гарлема и едет через весь город в сторону автострады ФДР и яхты Теда Стоуна. Кажется, даже таксисты боятся ехать слишком быстро в проклятом тумане.

— Не повезло, Кон. Я сам был с патрулем. Эти ныряльщики ничего не поднимали. Грег ошибся. Они были весьма дружелюбны. Даже пригласили нас подняться на борт.

Воорт старается подавить разочарование.

— Ты проверил документы?

— Ага, но ты просил не спугнуть их. Мы не давили.

— Был там человек по имени Леон Бок?

— Нет. Я проверяю имена. Австралиец и лягушатник-француз.

— Но зачем нырять посреди ночи?

— По их словам, они решили, что нашли «Гусара». Гидролокатор засек корабль. На дне в любом случае нужны фонари, так что погружаться днем или ночью — разницы никакой. Они боялись, что обломки может унести.

— Как насчет произношения? У человека, которого я помню, голос был какой-то мертвый. И странный акцент.

— Не-а. Должен сказать, в таком тумане можно «Титаник» поднять, и никто ничего не увидит, если не подобраться на пять футов.

— Попроси патруль вернуться и обыскать их снова, когда они пойдут к берегу.

— Попробую. Но Иджи не может на одном месте крутиться.

— И двигайся к пристани. Когда я появлюсь там, Стоун узнает, где я.

Писк телефона сообщает о другом входящем звонке, поэтому Воорт заканчивает разговор с Микки.

— Фрэнк Хеффнер.

— Когда я с тобой закончу, ты сильно пожалеешь, что ты не Фрэнк Хеффнер.

Камилла.

— Где ты? — Хоть она и злится, Воорта захлестывает волна облегчения. — Я пытался дозвониться несколько часов!

Она в ярости.

— В воздухе, вот где. В самолете.

Облегчение превращается в панику. Воорту кажется, что из машины откачали весь кислород.

— Я над Мексиканским заливом. Не могу поверить, что ты мне лгал. Ты лгал, Воорт!

Воорт быстро прикидывает расстояние. Мексиканский залив. Это значит, что до Нью-Йорка ей еще около двух с половиной часов.

— Где точнее, Камилла?

— Не говори со мной таким тоном и не перебивай, пока я не закончу. Я связалась по Интернету со Спрус. Беспокоилась о тебе, когда ты не позвонил, сволочь. Ты действительно думал, что я не узнаю, что произошло?

У Воорта начинают дрожать губы.

— Спрус сказала мне, что семья проголосовала против. Они велели тебе остановиться. Ну, я тебя предупреждала, что вернусь, если ты солжешь! О чем еще ты лгал? А?

— Успокойся.

Вот слово, от которого гарантированно вспыхнет любой безработный высококлассный режиссер телевидения.

— Если не можешь доверять человеку, зачем вообще быть с ним? — шипит она.

— Нам надо поговорить.

— О, теперь ты хочешь поговорить? Я даже не собиралась звонить, пока не приземлюсь, но сидела тут и злилась все больше и больше. Я тебя предупреждала. Мой бывший муж мне лгал.

В голосе Воорта спокойствие, которого он не чувствует.

— Пожалуйста, скажи мне номер твоего рейса.

Молчание. Он представляет, как ее самолет касается земли. Видит Леона Бока в аэропорту. Вспоминает слова Антонии Нидаль: «Там, где появляется Бок, кто-нибудь обязательно умирает». Дорога до аэропорта Кеннеди с Манхэттена занимает тридцать минут… или Камилла прибывает в другой аэропорт?

Она еще на линии?

— Во сколько у тебя посадка, Камилла?

Воорт слышит ее дыхание. Она еще здесь. Благодарение Богу.

— В девять тридцать, — огрызается она. Еще три с половиной часа.

— Какой аэропорт?

— Кеннеди.

— По-прежнему «Америкэн эрлайнз»?

Она отключает телефон. Это ее способ сказать «Пошел ты. Сам узнавай, скотина».

Впереди табличка с надписью «ИСТ-САЙДСКИЙ ПРИЧАЛ».

«У меня еще есть время обыскать яхту Стоуна».

«Сосредоточься», — приказывает себе Воорт. В тумане «вольво» вплывает на стоянку. У него ощущение, что запущен обратный отсчет. Время дробится на задержки и вопросы. Оно и ускоряется, и замедляется одновременно.

Да будет ли вообще на яхте что-нибудь предосудительное?

