Теодор С. Стоун (будущее «чудовище», будущий убийца, а пока набирающий вес бюрократ и мелкий брачный аферист) спешит по летному полю аэропорта Уилсон в Найроби, Кения, к громадному транспортному и воздушно-десантному самолету бывшего советского блока — двадцатилетнему «Ану», — забитому явно нервничающими гражданскими пассажирами. На календаре 1993 год.

— Я посылаю тебя расследовать военное преступление, — объявил ему в Нью-Йорке начальник, мистер Йоруба.

Для первой поездки за пределы США сообразительный бухгалтер — а по вечерам студент-юрист — оделся в брюки цвета хаки, белую рубашку от «Ван Хьюзен», галстук в коричневую полоску из торгового центра в Сикокусе, штат Нью-Джерси. Выцветший твидовый пиджак на сгибе руки. Зажав между коленями кожаный портфель, он пристегивается к стальной серой скамье, тянущейся вдоль борта, под красными лампами, дававшими сигнал парашютистам. Пассажиры сидят друг против друга, как в поезде линии номер 7, которым Тед каждый день ездит на Манхэттен из Куинса.

— Мохаммед Айвад несет ответственность за гибель тысяч людей, — сказал мистер Йоруба. — Но, думаю, к тебе он отнесется хорошо.

Запускаются тяжелые моторы, и «Ан» с голубыми эмблемами ООН медленно, тяжело поднимается в небо. Вдали висят мелкие облака, похожие на разрывы зениток. Прочие пассажиры, вероятно, сотрудники гуманитарных миссий вроде «Врачей без границ» или «Христианской помощи». В конце концов, коммерческие рейсы в Сомали больше не приземляются. Правительство пало. Страна поделена между враждующими кланами. Не действуют ни финансовая система, ни товарно-денежные отношения, не работают ни школы, ни электростанции. Нет даже безопасных дорог.

— С какой стати Мохаммед Айвад позволит мне проверить свои счетные книги? — спросил Тед начальника.

— По правилам, — жестко ответил мистер Йоруба, — он обязан допустить сотрудников КБ ООН, иначе потеряет помощь.

КБ ООН — это Контрольное бюро Организации Объединенных Наций, в котором Тед получил первую работу.

— По правилам, — строго продолжил мистер Йоруба, — даже если он, возможно, нелегально ввозит оружие, это не твое дело. Твое дело — удостовериться, что продовольственная помощь попадает туда, куда нужно… что ее не разворовывают.

— Я проверю ведомости по контрактам, — сказал двадцативосьмилетний Тед, выпускник Пейс-колледжа, молодой отец, первый Стоун, окончивший юридический колледж и работающий в такой престижной организации, как ООН.

— Наблюдай за операцией. Отслеживай любые упоминания о счетах в европейских банках. Ты работаешь совместно с европейским персоналом. Мы уверены, что Айвад отмывает деньги, но чьи? Наши? Ах, Тед. Мир теперь настолько разделен.

Мистер Йоруба жевал буррито с авокадо и чеддером. Это невысокий, аккуратный нигериец, всегда в черном костюме и с ярким галстуком-бабочкой. Угрюмый, порядочный человек, он уже тридцать один год руководил Африканским отделом КБ ООН.

— Никому не рассказывай, чем занимаешься. В Могадишо никуда не ходи без охранников Айвада. Согласно правилам международной помощи, он обязан защищать тебя.

Под крылом самолета проплывает Восточная Африка: облетевшие деревья, мелкие фермы, частные охотничьи угодья, где последние дикие животные на Земле пожирают друг друга — а туристы платят за то, чтобы увидеть это зрелище. Точки там внизу — червяки, ползущие по красным грунтовым дорогам, — это конвои ООН, воплощения доброй воли или жалости, изливающейся, как из рога изобилия, из Вашингтона, Берлина, Парижа, сгружаемой с кораблей в Момбасе или доставляемой самолетами из Мельбурна, Лондона, Мадрида.

Тед находит все это… ну-у… волнующим.

— Мы входим в воздушное пространство Сомали, — говорит смуглый, невысокий и плотный человек слева от Теда — индиец или пакистанец.

