Короли Вероны

Бликст Дэвид

Верона, год 1314-й от Рождества Христова. Согласно древнему пророчеству, ребенку, зачатому от правителя города, суждено стать легендарным освободителем Италии и основателем Золотого века. Но что делать, если таких детей несколько, а желающих причаститься к славе и того больше?!

Среди персонажей книги — великий Данте и герои Шекспира. Ад и рай смешались здесь воедино, и то, что не решается на словах, отдается на суд клинка.

Роман Бликста по силе и выразительности характеров персонажей сравнивают с «Крестным отцом» Марио Пьюзо, а по накалу бушующих в нем страстей — с историко-приключенческими романами Рафаэля Сабатини.

 

Дэвид Бликст

«Короли Вероны»

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

* — указывает на историческую личность.

** — указывает на шекспировского персонажа.

Семейство делла Скала из Вероны

* ФРАНЧЕСКО «КАНГРАНДЕ» ДЕЛЛА СКАЛА — самый младший сын Альберто I, единственный правитель Вероны и имперский викарий Тревизской Марки — Виченцы, Падуи, Вероны и Тревизо.

* ДЖОВАННА ДА СВЕВИА (в замужестве делла Скала) — правнучка императора Фридриха II, супруга Кангранде.

* ФРАНЧЕЧЧИНО «ЧЕЧЧИНО» ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, с 1314 г. женат на дочери Лучино Висконти.

* ФЕДЕРИГО ДЕЛЛА СКАЛА — родственник Кангранде.

* АЛЬБЕРТО II ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, брат Мастино, род. в 1306 г.

* МАСТИНО II ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, брат Альберто, род. в 1308 г. **

* ФРАНЧЕСКО — род. в 1314 г. **

Семейство Ногарола из Виченцы

* АНТОНИО II ДА НОГАРОЛА — старший сын Антонио I, держит сторону Скалигеров.

* БАИЛАРДИНО ДА НОГАРОЛА — младший сын Антонио I, женат на сестре Кангранде, Катерине.

* КАТЕРИНА ДЕЛЛА СКАЛА (в замужестве да Ногарола) — дочь Альберто делла Скала I, супруга Баилардино.

БАИЛАРДЕТТО ДА НОГАРОЛА — старший сын Баилардино и Катерины, род. в 1315 г.

ВАЛЕНТИНО ДА НОГАРОЛА — младший сын Баилардино и Катерины, род. в 1317 г.**

Семейство Алагьери из Флоренции

* ДУРАНТЕ «ДАНТЕ» АЛАГЬЕРИ — флорентийский поэт, в изгнании с 1302 г.

* ДЖЕММА ДОНАТИ — супруга Данте, живет во Флоренции.

* ПЬЕТРО АЛАГЬЕРИ — старший из оставшихся в живых сыновей Данте. Присоединился к отцу в изгнании в 1312 г.

* ДЖАКОПО «ПОКО» АЛАГЬЕРИ — второй оставшийся в живых сын Данте. Присоединился к отцу в изгнании в 1314 г.

* АНТОНИЯ «ИМПЕРИЯ» АЛАГЬЕРИ — единственная дочь Данте.

Семейство Каррара из Падуи

* ДЖАКОМО «ГРАНДЕ» ДА КАРРАРА — правитель Падуи, дядя Марцилио, двоюродный дед Джаноццы делла Белла.

* МАРЦИЛИО ДА КАРРАРА — род. в 1294 г., рыцарь, племянник правителя Падуи «Гранде», родственник Джаноццы.

ДЖАНОЦЦА ДЕЛЛА БЕЛЛА — род. в 1300 г., дальняя родственница семейства Каррара, воспитывалась в Батталии, к югу от Падуи**.

Семейство Монтекки из Вероны

ГАРГАНО МОНТЕККИ — род. в 1265 г. Отец Марьотто и Аурелии.

РОМЕО МАРЬОТТО МОНТЕККИ — род. в 1298, сын и наследник Гаргано Монтекки**.

АУРЕЛИЯ МОНТЕККИ — род. в 1301 г., дочь Гаргано Монтекки.

Семейство Капеселатро из Капуи

ЛЮДОВИКО КАПЕСЕЛАТРО — глава купеческого семейства из Капуи. Отец Луиджи и Антонио.

ЛУИДЖИ КАПЕСЕЛАТРО — род. в 1294 г., старший сын Людовико, отец Тибальта**.

АНТОНИО КАПЕСЕЛАТРО — род. в 1297 г., второй сын Людовико.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ

Родичи, союзники и слуги Скалигеров

ЦИЛИБЕРТО ДЕЛЬ АНДЖЕЛО — главный егерь Кангранде.

* ПАССЕРИНО БОНАЦЦОЛСИ — подеста Мантуи, близкий родственник Кангранде.

ФЕРДИНАНДО БОНАВЕНТУРА — кузен наследника Бонавентуры, Петруччо**.

ПЕТРУЧЧО БОНАВЕНТУРА — веронский дворянин, пребывает в поисках достойной супруги**.

ТЕОДОРО КАДИССКИЙ — мавр, невольник астролога Игнаццио да Палермо.

* ГУЛЬЕРМО ДА КАСТЕЛЬБАРКО — веронский дворянин, ответственный за сохранность оружия Кангранде.

* УГУЧЧОНЕ ДЕЛЛА ФАДЖОУЛА — правитель Лукки, бывший покровитель Данте, друг Кангранде.

АВЕНТИНО ФРАКАСТОРО — личный врач Кангранде.

ЕПИСКОП ФРАНЦИСК — францисканец, сменивший епископа Джуэлко в 1315 г.

* ЖИД МАНУИЛ — шут Кангранде.

ЕПИСКОП ДЖУЭЛКО — епископ Вероны.

ТУЛЛИО Д’ИЗОЛА — дворецкий Кангранде.

БЕНВЕНИТО ЛЕНОТИ — жених Аурелии Монтекки.

БРАТ ЛОРЕНЦО — молодой монах-францисканец, родом из Франции **.

* НИКОЛО ДА ЛОЦЦО — рыцарь, родом из Падуи, перешедший на сторону Кангранде.

ДЖУЗЕППЕ МОРСИКАТО — врач семейства Ногарола из Виченцы, рыцарь.

ИГНАЦЦИО ДА ПАЛЕРМО — личный астролог Скалигеров.

МАССИМИЛИАНО ДА ВИЛЛАФРАНКА — начальник охраны в палаццо Кангранде.

ВРАГИ ВЕРОНЫ

* АЛЬБЕРТО МУССАТО — поэт, описывающий в своих произведениях исторические события, из Падуи.

* ПОНЦИНО ДЕ ПОНЦОНИ — рыцарь, родом из Кремоны. Подеста Падуи с 1314 г.

ВАННИ «АСДЕНТЕ» СКОРИДЖИАНИ — рыцарь из Падуи, лицо которого обезображено в сражении с Кангранде.

* ВИНЧИГУЕРРА, ГРАФ САН-БОНИФАЧО — последний представитель изгнанного из Вероны семейства, участник войны с Кангранде.

* ФРАНЧЕСКО ДАНДОЛО — венецианский посол, дворянин.

 

ПРОЛОГ

Падуя,

16 сентября 1314 года

Нервы у Чоло гудели, как струны под ветром. За все время пути им с Джироламо не встретилось ни души. Ни на дороге, ни в долине. Как вымерли все.

— Что бы это значило? — нарушил молчание Джироламо.

— Мне-то откуда знать? — отвечал Чоло.

— Может, Падуя в осаде?

— Приедем — увидим.

— Если Падуя в осаде, как мы туда попадем?

— Знай себе пришпоривай.

— Но…

— Думай о золотых флоринах.

— Хорошо бы сперва посмотреть на эти флорины.

— Заткнись! — прошипел Чоло.

Пустые поля сменились пустыми предместьями. Стали попадаться следы пожарищ, но большинство крестьянских лачуг были целехоньки и даже явно недавно построены. Чоло видел свежеобструганные подпорки и свежеобожженные кирпичи — свидетельства старой осады. Старой, а не новой — в противном случае пожарища бы дымились, эхо разносило бы грубую брань, победные клики и воинственное пение, топот нетерпеливых коней, скрежет и грохот стенобитных орудий, а в воздухе висел бы запах дыма и трупов. Чоло поморщился.

Однако пахло так, как обычно пахнет ночью. Стрекотали сверчки, изредка доносился собачий лай или гусиный гогот — и только. Не темнели шатры, не горели костры, не щетинились копья. Падуя не держала осаду. Куда же, черт побери, все подевались?

От внезапной догадки Чоло похолодел. Чума! Как он сразу не понял! Падуанцы попрятались по домам, расчесывают бубоны, харкают кровью… Чоло бросил взгляд на Джироламо и счел за лучшее промолчать. Он подумал о деньгах, прикрыл рот грязной ладонью, чтобы не вдыхать заразу, и пришпорил коня.

Вскоре они добрались до моста, ведущего к северным воротам. Понте Молино, сохранившийся со времен Римской империи, был длиной в четырнадцать лошадей; его тройные арки стискивали реку Баччилионе. Среднюю арку поддерживали две массивные каменные колонны; вода обегала их с тихим журчанием. Невдалеке скрипели водяные мельницы.

Мост упирался в укрепленные ворота. Чоло прищурился и принялся напряженно всматриваться. Горы трупов за воротами не наблюдалось — хороший знак. Вокруг по-прежнему не было ни души.

Чоло пришпорил коня. Копыта застучали по бревнам моста. Джироламо не отставал.

Доехав до середины моста, Чоло увидел, что ворота открыты, однако за ними не мелькают факелы, не перемещаются тени. Он придержал коня.

— Ох, чует мое сердце, добром это не кончится, — пробормотал Джироламо.

Внезапно на башне, прямо у них над головами, вспыхнул огонь. Факел! Через секунду зажглись еще два. Одновременно послышались голоса. Тысячи радостных голосов — мужских, женских, детских. Зазвонили колокола, заиграли музыканты. Все горожане, оказывается, с факелами высыпали на улицы. Светало.

Чоло пригнулся в седле и вытер пот со лба.

— Успокойся. Просто у них какой-то празд…

Тут он услышал грохот и понял, что рано обрадовался. Из ворот, подобно огромной волне, вырвалась конница. В свете факелов сверкали нагрудники и шлемы с пышными перьями. Бесчисленные всадники неслись по понте Молино.

Неслись прямо на Чоло и Джироламо.

В панике Чоло соскочил с коня, тотчас забыл о нем, в мгновение ока оказался на краю моста и, раскинув руки, бросился в воду. Он погрузился, как стоял: сначала ноги, потом все остальное. Под водой стука копыт было не слышно. Чоло, не умевший плавать, принялся молотить воду руками и ногами, как при беге, полагая, что продвигается в сторону моста. Больно ударившись обо что-то плечом, он изо всех сил за это что-то ухватился и в кромешном мраке на ощупь определил, что под пальцами у него камень. Чоло попытался подтянуться, держась за скользкий от слизи непонятный объект. Легкие горели. Наконец ему удалось высунуться на поверхность и вдохнуть воздуха.

Оказалось, что Чоло держался за основание арки римского моста. Над головой у него все еще громыхали всадники. Болваны. Где бы сейчас ни был враг, все равно он не здесь. Так куда их несет? Темно, хоть глаз коли — того и гляди, конь споткнется и рухнет. Однажды Чоло чуть не погиб при похожих обстоятельствах — у всадника впереди лошадь сломала ногу и упала, насмерть задавив не только собственного седока, но и спровоцировав падение и гибель двоих скачущих следом.

До Чоло все еще долетали радостные голоса горожан. Он терпеть не мог подобных сборищ. И чем только гордятся эти ослы? Умением владеть копьем и держать ряды? Дрожа мелкой дрожью, Чоло вместе с остатками речной воды выплюнул развесистое проклятие всадникам, а заодно и всем любителям парадов.

Он цеплялся за камни, пока не почувствовал под ногами дно. Повезло, что течение в Баччилионе медленное; еще большим везением оказалось наличие водяных мельниц, вблизи которых река еле ползла. Иначе Чоло просто бы снесло вниз, и дело с концом. Тут он вспомнил о Джироламо. Удалось ли тому спастись? Впрочем, звать его бесполезно. Если Джироламо жив, они встретятся возле дома.

Примерно через десять минут Чоло удалось выбраться на берег. Хотя последний и был каменистым, не стоило даже пытаться проникнуть в город снизу. Единственный путь лежал через мост. Чоло перевел дух и начал карабкаться по арке. Мокрые пальцы скользили по выщербленным камням. Шепотом ругаясь на чем свет стоит, он дотянулся до барельефа с изображением какого-то древнего бога и оказался как раз под основанием моста. Теперь нужно дождаться, пока проедут все всадники. Чоло корчился и елозил ногами по камням, пока ему не удалось закрепиться и освободить руки. Было холодно, зуб на зуб не попадал. Черт бы побрал всех падуанцев вместе с их patavinitas.

Стук копыт постепенно стихал; стихали и напутствия горожан вслед всадникам — видно, надорвали-таки свои луженые глотки. Чоло извернулся и вскарабкался на мост. Никто не остановился, чтобы помочь ему. Более того — его чуть было не затоптали. Чоло трясло уже не столько от холода, сколько от ярости.

Ликующая толпа подхватила и понесла его. Он тоже старался издавать крики радости, но зубы немилосердно стучали. Однако он постепенно согрелся от множества плотно сбившихся вокруг тел, а поняв, насколько легко будет вот так, подчиняясь толпе, проникнуть в город, даже обрадовался. Прикинув, что его конь, скорее всего, ускакал, он сразу отмел мысль о поисках. Оставалось играть роль счастливого падуанца, только что отправившего сына за славой.

Вскоре приступ патриотизма уступил место повседневным заботам. Горожане стали расходиться по домам. Снова оказавшись на понте Молино, Чоло шутил, хлопал ближайшие спины, присоединялся к раскатам смеха и убеждал себя, что смеется над собственным невезением. Посреди моста он увидел тело Джироламо. Чоло узнал его по дублету — лицо под копытами коней превратилось в сплошное месиво.

Чоло быстро нагнулся. Оказалось — зря: Джироламо уже успели ограбить.

В город Чоло вошел с улыбкой и влился в группу, направлявшуюся в таверну. Ему уже приходилось три-четыре раза бывать в Падуе — под судом. В его защиту выступал сам Белларио — дело шло о мелкой краже. Так что Чоло без труда имитировал местный диалект. Он спросил всего одну бутылку вина, но с чувством присоединился к пению и усердно отбивал такт по столу до тех пор, пока не высохла одежда. Тогда он сказал своим новым лучшим друзьям, что его ждет зазноба, и откланялся. Следовало кое с чем разобраться.

Точнее, кое с кем.

Через пятнадцать минут он нашел нужный дом — именно там, где и предполагал. При доме имелся висячий сад. И куст можжевельника. На стене, между двух зарешеченных окон, фреска — языческий бог с посохом, обвитым парой змей. Под фреской — два массивных свинцовых кольца, чтобы привязывать лошадей. Все как описывали.

У парадной двери горели факелы, и Чоло миновал их, пошатываясь, будто пьяный, — на случай свидетелей. Его предупредили, что с земли в дом не проникнуть, так что он не стал тратить время на поиски входа, а сразу обогнул здание и добрался до стены высотой в три этажа, окружавшей красильню. Штукатурка снаружи облупилась, под ней виднелись булыжники и кирпичи — при строительстве все шло в дело. Было темно, только звезды и светили. Продолжая изображать пьяного, Чоло распустил шнурки брегессе и стал мочиться, свободной рукой ощупывая стену. Улица будто вымерла, даже кошки не шмыгали. Затянув шнурки, Чоло потер руки. Теперь он знал, где в стене выбоины. Можно было начинать подъем.

По гребню стены шли шипы, на случай вторжения в красильню. Но Чоло и не нужно было в красильню. Ему нужно было в дом. Он осторожно взялся за толстенный шип — вдруг шип заострен не только на конце, но и по всей длине? Однако и здесь полученные им сведения оказались точными: шип был гладкий, округлый. Чоло ухватился крепче, молясь, чтобы шип выдержал его вес.

Шип не подвел. Повисая то на одной, то на другой руке, Чоло по шипам добрался до погруженного в тень угла между двумя домами.

Он тяжело дышал, руки и плечи ныли. Ему оставалась еще половина стены. Переведя дух, он продолжал путь.

В доме послышался шум, и Чоло похолодел от ужаса. Что, у них собаки? Или, того хуже, гуси? Вжавшись в стену, из последних сил держась мокрыми от пота пальцами за шипы, он молился об облаке — одном-единственном облаке, которое скрыло бы звезды и погрузило бы его, Чоло, в густую тень. Он старался определить характер шума.

Это был детский плач. Просто ребенок, проснувшись в темной комнате, испугался и заплакал.

Чоло бросил взгляд через плечо. Плач доносился из дома, в который ему необходимо было попасть. В идеале, конечно, следовало бы дождаться, пока ребенок вновь заснет. Но руки у Чоло и так уже ослабели. Он поспешил завершить последний этап пути, молясь, чтобы ладони не соскользнули, и понимая, как фальшивы его мольбы. Предстояло выполнить почти акробатический трюк — прижаться спиной к высокой стене и прыгнуть в окно, находящееся от него на расстоянии трех локтей.

Чоло крепче сжал шип одной рукой, извернулся в воздухе и выбросил вперед свободную руку. Ухватиться за шип удалось только со второй попытки. Вот и полукруглое окно, в которое ему требовалось проникнуть. Деревянные ставни были распахнуты.

Чоло знал: чем больше он медлит, тем больше сдают нервы. Отпустив шипы, он оттолкнулся от стены и прыгнул в окно.

Он рухнул на подоконник и сразу же широко расставил локти, чтобы закрепиться. Падая, он больно ушиб грудную клетку и ободрал подбородок, однако, подтянувшись, в конце концов попал внутрь.

Из длинного узкого коридора вели четыре двери — по две с каждой стороны. Скорчившись под окном, Чоло долго щурился и осматривался, пока не убедился, что все двери закрыты. Собственное дыхание казалось ему громче раздуваемых кузнечных мехов. Но в доме стояла тишина. Если не считать всхлипываний ребенка, да и те уже стихали.

Он осторожно разогнулся. С каждой секундой дыхание становилось ровнее, с каждым вдохом бешеное сердцебиение унималось. Темнота играла злые шутки с его зрением — ему мерещилось, что двери открываются, и дважды он готов был поклясться, что видел человеческие тени. И оба раза ошибался. По крайней мере, надеялся, что ошибается.

В общей сложности Чоло просидел под окном не более трех минут. За это время он совершенно взял себя в руки, нащупал у левого бедра обтянутую кожей рукоять и извлек из ножен кинжал длиною в пять вершков.

Держась стены, чтобы не попасть в поток бледного света, льющегося из окна, Чоло двинулся по коридору. Он хорошо выучил план дома и знал, что цель близка. Идти нужно до первого поворота в большую залу, затем подняться по лестнице на один пролет. Там будет двустворчатая дверь. Проще простого.

Коридор был выложен плиткой, а не выстелен тростником. Продвигаясь на цыпочках, Чоло добрался до двух дверей, расположенных точно друг напротив друга. Обе двери были закрыты. Стараясь не дышать, Чоло почти пробежал мимо них. Все по-прежнему было тихо. Он перевел дух и мысленно обругал себя за то, что в страхе перешел с цыпочек на полновесный шаг.

За первой парой дверей следовала вторая. И эти двери были закрыты. Чоло опять поймал себя на попытке перейти на бег, усилием воли остановился и прислушался. На расстоянии одного лестничного пролета по-прежнему плакал ребенок, зато остальные в доме крепко спали.

Фортуна благоволит смельчакам, думал Чоло. Он пробрался за угол, нащупал перила. Спешка могла стоить ему жизни.

Почти все ступени отчаянно скрипели, но Чоло ступал по краю лестницы, где древесина лучше сохранилась и почти не издавала шума. В конце лестницы было окно, выходившее на север. Чоло увидел тонкий, как лучина, месяц, а месяц увидел Чоло. Последний согнулся в три погибели, вжался в стену и стал высматривать двустворчатую дверь.

Вскоре он различил створки — месяц по ним будто светлой кистью прошелся. За ними — Чоло слышал — и находился ребенок. Он не плакал в прямом смысле слова, а скорее всхлипывал во сне, а может быть, пускал младенческие пузыри. Похоже, детская совсем небольшая — эхо всхлипываний не раскатывалось, а тотчас отвечало ребенку.

Чоло выжидал, вслушиваясь в шум за дверью. Есть ли при младенце нянька? Наверняка нет. А если и есть, спит мертвым сном. Который через несколько минут станет для нее единственно возможным состоянием. Чоло ухмыльнулся и стал смотреть в окно, давая глазам привыкнуть к лунному свету. Он вознес мольбу Господу, чтобы облако скрыло месяц, но по зрелом размышлении переадресовал ее дьяволу.

Кто бы ни услышал мольбу об облаке, она тотчас была исполнена. Лестница погрузилась во мрак. Чоло осмелел. Он занес кинжал и рывком открыл дверь.

В детской было темно, хоть глаз коли. Пришлось опять помедлить на пороге, чтобы глаза привыкли к полному мраку.

Ребенок по-прежнему тихонько всхлипывал. Чоло скосил глаза в угол, откуда доносились звуки, и ему показалось, что он различает очертания колыбели. Он опустил руку с кинжалом — выбранный им первоначально размах явно был несообразен размерам жертвы. Чоло сделал шаг в комнату, продолжая держаться за косяк.

Из угла метнулась тень. От резкого сухого звука Чоло вздрогнул. Внезапно в груди у него словно что-то взорвалось. Очнулся он в коридоре на полу. Значит, его чем-то ударили, чтобы оглушить. Свободной рукой Чоло нащупал деревянную стрелу, торчавшую из грудины. Машинально стал перебирать перья. Он стонал, но не решался выдернуть стрелу.

Со скрипом отворилась вторая дверь. Покров со светильника сорвали, и Чоло на мгновение ослеп. Свет приближался, заполняя собой все пространство, будто сиял в руках самого ангела мщения. Наконец ангел — весь в белом — остановился прямо над Чоло. Точнее, остановилась. Ибо это была женщина. А белые одежды означали траур.

— Значит, не насмерть? Очень хорошо.

— Святая Мадонна… — попытался произнести Чоло. На губах остался металлический вкус крови.