На часах 6.00 утра. Золотой берег Манхэттена, где, если верить местным жителям, за деньги можно купить все. Охранница у ворот начинает нервничать при виде ордера, предъявленного Фрэнком Хеффнером, но полиции она боится меньше, чем гнева нанимателя и проблем с муниципалитетом. Это миниатюрная блондинка лет двадцати. Форма ей велика. Воорт замечает зажатый в руке учебник по статистике. Видимо, ночная работа — подспорье при учебе в колледже.

— Хозяева всех плавсредств обязаны оставлять ключи в конторе, но я не знаю, что делать, — говорит она. — Если возникает проблема, я должна звонить в полицию, но вы и есть полицейский!

— Впустите меня, — приказывает Воорт, игнорируя вопрос. Если она решит сначала позвонить Стоуну, Воорту, наверное, придется ждать.

В гавани пахнет дизельным топливом и солью, а еще со старого Фултонского рынка доносится запах рыбы. Где-то в тумане слышны звон и гудки, словно какие-то механические животные перекликаются на незнакомом языке.

Воорт идет за охранницей по плавучему доку.

— Мистер Стоун уволит меня, — говорит она через плечо.

— Я скажу, что вы пытались остановить меня. Устроили драку. Пожалуюсь на вас. А сейчас пустите меня на яхту.

Скрипит резина. Амортизаторы трутся о причал. Воорт слышит тихую, приглушенную музыку: Коулман Хокинс играет на саксофоне «Санктисити». Где-то на причале ждет рассвета любитель джаза.

«Кандейс» стоит в конце причала, ослепительно белый фибергласовый корпус словно покрыт испариной, название блестит золотом. Воорт узнает стремительные линии с кассеты Куинонса и фотографии в кабинете Стоуна.

«Хоть бы нашлись повреждения», — надеется он, пока охранница поднимается на корму со связкой ключей. Первый не подходит. Яхта модели «Орсон-57» с вытянутым открытым мостиком. Раздвижная стеклянная дверь салона запотела. Оттуда, где стоит Воорт, незаметно, чтобы яхта пострадала от столкновения, так что, возможно, ремонтные работы, упомянутые в бумагах Макгриви, были ложной уликой. Но Воорт еще не ви-

*** пропуск текста в бумажном варианте

— Давно вы работаете здесь? — спрашивает он.

— Шесть месяцев. Я попробую другой ключ.

— Яхта все время стояла здесь по ночам?

— Кроме того раза, когда ее чинили.

Воорт скрывает возбуждение.

— Когда это было?

Девушка открывает задний салон и отступает в сторону.

— Дайте подумать. Босс сказал, что пару недель посетители смогут пользоваться местом мистера Стоуна у причала, потому что «Кандейс» здесь не будет, а он сам на следующий день собирался в отпуск. Значит, была середина августа, девятнадцатое или двадцатое.

На следующий день после того, как Макгриви начали тратить деньги.

— А что там было? Авария? — небрежно спрашивает Воорт.

— Суда все время чинят, — отвечает она. Воорт идет мимо нее по палубе. Осматривает борта. Никаких повреждений не видно, но все могли давно отремонтировать.

— Вы знаете, где яхту чинили?

— Нет.

— На пристани ведется учет, когда яхты приходят и уходят?

— Нет.

Обладают ли предметы индивидуальностью? Впитывают ли они страсти людей, которым служат? Воорт провел много часов в машинах, домах, самолетах подозреваемых. Он проверял счета и электронную почту, заглядывал в бойлеры, под раковины и в темные, сырые погреба. Еще когда Конраду было пять лет, у них с папой была игра «Найди улику». Они приходили в гости к дяде, и папа говорил: «В этой комнате есть пятно кетчупа. Найди». Или: «На кухне есть кое-что, чему там не место». Или, когда Конрад стал старше: «Все ли тут в порядке? Ответишь правильно — получишь пиццу. Неправильно — покупаешь мне колу».

— Никогда не видела, как полиция проводит обыск. — Девушке по-настоящему любопытно.

— И сейчас не увидите.

Спускаясь в салон, Воорт чувствует, как покачнулась палуба, словно изменилась сила тяжести. Иллюминатор на миг погрузился в воду. Где-то на реке прошло что-то тяжелое и опасное.

Воорт осматривает каюту капитана, шикарный салон, кокпит, заглядывает под штурвал.

На первый взгляд — ничего. А он что ожидал?

Палубы тиковые, мебель из вишневого дерева. На открытом мостике есть небольшой бар, шезлонг и обеденный уголок. По тиковой лестнице он спускается из верхнего салона в каюты. Все сверкает чистотой.