Тед — новичок в плохо финансируемой конторе мистера Йорубы, скоплении уютных клетушек на восемнадцатом этаже здания ООН. На пробковой доске над столом Теда, рядом с фотографией Кандейс, прибиты схемы контроля за контрактами по зерну, тетрациклину, энергосберегающим дровяным печам, радиоприемникам на батарейках, канистрам, велосипедам, водоочистным таблеткам, учебникам и консервированной фасоли.

— Вы бухгалтер? — Индиец перекрикивает ревущие двигатели: «Антонов» попадает в воздушную яму и теряет пятьсот футов высоты.

— Откуда вы узнали?

— Я изготовляю окна. Я — друг генерала Айвада, потому и попал на этот рейс. Надеюсь, когда война закончится, я получу контракты на стекло в этих краях. Надо будет сменить много окон.

Тед также знакомится с улыбчивым соседом справа — пожилым, но удивительно стильным парижанином в элегантном синем пиджаке и рубашке с расстегнутым воротником. Седовласый, загорелый Реми Трюэль представляется: «Я друг Мохаммеда Айвада. Консультирую его по инвестициям в Европе».

— Инвестициям — во что? — спрашивает Тед. Сердце колотится быстрее.

— Акции. Облигации. Генерал владеет банановыми плантациями. Этот легальный доход направляется на север. Если мирный договор будет подписан, он, возможно, переедет в Париж, — подмигивает Трюэль. Тед понимает это так: если мирный договор будет подписан, Айвад сбежит.

«И я должен работать в одной упряжке с этими типами?»

Самолет начинает снижаться. В главном аэропорту Могадишо приземлиться невозможно, говорит индиец, его разбомбили. Но Айвад контролирует небольшой частный аэродром, который обычно используют для перевозки ката — легкого наркотика, который помогает расслабляться уставшим от войны жителям Могадишо (еще один «легальный» источник дохода, который Трюэль помогает выгодно вложить).

— Появилось столько новых способов прятать наличность, — вздохнул тогда в Нью-Йорке мистер Йоруба.

Повернешь на углу направо — и жизнь поползет по прежней колее. Поверни налево — и ты в журнале «Пипл».

— Вижу, вас интересует поиск кладов, — произносит индиец, заглянув через плечо Теда в лежащую у него на коленях книгу.

— Да. Этот корабль, «Гусар», затонул в Нью-Йорке в 1780 году с грузом золота и произведений искусства.

— Искусство — дорогое удовольствие, — замечает индиец.

— Я просто читаю об этом.

— Как печально — не иметь возможности позволить себе то, что любишь.

Самолет заходит на посадку. Внизу грунтовая взлетно-посадочная полоса, обсаженная изувеченными пальмами, и грузовики «тойота», в которых сидят какие-то оборванцы и стреляют в воздух — но не по самолету. Когда открывается люк, Тед выныривает на яркий свет, навстречу стрельбе и воплям одетых в черное женщин с закрытыми покрывалами лицами.

Неужели всего сорок восемь часов назад он ехал в поезде линии № 7?

Молодой Тед и вообразить не мог, что такое существует на самом деле.

Его захлестывает волна неожиданной радости.

«Ха, да это забавно!»

Десять лет спустя — в клубе «Форест-Хиллз» — Конрад Воорт показывает новое удостоверение в Теннисном центре Открытого чемпионата США, и охранник пропускает его через турникет в оживленный круговорот людей. Затаившаяся в душе ярость кажется живым существом. Оно словно кормится демонической энергией толпы, усваивает, использует ее.

— Знаешь, в чем разница между досье, которые собирают копы, и теми, которые собирают репортеры? — хвастается по спутниковой линии Камилла. Полицейские наблюдают за толпой, вытекающей из автомобильных стоянок, подземки, Лонг-Айлендской железной дороги. Охранники внимательно осматривают дамские сумочки, рюкзаки, поясные кошельки, чехлы от биноклей. Отбирают бутылки. Копы уже не верят, что прозрачная жидкость — это просто вода.

«Я не вижу Микки. Он должен бы следить за мной».

— Вы собираете досье на тех, кто арестован. А мы — на тех, кого обвиняют, — смеется она.

Голос Камиллы звучит отчетливо. Вероятно, она звонит из помещения: с одного из двух стадионов, из ресторана или палатки с развлечениями. Воорт спрашивает у охранника, где найти администрацию. Тот указывает на нижний этаж главной арены.