— Тише!

Женщина с одной стороны от Чоло поместила свечу, а с другой — орудие мщения, маленький лук. Вероятно, она ушибла руку, когда стреляла, потому что стрелу из груди Чоло выдернула левой рукой.

За ангелом маячила еще одна тень — молоденькая девушка с младенцем. С тем самым младенцем, за жизнью которого пришел Чоло. Он не знал, мальчик это или девочка — дитя еще не вышло из возраста пеленок, с виду было не определить, а заказчика Чоло спрашивать не стал. Ему хотелось спросить сейчас, но было больно даже дышать.

Женщина-ангел тряхнула головой. Переливчатым, по мнению Чоло, прелестным голосом она произнесла:

— Меня интересует только его имя.

— Я…

— Вы не поняли вопроса, любезный?

— Да простит меня… ваша милость, это женщина.

Ангел кивнул, однако не улыбнулся. А Чоло очень хотелось увидеть ангельскую улыбку. Он умирал. И ему необходимо было утешение.

— Простите меня, мадонна.

— Бог простит.

Его собственный кинжал поблескивал слева от бледной ангельской руки. Чоло сделал над собой усилие, чтобы закрыть глаза и не видеть, как вытекающая жизнь обагряет плиточный пол.

 

ЧАСТЬ I АРЕНА

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Той же ночью на дороге в Верону

— «О», характерное для Джотто.

У Пьетро успело сложиться впечатление, что отец диктует ему даже сны. Вот и сейчас он — казалось, специально — подбирал такие слова, которые превращали сон в навязчивый полубред. Пьетро стал сниться камень, на котором кисть выводила правильный круг.

Художник выбрал красную краску. Круг получился кровавый.

— Пьетро, я с тобой разговариваю.

Пьетро подскочил в трясущейся карете.

— Извините, отец.

— Проклятые кареты. Ты не находишь, Пьетро, что в наше время у человека слишком много удобств? Вот в седле ты бы ни за что не заснул.

Шторы были опущены, но и в темноте Пьетро живо представлял отца: длинное, худое лицо сделалось еще длиннее от недовольной гримасы. Моргая и изо всех сил стараясь не раззеваться, Пьетро произнес:

— Я не спал. Я думал. О чем вы говорили, отец?

— Я ссылался на легендарное «О» великого Джотто.

— А-а-а… Почему?

— Почему? Ты спрашиваешь почему?! Потому что ничего не может быть возвышеннее размышлений о совершенстве. В данном случае это еще и метафорично. Человек заканчивает жизнь в том же состоянии, что и начинал. — Отец выдержал многозначительную паузу.

На плече Пьетро мирно посапывала голова младшего брата.

«Поко, значит, позволено спать. А я, значит, сиди и слушай отцовы рассуждения. Создавай, так сказать, эффект аудитории».

Пьетро приготовился к очередной цветистой фразе, однако услышал, к своему удивлению, совсем простые слова.

— Да, мы заканчиваем жизнь там же, где начали. Очень надеюсь, что так оно и есть. Может, и я однажды вернусь домой.

Отец сразу показался стариком.

Пьетро потянулся к нему, а голова Поко плавно сползла на сиденье.

— Конечно, отец, вернетесь! Теперь, когда работа ваша опубликована, должны же эти болваны понять, кого изгнали! Они позовут вас обратно! Хотя бы ради того, чтобы с гордостью именоваться вашими соотечественниками.

Поэт горько усмехнулся.

— Мальчик мой, как же мало ты знаешь о гордости! Разве не гордость заставила их изгнать меня?

«Нас, — подумал Пьетро. — Изгнать нас».

Мелькнул свет, и позади возникло шевеление — Джакопо сонно мотал головой. Пьетро попытался вызвать в себе укол совести за злорадство: ага, и брат проснулся!

— Даже звезд нет, — пробормотал Джакопо, выглянув в окно.

— В это время суток их никогда не бывает, — констатировал отец. Крючковатый нос навис над его жесткой черной бородой. Глаза поэта были глубоко посажены, словно специально для того, чтобы легче уходить в тень. Отчасти именно из-за этой особенности Данте Алагьери называли дьяволом.

Свет оказался не предвестником утра. Он исходил от факелов в руках сопровождающих карету. Путешествовать ночью без охраны было опасно. Правитель Вероны снарядил целый отряд для защиты своего гостя.

Верона. Пьетро не случалось бывать в этом городе, хотя отец сюда уже приезжал.

— «О» великого Джотто, — произнес Пьетро. — Отец, вы ведь думали о Вероне?

Данте кивнул, пригладил бороду.

— Что это за город? — спросил Пьетро.

Джакопо оторвался от окна и тоже стал слушать.

Отец улыбнулся. Пьетро не привык к его улыбкам и сейчас поразился, насколько одно мимическое движение способно изменить лицо. Перед ним сидел молодой человек.

— Ах, Верона, восходящая звезда Италии! Город сорока восьми башен. Родина Большого Пса. Мое первое пристанище. — Последовала пауза, затем слово «refugio» подверглось повторению и дегустации и наконец было отложено до лучших времен. — Да-да, здесь приняли того, кому отказали в других городах. Что за глупцы! Я прожил в Вероне более года. Я дважды наблюдал приход к власти семейства Палио. Полководцем тогда был Бартоломео — честнейший человек и вдобавок необычайно жизнерадостный. Теперь я понимаю непоправимость ситуации. Когда место Бартоломео занял его брат Альбоино, я решил уехать. Что хорек против гончей? Кроме того, на мое решение повлияла некрасивая история с Капеллетти и Монтекки.

Пьетро хотелось спросить, что это была за история, но Джакопо его опередил. Он подался вперед и нетерпеливым голосом задал совсем другой вопрос:

— А что за человек новый правитель Вероны? Что за человек Большой Пес?

Данте только покачал головой.

— У меня нет слов, чтобы описать его.

«Не исключено, — подумал Пьетро, — что отец просто понятия не имеет, кто такой Большой Пес. Конечно, отец слышал рассказы о нем, однако за двенадцать лет человек ведь мог и измениться».

— Но он хоть ведет войну? — не отставал Джакопо.

Данте кивнул.

— Война сейчас с Падуей, за город Виченцу. Император перед смертью дал Кангранде титул имперского викария Тревизской Марки, каковой титул означает, что Кангранде является правителем Вероны, Виченцы, Падуи и Тревизо. Естественно, тревизцам и падуанцам это не понравилось. Виченцей управляет друг и зять Кангранде, Баилардино да Ногарола. Ему ничего не стоило присягнуть брату своей жены.

— А как же война за Виченцу? — спросил Пьетро.

— Когда-то Виченца находилась под властью Падуи, потом сбросила ярмо зависимости и заключила союз с Вероной. Два года назад Падуя решила вернуть Виченцу. — Данте покачал головой. — Понимают ли эти глупцы всю глубину своей ошибки? Они ведь дали Кангранде повод к войне и теперь могут, помимо уже потерянной Виченцы, потерять и другие земли.

— А что делают тревизцы и венецианцы?

— Тревизцы выжидают, надеются, что Падуя победит армию Кангранде. А венецианцы… Они сами по себе. Сидят в своей лагуне, город со всех сторон защищен, ни гвельфы их не интересуют, ни гибеллины. Их вообще не интересует политика — постольку, поскольку она не влияет на торговые дела. Однако Кангранде, если отвоюет свои права, всю их торговлю прикроет. Тогда они, пожалуй, зашевелятся. Хотя, по-моему, после Ферарры венецианцев нелегко втянуть в войну, — с усмешкой добавил Данте.

— Может, нам повезет, и мы увидим сражение! — воскликнул Джакопо. Ему было четырнадцать, политика его, как и венецианцев, не интересовала. С того самого дня, когда Поко присоединился к ним в Лукке, Пьетро беспрерывно выслушивал его излияния о том, до чего славно было бы сделаться кондотьером и оставаться им, пока не приведется доказать собственную храбрость какому-нибудь подвернувшемуся под руку королю или хотя бы правителю, который и произведет его, Джакопо Алагьери, в рыцари. И тогда настанет для него роскошная жизнь.

Хотелось бы и Пьетро помечтать о роскошной жизни. Наверное, именно такая жизнь считается нынче правильной и ведущей к правильной и славной смерти. Женщины, деньги, шрам-другой… Роскошь? К роскоши и у Пьетро, и у его брата и сестры отношение было как у людей, когда-то эту роскошь имевших. После изгнания Данте из Флоренции семья разорилась, и мать Пьетро жила теперь исключительно на собственное приданое.

Однако представить себя солдатом Пьетро не мог. В свои семнадцать он даже ни разу не удосужился подраться с приятелем, не говоря уже о неприятеле. В Париже, правда, ему наскоро преподали урок владения мечом, в ходе которого Пьетро усвоил, какая сторона меча предназначена для снятия голов. Остальные приемы ведения боя он изучал исключительно по книгам.

Пьетро, как второго сына в семье, по обычаю прочили в священники. Его уделом должны были стать книги, молитвы и, возможно, садоводство. Он плел бы политические интриги, не знал бы недостатка в деньгах. Однако два года назад в Париже умер старший брат Пьетро, Джованни. Пьетро нежданно-негаданно был произведен в наследники и присоединился к отцу в изгнании. С тех пор они скитались — перебрались через Альпы обратно в Италию, жили в Пизе и Лукке. А от Лукки-то рукой подать до Флоренции. Ничего удивительного, что отец непрестанно думает о родине.

Если бы Пьетро спросили, он бы признался, что природа, к вящему разочарованию отца, на нем отдохнула. Ему не дано было способностей к стихосложению; он не умел даже толком заботиться об отце в скитаниях. Пьетро часто думал, что его младшая сестра куда лучше справилась бы с ролью сопровождающей великого Данте. Вот она-то уродилась умницей. Единственным утешением служил Поко — по сравнению с младшим братом Пьетро выглядел гораздо презентабельнее.

Вот как сейчас, например. Джакопо не умел вовремя остановиться и продолжал осаждать отца вопросами.

— Как настоящее имя Большого Пса?

— Кангранде делла Скала, — отвечал Данте. — Младший из троих сыновей и единственный из оставшихся в живых на сегодняшний день. Он худощав, высок ростом, красноречив. Нет, это все не то. Я же сказал: у меня нет слов для этого человека. В нем искра бессмертия. Или он в глубине души считает себя бессмертным. Дай ему волю — и он сделает Верону новой Caput Mundi. Впрочем, довольно. Ты скоро сам все увидишь. — Джакопо открыл было рот, но Данте величественно поднял руку. — Терпение! — Он задернул штору, отгородив себя и своих сыновей от темноты.

Ехали всю ночь. До Пьетро долетали голоса сопровождающих. Солдаты болтали о пустяках — по большей части о лошадях, девушках и азартных играх. Вскоре дыхание отца стало ровным, глубоким. Через минуту к его мерному храпу присоединилось сопение Поко.

Пьетро заснуть не удалось. Он отогнул край шторы и стал смотреть в окно. Ему казалось, что он видит и запоминает каждую милю. Данте всегда садился в карете лицом вперед, так что взору его сына представал сейчас уже проделанный путь, освещенный — или искаженный — светом факелов. Ветер трепал кроны дубов и кусты можжевельника, тени метались на дороге. Пахло свежестью. Возможно, надвигалась гроза. Пожалуй, она разразится не сегодня. И не завтра. Но она разразится.

Вскоре деревья стали реже, а затем и вовсе сменились фермами, мельницами, деревушками. Карета подпрыгнула — грязная разбитая дорога сменилась мощеной. Каждый удар копыта надолго повисал в ночной тишине. Пьетро в который раз порадовался, что к ним приставлена охрана. Слишком много опасностей подстерегает в наши дни беспечного путешественника.

Один из сопровождающих заметил Пьетро и поравнялся с окном кареты. Его кобыла пошла легким галопом.

— Подъезжаем к Вероне, синьор. Скоро будем на месте.

Пьетро поблагодарил всадника, но окна не завесил. Верона. Они с отцом принадлежат к партии гибеллинов, а значит, выступают в поддержку императора. Который умер. И против интересов папы, который тоже умер. В Вероне проживает знаменитое семейство Палио. Оно торгует… буквально всем торгует. Любой товар из Венеции, не отправленный морем, попадает либо во Флоренцию, либо в Верону. Из Флоренции путь лежит только в порт в Остии, зато Верона владеет ключами к Австрии и Германии, а значит, и к Франции, и даже к Англии. Верона расположена у самой Бреннеро, единственной надежной дороги через Альпы.

Незаметно въехали в пригород. Пьетро увидел дома, мастерские, лавки тех, кто был недостаточно богат, чтобы покупать недвижимость по другую сторону городской стены. Но даже здесь пахло городом. Пьетро удивился сам себе, когда обнаружил, что запах мочи и нечистот успокоил его. С другой стороны, он ведь всю жизнь провел в городах. Сначала во Флоренции, затем в Париже, после в Пизе.

Карета поехала медленнее и совсем остановилась. Отец проснулся.

— Что случилось?

— Кажется, мы подъехали к городским воротам, отец.

— Превосходно, превосходно, — пробормотал поэт сонным голосом. — Я был настолько поглощен сценой схватки с Катоном… я тебе не рассказывал о Катоне? Настолько поглощен, мой мальчик, что совсем потерял счет милям. Отдерни шторы. И разбуди брата!

Их окликнул караульный. Начальник отряда сопровождающих теперь выкрикивал имена пассажиров кареты — по правде говоря, он выкрикнул только одно имя, а два других заменил словами «И его сыновья!». Караульные пошли сверить количество приехавших с инструкцией. Точнее, как заметил Пьетро, поглазеть на его отца.

— Стало быть, это вы и есть? — уточнил один.

— Я думал, с вами Вергилий приедет, — разочарованно протянул второй.

Данте тут же отреагировал:

— Вы разве его не узнали? Он у нас за кучера.

Караульный с интересом посмотрел на кучера, но, подумав, сконфуженно хихикнул.

Данте перекинулся с караульными еще парой слов. В частности, на остроумную, в их понимании, реплику он ответил со вздохом: «Вы правы. Моя борода обуглилась в адском пламени. А мои сыновья устали. Впустят нас наконец?»

Путешественникам пришлось подождать, пока информацию об их приезде передадут по цепочке дальше. Лишь когда она достигла ушей последней пары караульных, ворота открылись. Карета проехала под аркой ворот и оказалась в городе. Данте, узнав в темноте церковь или дом, тут же сообщал юношам, какому ордену или какому семейству принадлежит здание.

Вдруг Данте хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Смотрите! Смотрите скорей!

Пьетро и Поко тотчас развернулись и стали смотреть по направлению указующей длани отца. В темноте Пьетро удалось различить арку. Затем другую, третью… Арки множились, вырастали друг над другом. Откуда ни возьмись появились факелы, и Пьетро понял, что за строение предстало их взорам. Сомнений быть не могло.

— Арена! — Поко засмеялся от радости. — Римская Арена!

— Ее до сих пор используют, — пояснил Данте. — Нищих прогнали, скамьи отмыли, и теперь на Арене устраивают спортивные состязания. А также театральные представления, — добавил он, помрачнев.

Арку уже миновали, а Пьетро все не мог стряхнуть видение встающих одна за другой арок. Только от толчка остановившейся кареты картины рассеялись.

— Приехали. Точка! — объявил кучер и сам засмеялся.

Всем почему-то хотелось блеснуть остроумием перед великим изгнанником.

Дворецкий распахнул дверь перед путешественниками. Пьетро высунулся из кареты. Видимо, весть об их прибытии распространилась со скоростью пожара. Толпа горожан обоего пола и всех возрастов ширилась с каждой минутой. Пьетро никак не мог привыкнуть к славе отца, хотя они скитались уже два года, на воротах каждого нового города оставляя шляпы — тот, кто снимал эти шляпы, тем самым приглашал их с отцом к себе в гости.

Пьетро выбрался из кареты, но не прежде, чем убедился, что шляпа его сидит на голове именно так, как нужно, — к шляпе Пьетро относился трепетно, во-первых, потому что она была подарком правителя Лукки, а во-вторых, потому что она являлась единственным украшением его гардероба. Но и дорогая щегольская шляпа с длинным пером не удержала толпу от вздоха разочарования. Пьетро попытался убедить себя, что не его персона вызвала этот вздох. Он почтительно протянул отцу руку.

Длинные пальцы поэта впились юноше в локоть — Данте опирался гораздо тяжелее, чем можно было предположить при взгляде на его сухощавую фигуру. Башмаки Данте коснулись мостовой, и толпа отступила на шаг, вдавив задние ряды в стены.

— Проклятые кареты, — пробормотал великий поэт. — Вот к всаднику толпа никогда бы так близко не подошла.

Джакопо выбрался через противоположную дверь, обошел карету и теперь ухмылялся рядом с отцом и братом. Велев слугам взять багаж, они проследовали за управляющим.

Толпа расступалась в благоговейном страхе. Собрались, чтобы взглянуть на Данте, думал Пьетро; будут потом рассказывать за кружкой вина, как чудом избежали сглаза. Данте действительно смотрел тяжело, но как раз таким взглядом не сглазишь.

Вслед за управляющим Данте, Пьетро и Джакопо прошли под аркой, украшенной массивной костью.

— La Costa, — сказал Данте. — Я совсем забыл. Эта кость — все, что осталось от чудовища, которое веронцы уничтожили в незапамятные времена. Арка разделяет пьяцца делле Эрбе и пьяцца дель Синьория.

Они были в самом центре города.

Узкая улица вывела их на площадь, окруженную как старыми, так и новыми домами. Площадь украшали многочисленные флаги из золотой парчи и шелка, а также представители самых благородных и богатых семейств Вероны. Эти последние, наряженные в гонеллы тонкого сукна или в подчеркивающие стройность фигуры и оттого более модные дублеты, вышли приветствовать Данте Алагьери.

И здания, и флаги, и стройные ряды аристократов были великолепны, но Пьетро глаз не мог отвести от знамени, развевавшегося на центральной колонне. В свете факелов юноша различил вышитую на знамени лестницу о пяти ступенях. На верхней ступени восседал орел с лавровым венком в царственном клюве. У подножия лестницы скалила зубы борзая собака.

Il Veltro. Большой Пес.

Толпа расступилась, и взорам приехавших предстал человек, более похожий на бога, спустившегося с небес. Он был очень высок, чрезвычайно широкоплеч и невероятно тонок и гибок в поясе, словно хлыст. Одежда его, несомненно дорогая, отличалась изысканной простотой — светлая камича тонкого сукна с большим воротником, представлявшим собой два треугольника, сверху фарсетто из кожи оттенка бургундского вина. Спереди на фарсетто вместо традиционной шнуровки поблескивали шесть металлических пряжек. Кольцони были в тон фарсетто, только темнее, почти черные. Сапоги из мягкой кожи доходили до колен; дважды отвернутые голенища образовали изящные валики вокруг стройных икр. На непокрытой голове красовалась грива каштановых волос с несколькими светлыми прядями; казалось, волосы повторяют танец пламени.

Более всего Пьетро поразили глаза Большого Пса. Взгляд, острый, зоркий, ястребиный, не мог принадлежать простому смертному. Даже в темноте глаза Кангранде пронзали синевой, какой не каждый день способны похвастаться небеса. В глубине этой синевы, подобно ангелам перед рассветом, затаился смех.

Кангранде делла Скала со своими приближенными, родичами, союзниками вышел, чтобы поприветствовать величайшего из бедняков вселенной, человека, владевшего только одним богатством — словом.

Данте отпустил руку Пьетро и прошествовал на середину площади. Там он снял свой шаперон и положил его на нижний обрез стены, как делал сотню раз с момента изгнания. Каждый раз от него ожидали речи. Однако поэт знал, когда жесты красноречивее слов.

С облегчением Пьетро наблюдал, как Кангранде наклоняется за немодным шапероном. Тогда-то Пьетро в первый раз увидел знаменитую улыбку Большого Пса, allegria; правитель Вероны снисходительно повертел в руках головной убор Данте.

— Рад приветствовать тебя в Вероне, поэт.

— И я рад, что я наконец в Вероне, — отвечал Данте.

Кангранде откинул голову и разразился хохотом. По его знаку заиграли музыканты.

— Я счастлив видеть тебя, мой господин. Напрасно ты устроил такой пышный прием. Право, не стоило. — И Данте обвел рукой флаги и факелы.

— Должен признаться, это просто совпадение. Гирлянды и флаги приготовлены к свадьбе, которая состоится завтра. Хотя твой приезд — гораздо более знаменательное событие.

— Твои речи, мой господин, по-прежнему льются бальзамом. Но кто же завтра женится?

— Мой племянник. — Кангранде указал на светловолосого молодого человека, уже изрядно навеселе. — Сегодня он отправится на свою последнюю холостяцкую охоту!

— И на кого же твой племянник будет охотиться? — Данте возвысил голос в тон Кангранде.

— Конечно, на оленей!

Акустика круглой площади удвоила хохот. «Не является ли слово „олени“ эвфемизмом?» — думал Пьетро.

Может быть, имеются в виду девушки? Но тут он заметил красивого юношу, темноволосого, великолепно одетого, с маленьким ястребом на перчатке. Значит, под оленями подразумевались олени. Пьетро почувствовал одновременно облегчение и разочарование. Ему было семнадцать.

Данте обернулся.

— Мои сыновья. Пьетро. Джакопо.

Джакопо пытался пригладить волосы. Пьетро поспешно шагнул вперед и уже собрался отвесить изящнейший поклон. Но отец предвосхитил его великолепное движение.

— Пойди распорядись насчет багажа.

И удалился об руку с Кангранде.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Виченца

Утро следующего дня

Граф Сан-Бонифачо, сидя верхом на коне, с холма обозревал стены Сан-Пьетро, пригорода Виченцы. Под панцирем, словно желваки, ходили мускулы старого вояки. Кисти рук, крупные, как окорока, загрубели от постоянного ношения ратных рукавиц, от огня и железа. Крепкие ноги привыкли к тяжести щита, меча и кольчуги. Тяжеловесный граф легко потел и сейчас вытирал платком лицо — румяное, добродушное лицо. Такие лица бывают у лубочных монахов и трубадуров и недвусмысленно намекают на любовь к немецкому пиву. На могучих плечах круглое лицо смотрелось комично и даже нелепо.

По правую руку от графа стены Сан-Пьетро обозревал подеста Падуи, Понцино де Понцони, не только жертва аллитерации, но и вообще жертва. В данный момент подеста был удручен картиной собственного фиаско.