Ничего. Воорту хочется кричать от разочарования.

Камилла уже скоро будет над Восточным побережьем США.

Почему же яхту чинили?

Перед мысленным взором картина: ночь, туман — как сегодня, — и Стоун на яхте занимается чем-то секретным. Смутные очертания буксира. Треск фибергласа. Братья Макгриви в ужасе выскакивают на палубу и видят кого-то или что-то, что видеть не следовало.

Антония Нидаль сказала: «Во время особых вечеринок Стоун распускает команду по домам».

Но если проблема в том, что Макгриви что-то увидели на яхте, зачем Стоуну ныряльщики?

Воорт переходит ко второму этапу обыска — проверке ящиков. На воображаемой картинке ночь. Буксир задевает «Кандейс», и что-то падает за борт. Что-то небольшое, но достаточно крупное, чтобы можно было найти при помощи гидролокатора бокового обзора. При этом настолько маленькое, что профессионалам потребовалось на поиски две недели. Но с какой вообще стати нечто такого размера не было закреплено и свалилось за борт?

Может быть, кто-то держал эту штуку в руках, показывая кому-то другому.

Целился?

«Я устал. Стоун не занимается ракетами. Он, по данным всех источников, занимается деньгами».

В ящиках тоже ничего интересного. Нет ни гарантий на новое оборудование, ни счетов за ремонт, ни даже дневников с признанием в организации шести убийств. Ха-ха!

«А охранница, возможно, как раз звонит Стоуну».

Воорт возвращается на корму и смотрит на реку, словно надеясь разглядеть в тумане что-то, что может подстегнуть воображение. Меняет воображаемый сценарий. Теперь все происходит по-другому.

Туман. Треск корпусов и вполне понятные препирательства. Начинается драка. Мужчины орут друг на друга. Кто-то вытаскивает пистолет. Стоун платит Макгриви за молчание.

«Что же тогда упало в воду? Приятель Грега говорил, что найти при помощи локатора тело практически невозможно.

Попробуй еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Может быть, Макгриви работали со Стоуном. Может быть, что-то упало с буксира, а не с яхты. Может быть, Макгриви тащили „Кандейс“ куда-нибудь на ремонт.

Это уже смешно. Может быть, — мелькает мысль, — и не было никакого столкновения! Может, все совсем просто. Как говорила охранница, яхты надо периодически ремонтировать.

Сегодня же позвонить в мастерские. Узнать, где велись работы».

Воорт выходит из транса. Туман окутывает его. Руки на поручнях мокрые. Лоб блестит, от влажной одежды исходит кисло-сладкий запах шерсти. Семь утра. Он провел здесь почти час.

Охранница все еще мнется на палубе. Довольно милая девушка, но, похоже, в случае опасности толку от нее никакого.

— Я дозвонилась до Стоуна. Он сердится, что я пустила вас, не предупредив его. Хочет уволить меня.

Воорту ее жаль.

— Послушайте, у моих друзей юридическая фирма, где нужны ночные клерки. Если хотите, я могу попробовать помочь вам с работой. Или вам нравится сторожить?

— Шутите? Здесь жутко одиноко и очень страшно. Мне просто нужна ночная работа. Днем я учусь в Нью-Йоркском университете.

«По крайней мере я могу помочь одной из жертв Стоуна».

Они вместе бредут в контору. На паре яхт видны огни. Воорт слышит утреннюю радиопередачу. С реки доносится шум больших двигателей, может, это буксир Воортов тащит баржу. Как Макгриви в ту ночь, когда сделали или увидели нечто, стоившее им жизни.

Уже на стоянке, за главными воротами, Воорт снова останавливается и пристально смотрит на реку, всматривается в туман, размышляя о времени, снова перебирая вероятности, заблудившись в запутанном царстве полицейских догадок. «Дружище, — думает он, — в таком-то супе, если буксир таранит яхту, она должна просто разбиться вдребезги…»

Воорт застывает.

Возможно ли?

Он бросается назад, нажимает кнопку звонка и не отпускает. Надежда крепнет при виде сонной охранницы, торопящейся снова открыть ему.

— Мне надо вернуться на яхту Стоуна.

На этот раз она не возражает, и, поднявшись на борт, Воорт начинает быстро записывать номера. Номер на регистрационной наклейке. Номер корпуса. Идентификационный номер двигателя. Трубы, навигационная система, духовка.