— Мастерица намеков. Вот ты кто, — говорит Воорт.

— Пять лет назад программа «Вот так история!» интересовалась Стоуном, но потом забросила эту идею. Режиссер ушел с телевидения. Сейчас он управляет магазином велосипедов в Массачусетсе. По словам моей подруги Мелани — она работала в Ассошиэйтед Пресс, — он так и не рассказал, что случилось. Просто уволился.

— А почему Эн-би-си вообще заинтересовалась Стоуном?

Помехи.

— Камилла?!

— Здесь. Я тебя слышала. Его имя всплыло по ходу поиска компромата. Все началось с интереса к гуманитарной помощи ООН. Ты только подумай. — Она возбуждена, как режиссер, раскопавший сенсацию. — За шестьдесят лет в ООН никогда не было такого скандала. Ведь выделялись миллиарды! Вовлечены сотни правительств! Диктаторы, военачальники, ворующие правительства в дюжине стран. И при этом ни разу ни одного громкого, гласного мошенничества? Ну да, как же.

Воорт протискивается по пандусу на главный стадион. Люди здесь выглядят старше, чем толпа на стадионе «Ши», где у него свое постоянное место. Он находит табличку, указывающую направление к администрации чемпионата, где, надо надеяться, кто-нибудь подскажет номер ложи Теда Стоуна.

— Давай о Теде Стоуне, — говорит он Камилле.

— Согласно основной теории, никто не поднимает шум из-за коррупции в ООН. Страны-доноры не хотят наживать врагов. Бедные страны боятся отпугнуть доноров. Помощь ООН — это подаренные деньги. Они не обязаны эффективно работать. Никто не хочет раскачивать лодку. Имя Стоуна упоминалось в связи с продовольственной помощью, которую, вероятно, перепродавали втридорога.

Воорт чувствует, как ускоряется пульс — обычный признак, что расследование принесло плоды. Он не слишком понимает, как можно увязать рассказ Камиллы с кладом в гавани, но, как говаривал папа: «Когда люди начинают нарушать законы, они уже не могут остановиться. И заходят слишком далеко. Жадность — страшная сила. Всегда помни: Аль Капоне попался на уклонении от уплаты налогов, а не на убийстве».

— Камилла, в чем предположительно была роль Теда Стоуна?

— Вот тут никто ничего точно не знает. И доказательств нет.

— Ну что ты словно хвост по частям отрезаешь? Хочешь, чтобы я выпрашивал каждое слово?

— Послушай, я торчу здесь. Одна. Единственное развлечение — помучить тебя. И помни, мы обсуждаем слухи, а не обвинения. — Она держит паузу. С Камиллой даже простой разговор превращается в телешоу. — Когда следствие добралось до Стоуна, свидетельницу и троих ее детей ликвидировали.

Конвой, направляющийся к приведенной в боевую готовность столице, останавливается у прибрежной дороги. Двухполосная дорога, обсаженная финиковыми пальмами, вся в воронках от бомб, а опасность наткнуться на мину так велика, что водители не рискуют выбираться на асфальт, а держатся параллельно дорожному полотну. Кочевники смотрят со спин верблюдов. Конвой останавливается для намаза. Бойцы расстилают на земле соломенные циновки и по призыву муэдзина склоняются в сторону Мекки. Машину Теда окружают грузовики «тойота-текникал», переделанные, чтобы нести зенитки в качестве артиллерии.

— На случай засады, — объясняет индиец.

— Боитесь? — спрашивает француз.

— Вы шутите? Здесь классно!

Француз явно удивлен.

А ведь он сказал правду. Все равно что оказаться в каком-нибудь потрясающем фильме. Теда просто распирает от неожиданного возбуждения. Пребывавшие в долгой спячке нервы реагируют на буйство красок — анархия царит даже в пейзаже. Люди могут всю жизнь прожить в упорядоченной вселенной и даже не подозревать о том, что могло бы по-настоящему пробудить их. Теперь же сотрудник ООН охвачен весьма странным чувством: он вернулся домой. И почти мгновенно возникает — неосознанная мысль, а инстинктивное понимание, — что в этих местах у людей есть неограниченная власть, их не очень-то проверишь.