— Неужели ничего нельзя сделать? — в отчаянии пробормотал Понцони.

Граф покачал головой и отер лицо.

— Ровным счетом ничего — пока они сами не обессилят. Попытайся мы сейчас вмешаться — и они заколют нас копьями, а потом заберут наше оружие.

День, начавшийся столь обнадеживающе, обещал закончиться весьма скверно и уже приступил к исполнению своего обещания.

«Образованный не в меру этот Понцони, — думал граф. — И слишком предан рыцарским идеалам. А они свое отжили».

Действительно, сегодняшнее фиаско было для Понцони не первым. Все лето он, вместо того чтобы начать наступление на земли врага, выжидал да раздумывал. Против кого другого эта тактика, возможно, и оказалась бы эффективной, но Понцони не учел, что за последние четыре года враг его расширил свои владения на север, на юг и на запад. Ему, Понцони, оставался только восток. А так как Падуя являлась ключом к восточным землям, городской совет старейшин заставил Понцони атаковать противника, устроить набег, предпринять хоть что-нибудь.

Не то что бы графа Сан-Бонифачо волновала судьба Падуи. От него не требовалось ни заботиться о падуанцах, ни сочувствовать их трижды проклятому patavinitas, сугубо падуанскому кодексу чести, пышным цветом расцветшему на благодатной почве падуанского невежества. Похоже, падуанцы без этого кодекса уже и шагу ступить не могут. Граф для них был чужаком, гостем, советчиком, наблюдателем. Нежеланным, но необходимым.

Сегодняшнее нападение на Виченцу — его план. Предполагалось, что оно «им покажет», станет спасением для Падуи. И поначалу действительно все шло хорошо. Конница под покровом ночи выехала из городских ворот. Обезвредив охрану в Квартесоло, всадники спрятались в четырех милях от цели. Как большинство городов-государств, Виченцу окружали кольцами несколько стен; внутренние стены разделяли город на сегменты, словно спицы — колесо. Постройки в пределах внешних колец считались пригородами. Там жили бедняки, располагались склады с товарами не первой необходимости. Внутренние кольца защищали то, что считалось непосредственно городом.

План графа был отделить самый крайний пригород, Сан-Пьетро, от остальных. Граф лично вел конницу; это он уничтожил охрану на башнях и открыл ворота. Крестьяне узнали его, а узнав, приветствовали. Может, оттого, что искренне восхищались им, а может, из страха. Какая разница? Граф захватил Сан-Пьетро. Ключ к Виченце был у него в руках.

До этого момента все шло по плану. Присутствие графа Сан-Бонифачо предотвратило резню, которой так боялся подеста. Понцино повел свой отряд через пригород к следующей стене, и вот тут-то и начался пожар.

План дал первую трещину. Которая пришлась на злополучного Понцино. Хотя справедливости ради стоит добавить, что, по собственному признанию графа, пожар и для него явился полной неожиданностью. Кто мог подумать, что Ногарола рискнет подвергнуть огню целый город, вместо того чтобы просто сдаться падуанцам? Очень, очень рисковал Ногарола, поджигая Виченцу — она могла дотла сгореть, ведь большинство построек были деревянные.

Несомненно, пожар спутал карты, но шансы у подесты еще оставались. Нужно было только с умом их использовать. К несчастью, Понцино не отличался быстротой реакции. Он тянул время, вместо того чтобы созвать командиров отрядов и разработать новую стратегию. Не кто иной, как граф, убедил подесту дать приказ выйти за городскую стену, оставив брешь, через которую можно было бы снова проникнуть в пригород, когда пожар стихнет.

Солдаты не повиновались. После четырех лет мелких стычек и полуголодного пайка они не желали сдавать только что завоеванные позиции. Услышав приказ к отступлению, люди взбунтовались. Принялись поджигать дома, еще не охваченные огнем. Стали мародерствовать. Граф и Понцони сами видели, как дюжина их соотечественников — не наемников! — напала на женский монастырь и вплотную занялась монахинями. Вместе граф и подеста зарубили насильников, но не могли же они уследить за всеми!.. Подеста покинул пригород и теперь мрачно ждал, когда его солдаты утолят жажду крови. Надежды на ратную славу таяли с каждой секундой.

Графа Сан-Бонифачо меньше всего волновали бедствия города Виченцы — в конце концов, Виченца поддерживала эту собаку делла Скала. Граф жалел о потерянном времени. Семейство Сан-Бонифачо начало враждовать со Скалигерами еще до прихода к власти Мастино Первого. Юношей граф сражался с первым Скалигером — правителем Вероны. В память врезались темные волосы и резкие, как из камня высеченные, черты Мастино. Но еще ярче помнил граф его глаза — светло-зеленые, с черным ободком вокруг радужки, то были глаза призрака. Казалось, Мастино прошел все круги ада и видел ужасы, о каких простые смертные и помыслить страшились. Граф благословил день, когда его отец, мечом прокладывая себе путь по улицам Падуи, заколол этого ублюдка.

Граф поежился при мысли о нечеловеческой радости, с какой Мастино рубил врагов. Еще каких-то сорок лет назад над полем битвы раздавался адский хохот Скалигера. Точно такой смех был у племянника Мастино; именно он вызывал дрожь сейчас. Стоит промедлить у внутренней стены — и весть о нападении падуанцев достигнет делла Скала. И он придет, и это будет катастрофа. Пес сам по себе ужасен, но всего ужаснее его непредсказуемость.

Появился Ванни Скориджиани, известный как Асденте, или Великий Беззубый. Прозвище это он получил год назад: тогда в Илласи ему мечом рассекли лицо. Ванни выжил. Теперь один только взгляд на обнаженные кости приводил в трепет самого хладнокровного воина.

Ванни ухмылялся — резня в пригороде его совершенно не беспокоила.

— Ишь, как ребята развлекаются! — Раздвоенная улыбка Ванни больше напоминала провал на лице трупа. Из его левого предплечья струилась кровь. — Люблю голландских наемников!

— Они тоже к тебе неравнодушны, — заметил граф, передавая бурдюк.

— Неужели вы не можете их остановить? — простонал подеста.

Асденте пил, умудряясь при этом посмеиваться, и фамильярно хлопал Понцони по плечу.

— Не волнуйтесь. Они славные ребята. Еще час-другой — и притомятся, а притомившись, устыдятся. Тут и берите их теплыми. Они в лепешку расшибутся, чтобы захватить чертовы ворота. — Асденте хмыкнул, выражая презрение к особе подесты. — А Ногарола-то не промах. Не ожидал, что он подожжет собственный город.

— Прихвостень Пса. С кем поведешься… — отвечал граф.

— Пес никогда не опустится до грабежа, — молвил Понцино.

Сан-Бонифачо в душе презирал подесту. Понцони не понимал простых вещей: например, что большинство людей и на войну-то идет ради грабежа. Что всадникам, а тем более пехотинцам бесполезно рассказывать о благородстве и справедливости. Человек поступает в действующую армию, чтобы разбогатеть, а заодно развеяться.

— Простая расчетливость, — произнес Асденте. — Ногароле приходится сражаться. Он лишь мелкая звездочка в созвездии Большого Пса!

Понцино смахнул пот со лба и потихоньку сморгнул несколько слезинок.

— Думаете, горожане нас когда-нибудь простят? Они же нас впустили, а мы их предали!

Ванни взглянул на подесту с нескрываемым удивлением.

— А если и не простят, что с того?

Граф поспешил переменить тему.

— Как вы думаете, они уже послали за подмогой?

Асденте плотоядно кивнул.

— Мои люди видели всадника, скакавшего на запад. Пожар как раз начался. — Он вытер изуродованный рот и сплюнул, что было непросто, без передних-то зубов. Периодически, вот как сейчас, Асденте забывал о своем увечье. — Всадник — совсем мальчишка, — продолжал он. — Мои ребята хотели его схватить, но я им не дал.

— Почему? — изумился подеста. — Чем позднее Кангранде узнает о битве, тем больше у нас шансов на успех!

Ванни Скориджиани в притворном замешательстве опустил глаза долу.

— Эх, синьор, вы не знаете Щенка так, как знаю его я. Несомненно, Щенок храбр, но и безрассуден. Безрассуден! Думает, он неуязвим. Бьюсь об заклад, он выступит сразу, не подготовившись как следует, не разработав план действий. — Смесь клеветы с предвкушением легкой победы сделала двойную улыбку Асденте еще омерзительнее. — Мы его на фарш порубим.

Понцино вытаращил глаза: тон Асденте был таков, что сомневаться в его правоте не приходилось. Если Кангранде явится, они не будут брать его в плен, как предписывает кодекс чести. Они просто убьют его. Совершат убийство. Нет, не они — он, подеста Падуи. Впрочем, он и так уже непоправимо запятнал свою честь.

Граф видел, какая борьба происходит в душе молодого подесты.

— Это будет только благоразумно, синьор Понцони, — произнес он.

Подеста снова вытер пот со лба.

— Ванни, поезжай и распорядись, чтобы женщин отвели в безопасное место, а мужчины, способные держать оружие, приготовились к осаде.

— Попробую, — отвечал Асденте.

Граф Сан-Бонифачо не сомневался, что Асденте действительно попробует — уж не упустит повода раскроить пару-тройку черепов.

— Хотя должен предупредить: солдаты сейчас в таком состоянии, что лучше их не трогать. Пусть сами успокоятся, — продолжал Ванни.

— Поезжай, или я лично скормлю тебя Большому Псу.

Ванни ухмыльнулся.

— А вот это уж точно противоречит кодексу чести.

И он пришпорил коня.

Граф и подеста повернули лошадей и стали смотреть на резню в Сан-Пьетро. С востока шли облака. Винчигуерра потянул носом воздух. Завтра будет дождь. Возможно, послезавтра.

«Понцино жаждет дождя сию минуту, — с отвращением подумал граф. — Дождь скроет его слезы».

* * *

Верона

— Алигьери! Здравствуй, Алигьери!

Пьетро услышал оклик, пробираясь сквозь полуденную толпу. Не успел он обернуться, как был сбит с ног. По нему побежали тяжелые башмаки, сандалии, туфли. Вдруг чья-то рука схватила Пьетро за плечо.

— Алигьери!

— Алагьери. — Ошеломленный Пьетро поднялся на ноги и стал отряхивать пыль и сор с лучшего своего дублета.

— Ты цел? — На Пьетро смотрел юноша примерно одних с ним лет, с черными, как смоль, волосами и голубыми, как воробьиные яйца, глазами. Дублет его имел весьма плачевный вид, зато кольцони и шляпа были великолепны. Юноша был чисто выбрит, будто специально для того, чтобы похвастаться прекрасно очерченным, почти женственным ртом.

— Цел, — отвечал Пьетро, сознавая, что его лучший дублет больше таковым не числится. Лицо юноши почему-то казалось знакомым. Ночью он совсем замотался, отдавая распоряжения насчет багажа и краснея за брата, который тыкал пальцем в освещенные окна, словно малое дитя. Пьетро представляли многим, но сейчас он едва мог вспомнить половину имен. Вот и этому юноше он явно был представлен.

— Монтекки, — подсказал красавчик. — Марьотто Монтекки.

— Да, помню — ты держал молодого ястреба.

Улыбка у Монтекки была ослепительная.

— Верно! Я сам его обучаю, чтобы охотиться вместе с Капитаном. Может, и ты к нам присоединишься? В следующий раз?

Отчаявшись привести дублет в божеский вид, Пьетро с готовностью кивнул.

— Сочту за честь.

Ночью из-за хлопот с багажом ему не удалось повеселиться. Глава семейства Алагьери, конечно, не преминул поучаствовать в охоте вместе с благороднейшими синьорами. Всю ночь Пьетро и Джакопо проклинали злую судьбу; утром же страдания их удвоились, так как все в городе только и обсуждали, что ночную забаву.

Нельзя сказать, чтобы Пьетро любил охоту. Скорее, ему хотелось любить охоту, так же как хотелось мечтать о воинской славе. Наверное, неправильно было, что ни в первом, ни во втором он не видел смысла.

Монтекки оглядел Пьетро с головы до ног.

— Мы добудем тебе ястреба-перепелятника. Его оперение подойдет к твоей… — Брови Марьотто соединились в тонкую, идеально прямую линию. — Где твоя шляпа?

Пьетро инстинктивно провел рукой по темени и шляпы не обнаружил. Оглядевшись, он увидел свое сокровище втоптанным в грязь.

Монтекки метнулся к шляпе и выхватил ее из-под многочисленных башмаков и сандалий.

— Мои соболезнования. — Лицо Марьотто выражало неподдельную скорбь — он трепетно относился к одежде.

Пьетро выдавил улыбку и взял из рук Монтекки измятую шляпу с поломанным пером.

— Ничего. Она мне не особенно нравилась.

Ах, как она ему нравилась! Баловство, разумеется, но Пьетро не баловали в детстве. Отец придерживался принципов аскетизма, в том числе и в одежде. Пьетро не без труда отвоевал себе право носить дублет и кольцони — в этих предметах гардероба отец усматривал побуждение юношей к распутству. Шляпу Пьетро подарил правитель Пизы, великий Угуччоне делла Фаджоула, прекрасно понимавший, какую роль в жизни молодого человека играет мода. Пьетро убедил отца, что отказом от подарка они нанесут Угуччоне смертельную обиду. Старый циник почему-то купился на фразу «Отец, я буду носить эту шляпу из почтения к вашему покровителю». Ношением шляпы, которую держал в руках Пьетро сейчас, вряд ли можно было продемонстрировать почтение.

— Я подарю тебе новую шляпу! — порывисто воскликнул Марьотто.

— Не стоит беспо…

Марьотто был неумолим.

— Ты в Вероне и дня не прожил, а твою шляпу уже испортили. Мы пойдем к лучшему галантерейщику в городе. Не отставай!

Не последовать за Монтекки означало обидеть его. Полуденное солнце немилосердно пекло Пьетро спину, пока он почти бегом устремился за новым товарищем, стараясь не отвлекаться на бесчисленные соблазны пьяцца делле Эрбе. («Лучшие кнуты и упряжь!») Мужчины всех возрастов толкались и толпились, покупали и продавали, нахваливали товар; на пути встречались пилигримы, карманники, евреи; раз даже попался настоящий мавр. («Рыба! Крабы, креветки, устрицы! Их особенно любит наш Капитан!») Пьетро без труда выделял мельников, цирюльников, кузнецов. Все они старались перекричать друг друга, каждый из-за своего прилавка или из своей мастерской. («Приворотное зелье! Избавьтесь от старого мужа! Заполучите молодого красавца!») А сколько еще интереснейших вещей укрылось от внимания Пьетро, вынужденного спешить за Марьотто! («Меха лучшей выделки! Не дайте жаре обмануть себя! Зиму никто не отменял! Купите шубу летом!»)

Что за шум!.. Звенели наковальни, кричали звери — их показывали за деньги. Обезьяны скакали по клеткам, ястребы клекотали, собаки лаяли; их перекрывали гитары, лютни, флейты, виолы, скрипки, тамбурины и голоса трубадуров. Вот оно, вавилонское столпотворение, думал Пьетро. Пирожник совал под нос прохожим корзину со своим благоухающим товаром, ничуть не смущаясь присутствием продавца могильных плит. Торговцы не имели права напрямую обращаться к прохожим; в результате запрета первые рисовали огромные вывески, а вторые от этих вывесок шарахались. Право, вывески казались нахальнее живых зазывал. Запрет не распространялся на хулу: каждый торговец мог безнаказанно хаять товар соседа, в то время как его собственный товар расхваливала вывеска. Над вывесками, на низких балконах, мужчины обменивались новостями, судили спорящих и делали ставки на кулачных бойцов.

Марьотто прекрасно ориентировался между лавок и лавчонок, срезал углы и привычно перепрыгивал через бочки, преграждавшие путь. Они с Пьетро пробирались по ряду, где торговали подогретым вином с пряностями, а также копченым мясом. Стараясь не отстать, Пьетро не забывал обиняками протестовать против покупки шляпы.

— Мне нужно выполнить поручение отца.

— Адская небось работенка, — усмехнулся Марьотто.

— Я должен заказать отцу новые сандалии.

Марьотто развернулся и пошел задом наперед, ехидничая:

— А старые где? Сгорели в адском пламени?

— Нет. Все дело в моем брате.

Монтекки понимающе кивнул, будто ответ Пьетро отличался вразумительностью.

— По пути в палаццо свернем к реке. Там квартал сапожников. Не думай, что я отказался от мысли купить тебе новую шляпу. Моя семья будет покрыта несмываемым позором. — Марьотто засмеялся и вновь нырнул в толпу. Пьетро последовал за ним.

За их спинами человеческая речь вставала на дыбы, брыкалась, неслась — каждый путешественник говорил на своем языке, воздух кишел французскими, английскими, фламандскими, греческими словами. В общую какофонию вплетались немецкие картавые «р». Веронский диалект позаимствовал из немецкого языка не меньше, чем из итальянского; немецкие и итальянские ноты, словно основа дорогих духов, преобладали в шумовом фоне.

— А ты почему шатаешься по городу, вместо того чтобы быть на свадьбе? — Пьетро старался перекричать толпу.

— Ох, знал бы ты, сколько я усилий приложил, чтоб отговорить его от женитьбы! Ну не дурак ли — всего на пару лет старше нас с тобой, а уже привязан к юбке! Но сейчас во дворце делать нечего — слуги носятся как сумасшедшие, женщины квохчут… Так что я попросту сбежал.

Услышав возглас одобрения, юноши задрали головы. На балконе последнего этажа несколько молодых женщин довольно откровенно свешивались через перила, так что их груди почти вываливались из лифов. Одна из девиц помахала Пьетро, сверкнув пышно-розовым из выреза платья. Пьетро покраснел и неловко помахал в ответ.

— Могу устроить свидание, — предложил Марьотто.

«Нечего удивляться, — подумал Пьетро. — В конце концов, это рыночная площадь».

Вслух он сказал:

— Во Флоренции их обязали носить маленькие колокольчики.

— Да ну!

— Представь себе. На эту тему даже шутка есть: колокола зовут раскаяться в том, к чему раньше позвали колокольчики.

Монтекки болтал без умолку, играючи пробираясь сквозь давку. Сообразив, что Пьетро скоро придется бегать за гусиными перьями, воском для печатей и прочим необходимым поэту в его ремесле, он указал новому приятелю улицу, где продавались эти незаменимые вещи.

Наконец они добрались до квартала галантерейщиков. Тот располагался почти у самой стены из туфа, являвшей собой полный контраст к уже примелькавшемуся розовому мрамору и красному кирпичу. Стену эту построили еще римляне, а может, их предшественники — кто знает? Следы первых обитателей Вероны затерялись во времени. А стена осталась. Она окружала самую старинную и богатую часть города. Пьетро, однако, усомнился в ее надежности.

Через двадцать минут на Пьетро красовался вполне модный, если не сказать вызывающий, головной убор. Юноша остановил выбор на пышном темно-красном беретто с тонким зеленым пером прямо над левым ухом — ухом гибеллина. Чувствуя себя записным щеголем, Пьетро проследовал за Марьотто к сапожнику, где заказал для отца пару сандалий. Заказ обещали выполнить к следующему дню.

Солнце было в зените, приближался свадебный обед. Марьотто улыбнулся своей великолепной улыбкой.

— Пойдем-ка к нам. Отец наказал мне развлечь сыновей синьора Алигьери.

— Алагьери.

— Я так и сказал. — И он хлопнул Пьетро по плечу. — Честно говоря, я до смерти не хотел идти. Спасибо тебе за то, что ты совсем не похож на сына знаменитого поэта.

Пьетро снова вежливо засмеялся, но сердце его упало.

«В этом-то и вопрос, разве нет? Что есть сын поэта — или любого другого великого человека, — как не бледное подобие своего отца? Бледное, жалкое и ничтожное…»

Чтобы взбодриться, Пьетро стал размышлять, как отблагодарить Марьотто. Ему не в новинку было оказаться совершенно одному в незнакомом городе, а вот в первый же день встретить друга… К такой роскоши Пьетро не привык. Когда до палаццо оставалось пять минут ходьбы — они снова шли по пьяцца делле Эрбе, — Пьетро осенило.

— Подожди секунду, — попросил он и исчез в толпе.

Через несколько минут вернулся.

— Это вам, синьор. — Он отвесил глубокий поклон, изящно взмахнув своим великолепным беретто, и одновременно протянул Монтекки пару кожаных ремешков тонкой работы. К каждому было прикреплено серебряное кольцо, чтобы владелец мог выгравировать на нем свое имя.

Монтекки просиял.

— Опутенки! — воскликнул он и уже было хотел схватить подарок, но вовремя вспомнил о приличиях. — Право, Алигьери, это слишком…

Пьетро выслушал причитавшуюся ему порцию довольно неубедительных отговорок и смущенно улыбнулся.

— Твой ястреб должен быть щеголем, под стать хозяину.

Марьотто не скрывал восторга.

— Завтра мы поедем верхом вдоль Адидже. Посмотрим, чему научился мой ястреб.

Пьетро кивнул.

«Если отец отпустит».

Вслух он сказал:

— Буду рад.

С южной стороны послышался колокольный звон. Восточная сторона отозвалась теми же нотами. Марьотто изменился в лице.

— Боже, мы опоздали!

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Колокола церкви бенедиктинцев только что отзвонили к обедне, когда двое запыхавшихся юношей взлетели по ступеням внутренней лестницы палаццо Скалигеров и резко остановились на почтительном расстоянии от распахнутых двойных дверей. На лоджии спорили и смеялись — до юношей долетало гулкое эхо, усиленное воронкой залы. У каждого из них вырвался вздох облегчения — праздник еще толком не начинался, они почти не опоздали.

К ним поспешно приблизился дворецкий.

— Добро пожаловать, синьор Монтекки. Ваш отец уже здесь.

Дворецкий вопросительно посмотрел на Пьетро.

— Это мой друг, Пьетро Алигьери, — пояснил Марьотто.

— Алагьери, — привычно поправил Пьетро.

— Да, извини. Пьетро Алагьери. Он — сын знаменитого…

— Разумеется, синьор Монтекки. — Дворецкий как бы ненароком заложил руки за спину и скрестил пальцы от сглаза. — Ваш почтенный отец тоже участвует в празднестве, синьор Алагьери. Будьте добры, синьоры, снимите обувь. Для вас приготовлены домашние туфли. Гости уже собрались.