Теперь в воображении возникает совсем другая сцена. Очертания буксира, за ним — гигантская баржа. Натягиваются тросы, и яхта пытается увернуться. Крик: «Берегись!»

Туман скрывает столкновение. «Кандейс» опрокидывается, ее заливает водой. Баржа крушит фиберглас, раскалывает корпус, ломает яхту на куски, оставляя за собой хвост из обломков, погружающихся в холодную воду, в ил.

Кузен Грег сказал: «Я знаю, как выглядят ныряльщики, когда они что-то нашли и когда просто ищут».

Сверившись с «Палм пайлот», Воорт теперь будит знакомого лейтенанта из отдела Сити-Айлендской гавани, которому они с Микки пару лет назад помогли раскрыть одно дело. Бедняга даже не ворчит из-за столь раннего часа. Воорт надеется, что копы, работающие с яхтами и лодками — украденными, брошенными, перевозящими наркотики, — могут иметь доступ к базам данных по регистрации, номерам деталей и производителям яхт.

— Разумеется. Береговая охрана проверяет их, чтобы выявлять краденые лодки. Наркоманы иногда убивают владельцев. Рисуют новое имя. Или портят лодку и заменяют ее такой же моделью, чтобы надуть нас. Теперь мы можем проверить соответствие судна и деталей. Давай свои номера. Я позвоню в Западную Виргинию. Хочешь — верь, хочешь — нет, но именно там Береговая охрана хранит всю эту ерунду.

Автомобилисты все время договариваются сами при авариях, чтобы не связываться со страховыми компаниями или полицией.

— Микки? Пора изменить тактику. Ты где?

— Стою по ту сторону от автострады ФДР и наблюдаю за тобой. За последние полчаса на пристани никто не появлялся. Тень знает, что ты в безопасности.

— Звони своему приятелю Иджи. Попроси его взять нас на лодку. И вызвать ныряльщиков. Возможно, Грег прав. Мне кажется, они нашли то, что искали. И возможно, они и не собирались ничего поднимать. А просто убирали обломки со дна. И… м-да, нам надо к девяти быть в аэропорту Кеннеди.

— Кон, мои кредиторы еще не настолько разозлились. В Штатах пока безопасно.

— Камилла узнала, что я солгал. Она возвращается.

Микки свистит.

— По-твоему, это Стоун опасен? Вот теперь-то ты действительно влип!

Через десять минут приятель Воорта с Сити-Айленда перезванивает и сообщает, что номера, которые назвал Воорт, не совпали с деталями «Кандейс».

— Они принадлежат другой яхте модели «Орсон-57», построенной в том же году, что и «Кандейс», и проданной месяц назад в Северной Каролине. Так где же «Кандейс», а?

 

Глава 14

7.35 утра, и город начинает просыпаться. То, что вчера казалось мелким промахом, сегодня оборачивается фатальной ошибкой. За триста лет Нью-Йорк успел выработать собственные способы возмездия. Замешкаешься на секунды — и расплачиваешься годами.

Безработный управленец застревает в поезде маршрута «Ф» и на пятнадцать минут опаздывает на важное собеседование, потому что задержался в постели, занимаясь с женой любовью. Теперь он потеряет шанс получить хорошую работу, лишится квартиры, а через шесть месяцев жена уйдет от него.

Писательница из Литтл-Нек едет на Манхэттен, чтобы позавтракать с редактором в Рокфеллеровском центре, накануне отложив техосмотр своей «хонды». Заметив впереди чьи-то стоп-сигналы, она бьет по тормозам. Педаль в пол. Крик тонет в грохоте аварии.

На Западной улице Центрального парка санитары выносят накрытое брезентом тело из пентхауса площадью в три тысячи квадратных футов. В полночь живший здесь мальчик-подросток потянулся за шприцем, думая: «Это самый последний раз — и завязываю».

А в Ист-Сайде, на Манхэттене расплата принимает обличье Леона Бока: он стоит на стоянке возле яхты Теда Стоуна и наблюдает, как в сотне ярдов от него, на реке, туман на мгновение рассеивается, обнаруживая полицейский катер, с пыхтением выползающий из доков. На борту находится детектив, за которым Леон следил все это время, — Микки Коннор, а рядом с ним — тот, о ком Стоун орал по телефону полчаса назад.

Губы Бока дрожат.

«Фрэнк Хеффнер, мать его. А Коннор — напарник Воорта».

Бок вытаскивает СТУ-11, сотовый телефон с шифрованием сигнала, и звонит на «Скиталец». Удивительный народ эти местные копы, думает он. Поменяют машины и считают себя ловкими обманщиками вроде Гудини, а на самом деле — просто дешевые клоуны.