По благоговению на лицах идущих и едущих мимо фермеров и кочевников Тед понимает, что оказался с привилегированной стороны некогда немыслимой границы. На этой стороне даже цвета кажутся ярче.

— Это так не похоже на Куинс, — говорит Тед. В воздухе разлит аромат красного жасмина и лимона, ветер с Красного моря приносит запах естественного разложения. В синей воде, по словам индийца, плавают акулы.

Ускоряется пульс, сжимает горло… все это так не похоже на мирный дом, расписание общественного транспорта и давящее его в Нью-Йорке ощущение, что должна же быть еще какая-то жизнь, кроме встреч «квартальных клубов» и посещений антикварных магазинов.

— Все дергаются, — говорят однокашники по колледжу, которые теперь хорошо зарабатывают в крупных бухгалтерских фирмах и которым он начинает завидовать. — Трахнись. И все пройдет.

И трах помогает — конечно, очень ненадолго, — позволяя почувствовать силу и контроль, но не решая основных проблем. Там, в Нью-Йорке, Тед привык снимать случайных секретарш, официанток, продавщиц, стюардесс. Легкие интрижки притупляют беспокойство, но через несколько недель оно всегда возвращается.

— Какое совпадение, — говорит Теду парижанин, возвращая его к настоящему. — Вы остановились в отеле «Красное море»? Я тоже.

Индиец усмехается:

— Мы можем обедать все вместе!

Конвой снова пускается в путь. Луна и солнце — тьма и свет — висят над банановыми плантациями и глинобитными домами с плоскими крышами. В воздухе разлита лень; кровь в жилах Тэда бежит быстрее.

— Здесь есть возможности, — замечает индиец.

Окраины Могадишо поражают Теда: сонный морской порт, а рядом разграбленные руины. Обрезанные провода свисают со сломанных столбов. Бледно-лиловые и бирюзовые здания испещрены ржавыми следами от пуль, пятнами крови, надписями. Конвой петляет по узким улочкам, наполовину засыпанным песком и загроможденным сожженными машинами. В свете фар сверкают глаза собак. Жители жмутся у костров перед домами и жуют листья ката. Единственный звук — рокот двигателей грузовиков конвоя.

Тед не отличается впечатлительностью, но и его волнует близость непосредственной опасности.

— Делай в жизни добро, — всегда говорил ему отец — там, в Бейсайде. Он был водителем автобуса и гордился тем, что сын работает в ООН.

— Твоя жизнь такая шикарная, — говорила мама. Она работала регулировщицей движения транспорта возле средней школы Карр.

Отель оказывается двухэтажной итальянской виллой с собственным электрогенератором. Ее окружает стена, усыпанная сверху битым стеклом. На крыше охрана, вооруженная «АК-47». Под потолками вращаются вентиляторы. Папоротники в горшках колышутся под искусственным ветром. Услужливый хозяин отказывается принимать плату, твердит, что Тед — «друг» генерала Айвада. До их прибытия здесь, похоже, жили только три блондинки: Тед мельком замечает их в сводчатом дверном проеме. Дамы играют в бильярд возле небольшого, но забитого под завязку бара.

— Их трое. Нас трое. Совпадение, — замечает индиец. Жара усиливает и без того сильное искушение.

— Можем устроить небольшую вечеринку, — предлагает француз. — У меня с собой восхитительное «Божоле».

Черт возьми, трах не имеет ничего общего с хорошим выполнением работы.

Все большое начинается с малого.

— Лишь небольшую вечеринку? — произносит Тед.

— А что случилось со свидетельницей и ее семьей? — спрашивает Воорт, пробираясь через толпу в сторону канцелярии Открытого чемпионата США по теннису.

— Обозленная женщина, бывший муж работал чиновником в ООН. Бросил ее и уехал в Европу. Она была вне себя от ярости. Приходит в Эн-би-си, услышав, что мы интересуемся ООН, и рассказывает потрясающую историю. Там, говорит, воруют. Участвует, мол, в этом один нью-йоркский юрист. А что ее по-настоящему бесило, так это то, что после каждой сделки ее бывший закатывался к этому юристу — Теду Стоуну — на вечеринку на его яхте. Ну, знаешь, уколоться. Потрахаться.