— Всегда думал, что надо говорить «Алигьери», — произнес Марьотто. — С чего вдруг заменили букву?

Пьетро пожал плечами.

— Отец решил, что таким образом он выражает презрение к тем, кто его изгнал. Алигьери — флорентийский вариант произношения. Отец с момента высылки требует, чтобы фамилия наша произносилась как Алагьери — в честь нашего предка Алагьеро ди Каццьяджида.

Марьотто вежливо кивнул.

— С вами, значит, и брат твой приехал?

Пьетро мрачно сосредоточился на шнуровке.

— Его зовут Джакопо.

— Что он из себя представляет?

В душе Пьетро фамильная честь боролась с объективностью. Признав ничью, он сообщил:

— Моему брату всего четырнадцать.

— Понятно. А у меня вот нет братьев, только сестра. Она славная, но очень уж непоседливая. Ее зовут Аурелия.

— Стало быть, Марьотто и Аурелия?

— Ромео и Аурелия, если на то пошло. Имена для нас выбрала наша мать — по крайней мере, так говорит отец. Я-то матери совсем не помню. Она хотела, чтобы меня крестили Ромео, а отец хотел назвать меня в честь деда. И вот результат — двойное имя, Ромео Марьотто. Имей в виду: называть меня Ромео опасно для жизни. — Монтекки покончил со шнуровкой и поднялся. — Ну что, готов войти в логово льва?

«Уж лучше бы это и был лев».

— Как мы объясним опоздание?

Марьотто хлопнул Пьетро по плечу, и они вместе пошли к большой зале.

— Вдохни поглубже и постарайся отнестись ко всему философски.

Перед самой дверью Пьетро невольно остановился. Стену украшали пять фресок; каждая изображала всадника, держащего в руках знамя с лестницей о пяти ступенях. Хотя все пятеро всадников были похожи друг на друга, как родные, Пьетро без труда узнал нынешнего правителя Вероны.

— Да, это он, — подтвердил Марьотто.

Пьетро глаз не мог отвести от фрески. Тот, кто не видел Кангранде, пожалуй, решил бы, что живописец польстил своей модели. Правитель Вероны восседал на боевом коне, в одной руке держал жезл, в другой — меч, на ветру развевалась грива каштановых волос. Поистине он был великолепен. Прекрасное лицо выражало яростный восторг. Над головой Кангранде, рядом со знаменем, изображавшим лестницу, красовалось знамя с его собственной символикой — борзой пес на лазурном фоне. От себя художник добавил несколько темных пятен, разумея под ними кровь, запятнавшую знамя в бою, из которого Кангранде вышел победителем.

Но Пьетро привлекла манера исполнения фрески.

— Какая прекрасная работа, — произнес он.

— Отличная, — подхватил Монтекки и, приглядевшись, добавил: — У жеребца шея изогнута под правильным углом, грива подстрижена как надо… Ой! Извини. Просто мой отец разводит лошадей. Художника зовут Джотто ди Бондоне.

Внезапно Пьетро расхохотался, немало смутив Марьотто.

— Ты что, слыхал о нем, Пьетро?

— Бери выше — я с ним знаком. Он друг моего отца. В каком-то смысле. Мы часто у него бывали, когда жили в Лукке. — Пьетро вовремя закрыл рот.

Видя, что приятель чего-то недоговаривает, заинтригованный Марьотто принялся его тормошить:

— Ну? Так что ты хотел сказать?

Пьетро покачал головой.

— Ты когда-нибудь видел детей Джотто? Они прекрасно воспитаны, умны, деликатны. Но до чего же уродливы! Что девочки, что мальчики. Страшны как смертный грех. Однажды мы у них ужинали, и отец спросил, как человека, создающего столь прекрасные фрески, угораздило наделать столь безобразных детей.

— Прямо так и спросил? И что же Джотто?

— А Джотто и говорит: «Друг мой, все дело в том, что фрески я пишу при дневном свете».

Еле сдерживая смех, юноши прошли на лоджию.

Где-то около Торре ди Конфине одинокий всадник придержал коня перед трактиром. Всадник был молод и, судя по глазам, несколько не в себе. С коня летели хлопья пены. Юноша спешился. На его крик «Эй, хозяин! Свежую лошадь, да побыстрее!» явился мальчик-конюх с куском сыра. В тот же миг дверь открылась и на пороге возник трактирщик собственной персоной, весьма дородной и об одной руке. Конюх, разинув рот, смотрел на хозяина; тот, в свою очередь, наметанным глазом окидывал юношу и его коня.

— Этому лошадь не давать, — обернулся трактирщик к конюху. — Он свою загнал и мою загонит.

Юноша, тоже загнанный, стиснул собственное предплечье. Дождавшись, когда трактирщик удостоит его вниманием, он выдохнул свою весть и вывернул свой кошель.

При виде ли золота или от услышанного, но толстяк поменял отношение к гостю на прямо противоположное. Юноше поднесли кружку крепкого эля; конюх в это время поспешно седлал лучшую лошадь. Юноша дрожал крупной дрожью, казалось, он вот-вот разрыдается. Он не сомневался, что едва избежал смерти; не сомневался также и в том, что по его горячим следам уже мчится целая армия.

Через десять минут он летел по дороге, бурдюк был туг от вина, шпоры нещадно впивались в лошадиные бока. Трактирщик тем временем успел созвать соседей — вместе они решали, уйти или рискнуть остаться.

Солнечный свет заливал огромную лоджию, выходящую на восток. Ее полукруглую крышу поддерживали колонны. Залу и лоджию разделяли пышные занавеси; сейчас они были отдернуты, и юношам, стоящим на пороге залы, правитель Вероны и его благородные гости казались изображениями самих себя. На заднем плане великолепной картины поблескивала река Адидже.

Но конечно же, всякого, вошедшего в залу, поражал в первую очередь не вид Адидже, а сам Кангранде делла Скала — он всегда был центральной фигурой любой композиции. Каштановые волосы, высветленные итальянским солнцем, обрамляли мужественное лицо. В движениях чувствовалась огромная сила, причем он не растрачивал ее впустую — каждый жест был выверен и точен.

«Он мог бы с тем же успехом называться Ястребом», — подумал Пьетро, заметив, что в зале помимо людей присутствуют собаки и ловчие птицы.

Последних Кангранде разводил. Соколы и ястребы свободно сидели на деревянных столбах, хранивших отпечатки их когтей. На птицах были клобучки, однако гости, пытавшиеся кормить птиц мясом из рук, все равно немало рисковали собственными пальцами.

У ног Капитана разлеглись две овчарки. Огромные, узкомордые, они казались совершенно дикими зверями; но вот Кангранде вытянул руку — и овчарки превратились в безобидных щенят, старающихся привлечь внимание хозяина веселой игрой.

Одна собака явно чувствовала себя главной. Это был гибкий, жилистый зверь с характерной длинной узкой мордой и изогнутыми клыками. Кангранде кинул псу подачку, и тот поймал лакомый кусок прямо на лету. Когда пес снова улегся у ног хозяина и принялся глодать кость, Пьетро разглядел, что на попонке у него вышиты серебром лестница и орел — знаки семейства делла Скала. Длинная шерсть на спине несколько свалялась под попонкой — признак, что пес был veltro, то есть из породы борзых. Слово veltro являлось синонимом к слову «полукровка». Кангранде носил кличку Il Veltro, дававшую его врагам пищу для острот.

По левую руку от Капитана, на почетном месте, сидел отец Пьетро. При рождении он получил имя Дуранте Алигьери ди Флоренца, однако теперь был известен цивилизованному миру как поэт Данте. Будучи на полторы головы ниже молодого правителя Вероны, Данте сильно проигрывал в сравнении с ним. Жесты его отличались порывистостью и какой-то незаконченностью, он страдал одышкой. Данте носил гонеллу — длинное одеяние, популярное в среде ученых, голову его скрывал остроконечный cappuccio. В одежде великий поэт отдавал предпочтение черному и алому цветам и выглядел почти зловеще. Пьетро унаследовал от отца большие глаза и римский профиль — орлиный нос, высокий лоб, тяжелую нижнюю челюсть и выдающуюся нижнюю губу. Только волосы у Данте были жесткие, черные и блестящие, а у Пьетро — мягкие, каштановые.

Не успели Марьотто и Пьетро появиться в дверном проеме, как к ним бросились слуги с чашами для мытья рук. Пьетро понял, почему их заставили надеть мягкие туфли: пол в палаццо был из чистого мрамора, выстилание тростником здесь не практиковали. Хозяин чрезвычайно заботился о том, чтобы в покои не попала грязь с улицы.

«Слуги, наверно, до смерти боятся собак», — подумал Пьетро.

Пока им помогали умыться, Марьотто шептал:

— Вон там, в темно-зеленом — Пассерино Бонаццолси, подеста Мантуи. Говорят, он лучший друг Кангранде, но кто знает, останутся ли они друзьями, если политический ветер сменит направление? Рядом с ним, в мехах, Гульермо да Кастельбарко Завяз-в-Грязи. Он недавно произведен в хранители оружия армии Кангранде, а это очень теплое местечко. Человек, который вертит в руках нож для хлеба, — Федериго делла Скала, дальний родственник. С виду застенчивый, но этим летом отличился при защите города. А за спиной Капитана — Николо да Лоццо. Кангранде зовет его просто Нико. Молод, чуть старше Кангранде, а уже второй человек в армии. В заместители Капитана его произвели за то, что он предал Падую, откуда сам родом, и перешел на сторону Вероны.

Марьотто продолжал в том же духе. Пьетро с интересом рассматривал каждого, о ком рассказывал приятель, понимая, что не запомнит и половины имен. О Бонаццолси он слышал, о Лоццо тоже. Казались знакомыми и некоторые другие имена. Синьоры, которым не нашлось места на кушетках, либо теснились за спиной Кангранде, либо сидели на покрытых подушками скамьях.

Марьотто смерил взглядом широкоплечего мужчину с длинными, заплетенными в косу волосами. Ярко-синяя лента, перехватывающая косу, отвлекала внимание от серебристых и белых нитей, тронувших темно-каштановую гриву. Марьотто думал целую минуту и наконец признался:

— Понятия не имею, кто это.

— Это Угуччоне делла Фаджоула, покровитель моего отца, — скромно промолвил Пьетро. — Он привез нас в Верону, чтобы заново представить отца Скалигеру. Хотя, по-моему, мы ему нужны, чтобы произвести впечатление на Кангранде. Угуччоне нелегко приходится без союзника на севере.

Марьотто кивнул с умным видом.

— А еще он подарил мне шляпу. Ту самую, которой больше нет.

Марьотто усмехнулся.

Угуччоне поднялся и ласково кивнул сыну Данте. Пьетро уже поднял руку, чтобы приветствовать его, но подле правителя Пизы заметил отца. Данте смотрел на сына взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и Пьетро инстинктивно отдернул руку, словно самый воздух ее обжег. Данте начал осмотр снизу; когда взгляд его добрался до макушки сына, щека великого поэта задергалась. Сердце у Пьетро ушло в пятки.

Юноша изо всех сил старался различить среди голосов, долетавших до галереи, голоса отца и Кангранде. Ему это удалось. Данте и правитель Вероны спорили с молодым аббатом в заношенной, подметавшей пол гонелле, и со смуглым носатым карликом. Этот последний носил на манжетах бубенцы; вообще его наряд казался пародией на стиль одежды веронской знати.

— Климент умер, — говорил аббат. — Церкви следует просить Филиппа назначить нового папу.

— Какое значение для вас имеет национальность папы? — напрямую спрашивал пестрый карлик.

Данте и Кангранде отвечали с разной степенью горячности, но выражали одно мнение. У Данте, конечно, лучше получалось его выражать:

— Дорогой мой, вы заблудились в собственном красноречии! Обратив в христианство знатных язычников Рима, Господь тем самым избрал Италию Своим оплотом. Рим — обитель папства, а самый институт папства принадлежит итальянцам. Вы иудей. Сопоставьте перемещение папского престола во Францию с господством Вавилона — и вам, возможно, откроется истинный смысл событий.

— Италия — миф, — не унимался шут. — Италия — плод тщеславного воображения так называемых ученых. Фантазия философа. Или поэта.

— Мечта об истине — это вам не фантазия.

— Почему же тогда последний итальянский папа вас, мягко говоря, недолюбливал?

— Верно, шут. Он меня недолюбливал. Зато французский папа вообще никого не любит.

Марьотто дернул Пьетро за рукав, и вместе они приблизились к группе молодых людей, до хрипоты споривших о войне. Солировал жених: он отвечал на вопросы, которые ему подбрасывал крупный щекастый парень с целой копной непослушных соломенно-желтых волос. Впрочем, большинство приятелей жениха были заняты в основном тем, что подливали ему в кубок с целью раскачать на любовное стихотворение.

— Ах, Констанца! — вздыхал жених под радостные вопли молодежи. Пьетро и Марьотто не замедлили присоединить к ним свои голоса.

— Повезло же тебе! — ворчал молодой человек лет двадцати, широкоплечий, мускулистый, с изящной бородкой. Поигрывая шнуровкой, он скроил печальную мину: — Я вот никогда не женюсь.

— Конечно, Бонавентура, где уж тебе! — немедленно отреагировал жених. — Ты умудрился поссориться со всеми почтенными отцами Вероны!

— Знаю, знаю, — печально молвил Бонавентура, и плечи его поникли, а пальцы отпустили шнуровку.

— С тех самых пор, как твой отец, упокой, Господи, его душу, сыграл в ящик, ты только и делал, что пил, с девками путался да песни пел! — вступил в разговор третий голос.

— Не так уж много он и пел, — уточнил жених. — В основном пил да путался.

— Не забудь, он еще держит сотню соколов!

— Если я не женюсь в ближайшее время, я разорюсь, — констатировал Бонавентура.

— В таком случае поищи себе невесту за стенами Вероны, — посоветовал жених.

— Вне стен Вероны жизни нет нигде!

— Не давай умереть надежде, иначе сам умрешь холостяком! — Жених уже опьянел, глаза его масляно поблескивали. — Как знать, может, мы выиграем войну с Падуей. Ты, Бонавентура, сможешь тогда похитить единственную дочь какого-нибудь богатого падуанца.

Бонавентура снова занялся своей шнуровкой.

— Единственная дочь богатого падуанца… Стоит подумать.

— Думай-думай. У женщин в Падуе самые большие… — Не договорив, жених вздохнул. — Ох, я же теперь женатый человек. Ах, Констанца!..

И остроты пошли по второму кругу.

На плечо Марьотто опустилась тяжелая рука.

— Сынок, не уделишь ли ты мне одну минуту своего драгоценного времени?

Синьор Монтекки говорил вкрадчивым тоном, слишком хорошо известным юному Алагьери.

Пьетро решил присоединиться к отцу, послушать его умные речи — просто в целях безопасности — и подошел поближе.

Аббат горячился. Тема папства была забыта: объектом праведного аббатова гнева стал сам Данте.

— Небо может быть только одно! С этим даже языческий еретик Аристотель соглашается. Почитайте девятую главу, в которой он говорит об устройстве небес.

— Благодарю вас. — Тонкие губы поэта сложились в зловещую улыбку, слишком хорошо знакомую Пьетро. Алагьери не выносил глупцов. — Именно это я и имел в виду. Только объясните мне, почему вы употребляете слово «небо» то в единственном, то во множественном числе. Где ваша логика?

Аббат, внешне похожий на Скалигера, прошипел:

— Вы цепляетесь к словам, как какой-нибудь иезуит. Небо, небеса… не все ли равно? Сути дела это не меняет.

— Святой отец, вы меня удивляете, — встрял колокольчатый карлик. — Вы делаете такие заявления, когда повсюду уши!

— Что вы имеете в виду?

Карлик ловко встал на голову.

— Чтение греческих книг — ересь и карается смертью. Не иначе, у святого отца имеются влиятельные друзья.

Аббат покраснел и зашипел, как кипящий котелок.

— Я составлю вам компанию на костре, святой отец, — я ведь тоже читал труды Аристотеля. Хуже того, я читал «Уничтожение». Насколько я помню, Аристотель, как и наш друг, не понаслышке знакомый с кругами ада, употреблял множественное число. Правда, в отличие от мессэра Данте, который настаивает на числе девять, грек применительно к небесам оказался экономнее. В его трудах фигурирует число три.

— Не искушай меня, шут, — кипятился аббат. — Мессэр Данте иезуитствовал на родстве слов «небо» и «небеса», в то время как Аристотель утверждает, что небо всего одно, ибо за его пределами ничего не может существовать.

Кангранде подался вперед, сверкнув великолепной улыбкой:

— Синьоры, я, к стыду своему, не читал трудов Аристотеля. Следует ли из его концепции, что мы сейчас на небесах? Похоже, нам не так уж многого остается желать.

В зале раздались слабые смешки; зато все они были искренние. Скалигер, нагнувшись, потрепал собаку по холке. Глаза его сузились.

— Однако, синьоры, мне нравится идея объединить три в одно. Возможно, в своей теории Аристотель предвосхитил Святую Троицу? Не следует ли считать Аристотеля пророком?

Аббат насупился.

— Синьор Алигьери, без сомнения, с вами согласится. Он уже и так причислил к лику святых языческого писаку Вергилия. Он покрыл лаврами немало языческих поэтов и философов, в то время как слуги Господа нашего прозябают в безвестности. Но, мессэр Алигьери, вы кое-кого забыли! В вашей «Комедии» почему-то не упоминается греческий философ Зенон!

Данте поджал узкие губы.

— Если Зенон не упоминается, это еще не значит, что он не подразумевается. Душ слишком много, не могу же я назвать всех поименно. Если вас интересует конкретная историческая личность, в следующее мое сошествие я наведу соответствующие справки.

По толпе прошел ропот. Один лишь Пьетро знал, чего стоило отцу сохранять самообладание. Гениальный поэт не любил толпы и даже боялся ее. С годами он научился скрывать свой страх под маской презрения.

Аббат воздел правую руку и, потрясая указательным пальцем, изрек:

— Вы, мессэр Данте, язычник! Вы только притворяетесь христианином.

— Что, несомненно, лучше, нежели ослу притворяться агнцем Божьим.

Услышав смешок, Данте повернул свою орлиную голову. Взгляд его остановился на Пьетро.

«О нет», — подумал юноша.

Было поздно — Данте пальцем поманил сына к себе.

— Синьоры, это мой старший сын. Пьетро, напомни нашему покровителю, какие три вида небес описывает Аристотель.

Пьетро готов был спрятаться в занавеси, как маленький.

«Вот она, расплата за опоздание. А заодно и за шляпу. Сначала аббату досталось за то, что назвал Вергилия писакой, а теперь моя очередь».

Среди гостей он заметил ухмыляющегося Джакопо.

«Смейся, смейся, болван».

Пьетро изо всех сил старался вспомнить уроки отца.

— Первое небо Аристотеля более всего приближается к нашим представлениям о рае. Это место, где пребывают души праведников.

— Хорошо. Продолжай.

— Под вторым небом Аристотель разумеет звезды, луну и солнце. Второе небо связано с астрологией.

Пьетро надеялся, что отец сам подробнее расскажет о втором небе, но Данте ограничился кивком.

— Правильно. Дальше.

— А третье небо… Третье небо…

— Ну же!

— Это вся вселенная, — рискнул Пьетро. — Это весь мир, все, что в нас и вокруг нас. Точно так же, как все языческие боги были только ипостасями Юпитера, или Зевса, так и все живое на земле — только ипостаси небесного.

— Не слишком продуманный ответ, — изрек Данте, глядя на сына. — Впрочем, его нельзя назвать неверным.

Слава богу, здесь нет Антонии. Сестра Пьетро не преминула бы процитировать Аристотеля, причем по-гречески. Голос Кангранде гулко раскатился по зале.

— Ваши речи напоминают Болонскую риторику. Тело всегда на первом месте, тело первично. Святой отец, похоже, рай находится вокруг нас. Это ли не ваш аргумент? Может быть, мы все в раю, только не подозреваем об этом?

Аббата опередил пестрый шут.

— Не знаю, что у вас за вера — я стараюсь не углубляться в вопросы веры дальше элементарных сведений о Божественном плотнике, — однако моя вера говорит, что человек был создан за пределами небес. И что Люцифер был изгнан с небес за то что восстал против Иеговы. А разве можно изгнать кого бы то ни было из бесконечности?

— Логики вам не занимать, — процедил аббат. — Но мы собрались не затем, чтобы заниматься теологией, несмотря на то, что это модно. Что есть, то есть.

— Шут поднял интереснейший вопрос, — промолвил Данте. — Разумеется, Аристотель писал в большей степени о природе физических явлений, нежели об астрологии. Но мы на ложном пути. Я не утверждаю, что небо — не одно. Я утверждаю только, что небо — это открытая книга. Извините, мне следовало с самого начала вместо слова «небо» употреблять слово «звезды».

Аббат топнул ногой.

— Я протестую! Небо — не книга! Полагаю, вы хотите сказать, что и этот труд написан на языке черни?

Данте написал «Ад» на языке, который священнослужители назвали vulgare. Поэт пренебрег языком ученых — латынью. Он утверждал, что на vulgare изъяснялись еще римляне тысячу лет назад, в то время как церковная латынь не имела ничего общего с разговорной речью итальянцев, как нынешних, так и живших в далеком прошлом. Тем более издевательским выглядел трактат, восхваляющий язык черни, — Данте написал его на латыни.

В защиту vulgare Данте сказал:

— Небесная книга написана на всеобщем языке, так как она — о нашей вселенной. На этом языке люди говорили до того, как начали строить Вавилонскую башню. Создав планеты и звезды, Господь даровал нам карту судьбы. Читая по звездам, мы управляем своей жизнью. Важно уметь правильно понять предначертание. И настоящим священникам это известно.

Аббата снова опередили — на этот раз Кангранде. Большой Пес подался вперед, сияя улыбкой.

— Вы хотите сказать, мессэр Данте, что жизнь человека напрямую зависит от того, насколько правильно он прочел свою судьбу по звездам?

— Совершенно верно.

Аббат покачал головой.

— Значит, мессэр Данте, вы утверждаете, что судьба человека предопределена. А знаете ли вы, что данное утверждение противоречит церковной доктрине? — Для пущего эффекта аббат на слове «противоречит» притопнул ногой и одновременно оттопырил локоть.