— Мы нашли нос, — отвечает голос в трубке. — Да, это действительно «Кандейс».

— Полиция возвращается.

— С ныряльщиками или без?

— Полагаю, с ныряльщиками, — говорит Леон. Его слова проходят через крипточип, где будут зашифрованы и перемешаны. Телефон — тоже оружие, и современный воин должен овладеть электроникой. Разговоры Бока защищены лучшим оборудованием на вооружении американской армии, предоставленным дружественным афганским полевым командиром, который таким образом старается защитить свои инвестиции в США.

Человек Бока спрашивает:

— Мы продолжаем нырять?

— Почему бы нет?

— Нам понадобится несколько часов, чтобы закончить периметр.

— Они не станут погружаться.

Бок вспоминает, с какой легкостью нашел Микки Коннора. Мысленно возвращается в квартиру «Фрэнка Хеффнера». Вспоминает, как узнал от соседей, что «давний жилец» Хеффнер на самом деле переехал сюда совсем недавно. Как ждал напарника Хеффнера. Как записывал номер потрепанного «шеви». Как узнал у Сингха, что эту машину полиция месяц назад конфисковала во время облавы.

«Потом, Мик, я проследил за тобой до дома на Лонг-Айленде».

Закончив разговор, Бок набирает другой местный номер, выученный наизусть задолго до начала поисков «Кандейс».

«Случай благоприятствует лишь подготовленным», — говаривал один старый ооновский инструктор-миротворец.

— Береговая охрана США. Матрос Кирби.

Бок тихо произносит:

— Америка заплатит за то, что ты сделал с моей семьей.

Пауза.

— Кто это?

— Думаешь, ты богат и защищен. Благословенный мулла сказал, что наказание должно соответствовать преступлению. Что ж, наказание случится сегодня.

— Могу я узнать ваше имя, сэр? — спрашивает матрос Кирби, словно учтивостью можно остановить террор. Бок представляет себе, как аппаратура слежения: компьютеры, спутники, пеленгаторы — показывает, что звонок поступил из Ист-Сайда. Подумаешь.

— Мост неверных обвалится в Нэрроуз, — произносит Бок.

— Мост? Через пролив Нэрроуз? Мост Верразано?

— Гром взрыва есть гнев Божий. Пролеты будут разрушены, подобно стенам Иерусалима. Ваши матери будут рыдать у Верразано, как моя рыдала дома.

Щелк.

Мурлыкая что-то из Баха, Бок идет к машине, представляя, как предупреждения разлетаются по столице. В этот мост даже из 22-го калибра не попасть. Но властям понадобится полдня, чтобы понять это, и на помощь призовут все полицейские машины в городе.

Со второго СТУ-11 Бок звонит на парное устройство Теда Стоуна. Эти аппараты могут общаться только друг с другом, поэтому подслушать их невозможно. Стоун хватает трубку на втором гудке.

— Рассказывай, — рычит он. Леон прощает его. Стоун просто напуган.

— Ныряльщики? — лепечет Тед, выслушав Бока.

— Это вы сказали мне «никакой рыбалки», — напоминает Бок, на всякий случай используя кодовые слова, потому что в один прекрасный день даже волшебное шифрование СТУ-11 устареет. С его точки зрения, если бы от Воорта избавились раньше, сейчас проблема бы не возникла. Но таких слов, как «убийство», по телефону не произносят.

Стоун затихает.

Бок намекает, что, хотя все вроде бы под контролем, возможно, Стоуну следовало бы обдумать «посещение музея». Собеседник сдавленно ахает от ужаса. Бок только что посоветовал Стоуну снять деньги со счетов в США и нанять частный реактивный самолет — по крайней мере пока Бок не убедится, что в Нью-Йорке стало безопасно.

— Но если с яхтой все чисто… — Стоун не договаривает, но мысль его понятна: доказательств нет.

Бок вздыхает. Вся техника на свете не может исправить пагубные решения. Чем умнее люди, думает он, тем легче они делают глупости.

— Франция — очаровательная страна, — говорит он. — Коста-Рика просто великолепна, и доллар там еще в ходу. И нет экстрадиции.

— Но я не хочу идти в музей. — Стоун похож сейчас на упрямого мальчишку.

Бок не теряет терпения. «Меня, пожалуй, можно назвать нянькой для богатых и влиятельных».