— Почему она не пошла в полицию?

— Хотела получить работу на телевидении. Стать помощником режиссера, если мы возьмемся за сюжет.

— И?

— Злишься, да? Наш режиссер посещает Стоуна, и тридцать шесть часов спустя женщина и ее дети погибают. Несчастный случай.

— Я даже угадаю какой. Пожар.

— Потом экс-супруг погибает в автокатастрофе в Швейцарии.

— Продолжай.

— Мелани говорила, что к тому времени Стоун в ООН уже не работал. Стал чем-то вроде финансового консультанта, ходил на занятия по ораторскому искусству, по теннису. Начинал простым бухгалтером. Пять лет назад у него уже были «мерседес», моторная яхта и квартира стоимостью в два миллиона долларов, а произведений британского искусства колониальной эпохи даже больше, чем у тебя.

— Мы свои старомодно украли. На войне. Камилла, есть вероятность, что пожар возник случайно?

— Копы просто не сводили со Стоуна глаз. Все напрасно. Но знаешь что, Воорт? Обычно, если во время следствия гибнет свидетель, это только подогревает интерес. В данном же случае режиссер на той же неделе уволился из Эн-би-си. Ушел с телевидения. Вице-президент приказал все бросить. Несколько недель работы — и все на помойку.

— По-твоему, им кто-то угрожал?

— Вице-президент сейчас работает в Эй-би-си. Арни «Козел» Хафт. Ничего не смыслит в новостях. Знаешь, эти типы с дипломами магистров делового администрирования портят все, до чего дотрагиваются. Перестраховщик. Адрес — Шестьдесят шестая улица. Поговори с ним.

Воорт находит канцелярию и прокладывает себе дорогу в устланные коврами комнаты, осаждаемые журналистами, съемочными группами, разгневанными обладателями билетов и матерью некоей звезды тенниса — Воорт видел ее по телевизору, — вопящей, что кондиционер в раздевалке вызывает у ее дочери головную боль, а это плохо сказывается на подаче.

Сотрудники канцелярии орут в телефоны. По телевизору с плоским экраном транслируют идущий в данный момент матч. Показав значок, «детектив Фрэнк Хеффнер» выясняет у привлекательной азиатки, что Теодору Стоуну принадлежит ложа 39JZ, у самого поля, в десяти рядах над кортом.

«Если Стоун — тот самый человек, то, как только я с ним поговорю, все придет в движение. Он натравит своих людей на Фрэнка Хеффнера».

Пока идет матч, в коридорах почти пусто. Воорт спешит мимо скучающих продавцов у пустующих стоек с закусками и напитками. От Теннисного клуба до стадиона «Ши», где у Воортов своя ложа, всего пятнадцать минут ходьбы, но разница просто поразительная. На «Ши» поток болельщиков никогда не останавливается. В Теннисном клубе во время матча вход перекрывают. На «Ши» никогда не перестают орать. В Теннисном клубе — Воорту видно из-за ограждения — болельщики сосредоточенно следят за прыжками мяча, поворачивая головы вправо-влево, тихие, как прихожане в церкви. Никаких разносчиков пива. Никаких танцующих талисманов. Никаких помповых стрелялок, выплевывающих в трибуны скатанные сувенирные футболки. Кажется, что во время матча неприлично даже жевать.

«Если я еще хочу уйти, это надо сделать сейчас, до того, как встречусь со Стоуном».

На «Ши» установлены щиты с рекламой спортивных радиоканалов и электроники. В Теннисном клубе рекламируют небоскреб компании «Джей-Пи Морган» в Хьюстоне. Финансовую компанию «Пейн Уэббер».

«Господи, помоги мне все сделать правильно. Защити мою семью. Микки, надеюсь, на этот раз ты прикрываешь мне спину».

Переводя взгляд с зажатой в руке схемы трибуны на ложи, видимые через открытые порталы, Воорт находит правый проход, ложу и различает девочку-подростка с длинными белокурыми волосами, а потом и ее отца, если секретарь в офисе Теда не ошиблась.

«Этот человек приказал напасть на меня?»

Ярость Воорта вспыхивает как костер, но он знает, что должен сдерживаться. Нельзя торопиться с выводами. Надо правильно определить человека.