Данте улыбнулся.

— Вообразите, что читаете книгу — любую книгу. Автор создал прекрасную поэму, в его голове была полная, детальная картина того, о чем он писал. Допустим, автор говорит о небе, затянутом облаками. Вы, читая, все представляете по-своему. Там, где автор имел в виду белые пушистые облака, вам видятся грозовые тучи. Нельзя сказать, что вы не правы — эту картину породило ваше воображение. Однако автор говорил не о том. В процессе чтения меняются как литературное произведение, так и читатель. Точно так же все происходит, когда вы пытаетесь читать по звездам. Астрология — это наука в той же степени о человеке, в коей о небесных сферах. Недостаточно просто наблюдать звезды. Нужно уметь правильно истолковать ход небесных тел. От этого истолкования зависят судьбы как отдельных людей, так и целых народов. Кангранде слушал с явным интересом.

— Получается, Создатель дал каждому из нас собственную песню, мы же должны хорошо ее исполнить?

Какой-то синьор, устав от умных разговоров, стал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

— Не позор ли, о великий Капитан, что твое пение обратило в бегство твоих же собак?

— Пассерино прав! — раздалось в толпе.

Кангранде рассмеялся первый, вдобавок громче всех, но и смеясь, глаз не сводил с Данте.

— Так что же, поэт? Я прав?

Ему нужна правда? Или это вызов? А может, он решил еще раз испытать Алагьери?

— Прекрасно сказано, мой господин. Судьба зависит от двоих — от Господа, который начертал путь смертного на небесах, и от смертного, который читает божественные письмена. Господь ничего не утаил от нас… но достаточно ли мы умны, чтобы понять Его?

Аббат Сан Зено открыл было рот, чтобы продолжить дискуссию, тем более что желающих опередить его не наблюдалось, однако Кангранде, похоже, наскучила беседа. Обернувшись к своему шуту, Большой Пес сказал:

— Мы тут столько говорили о поэзии, что мне захотелось послушать стихи. Давай, негодник, потешь нас, да не затягивай, а то обедать пора.

Шута Пьетро тоже видел ночью. Эмануэле ди Саламоне деи Сифони, более известный как Мануэлло Джиудео, еще более известный как Жид Мануил, циник и сводник, без него не обходился ни один праздник при дворе Кангранде. Шут поклонился, что само по себе уже было комично. Бог знает откуда появились трехструнная скрипка и смычок. Карлик заиграл джигу. То, что гостям предстояло услышать в исполнении Жида Мануила, явно не имело отношения к высокой поэзии. Шут подпрыгнул — бубенцы на рукавах зазвенели в такт музыке — и затянул на махровом веронском диалекте:

Труба моя, Восславь Верону! Ей, солнцеликой, К лицу корона! Меч и копье, Лук и стрелы, Всадник лихой — Время приспело! Что там за топот? Это пехота! Это солдаты, Блестящие латы!

Жид Мануил пел басом, пародируя солдат, и стены отзывались одобрительным эхом. Вдруг он развернул плечи и пошел, сильно выворачивая ноги носками наружу, как Кангранде. Капитан сотрясался от хохота, на глаза ему навернулись слезы. Потом седой аббат топал по мраморному полу в такт музыке. Борзая Кангранде следила за ногами шута, готовая напасть.

Что там за звуки? Сокола клекот. Сокола клекот — Будет охота!

Пьетро от души веселился, слушая песню; веселились и остальные гости. Вдруг юноша спохватился: куда пропал его новый друг? Марьотто обнаружился рядом со старым Монтекки. Поза юноши красноречиво свидетельствовала: ему досталось на орехи.

Будет охота — Борзым работа. Будет турнир — Копья, на пир!

Шуту хлопали все громче. Он раззадорился и плясал теперь не на пятачке в центре лоджии — нет, каждый его следующий круг был шире предыдущего, толпа постепенно отступала, освобождая Эмануэле место для пляски. Шут изображал рыцарский турнир. Данте, все это время вежливо любовавшийся рекой, вздрогнул, когда мимо него пронесся взмокший карлик.

Пьетро улизнул от отца и пробрался к Марьотто.

— Что случилось? — прошептал он.

— Я пропал. Я должен был встретить сына еще одного знатного человека. — Марьотто покачал головой. — А похож он…

Без труда распознав в интонации юного Монтекки снобизм, который, впрочем, совсем его не удивил, Пьетро переспросил:

— Так на кого он похож?

— Смотри сам. Вон, видишь? — И Марьотто указал на упитанного молодого человека, с интересом слушавшего разговоры о войне. Молодому человеку тоже нравилась песня — он притопывал и прихлопывал, причем довольно громко.

Крыльев не нужно Славным ла Скала [14] — Лестница к небу Путь указала!

— Он из Капуи, — шептал Марьотто. — Его отец намерен перенести семейное дело в Верону.

— Какое еще может быть дело у благородной семьи? Я-то думал…

— Не ты один. Благородство обошлось им в кругленькую сумму.

— Понятно.

Пьетро действительно было понятно. Самый смысл благородного происхождения грозил сойти на нет, если короли, папы и императоры продолжат продавать титулы. Когда какой-нибудь граф или герцог умирал, не оставив наследника, правитель мог упразднить титул и весьма выгодно продать его, вместе с землями, любому амбициозному купцу. Образом жизни такие купцы зачастую не отличались от дворян, даже если не могли похвалиться свежекупленным титулом. Они одевались как дворяне, имели дома, ели и читали то же, что дворяне, и вдобавок путешествовали! Продажа титулов, дискредитирующая дворянское сословие, к прискорбию многих, становилась обычным делом.

Правда, у медали была и другая сторона. Как бы ни кривились дворяне при упоминании о ней, в душе они не могли не признать, что браки с выходцами из низших сословий вливают свежую кровь в вырождающиеся семейства. Немало нынешних благородных семей являлись таковыми лишь в третьем или даже во втором поколении. Род делла Скала был из их числа. Конечно, только невежда мог напомнить об этом Кангранде, а в его окружении невежды не водились.

— Я должен показать город этому молодчику, — сказал Марьотто.

— Пусть заплатит за экскурсию. — Голос у Пьетро был веселый, но юному Монтекки послышался в нем апломб раненого селезня. — А что, если я пойду с вами?

— А ты сможешь? В смысле, отец тебя отпустит?

— Постараюсь его уломать. — Тут Пьетро представил условие, которое, пожалуй, выдвинет отец, и скривился. — Не исключено, что нам придется взять и моего младшего брата.

Марьотто просиял.

— Хотя бы и так. Ты настоящий друг, Пьетро.

Шум нарастал, слова Монтекки потонули в визге скрипки. Карлик приступил к последнему куплету и старался изо всех сил. Близился кульминационный момент.

Славьте владыку Гордой Вероны: Светлому лику Нет лучше короны!

Кангранде не стал дожидаться, пока стихнут последние аккорды. Он вскочил на ноги и крепко обнял уродливого певца, расцеловал его в обе щеки. Затем обернулся к Данте, все еще безучастно наблюдавшему общее веселье. Глаза Капитана странно блестели.

— Разве не удивительно, что этот человек, которого называют дураком, развеселил моих гостей? Тебя же, Данте, считают мудрецом, в то время как ты ни у кого не способен вызвать улыбку.

Данте Алагьери бесстрастно взглянул на правителя Вероны.

— Ничего удивительного нет в том, что одни дураки находят приятным общество другого дурака.

Кангранде рухнул в кресло и хохотал до тех пор, пока из глаз его не брызнули слезы.

Слезы ручьями текли по щекам одинокого всадника, когда он придержал коня у понте Пьетро, восточных ворот Вероны.

— Где, ты говоришь, пожар? — переспросил капитан стражи.

— Да я его знаю! — воскликнул сержант. — Это же Муцио, паж брата синьора Ногаролы.

Капитан стражи уже и так сообразил, что дела плохи, а после слов сержанта и вовсе перестал церемониться:

— Да что случилось, говори скорей!

Юноша говорить не мог. Он потянулся было к бурдюку, но один из солдат предвосхитил его движение. Юноша глотнул из поданной фляжки, закашлялся и наконец прохрипел:

— Виченца… Она горит!

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из обеденной залы на лоджию долетали ароматы вина, пряного мяса, растопленного сыра, свежеиспеченного хлеба и оливкового масла; от них ли, а может, от неумеренного хохота у гостей разыгрался аппетит.

Пьетро с воодушевлением подтягивал за друзьями жениха очередной непристойный куплет, очень надеясь, что отец его не слышит, когда в дверном проеме, больше напоминавшем ворота, появилась женщина. Она выглядела старше, чем он думал, тем не менее была очень хороша собой и убрана по последней моде. Темные волнистые волосы обрамляли продолговатое лицо, негнущаяся симара из парчи двух видов — золотой и темно-красной — делала походку особенно величественной и плавной. В залу вошла сама Джованна из рода Антиохов, правнучка Фридриха II, сестра матери Чеччино, супруга правителя Вероны.

Кангранде немедля оставил гостей и прошествовал к Джованне; за ним по пятам следовала поджарая борзая. Джованна встала на цыпочки и что-то прошептала мужу на ухо.

За ее спиной в дверях появились два мальчика. Пьетро локтем толкнул Марьотто.

— Я думал, у Кангранде нет наследника.

— Нет, по крайней мере от жены, — мрачно отвечал Марьотто. Сообразив, что его могут услышать, юноша густо покраснел. — Я хотел сказать, что мальчики — сыновья брата Кангранде. Их зовут Альберто и Мастино.

Марьотто кивком указал сначала на Альберто, старшего из детей, лет восьми-девяти. Альберто был симпатягой. Он прекрасно понимал, что находится там, где ему находиться нельзя. Джакопо, брат Пьетро, младший из гостей, тем не менее гость, считался почти мужчиной. Альберто знал, что мир взрослых пока не для него.

Симпатягу Альберто исподтишка подталкивал вперед шестилетний Мастино. Несмотря на возраст, в лице его уже явны были черты Скалигеров. Мальчик поразительно походил на своего дядю. Однако только внешне. Пьетро заметил, что младший делла Скала коварен не по годам. Подтолкнув своего уступчивого брата еще на шаг вперед и убедившись, что взрослые этого не заметили и не указали Альберто его место, Мастино гордо подбоченился. Малыш откинул голову и оглядел залу с таким видом, будто только что вступил во владение всем палаццо.

«Младший племянник Кангранде далеко пойдет», — подумал Пьетро.

Делла Скала поклонился жене и отступил на шаг, потому что мадонна Джованна вздумала обратиться к гостям.

— Благородные синьоры, приветствую вас в нашем доме! Свадебное угощение готово! — Послышались одобрительные возгласы. Джованна продолжала: — С прискорбием сообщаю вам, дорогие гости, что мой супруг опозорил меня. Он опозорил меня, свою преданную жену, тем, что решил отпраздновать свадьбу племянника с куда большим размахом, чем нашу собственную свадьбу. Он опозорил меня тем, что предложил вам такие яства, каких никогда не предлагал своей жене. Поэтому вам придется помочь моему мужу расправиться с угощением, чтобы не осталось ни единой улики!

Гости засмеялись, захлопали. Кангранде обнял жену за плечи.

— Уважаемые друзья жениха, доставьте последнего в целости и сохранности на его место во главе стола. Похоже, мой племянник основательно набрался… набрался храбрости, столь необходимой в первую брачную ночь. Теперь для него главное — не забыть, в чем суть этого знаменательного события.

Восторгу молодежи не было предела.

Кто-то хлопнул Пьетро по плечу.

— А ты ловко выкрутился.

Пьетро не потрудился обернуться на знакомый голос.

— Ты, Поко, просто завидуешь. Тебе так ни за что не ответить.

В детстве Пьетро никак не мог выговорить имя младшего брата. Он постоянно менял слоги местами. Через некоторое время выяснилось, что прозвище Поко как нельзя лучше подходит Джакопо, который для своих лет был мал ростом. Поко, как и Пьетро, унаследовал от отца выдающуюся нижнюю губу; губа эта не вязалась с его небольшим ростом — Поко казался вечно надутым, спесивым мальчишкой.

— Подумаешь! Кому он нужен, твой Аристотель? — скривился Джакопо.

— Каждому, у кого есть разум.

При звуках этого голоса братья замерли. Данте слегка ущипнул младшего сына за ухо.

— Пьетро, представь мне своего нового друга.

Пьетро повиновался. Поэт был удивлен, чтобы не сказать заинтригован.

— Очень, очень интересно, — промолвил он. И, не дав Пьетро рта раскрыть, добавил: — Пьетро, Джакопо, идите за мной. Вниз, дети мои.

Пристыженный Поко действительно поплелся за отцом к дверям. Жениха выносили трое приятелей; четвертый пытался накормить его хлебом и напоить водой. Мастино и Альберто не отставали от процессии — они тыкали жениха пальцами под ребра, желая узнать, можно ли таким способом вызвать рвоту.

Марьотто и Пьетро отстали от гостей — те пошли переодеться к обеду.

— За стол усядутся через полчаса, не раньше, — сказал Марьотто. — Давай-ка пока подкатимся к этому капуанцу, а то потом случая не представится.

Капуанец смотрел в окно на всадника, галопом приближающегося к палаццо. Костюм капуанца, модный и явно дорогой, на локтях и коленях являл собой жалкое зрелище. Кольцони подчеркивали толщину и дряблость ляжек молодого человека; ляжки походили на мешки, нетуго набитые сеном. На звуки шагов капуанец обернулся. Лицо его выражало заведомое презрение. Возможно, он принял Марьотто и Пьетро за слуг.

— Привет, — сказал Пьетро. — Меня… э-э… зовут Пьетро.

— Это Пьетро Алагьери из Флоренции, — произнес Марьотто, на сей раз правильно. — Пьетро — сын великого поэта Данте. А меня зовут Марьотто Монтекки.

— Ты веронец?

— Как лучшие скакуны, я родился и получил воспитание в Вероне.

Целая минута понадобилась, чтобы светловолосый капуанец сообразил, что забыл представиться.

— Меня зовут Антоний… Антонио Капеселатро. Я — второй сын Людовико Капеселатро из Капуи.

Марьотто кивнул.

— Мы пришли узнать, не хочешь ли ты осмотреть город.

Антоний нахмурился.

— Ты же сказал, что здесь вырос?

— Так и есть, — отвечал Марьотто.

— Ты что же, до сих пор родной город не осмотрел?

В первый раз Марьотто смутился.

— Да, конечно… Я… я знаю свой город. Но вот Алагьери в Вероне раньше не бывал. И ты тоже. Я подумал, мы могли бы после обеда прогуляться вместе. Сегодня должны быть состязания, разные игры. В них можно поучаствовать.

— Игры? — оживился Антоний. — Тут бывают игры?

— Еще бы! Почти каждый день, когда Капитан в городе. Разве ты не слышал — он распорядился, чтобы завтра игры продолжались от рассвета до заката.

Однако соблазнить капуанца оказалось нелегко.

— Подумаешь. Все правители любят деньгами сорить.

Марьотто понимающе улыбнулся.

— Просто ты не видел, какие игры затевает Кангранде. Три года назад он устроил Корте Бандита. Тогда погибли восемь человек. А еще трое потеряли каждый по глазу. У нас проводятся кошачьи и медвежьи бои, и каждый год бывают скачки. Лучшие в Италии, между прочим.

Антоний выказал признаки заинтересованности.

— Я смотрю, ваш Капитан большой выдумщик.

— Надо не смотреть, а участвовать, — отрезал Марьотто. — Так что ты решил: идешь с нами или торчишь здесь со стариками и женщинами?

Антоний хлопнул Марьотто по плечу.

— А вот за такие слова можно и с балкона ненароком упасть. То-то папочка огорчится.

У Марьотто загорелись глаза.

— Не пожалеешь! Мы поужинаем в городе. Может, сведем знакомство с местными красотками. Завтра на мосту будут бои на ножах и состязания по борьбе. Капитан обещал даже гусиные бои!

В голове у Пьетро уже сложилась характеристика Марьотто; теперь он добавил к списку непостоянство. Как быстро он, Пьетро, наскучил юному Монтекки! Чувствуя себя чем-то вроде собственного младшего брата, юноша произнес:

— Может, устроим заплыв в Адидже? Кто быстрее? — Ни в фехтовании, ни в верховой езде, ни в других забавах молодежи Пьетро не преуспел, зато плавал хорошо.

Антонио хлопнул по плечу и Пьетро. Рука у него была тяжелая, ладони как лопаты — за счет этих вот крестьянских лап Антонио, ростом не превосходящий своих сверстников, казался великаном.

— С вами обоими я пойду на край света, но при одном условии: ни слова о поэзии. Не в обиду Алагьери будь сказано.

— Я и не думал обижаться. — Пьетро выбрался из-под руки Антонио и принялся тереть ушибленное плечо.

Вдруг закричал крупный сокол. Все птицы до сих пор находились в зале, дожидаясь, когда главный егерь отнесет их обратно в клетки. Карлик всполошил их своим буйным танцем.

— Хочешь, покажу моего ястреба? — воскликнул Марьотто.

Он побежал в дальний конец лоджии, где на шесте сидел молодой ястреб-перепелятник, недавно вставший на крыло.

— Дилиос!

На зов хозяина птица повернула голову в клобучке. Монтекки развязал опутенки и посадил ястреба себе на руку.

— Дилиос пока не опасен — я могу спокойно держать его без перчатки. — Действительно, на Марьотто был только фарсетто из тонкой кожи. Будь птица взрослой, она разодрала бы руку когтями. — Тише, Дилиос, тише. Вот молодец.

— Что за странное имя у твоего ястреба! — Антонио был немало озадачен.

— Имя греческое, — объяснил Марьотто, извлекая из кармана подаренные Пьетро опутенки.

— Дилиос — это воин, единственный выживший в бою у Фермопил, — добавил Пьетро.

По лицу Антонио было видно, что Фермопилы для него — звук пустой.

— Я в литературе профан, — чистосердечно признался юноша.

Марьотто с Пьетро переглянулись, подавив смешки.

Не успел Монтекки надеть на ястреба новые опутенки, как хлопнула дверь и все птицы встрепенулись, заклекотали. Юноши увидели Кангранде делла Скала. Он прошествовал в залу, держа в руке небольшой свиток пергамента. Правитель был мрачен лицом и печатал шаг, как генерал, обходящий строй.

За Кангранде плелся запыленный гонец, мальчик лет тринадцати, не больше. Он едва дышал и, казалось, вот-вот упадет замертво. Слуги не бросились к нему, чтобы омыть его руки; никого, включая Кангранде, не волновало, что туфли мальчика оставляют грязные следы на великолепном мраморе. Замыкал маленькую процессию Юпитер, пес Капитана, — он шел опустив морду и выпрямив хвост.

Что-то произошло. Юноши на лоджии переглянулись и мгновенно спрятались за шторой. Марьотто вдобавок ловко накинул петлю, которая свешивалась с лапы ястреба, ему же на клюв, чтобы птица не выдала их клекотом. Из своего укрытия юноши не упустили ни единого слова или жеста.

— Это случилось сегодня утром? — Капитан вновь и вновь пробегал глазами несколько строк на куске пергамента, словно старался выжать информацию из пробелов между словами.

— Как раз… перед… рассветом, — выдохнул гонец. — И… и…

— Что ты мямлишь? Прискакал, так говори по-человечески.

Мальчик съежился, Кангранде несколько смягчился.

— Ну хорошо, переведи дух. Ты проявил мужество, доехав так быстро. Две минуты погоды не сделают.

Кангранде в очередной раз пробежал глазами письмо. Лицо его исказилось от отвращения.

— Добро же, Понцони. Вот от кого не ожидал, так это от тебя.

Кангранде снова обратился к гонцу:

— Я буду задавать тебе вопросы, а ты просто кивай. Понял?

Мальчик открыл было рот, но вовремя спохватился и кивнул.

— Пригороды Виченцы захвачены?

Кивок.

— Горожане пытались защищаться?

Мальчик покачал головой.

— Сдались охотно?

Мальчик помедлил, но кивнул. В глазах его был ужас. На лице Кангранде, напротив, не дрогнул ни один мускул.

— Город под защитой Антонио да Ногаролы?

Кивок.

— Баилардино, наверно, до сих пор не вернулся с северной границы.

Фраза не была вопросом, однако гонец все равно кивнул.

— Он укрепил внутренние стены?

Нерешительный кивок.

— Он отдал этот приказ, когда ты выезжал с поручением?

Мальчик энергично закивал и даже решился говорить.

— Не только стены — синьор Ногарола приказал поджечь дома в Сан-Пьетро, чтобы враг отступил.

— Великолепно! — Кангранде хлопнул мальчика по плечу. — Молодец! Еще один вопрос: граф Сан-Бонифачо тоже там?

— Говорили, он был во главе отряда, атаковавшего пригород.

Кангранде выругался, снова похлопал гонца по плечу.

— Как тебя зовут, юноша?

— Муцио, мой господин.

— Муцио, ты справился с заданием. Ступай отдохни. Можешь занять любую кровать в доме. Только сначала повтори все, что сказал мне, моему… моей правой руке. Спроси Нико да Лоццо. Передай, что я велел собрать всех всадников и скакать в Виченцу. — Взгляд Кангранде остановился на фляжке, висевшей у мальчика на поясе. — Полная?

Мальчик поспешно отвязал фляжку и протянул ее Капитану.

— Благодарю. — Кангранде одной рукой сжал фляжку, другую опустил на плечи Муцио. — Иди. Да, и скажи Нико, что я уже уехал.

Мальчик хотел бежать к да Лоццо, но Кангранде остановил его.

— Последний вопрос. Здорова ли супруга Баилардино да Ногаролы?

— Была в добром здравии, когда я последний раз ее видел, мой господин. Она помогала синьору да Ногарола отдавать приказы.

— Узнаю Катерину. Все, ступай, сынок.

Шаги Муцио эхом отзывались во внутреннем дворике. Секунду Кангранде стоял неподвижно. Затем поднес флягу к губам, залпом осушил ее и отбросил за ненадобностью.

В глубокой задумчивости Скалигер приблизился к птицам и, не глядя, ощупал нескольких. Птицы заволновались, заклекотали. Кангранде развязал опутенки. В руках у него оказался дербник, которого он перед этим гладил. Кангранде посадил птицу на плечо, не сняв с нее клобучка.

В пустой на первый взгляд зале зловеще прозвучал голос Скалигера:

— Решение принято, медлить нельзя!