— Я не знаю, что узнал Воорт. Не знаю, с кем он говорил. Проблема не просто в том, что он найдет улики сейчас, а в том, что будет потом. Он не остановится. Такие не останавливаются.

— Он что, совсем псих?

В голосе Стоуна обида и удивление, и Бок вспоминает, как работал по линии ООН в Африке, занимаясь эвакуацией мужчин и женщин, которые правили странами, командовали армиями. Лишившиеся власти влиятельные люди ошеломленно жались друг к другу в грузовиках. Никто из них до конца не верил, что хорошие времена могут закончиться.

Неужели Стоун действительно считает, что его система будет существовать вечно? Президенты отсиживаются во дворцах, а толпа уже волнуется у ворот. Генеральные директора загоняют мячи в лунки, а следователи с ордерами уже въезжают на территорию гольф-клуба.

— Моя работа состоит в том, чтобы беречь вас, — говорит Бок.

— Я ценю это. — Пауза. Стоун собирается с мыслями. — Насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что детектив перехитрил тебя.

Это бесит Бока.

— Послушайте, если вы хотите остаться, нам надо выяснить точно, что он знает, кто еще знает и какие у них есть зацепки. Иначе вы рискуете.

— Мне не следовало останавливать тебя раньше, — вздыхает Стоун. — Просто я слишком верил в тебя.

Соль на раны. Словно это Бок виноват, что Воорт вернулся.

— Я отвечаю за вас, — говорит Бок.

— Леон, ты не отец. Ребенок обожает отца. Я смотрю на Кандейс и знаю, что никогда не смог бы этого объяснить. Я приму, приму меры. Буду готов ехать. Но если улик — убедительных — не будет, то это можно пережить. Просто позаботьтесь об уликах.

Бок вздыхает. Видимо, у Стоуна появились какие-то новые связи, о которых не знает даже он и которыми Стоуну очень не хочется пользоваться. Стоун бережет их на самый крайний случай. Кто-то настолько влиятельный, что сможет заткнуть полицию.

— Хорошо, но на этот раз я сделаю все, что надо, — говорит Бок. — И вам надо быть готовым быстро уехать.

— Все, что надо, — соглашается Стоун.

Бок делает последний звонок — в мотель недалеко от аэропорта. Удача благоволит подготовленным, а значит, всегда нужно иметь подкрепление. По счастливому совпадению, двое его людей оказываются именно там, где нужно. Бок объясняет им, где расположиться и что делать.

По дороге в аэропорт Боку приходит в голову (изредка он позволяет себе пофилософствовать), что у Воорта и Стоуна одна и та же проблема.

Они сами создали себе трудности.

Бок мысленно переключается на свои собственные проблемы — в аэропорту.

Перед боем всегда надо разведать местность.

Воздух такой же серый, как вода. Полиция опускает лоты, ориентируясь только по приборам. Воорт смотрит, как елозят щетки.

Портовое радио что-то бубнит — какие-то переговоры, движение. Манхэттен уже не видно. С тем же успехом можно было бы двигаться с закрытыми глазами.

— В жизни не видел такого тумана, — говорит сержант Иджи, приятель Микки и капитан сторожевого катера. У него толстый живот и узкая грудь. Он все время протирает круглые очки в тонкой оправе.

У Воорта вспотели ладони. Полицейский буксир сблизится с патрулем рядом со «Скитальцем».

— Вот лодка, сержант, — говорит один из матросов.

Воорт видит крошечную оранжевую точку на экране радара.

Потом появляется сигнал ныряльщика — длинная, пологая дуга. Двигатели замедляют ход. Туман похож на белый дым, словно вода горит. При приближении катера нос «Скитальца» кивает, как голова слишком сговорчивого подозреваемого. На палубе всего один человек. Значит, ныряльщики ушли вниз.

«Они остались здесь. Чип Ливант говорил, что, если здесь что-то найти и оставить, вернувшись, можно уже ничего не найти».

Человек на палубе одет в желтую куртку для туманной и дождливой погоды, капюшон поднят. Воорту очень хотелось бы разглядеть лицо, особенно глаза. Похожи ли они на глаза, которые пристально смотрели на него из-под вязаного шлема? Узнает ли он, если это они? Ему хочется стащить парик, стать собой, увидеть, испугается ли этот парень. Хочется взглянуть на костяшки его пальцев. Воорт плохо разглядел татуировку, но хватило бы и этого.

— Что-то забыли, дружище? — доносится вопрос сквозь плеск воды. Оживленный голос Австралийца, столь же готового к со