Внезапно на стадионе появляется запах лизола. Желудок Воорта сжимается. Звонит спутниковый телефон. Судя по определителю номера, звонит с реки кузен Грег. Нашел специалиста по затонувшим судам, с которым Воорт может пойти к Адским Вратам?

Воорт собирается ответить, но в этот момент служители открывают вход, разрешая ожидающим войти, пока не начался следующий сет. Людской поток тащит Воорта к ложе.

«Я хочу, чтобы это был тот самый человек. Чтобы кто угодно оказался тем человеком. Мне надо знать, кто напал на меня».

Воорт входит на стадион под гром рукоплесканий. Но сердце стучит громче.

Мысленно он слышит голос Камиллы: «Та бедная женщина. Ее дети… их всех убрали».

Словно почувствовав появление Воорта, Тед Стоун оборачивается.

Десять лет назад: вернувшийся из Африки Тед бодро шагает сквозь метель по аэропорту Кеннеди и видит Энни. Она машет рукой, стоя возле их потрепанного зеленого «плимута». Маленькая Кандейс дремлет на заднем сиденье. Он берет у Энни ключ зажигания и дергается, услышав похожий на выстрел выхлоп машины в оставшейся позади зоне разгрузки.

Внезапно в аэропорту появляется запах горящих дров и верблюжьего молока — кисло-сладкий, едкий аромат.

— Хорошо провел время? — спрашивает Энни. Тед все еще удивлен тем, как легко оказалось пройти таможню — стоило только помахать ооновским удостоверением. Никто даже не проверил багаж. И незачем было прятать особый подарок генерала Айвада.

— Я говорю, в торговом центре открывают новую аптеку «Райт эйд», — повторяет Энни. — Правда, здорово?

Тед — пытаясь удержать воспоминания — видит трех блондинок из отеля в своей постели. Шведка делает ему минет. Немка стоит на коленях, уткнувшись пышной грудью в постель и покачивая роскошной задницей. Красотка из Айовы жует листья ката и запивает их виски. Наклоняется и целует Теда. Он пьет «Джек Дэниелс» с ее губ.

Энни говорит:

— Я приготовила на обед тушеное мясо. Твое любимое.

Он наклоняется вперед и поворачивает ключ. Как обычно, проклятая машина с первого раза не заводится. От обивки в салоне пахнет плесенью. Переднее окно даже не открывается. Снег на улице становится грязным в то же мгновение, как касается земли.

— Как я понял, вы любите антиквариат? — раздается в памяти Теда голос Мохаммеда Айвада. Полночь. Тед наконец занялся бухгалтерскими книгами на вилле диктатора — после двух восхитительных недель в Сомали. Нынешняя работа — самая важная часть поездки. До этого была дюжина хорошо организованных «задержек» при попытках добраться до книг: диктатор то «отсутствовал», то «произносил речь», то «сражался с кланом Айдида» — дни, когда Теду оставалось только развлекаться с блондинками, жевать кат, пить с Реми, ловить акул, объедаться чудесной едой… а еще — пару раз — наблюдать, как в действительности распределяется продовольственная помощь.

Тед стоял в разгромленном внутреннем дворе, заваленном мешками с канзасской пшеницей. И, поглаживая пальцами подаренные Реми новые часы, смотрел, как тощие парни в лохмотьях вскидывали мешки на плечи и исчезали в лабиринте занесенных песком улиц Могадишо. Действительно простые люди? Или солдаты Айвада? Кто знает?

А теперь — последняя ночь на большой старой вилле, которая снаружи выглядит гораздо солиднее, чем есть на самом деле: двери сорваны, туалет надо смывать из ведра, холодильник еле морозит, а книги в кабинете в нижнем этаже словно сгнили от жары. Обнесенный стеной парк забит спящими на земле солдатами. Серп луны, висящий за окном балкона, похож на мусульманский полумесяц на иностранном флаге.

Тед поднимает глаза на вождя клана, роющегося в карманах полевой формы — похоже, его единственной одежды. Кажется, он никогда не перестает разворачивать или сосать мятные леденцы.