И Кангранде исчез за шторами, скрывавшими ближайший выход на лоджию. Через секунду заскулил Юпитер. Еще через секунду из-за шторы появились трое свидетелей. Не считая собаки и птиц, они были одни.

Оглядевшись, Антонио воскликнул:

— Куда он подевался?

— Он с нами говорил? — сам себя спросил Марьотто.

— Он не знал, что мы все слышим, — заверил Антонио.

Пьетро бросился к арке, в которой только что исчез Кангранде. Владыка Вероны будто испарился. Только пес прижимался к перилам лоджии. От булыжной мостовой юношей отделял целый этаж.

— Он спрыгнул! — догадался Пьетро.

— Что?

Марьотто и Антонио прибежали как раз вовремя — они еще успели увидеть, как на восток удаляется всадник. В клубах пыли золотом отливала крупная его голова. Прямо под лоджией располагались конюшни. Не желая терять времени на лестнице, Кангранде выбрал лошадь и поскакал в Виченцу.

Юноши обменялись взглядами. Марьотто и Антонио одновременно, в подражание Скалигеру, сиганули с лоджии. На руке у Марьотто все еще сидел ястреб.

«Они с ума сошли», — подумал Пьетро.

Но вот он сам перекинул ногу через перила и приземлился на булыжники мостовой. Через несколько секунд Пьетро вместе с Марьотто и Антонио выбирал коня.

Юпитер ринулся к двери и почти слетел вниз по ступеням. Он не собирался оставаться без хозяина.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

За стенами Вероны

Пьетро изо всех сил пришпоривал позаимствованного, а точнее, украденного коня, чтобы не отстать от Марьотто и Антонио; те, в свою очередь, не теряли надежды догнать Капитана, который уже скрылся из виду. Зачем только мы седлали коней, мысленно негодовал каждый из юношей. Кангранде вот не стал терять на это время.

Поспевать за Скалигером было нелегко. Он мчался по улицам, сметая препятствия, попадавшиеся на пути, или перелетая через них, и народ только разбегался, заслышав его «С дороги!». Не успевали веронцы очухаться, как появлялись еще трое всадников, двое из которых тоже вопили: «С дороги!» и «Поберегись!» Горожане решили, что Кангранде снова развлекается — на сей раз он затеял охоту прямо на улицах, а на роль дичи выбрал живого человека. Ну и что? Скалигер еще и не такое вытворял.

Хотя юноши мчались по следам Кангранде, по освобожденной от бочек, прилавков и людей дороге, странным образом им не удавалось его догнать. У Римского моста через Адидже их задержал караван мулов, груженных просом. Однако не успели юноши как следует поругаться с погонщиками, их обогнал Юпитер. Пес забирал на север, явно намереваясь пересечь реку по маленькому мосту, что пролегал над одной из стариц.

Марьотто, сообразив, куда направляется пес, выкрикнул:

— Он бежит к понте ди Пьетро!

Юноши развернули коней и устремились за Юпитером.

Мост через старицу, сооруженный из камней и бревен, был не так устойчив, как Римский мост, зато и мулы на нем не толпились. Марьотто, Антонио и Пьетро проскочили в открытые ворота и оказались за городской стеной. Они все еще не теряли надежды догнать безумца, скакавшего в Виченцу.

Пьетро уже натер себе все, что мог, жестким кожаным седлом. Стремена впивались в пятки, защищенные только мягкими домашними туфлями. Последний раз он ездил верхом с такой скоростью почти год назад, и это были соревнования, а не война. А вот Капеселатро, похоже, не видел разницы. Он орал во всю глотку и на всем скаку, будто их погоня была простой забавой. Пьетро видел, что беспричинная радость капуанца передалась и Марьотто.

Хотелось бы и Пьетро так же радоваться, но его терзали дурные предчувствия.

«О чем только думает Скалигер? Не может же он выступить против целой армии в одиночку!»

«Скалигер будет не один, если нам удастся догнать его», — шептал бес-искуситель.

«А что мы можем сделать? — возражал голос разума. — У нас даже кинжалов нет! Слуги забрали — как-никак, мы были на свадьбе. Проклятый этикет!»

И однако Пьетро даже не думал возвращаться. Ему было семнадцать. Он был воспитан на рассказах о битве при Кампалдино, в которой отличился молодой всадник по имени Дуранте из ничем не примечательного рода Алигьери. Отец Пьетро — поэт, законовед, политик, воин. Он ли не пример для подражания? Пьетро пришпорил коня.

Юпитер, все время, вывалив язык, бежавший следом за всадниками, вдруг вырвался вперед и залаял. Через несколько мгновений юноши увидели Кангранде. Тот оглянулся, но не придержал коня, сочтя, что юноши и так его догонят. Кангранде остановился только у моста через реку Фиббио к югу от Сан-Мартино. При виде всадников из воды выскочил купальщик и, прикрываясь замызганным плащом, поспешил за пошлиной. Кангранде со смущенной улыбкой обратился к юношам:

— У кого-нибудь есть деньги?

Пьетро порылся в своем тощем кошельке и наскреб на проезд за всех четверых.

— Отлично, — произнес Кангранде. — Вперед!

Вскоре они отклонились от дороги и стали забирать к северу.

— Подождите! — воскликнул Антонио. — Куда мы едем?

Кангранде снова вырвался вперед, оставив юношей одних.

— Наверно, Капитан направляется в крепость Илласи. Он захватил крепость в прошлом году, перестроил ее и разместил там верных людей. Видимо, решил поменять там лошадей и собрать войско. Нам придется переправляться через реку Илласи.

— Показывай дорогу! — взревел Антонио.

Пьетро привычно пристроился в хвосте и при каждом шаге коня только кривился от боли.

Юноши услышали реку прежде, чем увидели. Два часа назад они спрыгнули с лоджии. Теперь путь их лежал через заброшенный сад. От тяжкого топота с веток падали перезрелые вишни. Крупы коней дымились. Пьетро уже ничего не чувствовал, кроме холодного пота на собственном лбу, и не сомневался, что на ноги ему больше не встать. Да и пальцев не разжать. Не говоря уже о челюстях. Адской мукой было просто не отставать от Антонио и Марьотто. Оба превосходно ездили верхом: первый — в результате долгих тренировок, второй — потому что так и полагалось наследнику конной империи Монтекки. Однако обоим было далеко до Кангранде, который и вовсе обходился без седла. Пьетро чувствовал себя бурдюком.

Им пришлось подождать у стен Илласи, пока люди узнают Кангранде; затем они въехали во двор, пустой и почерневший от пожара прошлогодней осады. Слуги засуетились, конюхи седлали лошадей, рыцари облачались в латы.

— А как же мы? — нарочно громко, чтобы Кангранде услышал, спросил Антонио. Однако Большой Пес говорил с начальником гарнизона.

— Я добуду свежих лошадей, — пообещал Марьотто.

— Я украду для нас мечи, — подхватил Антонио.

— Я… — Но Пьетро не мог сообразить, что бы такого полезного сделать, и поэтому стал считать солдат. Он насчитал тридцать человек. Тридцать против целой армии. Сумасшествие продолжалось.

«Нам ни за что не победить», — думал юноша.

«Ты мог остаться в Вероне. От этого ты бы ни в чьих глазах не упал».

Пьетро словно слышал голос отца.

«Разве что в ваших, отец», — мысленно ответил он.

Вернулся Антонио с мечами и шлемами.

— Лишних лат не нашлось. Придется воевать в этом старье.

Пьетро напялил защитную рубаху, фасон которой итальянцы позаимствовали у арабов. На Западе такие рубахи ввели в обиход крестоносцы. Их делали из холстины или кожи, на которые вторым слоем нашивали полотно или шелк. Между двух слоев запихивали тряпки и паклю, затем рубаху густо простегивали и надевали под латы.

Шлем Пьетро достался самый простой, из обычной стали. Ведро ведром, только прорези для глаз; да к тому же велик — между «днищем» и теменем оставалось не менее двух вершков. Меч тоже был без украшений, в два локтя, так называемый бастард — на языке оружейников это означало, что эфес составляет полторы ладони в длину. Лезвие покрывали многочисленные зазубрины, но меч еще годился в дело. Пьетро перекинул перевязь через плечо и вложил меч в ножны.

Как бы в пику Пьетро, на голове капуанца красовался шлем с бармицей. Колечки тонкой работы переливались и позвякивали. Бармица застегивалась у левого уха.

Появился Кангранде. Он подпрыгивал, на ходу натягивая сапог. Пьетро подумал, что не худо бы и им было прихватить по паре нормальной обуви, но, поскольку понятия не имел, где эта обувь может храниться, счел за лучшее промолчать.

Скалигер взял из рук пажа шлем, старинный, посеребренный, полностью закрывающий лицо. В нижней части шлема имелось пятьдесят дырочек для воздуха. Они были такие крохотные, что ни копье, ни кинжал, ни стрела не грозили воину.

Явился Марьотто со свежими лошадьми. Пьетро быстро оглядел предназначавшегося ему сухопарого мерина.

— Отличные лошади, — похвалил Антонио, садясь в седло.

— Еще бы! — Марьотто горделиво тряхнул кудрями. — Из конюшен моего отца. У Кангранде половина лошадей из табунов, которые держат Монтекки.

— Надо будет зайти посмотреть, — сказал Антонио. — Узнать, чем вы откармливаете этих бестий.

Кангранде вскочил на великолепного жеребца, сунул ноги в стремена и помахал юношам. Сверкнув белоснежной улыбкой, он бросил: «Не отставайте!»— и выехал за ворота. Юпитер метнулся за хозяином, за ним выступил отряд, за солдатами выехали Марьотто, Пьетро и Антонио.

«Не отставайте!»— бросил Кангранде. Он действительно был велик. Разве можно было при виде Большого Пса усомниться в том, что именно ему суждено спасти Италию? Во всяком случае, отец Пьетро ни минуты не сомневался. «Нагрянет Пес…» Данте взял строку древнего пророчества и задействовал ее в первом же стихе своей «Комедии». Теперь, когда Пьетро собственными глазами увидел Капитана, он не задумываясь последовал бы за Большим Псом хоть к девятому кругу ада.

Всадники ехали по холмистой местности у подножия Альп. По эту сторону реки Илласи тоже росли вишни. Лошади, которые шли первыми, сбивали вишни с веток, и задние ряды попадали под картечь перезрелых плодов.

Путь отряду дважды преграждали мутные речки. Жеребец Кангранде на полном скаку врезался в воду и лишь тогда, будто одумавшись, переходил на более спокойный шаг. Остальные лошади вели себя куда нерешительнее. Самый вид воды их пугал. Всадникам приходилось спешиваться и силой тащить лошадей, тяжелых от боевого снаряжения, через поток.

Кангранде не ждал. Едва выбравшись из воды, он пришпоривал жеребца, и они с Юпитером снова отрывались от отряда. За Большим Псом на бешеной скорости неслись Марьотто, Антонио и Пьетро. Вскоре до них долетал только грохот доспехов неповоротливого отряда.

После переправы через вторую речку вдали показалась невысокая гряда гор. Пьетро подъехал к Кангранде и, к своему изумлению, услышал, что тот поет, причем в ритм скачке:

Стадо теснит Леопардов и львов. Топот копыт! Копья рогов! Ха-ха-ха-ха! Эхо гремит. Копья рогов! Топот копыт!

Заметив обескураженного Пьетро, Кангранде расхохотался.

— Подпевай! Слова выучил?

Он снова запел густым баритоном, а Пьетро силился запомнить слова. Когда Кангранде затянул песню в третий раз, Пьетро уже мог подпевать.

Sentirai poi li giach Che fan guei padach — Giach, giach, giach, giach, giach — Quando gli odo andare!

Можно подумать, они едут не на войну. Можно подумать, это увеселительная прогулка, охота в честь какого-нибудь праздника. Пьетро пел громко и вдохновенно, как в церкви. К ним присоединился Антонио. Когда куплет им надоедал, они тут же сочиняли новый.

Кангранде и трое юношей проезжали виноградники. Вдруг Марьотто, в перерыве между куплетами, воскликнул:

— Уже близко!

— Что, Виченца? — обрадовался Пьетро.

— Да не Виченца, а наш фамильный замок. Вон там, за лесом. А в лесу, между прочим, привидения кишмя кишат. — И Марьотто махнул рукой вправо, в сторону леса, действительно довольно темного.

— Так прямо и кишат?

Монтекки с видом человека, который знает, о чем говорит, приставил палец к носу. Пьетро на всякий случай рассмеялся.

— Если выживем, придется тебе показать хотя бы одно привидение.

— Если? Да ты сегодня же увидишь привидения! Приглашаю тебя в замок на ужин — после того, как мы спустим шкуры с падуанцев.

— Туда им и дорога! — воскликнул Антонио.

Пьетро улыбнулся и нагнул голову — как раз вовремя, иначе ударился бы о низкую ветку.

— Дорога… Не вижу я здесь никакой дороги, — проворчал он себе в шлем. Голос отразился от стенок «ведра» и загудел в ушах, как псалом под церковными сводами.

Кангранде несколько замешкался — его жеребец крушил на своем пути кусты можжевельника. До Виченцы оставалось не менее четырех миль, а уже виден был дым. Пьетро оглянулся. Всадники из крепости Илласи отставали примерно на две мили. Впереди ждали запертые северные ворота, далеко от осажденного пригорода Сан-Пьетро. На внешнем кольце стены он увидел солдат. Пьетро вспомнил, как еще утром, взглянув на стену Вероны, построенную римлянами, нашел ее изношенной, но подумал: если вражеская армия проберется за внешнюю стену, скрыться горожане смогут только за этой вот старой стеной. Стены каждого города являлись защитой как от диких зверей и буйнопомешанных, так и от вражеских армий и сильных ветров. Однако за стенами Виченцы находились сейчас и друзья, и враги.

Вслед за Кангранде юноши придержали коней. Юпитер тоже остановился, вывалив язык; впалые бока его ходили ходуном. Капитан снял свой посеребренный шлем, чтобы лучше видеть поле битвы.

— Так-так, понятно, — бормотал он себе под нос.

Пьетро прищурился, силясь разглядеть то, что так явно видел Кангранде.

— Все ясно, — бодро сказал Антонио.

— Яснее некуда, — подтвердил Кангранде.

— Разве мы не поедем в Виченцу? — удивился капуанец.

Скалигер указал на равнину, простиравшуюся прямо под ними.

— Не устроить ли нам пикник?

Марьотто прыснул. Антонио округлил глаза. Кангранде развернул коня и сам повернулся спиной к Виченце — городу, для спасения которого он без передышки отмахал такое расстояние. Он закинул ногу на круп разгоряченного жеребца, впрочем со всеми предосторожностями, чтобы не поранить его шпорой.

— Пикник? — переспросил Антонио.

— Конечно. Мы ведь пропустили свадебный обед. Я такой забывчивый. Следовало захватить из Илласи вина. Оно бы пришлось кстати. Или хотя бы колбасы. Юпитер, малыш, ты ведь не отказался бы от кусочка колбаски?

При слове «колбаска» Юпитер два раза гавкнул.

Юноши не знали, что и думать о словах Скалигера. Пьетро смотрел, как владыка Вероны, запрокинув голову, что-то выискивает в небе.

— Что вы хотите увидеть, мой господин?

— Велокса.

— Велокса?

— Фортис Велокс — это дербник. Он все время летел за нами, а теперь исчез. Ну да ладно, зато Юпитер при мне. С его помощью я научу Понцино и Асденте охотиться на лис.

Пьетро решительно ничего не понимал. Зато Марьотто сразу ухватил суть.

— На лис, говорите?

— Да. Только, сдается мне, Понцино с Асденте и без меня знают, как на них охотиться.

Антонио тоже понимающе улыбнулся.

— И как же, мой господин?

Капитан вдохнул побольше воздуха, словно учитель, начинающий новую тему.

— Есть два способа. Способ первый: завидев лису, вы с воплями несетесь за ней. Способ второй: вы устраиваете ловушку и ждете, пока лиса сама в нее попадет.

Теперь улыбался и Пьетро.

— Что это должна быть за ловушка, мой господин?

— Приманкой, конечно же, послужит жирный петух. Причем не простой, а с тремя длинными перьями. — Кангранде приставил к затылку три пальца, имея в виду три флага, безвольно повисшие на стенах Виченцы. — Мы с вами, друзья мои, и есть лисы. А петух — это Виченца. Смотрите-ка, даже сторожевой собаки нет. Ну как не позариться? — Тут Кангранде покачал указательным пальцем. — Однако лиса дьявольски хитра. Она видит, что нет ни собаки, ни забора, ни каких-либо других препятствий, — подходи и забирай жирного петуха. Как по-вашему, на какие мысли наводит лису эта ситуация?

— Не иначе, здесь подвох, — сказал Пьетро.

— Именно. — Кангранде через плечо оглядел пустые склоны холма. — Для охотника важно не ошибиться при выборе приманки. В данном случае наши друзья из Падуи несколько перестарались. Неужели они и впрямь рассчитывали, что я сегодня же приеду? Вдобавок им известно, что меня беспокоят настроения в городе, что я опасаюсь, как бы население под угрозой долгой осады не перешло на сторону Падуи. Ни для кого не секрет, что меня не слишком любят в Виченце.

— Как это — не слишком? — удивился Антонио. — Вы же их викарий.

— Все полномочия, — спокойно объяснил Кангранде, — даны мне императором Генрихом, а стоит ли в критические моменты думать о воле покойного? Так вот. Понцино де Понцони, во всех отношениях честный воин, хотя и недалекий, знает, что я беспокоюсь о гарнизоне, который стоит в Виченце. Беспокойство мое, рассуждает Понцони, столь сильно, что я могу совершить какую-нибудь глупость — например, один и без оружия прискакать на защиту осажденного города.

— Мой господин, но ведь именно это вы и сделали, — заметил Антонио.

— Я не один. Со мной вы. Продолжим. Я приезжаю к воротам Виченцы, и что же я вижу?

Пьетро снова взглянул на ворота. К ним вел каменный мост, ветхий, построенный еще до римлян. Мост шел через глубокий ров — наверняка раньше в нем была вода, теперь же он высох. Вокруг моста зеленели и постепенно желтели, как и положено осенью, склоны холмов. В траве даже птицы не трепыхались.

— Ничего не видите, мой господин.

— Совершенно верно. Ничего! Передо мной чистое поле. Остается пересечь его и схватить жирного петушка. Ну не чудесно ли? — Кангранде нарочито нахмурил брови. — Однако меня не оставляют подозрения. Я в свое время читал о Галльских войнах у Вегетиуса и даже учил наизусть «Илиаду». Я прекрасно знаю, как важно выставить отряды на подступах к осажденному городу. Один только вид этих отрядов не позволит горожанам питать надежды на спасение. Именно так поступал Цезарь в Алезии. А раз я читал труды древних, логично предположить, что мой достойный противник в лице подесты Падуи тоже с ними знаком и наверняка не забыл уроки великих полководцев прошлого. Логично, но ошибочно. Забыл, забыл напрочь! Вот почему вокруг Виченцы не видно ни души. Курятник открыт. Добро пожаловать, лиса. — Кангранде широким жестом обвел пустынную возвышенность.

— Где же войско падуанцев? — спросил Пьетро.

— Под мостом, — зевнув, будто от скуки, отвечал Кангранде. — Да еще, пожалуй, в лощине к северу от Виченцы. Будь у Понцони хоть крупица мозгов, он бы выставил небольшой отряд на открытом месте. Тогда бы я, возможно, и поскакал к городу в надежде прорваться через кордон. А у самых ворот из-под моста выскочили бы воины и убили меня. — Кангранде вздохнул. В его вздохе явственно чувствовалось разочарование. — Узнаю манеру Ванни. Пари держу, это его план. А еще держу пари, что Бонифачо об этом плане ни сном ни духом. Что само по себе великолепно. Значит, падуанцы плохо организованы: хоть среди них и есть умная голова, они не в состоянии извлечь из этой головы пользу. — Кангранде усмехнулся, взглянув на юношей, жадно ловивших каждое его слово. — В один прекрасный день, друзья мои, я встречу воина, равного себе по силе и смекалке, и вот тогда-то начнется настоящая битва. — Он снова скроил разочарованную мину. — А пока придется вам удовольствоваться детской игрой.

— Что же мы предпримем? — спросил Антонио. — Так и будем здесь торчать?

— А почему бы и нет? — произнес Марьотто. — Мы знаем, где падуанцы. Если удача будет нам сопутствовать, мы окажемся у ворот прежде, чем они выберутся из-под моста.

Кангранде покачал головой.

— Хоть я и люблю, когда мне сопутствует удача, я никогда не надеюсь, что она примет мою сторону. Слишком часто удача ведет себя хуже продажной девки. Ты прав, мы могли бы проскочить, однако ничто не помешает им тогда поднять тревогу, а мне бы не хотелось ставить Асденте или Бонифачо в известность о своем прибытии. По крайней мере, пока.

Антонио едва сдержался, чтобы не плюнуть с досады.

— Так мы, выходит, ничего не сделаем?

— Отчего же? Мы кое о чем напомним Асденте.

— О чем?

Синие глаза Капитана сверкнули.

— О том, что я не лиса. Я — пес.

— Большой Пес, — поддержал Марьотто.

— Борзой Пес, — добавил Пьетро.

Скалигер холодно взглянул на Пьетро. Юный Алагьери, готовый сквозь землю провалиться от стыда, приготовился к отповеди. Однако Кангранде комично оттопырил ухо со словами:

— Чу! Что там за шум?

Вдали показался гарнизон крепости Илласи.

— Быстро они переправились, — произнес Кангранде. — Шутка ли, в таких тяжелых доспехах да через реку!.. Сейчас я должен кое-что обсудить с командиром гарнизона, а потом, в качестве награды за внимание, возьму вас с собой на небольшую прогулку.

Скалигер пустил коня легким галопом, оставив Пьетро недоумевать над своими словами. В первый раз он увидел Кангранде в гневе. У Пьетро до сих пор не прошли мурашки от ледяного взгляда Скалигера.

«Я назвал его Борзым Псом. Но разве это не его титул?»

Разве на знамени Кангранде не изображена борзая? Разве отец Пьетро не обращался к Кангранде именно так, и не единожды? Почему тогда Большой Пес едва не испепелил Пьетро взглядом?

Марьотто, похоже, уловил только последнее слово Кангранде.

— Он возьмет нас на прогулку?