Тед опускает глаза на большие, старые, переплетенные в зеленую кожу гроссбухи Айвада, а бухгалтер клана, сморщенный восьмидесятилетний старик в вязаной белой шапочке, поглаживает свой «АК-47» и, причмокивая, пьет из оловянной кружки мутный чай с кусочками листьев, плавающими на поверхности.

— Видите? Все в порядке, — говорит Айвад и выходит.

Тед смотрит на ряды цифр. Кое-что было вычеркнуто. Кое-что стерто. Кое-где поверх написанного наклеены полоски бумаги. В некоторых местах что-то приписано на арабском.

В целом вся эта чертовщина походила на глупую шутку.

— По нашему обычаю, когда друг уезжает домой, ему делают подарок. — Бухгалтер подает Теду большой конверт. Стоуна удивляет не подарок, а акцент, характерный для Новой Англии.

— Вы говорите по-английски?

— Я учился в Вермонтском университете.

Одиннадцать тысяч девятьсот долларов — ровно столько, сколько не облагается налогом в США, думает Тед, ощущая укол досады. Не могли, что ли, дать больше?

Голос Энни возвращает его в аэропорт.

— В торговом центре идут классные фильмы.

— Я занимался только работой, родная.

— У меня замечательные новости, — говорит на работе мистер Йоруба. — На следующей неделе ты отправишься на семинар по новым технологиям отслеживания денег.

Черт возьми!

Тед вспоминает, как жевание ката вызывало чудеснейшую расслабленность во всем теле. И делало секс еще лучше.

Пытка. Быть дома — пытка. Каждый день по дороге на работу он задыхается в поезде линии № 7. Система обогрева в «плимуте» ломается во время метели. Кандейс нужны ножные скобы — не покрываемые страховкой, — чтобы исправить косолапость.

— Ты какой-то рассеянный, — говорит Энни через несколько дней после его возвращения; они только что посмотрели новый фильм о Джеймсе Бонде.

Тед уходит. Снимает продавщицу. Трахается. Не помогает.

В выходные на аукционе «Кристи» продают британскую мебель. Тед берет наличные Айвада.

Их, черт побери, не хватает даже на одно-единственное кресло. Приходится довольствоваться небольшой картиной. Альфред Массей, оригинал, «Сторожевой корабль на Темзе». На заднем плане — Букингемский дворец.

Ах, «Кристи»! Похоже на музей, только экспонаты продаются. Теду и не снилось, что столько прекрасных предметов действительно можно купить и держать в своем собственном доме, смотреть или касаться их в любой момент, когда хочется.

— Ты потратил девять тысяч долларов на картину? — кричит Энни в тот вечер. — Мы не можем заплатить даже водопроводчику!

Тед утыкается головой в журнал «Файн арт». Он ненавидит семейные сцены.

— Ты слышал меня? Продай эту картину. Если тебе нужно искусство, купи репродукцию. Откуда у тебя эти деньги?

— Выиграл в тотализатор: угадал первых трех лошадей. Меня взял Йоруба. Кто бы мог подумать, что этот консерватор любит азартные игры, а?

Беспокойство изводит его хуже, чем раньше. Тоска не дает спать по ночам.

Тед сидит на семинаре «Следим за деньгами» в здании ООН. Им рассказывают о новых способах обращения нелегальных денег в мире. С каждым годом их все больше.

— Более четырех миллиардов долларов ежегодно исчезает из бухгалтерских книг по всему миру, — зачитывает свои записи лектор из министерства финансов.

«Какое шикарное кресло. Нечестно, что другие люди могут покупать что хотят, а я не могу».

Лектор продолжает бубнить:

— Есть четыре главных стадии отмывания денег. Цель — достичь стадии практически бесконтрольного использования украденных средств.

«Какая скука».

— …Как показано на графике номер один, на первом этапе деньги еще можно отследить через владельца или по размещению средств. Вот почему сеньор президенте Мошенникос не хочет, чтобы слишком большая часть украденного хранилась в его стране. Если его свергнут, ему понадобятся средства за границей…

«Я человек простой. Та немка была просто фантастическая».

— …На втором этапе деньги переведены за границу, но власти еще могут оказать на местных политическое давление. Швейцарские банки берут деньги у кого угодно, не задавая вопросов, но требуют тридцать пять процентов комиссии, и швейцарцы поддаются давлению. Как, по-вашему, были обнаружены эти старые нацистские счета?..