— Я говорил, что с ним не соскучишься! — Довольный Антонио потирал свои огромные ручищи.

Пьетро смотрел туда, где, по предположению Кангранде, падуанцы устроили засаду. Сначала в глазах юноши плясали только нечеткие разноцветные пятна. Но вот под мостом шевельнулась тень. Пьетро не сомневался, что она — не обман зрения. Капитан отличался дальновидностью. Под мостом действительно поджидали всадники.

Пьетро так был занят тенями под мостом, что не заметил возвращения Кангранде и, услышав над ухом: «Ну что, синьоры, проглотим наживку Асденте?», подпрыгнул от неожиданности. Скалигер, не дожидаясь ответа, выехал из рощицы и поскакал вниз по склону холма. Антонио и Марьотто скакали соответственно по левую и по правую руку от Кангранде. Пьетро поспешно пришпорил коня.

— Торопиться не надо, — вполголоса произнес Кангранде, и юноши придержали коней. Они ехали в одну линию. Кони, казалось, вместе с Пьетро радовались, что можно сбавить скорость. Кангранде, пустивший коня легким аллюром, делал вид, что осматривает окрестные холмы и поля. Такой способ передвижения не соответствовал темпераменту юношей, однако их предводитель был непревзойденным актером.

«Если я сегодня погибну, — думал Пьетро, — напишет ли отец поэму? А если напишет, кем покажет нас — храбрецами или глупцами?»

Юноша попытался сам сложить стихи, как отец, однако на ум ему пришли только строчки из «Ада». Внезапно Пьетро поймал себя на том, что декламирует вслух:

Мы внутрь вошли, не повстречав врагов, И я, чтоб ведать образ муки грешной, Замкнутой между крепостных зубцов, Ступив вовнутрь, кидаю взгляд поспешный И вижу лишь пустынные места, Исполненные скорби безутешной. [20]

Изогнувшись в седле, чтобы видеть лицо Пьетро, Кангранде продекламировал другой стих:

Он, прозорливый, отвечал на это: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда, Здесь страх не должен подавать совета. Я обещал, что мы придем туда, Где ты увидишь, как томятся тени, Свет разума утратив навсегда». [21]

Пьетро покраснел. Он не думал, что его слышат.

— Мне кажется, отец хотел выразить презрение к тем, кто пренебрегает тренировкой ума. Он вовсе не желал превознести таких людей.

Кангранде пожал плечами.

— Не далее как сегодня твой отец утверждал, что стихи каждый может толковать по-своему. Порой ум должен уступить доблести.

— Вряд ли отец согласится с этим последним утверждением, мой господин.

— Он поэт. Он забыл, что чувствует человек дела!

При слове «поэт» Антонио презрительно скривился.

— Ты это напрасно, — тотчас отреагировал Кангранде. — Следует отдавать должное поэтам, ибо без них никто не узнал бы о подвигах героев. Люди для того и рискуют жизнью, чтобы прославиться в веках.

— Все равно больше нечем заняться, — произнес Марьотто. — Не разводить же овец!

— А женщины? — воскликнул Кангранде.

— Простите меня, мой господин, — отвечал Марьотто, — насколько я знаю, любовь пока никого не прославила в веках. Во всяком случае, я бы не хотел такой славы.

— И я, — сказал Антонио.

— Да, но ведь самые знаменитые войны вспыхивали из-за женщин! — с жаром парировал Кангранде. — Возьмите хоть Трою. Наверняка Елена стоила многолетней осады.

Антонио не растерялся:

— Возьмите хоть Абеляра. Любовь стоила ему мужского достоинства.

Хохоча, они перевалили гряду холмов. Этого момента падуанцы с надеждой ждали целый день. Предвидевший их не терпеливость Скалигер был вознагражден. Когда четверо всадников наполовину пересекли поле, отделявшее их от стен Виченцы, падуанцы с торжествующими криками выскочили из засады.

Кангранде поворотил коня и с криком «За мной!» вонзил шпоры ему в бока.

Пьетро, ожидавший от Скалигера яростной атаки, застыл в недоумении.

«За мной»?

Падуанцы приближались, от ужаса у Пьетро пересохло в горле, схватило живот. Он дернул поводья, зажатые в левой руке, и пришпорил коня. Целую кошмарную секунду конь артачился, шейные мускулы у него ходили ходуном. Пьетро сильнее натянул поводья и заколотил пятками. Наконец конь повиновался и развернулся. Пьетро поскакал за Скалигером, который успел отдалиться на добрых сорок локтей.

Путь лежал вверх по холму. Пьетро быстро понял, что от погони не уйти: его конь устал и едва держался на ногах, а лошади преследователей успели отдохнуть в прохладе под мостом. Падуанцы с энтузиазмом работали пятками.

Кангранде обернулся на приближающихся всадников, сверкнув из-под шлема хищной улыбкой. Пьетро внезапно понял, в чем заключался план Скалигера.

Гарнизон крепости Илласи появился из рощицы на склоне холма — прямо перед опешившими падуанцами. Вынужденная медлительность всадников Скалигера наконец была вознаграждена. Засверкали щиты. Взметнулись боевые топоры, булавы, копья; однако больше всего оказалось длинных мечей.

Падуанцы остановились. Да, они были в большинстве, но на Скалигера работали и ландшафт, и элемент внезапности. Падуанцы повернули обратно. Однако они знали — не могли не знать, — что это ловушка.

Мимо Пьетро, все еще скакавшего вверх по склону холма, пронесся отряд с копьями наперевес. Падуанцы, недавно пытавшиеся устроить засаду, теперь сами в нее угодили. Некоторые из них защищались, другие тщились спастись бегством.

Пьетро смотрел, как воины Скалигера преследуют падуанцев. Живым не ушел ни один. Пьетро никогда еще не видел столько смертей одновременно. Люди Скалигера рубили и резали молча, в то время как падуанцы вопили, стонали и выкрикивали проклятия. Пьетро не мог отделаться от суеверного страха: воины, на стороне которых был и он сам, казались призраками на живых конях. Только конский топот и слышался, да еще скрежет металла.

Скоро наступила полная тишина. С падуанцами было покончено.

«Странно, — думал Пьетро, чувствуя холодок между лопаток. — Скалигер славится своим милосердием».

Он набрался храбрости и, пристроившись рядом с Кангранде, спросил, почему тот никого не пощадил.

Кангранде пожал плечами.

— Нельзя было, — просто ответил он. Пьетро в его голосе послышалось сожаление. — Оставь я в живых хоть одного, этот один предупредил бы Асденте и графа. Мне же сейчас не до пленных. Со мной небольшой отряд, и я должен был выжать из внезапного нападения все преимущества.

«Так вот почему они убивали молча. Таков был приказ Скалигера».

Кангранде поехал к осажденному городу.

— Нужно отвести лошадей в безопасное место и дать им отдохнуть. А у нас еще полно дел.

Легким аллюром Кангранде и трое юношей приближались к воротам Виченцы. Ворота открылись, и через несколько минут Кангранде уже стоял на ступенях главного палаццо и говорил с Антонио да Ногарола. Этот резкий в движениях, грубоватый коренастый человек со скверными зубами доводился Скалигеру родственником — деверем его родной сестры. Однако семейства делла Скала и да Ногарола связывала не только Катерина; да Ногарола старались держаться в лучах славы делла Скала. Антонио поспешно излагал все, что случилось до приезда Кангранде. Пьетро, стыдясь самого себя, навострил уши. Ему послышались слова «кошка» и «удочки». Затем он ясно расслышал вопрос Кангранде:

— Она в безопасности?

Вместо ответа Ногарола указал на окна палаццо.

— Она там, отдает распоряжения слугам. Это она придумала поджечь Сан-Пьетро.

— Похоже на Катерину, — несколько смущенно произнес Кангранде.

Следующие несколько слов Пьетро не расслышал, так как Ногарола и Кангранде повернули и стали по ступеням подниматься в палаццо. На все реплики Ногаролы Скалигер согласно кивал.

Пьетро вдруг вспомнил, где раньше слышал слово «Виченца» — еще во Флоренции, в школе, он сидел рядом с сыном знатного пизанца по имени Винченцио. Возможно, имя означало, что он родом из Виченцы.

Кангранде и Ногарола повернули назад, и Пьетро снова стал прислушиваться.

— …узнав, что я здесь, она, пожалуй, вытворит что-нибудь эдакое.

— Например? — поинтересовался Ногарола.

— Например, наденет мужское платье и шлем и спрячется среди всадников. Лучше я потом объявлюсь, после битвы. А где же наш любимый святой Бонифачо?

— Граф? — Ногарола сплюнул. — Его здесь нет. Помахал своим флагом, и Сан-Пьетро припал к его стопам. Похоже, скоро графу Бонифачо надоест тебе противостоять. Проигрывать никто не любит.

Ногарола смерил юношей подозрительным взглядом — видимо, не ожидал, что у Кангранде могут быть такие сопровождающие. Марьотто он, без сомнения, знал. Кангранде представил Антонио, затем указал на Пьетро:

— Синьор Ногарола, это Пьетро Алагьери.

— Алигьери? Не родственник ли знаменитого Данте?

Прежде чем Пьетро успел открыть рот, Кангранде сказал тоном, не допускавшим возражений:

— Пьетро не нуждается в знаменитых родственниках.

Привели свежих лошадей в боевом снаряжении.

— Вперед. Пора прославиться в веках.

Ногарола расстегнул пряжку под горлом и, сняв алый плащ военачальника, вручил его Кангранде.

В дверном проеме появилась старуха. Она была сильно пьяна. Споткнувшись посреди улицы, старуха едва не упала, но Кангранде метнулся к ней, подхватил под руки и освободил ее от тяжкой ноши — фляги с вином.

— Вы же не против, матушка?

Залпом осушив флягу, Кангранде почти швырнул старуху прямо в объятия ошеломленного солдата. К нему же отправилась пустая фляга. Поклонившись, Ногарола и Скалигер пошли отдавать распоряжения.

Пьетро остался, где стоял, переваривая слова Кангранде. Не многовато ли потрясений для одного дня? Бешеная скачка, боль в груди, плечах, дрожь в коленях да еще странное заявление Скалигера. С рождения Пьетро учили, что главная его задача в жизни — служить верной тенью своему отцу. Все семнадцать лет он стремился стать идеальным сыном. Однако ему никогда не приходило в голову, насколько он преуспел. Пьетро всегда считал себя недостойным отца и самого имени Алагьери.

Шесть слов Кангранде — и тугой узел где-то под ложечкой ослабел. С этого момента начался процесс выхода Пьетро Алагьери из тени знаменитого отца. К несчастью, Пьетро не понимал, что лишь меняет одну тень на другую, — причем новая тень куда темнее и гуще старой.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сан-Пьетро

Наблюдая бойню у стен Виченцы, граф Винчигуерра да Сан-Бонифачо не мог отделаться от впечатления, что она добавила красок закатному небу. План падуанцев провалился.

Жители пригорода уничтожены. Это хорошая новость. Но есть и плохая: день потерян, ни численное превосходство, ни вероломство не помогли. Главная часть города окружена. Это заслуга графа. От Понцони никакого толку. Не может, видите ли, смириться с мыслью, что мародерство неизбежно. Ничтожество! В упор не видит, что захват Виченцы явился бы оправданием резни в пригороде. Надежда графа на достижение цели, которую так легко оправдать, таяла с каждым часом.

Казалось, захватить Виченцу проще простого — падуанцев было более чем достаточно, чтобы пойти на штурм внутренней стены и уничтожить охрану. Однако они рассеялись, как стадо баранов. Прославленные воины Падуи сейчас накачивались вином или дрыхли в тенистых садах пригорода, создавая себе дополнительную тень посредством щитов.

Застопорившаяся атака — еще полбеды; настоящая беда состояла в уязвимости армии. Падуанцы не только не выставили постов, но и сняли боевое снаряжение. Даже самые знатные всадники предпочли предаться утехам низших чинов. Лишь несколько воинов оставались при оружии. Граф с отвращением наблюдал невоздержанность падуанцев. Пожалуй, тут не повредили бы специфические методы Асденте, которыми он приводил в чувство солдат, забывших свой долг. По-хорошему эти люди уже не понимали. У Понцино, думал Бонифачо, кишка тонка, чтобы быть полководцем — он слишком заботится о своей чести. Нелепой ошибкой казалось графу пребывание Понцино на посту главнокомандующего. Такой пост человек с совестью занимать не должен.

Винчигуерра да Сан-Бонифачо приблизился к одному из командиров армии Падуи. Джакомо да Каррара, по мнению графа, мог прекратить это безобразие. Каррара беседовал с Альбертино Муссато, историком и поэтом. Что бы ни говорили о враждебности между семействами Каррара и Муссато, сейчас их представители выражали взаимное дружелюбие. Правильный ход со стороны да Каррары. С писателями лучше дружить, а не враждовать.

Каррара был замечательным в своем роде человеком. Еще три года назад против Пса объединились пять знатных семейств. Через год в результате интриг два семейства исчезли как со сцены, так и с лица земли. Да Камино уехал, чтобы вступить в права над городом Тревизо, Нико да Лоццо перешел на сторону врага. Невозмутимый, непроницаемый Каррара, или «Il Grande», остался в гордом одиночестве. Именно он усмирял Падую после переворотов, что произошли год назад. Уже три месяца граф пытался разгадать мысли да Каррары, однако лицо последнего все это время, как, впрочем, и сейчас, выражало полное спокойствие.

Граф не стал утруждать себя поклоном — он просто вмешался в разговор:

— Пора наступать, иначе мы потеряем целый день.

— Ту же мысль сейчас выразил Альбертино, — кивнул Каррара. — Только ему понадобилось больше слов.

Муссато фыркнул.

— Надо сделать так, чтобы Понцино убрался из виду, — продолжал граф, обращаясь к одному Карраре, — и тогда объявить его приказ.

— Он разве что-то приказал? — удивился Муссато.

Каррара усмехнулся.

— Мессэр Винчигуерра имеет в виду, что исчезнувший из виду Понцино не сможет доказать, что он ничего подобного не приказывал.

Муссато вскинул голову.

— Что, если Пес уже здесь?

— Есть сведения от шпионов. Пес сейчас на свадьбе племянника, а его марионетка, Баилардино да Ногарола, уехал в Германию просить помощи. В Виченце остался только брат Баилардино, Антонио да Ногарола.

— А также нечестивая Катерина, сестра Пса, из одного с ним помета, — прошипел Муссато.

Граф оттеснил поэта плечом и встал перед Каррарой.

— Вас, синьор, он послушает.

В разговор вмешался молодой голос:

— А если мы его загоним в шатер, кто тогда даст приказ?

Марцилио да Каррара, смуглый красавец, вырос рядом с дядей. Он смотрел графу прямо в глаза, и молодое лицо его постепенно омрачалось подозрением.

— Марцилио. — Голос старшего Каррары звучал предупреждающе. — Граф Винчигуерра совершенно прав.

— Граф Винчигуерра — веронец, приспешник Кангранде!

Джакомо снова произнес имя племянника, на сей раз укоризненно. Однако граф не нуждался в защитниках. За свою честь он и сам мог постоять.

— Да, я веронец, — спокойно подтвердил он. — И считаю это название самым почетным титулом. Мои предки еще во времена первой Римской республики смешали с грязью твоих. А вот слово «приспешник» ты зря произнес, юноша. Я не приспешник. Я не служу никому, а тем более этому выскочке, этому узурпатору. Я потомок древнего рода. А если ты еще раз назовешь меня сторонником Скалигеров, боюсь, на тебе твой род и прервется.

Помрачневший Джакомо да Каррара натянул поводья.

— Марцилио, мы все здесь для того, чтобы свергнуть Кангранде. Стало быть, мы союзники. Хватит болтать. Пора приниматься за дело.

Бонифачо надел шлем, перешедший к нему по наследству еще от деда. Заостренный кверху и лишенный плюмажа, он по иронии судьбы очень походил на шлем Кангранде. Забрало не опускалось, а закрывалось с двух сторон, как ворота. В шлеме граф странным образом смахивал на собор с широким куполом и облезлым посеребренным шпилем. Бонифачо застегнул забрало, словно дверь захлопнул от недоброго взгляда Марцилио, и бросил:

— Поехали.

С молчаливого согласия старшего Каррары они в конце концов убедили Понцино возвратиться в шатер и там без помех оплакивать погибшую честь. Затем граф и Гранде появились перед армией и огласили «распоряжения подесты». Наконец воины принялись за дело — сломали ворота во внешней стене, выставили караульных пусть не в самом пригороде, но хотя бы по периметру лагеря.

Граф отобрал несколько человек для сноса южных ворот Сан-Пьетро. Он решил, что легче снести ворота, чем сделать отверстие в крепостной стене. Для этого понадобится меньше людей. Граф знал: воины не любят работать.

Поспать Бонифачо не удалось. Веки у него слипались, в голове шумело, дважды он едва не упал с коня, задремав во время наблюдения за процессом ломки ворот. Много лет назад удар меча чуть не отсек графу ногу. Кость срослась неправильно, граф хромал и без коня чувствовал себя неловко. В седле, напротив, он мог помериться силой с двадцатилетним юношей. Остальное не имело значения.

Теперь же годы начали давать о себе знать. Граф не привык к подобной усталости. Поняв, что в седле его невыносимо клонит в сон, граф спешился и сам взялся за топор — вовсе не для того, чтобы выказать солидарность с солдатами, рушащими ворота. Граф надеялся, что от физической работы пройдет сонливость.

Он с размаху ударил огромным топором по бревну, чуть не угодив по петле внутренних ворот. С внешней стороны, под каменной аркой, ворота крушили еще несколько топоров. После следующего удара графу пришлось вытереть пот со лба. Было жарко. Тучи, замеченные им на востоке еще четыре часа назад, кажется, не сдвинулись с места и не обещали прохлады. Граф забрал из шатра свои доспехи, но не имел ни малейшего желания их надевать. Тяжелый нагрудник и латный воротник лежали на расстоянии вытянутой руки, равно как и шлем — он раскалился на солнце и, без сомнения, мог поджарить и лоб, и щеки. Бонифачо не снял металлических наколенников, потому что дело это было непростое. Наколенники позвякивали при каждом взмахе топора, а поврежденная нога ныла под тяжестью металла.

Рядом с графом работал топором молодой Каррара. Граф решил обратить недоверие юноши в шутку.

— Нужно было выставить посты в городе, — сердился Марцилио.

— Верно! — отвечал граф, с воодушевлением размахиваясь.

— Мы здесь слишком заметны. — Марцилио не выдержал времени между ударами, и его топор едва не опустился на топор графа.

— У-у-у-у-ух! — Граф размахнулся с такой силой, что после с трудом освободил лезвие.

Марцилио мрачно оценил силу удара.

— Между нами и воротами внутренней стены никого.

— Волнуешься из-за малочисленности охраны? Так поезжай с дядей, покараульте внутренние ворота.

— Бог любит Троицу. Присоединяйтесь к нам, синьор Бонифачо, — парировал юноша.

Граф с размаху всадил топор в бревно.

— Видишь — я занят. Для тебя же стараюсь.

Кипя от гнева, Марцилио бросил топор и пошел к дяде. Они о чем-то заговорили, причем Гранде явно соглашался с племянником. Затем вскочили на коней и направились к северу, в дымящийся пригород. Скоро дядю и племянника скрыло облако черной от сажи пыли. Скатертью дорога. Бонифачо оперся на топорище и закрыл глаза. О чем бы ни думал граф, мысли его неизбежно обращались к Псу. К Большому Псу. Это прозвище Скалигер получил еще ребенком, однако лишь много позже оно превратилось в титул, который Скалигер носил сейчас, — Борзой Пес, легендарный спаситель Италии.

Кто же этот Кангранде на самом деле? Графу казалось, он знает ответ. Надменный, порывистый, азартный, кровожадный сын убийцы, вот кто. Что бы там ни говорили о его милосердии и умеренности. Пес выставляет напоказ свое равнодушие к роскоши, однако держит три сотни охотничьих птиц, одевается дорого и по последней моде, сладко ест и пьет. Говорят также, что он неверен жене. Ублюдки Пса множатся по всей Ломбардии. Утешает одно: знающие люди утверждают, что Кангранде производит на свет исключительно дочерей.

Ну и как такой человек управляет целой армией в столь неблагоприятных условиях? А главное, почему люди идут за ним? Чем он их берет? Храбростью? Почему тогда у не менее храброго Винчигуерры да Сан-Бонифачо так не получается? В чем тут секрет?

Послышалось пение. Граф обернулся. Из-за угла, из дымящегося пригорода, появился Ванни Скориджиани. Он вел отряд примерно в шестьдесят солдат, каждый из которых тащил добычу — канделябры, мешки серебряной посуды, даже кресло с поцарапанным изножьем. Без сомнения, Ванни «Асденте» Скориджиани лично отбирал кондотьеров из фламандцев — в одиночку ему бы ни за что не справиться со столь масштабным предприятием, как разграбление Сан-Пьетро.

Увидев графа, Ванни закричал:

— Эй, Бонифачо!

Беззубый был пьян. Он попытался сплясать на булыжной мостовой, но ударился затылком о потемневший деревянный знак сапожной лавки. Ванни выругался, выхватил меч и под одобрительные вопли солдат обрушил на нечестивую деревяшку целый град ударов.

На беду в этот момент появился подеста. Вопреки советам графа, он выбрался из шатра и теперь вместе с Альбертино Муссато ехал посмотреть, как продвигается разрушение ворот. При виде Асденте сердце у Понцони упало.

«Как бы его прямо здесь удар не хватил», — подумал Бонифачо.

— Скориджиани! Ты что делаешь, черт побери?! Неужели ты столь же глуп, сколь и жесток?

— В чем дело, синьор? — опешил Асденте.

Наконец подеста нашел козла отпущения.

— Ты пьян, Асденте! Как тебе не стыдно! Посмотри, вот благородные синьоры, они работают словно простолюдины, а ты тем временем пьянствуешь да мародерствуешь со своими наемниками! Что ты за человек? Ты не имеешь права называться дворянином! Ты не имеешь права называться рыцарем! Из-за тебя и тебе подобных все наши беды! Виченца была бы уже нашей, если бы не грязные инстинкты твоих кондотьеров!.. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Асденте был пьян, но не настолько, чтобы стерпеть оскорбление. Граф понял: Асденте сейчас пустит в ход меч и одним махом избавится от выскочки-кремонца, которому честь и достоинство мешают вести армию. Разумеется, тогда его осудят за убийство. Здесь слишком много свидетелей, они подтвердят: произошедшее между Понцони и Асденте не являлось дуэлью. У историка Муссато нюх на такие дела, он наблюдает с явным интересом. У Понцони даже меча нет. Убийство мягкотелого подесты не сойдет Ванни с рук.