Тед встает, чтобы уйти. Он пойдет в бар отеля «Рома». Там всегда болтаются стюардессы и элитные проститутки. Ему надо трахнуться прямо сейчас. Между ног словно огнем жжет.

— …К третьему этапу средства припрятаны в Европе. Люксембург. Лихтенштейн. Нормандские острова. Большие Каймановы острова. Да, законы о банковской тайне нарушаются, и многие тихие гавани прикрыты, да, банки обязаны раскрывать имена, но, скажем, в Австрии по-прежнему можно открывать счета без удостоверения личности, по почте. Кодированные счета, под псевдонимом. Австрийские банки специально приспособлены к нуждам иностранных вкладчиков. Даже в США правовые лазейки защищают отмывателей. Например, если вы не знаете, что отмываете деньги, заниматься этим вполне легально. Если министерство финансов не может доказать, что вы знали, что деньги отмывались, вы свободны.

Лектор широко открывает глаза и наигранно пожимает плечами, изображая обвиняемого мошенника.

— Послушайте, я же не знал, что это деньги от наркоторговли! — говорит он.

В тот вечер Тед снимает в «Роме» сразу двух стюардесс. Но наличные Айвада заканчиваются, а когда приходит счет от «Америкэн экспресс», его бросает в пот. Он не может расплатиться с водопроводчиком. Энни была права.

Поздно ночью Теда осеняет идея.

Тед сидит в «Шун ли пэлас», одном из лучших китайских ресторанов Нью-Йорка, с мистером Йорубой; тот посасывает через соломинку второй коктейль «Майтай». Впервые с тех пор, как они познакомились, видно, что Йоруба расслабился. Он любит хрустящую утку по-пекински.

— Как любезно с твоей стороны вытащить меня в свет в день моего рождения, — говорит мистер Йоруба. — У меня нет семьи.

— Я столь многому научился у вас.

— Как приятно иметь такого увлеченного ученика.

— Я только отражение моего учителя, — отвечает Тед. — У меня такое ощущение, что я едва-едва начал учиться. Хотя, должен признаться, раньше я лучше думал об ООН.

Йоруба одет в свой обычный черный костюм с ярким галстуком-бабочкой (на этот раз желтым в крапинку); ром сделал его разговорчивее, чем обычно.

— ООН — изумительная организация, — говорит он. — Но есть паршивые овцы. Вот кого я ненавижу. Они воруют в собственном доме. А тратят здесь. Племянник президента, брат, дядя. Вот кто приезжает в Нью-Йорк. Люди со связями. Проводят здесь десять лет. Потом президента свергают, и подтягивается новая смена. Бродят тут кругом. — Йоруба качает головой. — Послы, которые были клерками. Генералы, которые были рядовыми.

Тед грустно кивает:

— Немногие возвышаются по заслугам, как вы.

У мистера Йорубы на глазах слезы. Всем нравится, когда их оценивают по достоинству, а Йорубу — этого надоеду — обычно не ценят.

Тед подается вперед. Время позднее. Он делает знак официанту, указывая на опустевший стакан Йорубы, и сейчас другу подадут третий «Майтай». Йоруба любит фрукты.

Сердце Теда колотится. Способен ли он действительно совершить задуманное, решится ли попробовать — даже если у Йорубы есть информация?

Йоруба тем временем говорит:

— Ты хороший человек, я собираюсь продвигать тебя.

И тут Тед спрашивает:

— Как по-вашему, сэр, которая из делегаций ООН хуже всех?

— Прошу прощения. Вы Тед Стоун?

И десять лет спустя, в Теннисном клубе «Форест-Хиллз», к нему наклоняется незнакомец, протягивая бумажник. Сердце Теда подскакивает к горлу. Он смотрит на значок детектива, а потом в холодные зеленые глаза, которые, кажется, с ненавистью впиваются в него. Все в этом человеке: пристальный взгляд, поза, спокойствие в голосе — говорит о еле сдерживаемой ярости.

Они узнали. О Господи! Все кончено.

— Меня зовут Фрэнк Хеффнер, — ровно говорит детектив. — Думали, вам все сойдет с рук, мистер Стоун?