Взвесив все «за» и «против», граф счел, что казнь Асденте вполне искупит смерть Понцони. В этом случае кампанию возглавит здравомыслящий, опытный человек — не кто иной, как Джакомо да Каррара. Конечно, у Гранде тоже есть понятия о чести, однако они не мешают ему при принятии важных решений. Именно из этих соображений граф, увидев, что Асденте с налитыми кровью глазами двинулся на Понцони, и пальцем не шевельнул.

Вдруг откуда-то снизу послышался стук копыт. Судя по шуму, скакали двое всадников. На топот наложился еще один звук — грохот громовых раскатов. Граф поднял голову. Тучи как были на востоке, так там и остались. Громовые раскаты не смолкали — напротив, они приближались.

Граф слишком устал: прошло несколько тягучих мгновений, прежде чем ему удалось понять, в чем дело. Так громыхать мог только отряд всадников в полном боевом снаряжении, мчащийся по мощеным улицам.

Ванни быстрее графа распознал грохот. Даже во хмелю этот бесчестный человек оставался солдатом. Пьяный почти до бесчувствия, он тем не менее подбежал к ближайшему желобу и окунул голову в воду. Это его отрезвило. Асденте быстро отдал приказ своим фламандцам бросить награбленное и взяться за оружие. Облако густого дыма затягивало пригород, предвещая беду.

Через несколько секунд из дымовой завесы вынырнули Джакомо и Марцилио да Каррара. Лица у обоих были красные, под цвет плюмажа на фамильных шлемах.

— Они уже близко! — хором кричали дядя и племянник. На подробности не было времени, да в них никто и не нуждался.

Сан-Бонифачо бросился к своему коню, привязанному слева от арки. На бегу граф схватил нагрудник, обжег пальцы о раскалившийся на солнце металл. Все его чувства обострились, усталости как не бывало. Несмотря на отвратительное ощущение, характерное для захваченного врасплох, в душе графа волнами поднималась странная радость. Атакующих наверняка мало, от силы один гарнизон. Две, много три сотни человек. Они налетят как вихрь, порубят падуанцев — по одному на брата. Падуанцам же не повредит хорошая встряска. Злость и жажда мести — как раз то, что нужно для прорыва в основную часть города. Ворота не выдержат натиска, и Виченца еще до заката отойдет к Падуе.

Задача графа теперь была дожить до этого радостного события. Он как раз поворачивал коня, когда из облака дыма возникло нечто. Граф решил, что это лошадь. Каково же было его изумление, когда появился огромный черный поджарый борзой пес с оскаленной пастью. Дым разъел ему глаза, слезы текли по длинной морде: пес показался графу оборотнем.

Вслед за собакой взору Бонифачо предстал конь. Сначала видны были только передние ноги и голова — огромная лошадиная голова, защищенная железом и кожей. Во лбу коня, под металлическим шипом, граф заметил металлического же орла — эмблему рода Ногаролы.

Доля секунды отделяла графа от еще более внушительного зрелища. Из дыма появился круп коня, а на нем — всадник, настоящий великан в алом плаще, развевающемся на ветру. Голову всадника венчал серебряный шлем без плюмажа и оттого еще более устрашающий. Всадник не имел щита, однако поигрывал огромной, утыканной шипами булавой. О, это точно был не коренастый коротконогий Антонио да Ногарола! Всадник возвышался над крупом коня подобно горе. Откуда в семействе Ногарола взялся такой гигант? А если он не родня Ногароле, почему на нем и его коне снаряжение с орлом?

Кем бы ни был великан в алом плаще, был он ужасен. Он перекрестил лоб, поднялся в стременах и испустил боевой клич. За его спиной, словно из самого пламени, появились всадники. Ветер сменился, подхватил и унес клубы дыма, и взору графа предстала целая армия.

Граф Винчигуерра да Сан-Бонифачо обратился в бегство. Впереди него сломя голову несся подеста. Сан-Бонифачо не жалел пяток на коня. Мост казался бесконечным. По левую руку от графа летел Каррара, Муссато успел догнать подесту. Вдруг скакун Муссато угодил копытом в щель между бревен и пал, сломав ногу. Человек и конь превратились в препятствие на пути графа. Винчигуерра ничего не мог поделать — он спасал свою жизнь. Из-под копыт его коня послышался сдавленный стон.

«Что ж, поэт, тебе просто не повезло».

* * *

Снова оказавшись у ворот, Ванни Асденте повел своих солдат на атакующих. По его приказу четверо всадников ринулись к правому флангу неприятельской колонны. Виченцианцы остановились, развернулись и принялись рубить еще не протрезвевших фламандцев. В отличие от Асденте, который, вопя, размахивал мечом, солдаты его дрогнули. Они отступали: сначала к каменной арке, затем по мосту, а там уже обращались в бегство, подставляя спины под мечи всадников. Скоро среди наемников затерялся и сам Асденте.

Основные силы противника сосредоточились под аркой и на мосту. Виченцианцы крушили армию, превосходившую их числом в пятьдесят раз. Граф, Понцони, а также дядя и племянник Каррара скакали за падуанцами, уже перемахнувшими ров и достигшими ближайших склонов.

Сан-Бонифачо объезжал солдат. Они пытались построиться — с трудом поднимались на ноги, подбирали оброненные мечи и копья. Как Бонифачо и предполагал, опасность отрезвила падуанцев. Довольный, он доехал до середины шеренги и натянул поводья. В руке он все еще держал металлический нагрудник, украшенный фамильным гербом, а вот дедов шлем обронил, видимо, на мосту. Не беда. Если все пойдет по плану, через несколько минут шлем снова окажется на голове графа.

Бонифачо окинул взглядом город. Виченцианцы контролировали только обращенную на графа часть стены. Солдаты смотрели на фламандцев, в количестве двадцати человек в страхе бегущих прочь. Великан раскачивался в седле. За спиной его был ров. А также конница Виченцы. С удовольствием граф наблюдал, как неизвестный родич Ногаролы мрачнеет, видимо мысленно подсчитывая оставшихся в живых падуанцев. И ведь их действительно осталось немало. Несмотря на то что падуанцы, как, впрочем, им свойственно, изначально были неорганизованны, а теперь и вовсе рассыпались по склонам холмов, их численное превосходство не вызывало сомнений. Пожалуй, великан сочтет за лучшее убраться. Граф дождется, когда великан отдаст приказ к отступлению, затем примет на себя командование, раздавит людей Ногаролы, захватит центральную часть Виченцы и отпразднует победу.

Однако Сан-Бонифачо не дождался такого приказа. Он видел, как у ног коня приплясывает пес. Он видел, как великан встает в стременах и срывает с головы шлем. Закатное солнце словно пожаром охватило голову великана, осветило прекрасное и страшное лицо. Даже те, кто никогда не бывал в Вероне, поняли: перед ними Кангранде делла Скала, легендарный Борзой Пес.

Винчигуерра да Сан-Бонифачо кожей почувствовал, что Пес, сверкающий своей пресловутой улыбкой, остановил взгляд на нем.

«Да он меня провоцирует! Он бросает мне вызов! Глупец! Неужели он не понимает, что мы в большинстве, да еще в каком!»

Будто прочитав мысли графа, Кангранде поднял булаву. Тысяча глоток разразилась возгласами одобрения. Тысяча? Но ведь виченцианцев было не более трех сотен! От их воплей у графа заложило уши. Солдаты, что выстроились за спиной Бонифачо, отступили, лошади испуганно заржали. Граф не понимал, кому принадлежат голоса.

— Боже! — взвыл Понцино. — Смотрите! Смотрите! Откуда они взялись?

Граф перевел взгляд на Виченцу, и сердце его упало. По всей длине стены, окружавшей Сан-Пьетро, по всей длине той самой стены, что он штурмовал еще утром, алым отливали сотни шлемов. Множество рук натягивали тетиву — но не арбалетов, а тисовых луков.

Значит, непонятно каким образом армия Скалигера все-таки пришла. Хуже того, Скалигер вооружил своих солдат, вопреки указу императоров, королей, рыцарей и церкви, большими луками. Это было нарушение рыцарского кодекса, это было политическое самоубийство. Это был конец.

Однако граф не стал на чем свет стоит проклинать Скалигера, чтобы выпустить пар. Граф занялся расчетами. Стрела, пущенная из лука, пролетает втрое большее расстояние, чем стрела, пущенная из арбалета. Пес привел не армию, о нет. Он привел саму смерть, готовую воплотиться в граде стрел.

Скалигер испустил леденящий душу бессловесный крик. Понцино вздрогнул. Он принял крик за собачий вой — не мог человек издавать такие звуки. Бахвалясь, Кангранде отбросил свой шлем. Все так же стоя в стременах, он потянул поводья вверх и пришпорил коня. Конь пустился галопом. Булава в шипах готова была крушить врага. За Кангранде, будто влекомые не его приказом, а неведомой силой, мчались всадники. Бонифачо слышал их рев — рев хищников, жаждущих крови.

И тут Сан-Бонифачо все понял. Нет, не отвага, не доводы рассудка и уж тем более не знание тактики ведения боя помогали Кангранде. И кодекс рыцарской чести был здесь ни при чем. Вспышка безумия, бросающего вызов разуму, мысли, жизни, — вот что это такое. Это бессмертие, как его понимают люди, единственное доступное человеческому пониманию бессмертие. Кангранде казался своим солдатам сверхчеловеком, ангелом смерти, спустившимся на землю за кровавой жатвой.

— Они этого не сделают… — промямлил Понцино.

Уже понимая, что худшее свершилось, граф отвечал:

— Еще как сделают. Уже сделали. Вперед!

Вокруг них отступали. Отступали трезвые, пьяные, храбрые, трусоватые. Никто не мог вынести бегающих глаз командиров, спешащих укрыться среди своих солдат. Армия дрогнула. Солдаты видели, что фламандцы, обласканные жестоким Асденте, бегут так, словно за пятки их хватает сам дьявол. Солдаты видели лучников на стенах Сан-Пьетро. А теперь они видели еще и этого великана, ужасного, кровожадного Кангранде — не человека, а самого Марса, бога войны.

И падуанцы не выдержали. Огромная армия рассыпалась на кучки перепуганных людишек. На бегу они бросали награбленное, теряли оружие, припасы и снаряжение. Все это добро попадало в канавы и в реку Баччилионе; солдаты спасались.

Граф Сан-Бонифачо не стал медлить. Также отбросив нагрудник с фамильным гербом, он поворотил коня и заколотил пятками ему в бока. Схватив поводья лошади опешившего подесты, граф потащил ее за собой. Понцино быстро пришел в чувство и, не теряя времени, стал срывать с одежды знаки отличия, по которым в нем можно было распознать врага Кангранде. Впервые за целый день подеста не думал о собственной чести. Он думал исключительно о собственной жизни.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пьетро никак не мог приноровиться к шагу лошади в полном боевом снаряжении. Прежде ему не доводилось ездить на боевых конях; к тяжелым конским доспехам нужно было привыкнуть. Даже стук копыт по булыжникам казался ему странным. Пьетро взглянул на копыта ближайшей к нему лошади и увидел, что они подкованы островерхими гвоздями. Юноше стало не по себе; он плотнее устроился в седле.

Пьетро понятия не имел, откуда взялись лучники, зато знал, что они спасли ему жизнь. Кангранде бросился в наступление, Пьетро инстинктивно последовал за ним. Теперь Пьетро ехал по полю, окруженный друзьями, и себя не помнил от ужаса и гордости.

Кангранде был впереди. Горстка пылких падуанцев, надеясь, вероятно, снискать себе славу в веках, убив вражеского предводителя, оторвалась от убегавших товарищей. Завидев пятерых всадников, скачущих ему навстречу, Кангранде испустил радостный крик и пришпорил коня.

— За ним! Скорее! — воскликнул Монтекки.

Пьетро старался пустить лошадь галопом, однако без шпор у него ничего не получалось. Он молотил пятками в мягких туфлях по бронированным бокам, но ему самому было гораздо больнее, чем лошади.

Падуанец, наименее помятый недавним бегством, схватил копье наперевес и скакал на несколько шагов позади командира крохотного отряда. Кангранде, пожалуй, увернулся бы от удара командира — но только чтобы напороться на это копье.

Кангранде слегка забрал вправо, шлема на нем не было. Он улыбнулся, на мгновение показав свои великолепные зубы, затем свистнул.

Падуанцы восприняли свист как оскорбление и заскрежетали зубами.

Кангранде наклонился в седле, освободился от стремян и сбросил туфлю с правой ноги прямо в грязь. Затем рывком поставил ногу на седло, вывернув колено, и сел на собственную правую пятку.

«Точно канатный плясун или акробат на ярмарке», — подумал Пьетро.

Кангранде слегка наклонил голову, будто слушал музыку. Еще три скачка — и его пронзит меч. Два скачка. Один…

«Боже!»

С высоты камнем упал дербник. Так вот зачем Кангранде свистел — он звал птицу! Дербник пронесся у левого плеча хозяина. Целую секунду златоглавая птица висела перед ошеломленными падуанцами. И набросилась на них! Дербник начал с головы первой лошади. Однако ее защищал прочный наголовник, и когти не нанесли лошади существенного вреда. Зато всадник выронил копье, инстинктивно подняв руки к лицу для защиты.

Когда дербник бросился в атаку, Кангранде тоже кое-что предпринял. Резко дернув за повод, он заставил коня закинуть голову назад и вправо. Хорошо обученный конь встал на дыбы. Однако Кангранде не отпустил повода, и его сила в сочетании с тяжелой амуницией коня свалила последнего на землю. Храпя и молотя копытами воздух, конь упал на правый бок, прямо под ноги коней падуанцев.

Они не успели остановиться. Сквозь человеческие крики и конское ржание Пьетро расслышал треск — это лошади, что шли слева, сломали ноги. Они перекувырнулись через голову, скинув всадников, тоже головами вперед, на землю. Один падуанец запутался в стременах и сломал шею под тяжестью навалившегося на него коня. Другого отбросило в сторону; приземлившись, он представлял собой мешок переломанных костей, неспособный двигаться.

Если бы Скалигер не выжидал до последнего, лошади падуанцев, скакавших первыми, с легкостью взяли бы живой барьер. Но Скалигер едва не опоздал. Времени у него осталось только на то, чтобы, оттолкнувшись босой ногой, прыгнуть в противоположную от падающего коня сторону. Он сам чуть не попал в собственную ловушку.

Оставшиеся трое падуанцев проскакали мимо, вряд ли отдавая себе отчет в произошедшем. Прежде чем они успели схватиться за мечи, виченцианцы порубили их на куски. Пьетро оглушил одного падуанца, ударив его плоской стороной меча и оставив Антонио для расправы.

Кангранде тем временем вскочил на ноги и теперь наблюдал за приближающимся всадником. Схватив булаву за оба конца, Кангранде отразил меч врага, перевернулся и обрушил тому на голову удар булавы, который Пьетро видел в учебнике по фехтованию. Будь в руках у Кангранде меч, всадник развалился бы на два куска. Недаром же в книге прием проходил под названием «смертоносный». Едва падуанец испустил дух, Кангранде стащил его с лошади, сам вскочил в седло и поскакал в самую гущу сражения.

— Боже Всемогущий, — пробормотал Пьетро. — Да ведь он настоящий Борзой Пес.

Всадники ускакали. Под аркой моста Сан-Пьетро шевелилась груда обезображенных тел. Мертвы были не все. Некоторые доживали последние минуты. Под грудой расплывалась лужа крови. Среди живых и мертвых притаился Асденте. Он притворялся раненым, а на самом деле выжидал. Его солдат изрубили преследователи, он же спрятался среди тел. Теперь Асденте, лежа среди покойников, смотрел в спины виченцианцам, настигающим падуанцев. Его покрытое шрамами, изуродованное лицо вполне сошло бы за лицо мертвеца, если бы не глаза, отражавшие напряженную работу мысли. Этой бестии Кангранде удалось перехитрить падуанцев и миновать засаду у северных ворот. Но теперь ему не уйти.

Асденте нужна была лошадь. Здесь и сейчас. Вокруг него лежали мертвые фламандцы, которым больше не понадобится ни плата, ни оружие. Свой меч Асденте потерял. Вдруг в руке ближайшего покойника он заметил боевую палицу. Асденте осторожно потянул за прочную цепь, соединявшую деревянную рукоять с шипованным металлическим шаром.

Асденте знал: главное — рассчитать время. Знал он также, что от алкоголя реакция у него не такая, какая требуется в критических ситуациях. Он решил пойти на хитрость. Осторожно выпростав левую руку, Беззубый нащупал скатерть тонкого полотна, которая так недавно приглянулась ему в одном из домов Сан-Пьетро. Теперь скатерть была заляпана кровью и грязью.

Выждав, когда всадник окажется под аркой, Асденте вскочил и бросил скатерть ему на голову. Ткань зацепилась за шлем, закрыла воину лицо. И тут Асденте ударил его палицей в грудь. Всадник рухнул на землю. Под ним растекалась кровь. Асденте продолжал орудовать палицей, направляя шипованный шар в лицо воину. Скатерть пропиталась кровью, прилипла, прикрыла, как саван, и одновременно обозначила, как посмертный слепок, контуры провала, недавно бывшего лицом.

Беззубый ухмыльнулся.

— Готов, голубчик.

Он вскочил на лошадь убитого, подхватил его квадратный щит. Щит послужит пропуском — вряд ли кто станет присматриваться к воину, несущему на щите герб Виченцы.

Теперь Асденте ничего не стоило скрыться. Однако бегство не входило в его планы. Он поскакал по мосту, беря с наскока тела убитых, словно барьеры. Палица была при нем; за Асденте тянулся кровавый след, оставляемый каплями, падавшими с шипованного шара. Асденте намеревался пустить палицу в ход при виде Кангранде — о, тогда она опишет в воздухе такую дугу, что Псу мало не покажется!

Численное превосходство уже не имело значения. Восемьдесят всадников рассыпались по склонам холмов, преследуя падуанцев. Виченцианцы испытывали эйфорию. Открытая местность, враг в панике бежит — разве не это видит в самых сладких снах настоящий воин?

Мари и Антонио скакали рядом, следом за Антонио да Ногарола, преследуя не меньше сотни падуанцев. Падуанцы стремились к дороге на Квартесоло. Некоторые пытались защищаться, но основная масса просто спасалась бегством. Марьотто решил, что разить побежденных в спину неблагородно. Он бил падуанцев плоской стороной меча, валил их с ног. Антонио прохаживался трофейной булавой по головам и плечам. Сами по себе удары не были смертельными, а вопрос, срастутся ли кости или поверженные падуанцы, прежде чем умереть, промучаются день-другой, Антонио не волновал.

Впереди двое падуанцев вынуждали своих тяжеловооруженных всадников принять бой. На обоих под кольчугами, украшенными фамильными гербами, были красные фарсетто. Падуанцы кружили вокруг латников; те артачились, не желая второй раз связываться с людьми Ногаролы. Несмотря на то что двое честолюбцев сами по себе были не опасны, их отвага могла вдохновить отступавших, и тогда удача вновь оказалась бы на стороне падуанцев. Ведь если один отважный человек обратил в бегство целую армию, почему бы двоим не менее отважным не развернуть эту армию и не качнуть маятник фортуны?

Ногарола вычислил исходящую от этих двоих опасность и с криком «Вперед, к победе!» так пришпорил коня, что из боков у того брызнула кровь. Однако один из знатных падуанцев, помоложе, вскинул арбалет, прицелился и выстрелил. Крик застрял у Ногаролы в горле. Согнувшись пополам в седле, в следующую секунду он рухнул на землю.

Падение Ногаролы заметили также несколько виченцианцев. Хотя некоторых из них возмущало поведение Кангранде, к семейству Ногарола они испытывали искреннее уважение. Поверженного Ногаролу окружили не менее четырнадцати человек, в том числе молодой Монтекки. Шлем лишил Марьотто бокового зрения, поэтому он не видел, как Марцилио да Каррара вкладывает в арбалет вторую стрелу.

Напротив, бармица, прикрепленная к шлему капуанца, не закрывала последнему обзора. Антонио краем глаза заметил манипуляции младшего Каррары. В миг, когда стрела была пущена в цель, Антонио с криком «Мари!» метнулся и буквально выпрыгнул из седла. Ударившись ребрами о бок лошади Монтекки, Антонио тяжко свалился наземь. Левой рукой он потащил Марьотто из седла, и как раз вовремя — стрела рассекла воздух у них над головами. Лошадь Марьотто встала на дыбы.

Юноши упали и покатились по земле, изо всех сил стараясь не попасть под кованные островерхими гвоздями копыта. Несколько секунд они ничего не видели, кроме развороченной земли, и ничего не слышали, кроме конского топота в непосредственной близости от собственных ушей. Внезапный удар прекратил бешеное верчение, и Мари обнаружил себя лежащим под грузным телом Антонио, однако же почему-то невредимым.

— Ты что, рехнулся? — заорал Монтекки, стараясь перекричать конский топот и громыхание доспехов. Он барахтался под капуанцем, пытался стащить шлем, высвободиться, но каждый раз бессильно падал. — Идиот! Нас же затоптать могли!

Капеселатро молчал. Марьотто понял, что друг его без сознания — видно, получил-таки копытом по голове. Монтекки тщился найти точку опоры. Пожалуй, левое плечо Антонио вполне подойдет.

«Что я делаю? Я не могу его здесь бросить!»

Размышления Марьотто прервало внезапное появление темной тени, закрывшей солнце. Через несколько секунд Марьотто распознал в тени конного падуанца. Тот стоял спиной к закату и намеревался насадить их с Антонио на одно копье.

Собрав все силы, Марьотто отбросил Антонио вправо, а сам откатился влево. Копье вонзилось в землю, в то место, где они только что лежали. Не получив обещанной крови, оно приготовилось к следующему удару.

Марьотто отчаянно боролся за жизнь. Под стеганой рубахой у него была только тонкая камича, причем лучшая в его гардеробе. Хотел щегольнуть на свадьбе. Марьотто понял, что умрет при полном параде, и мысль эта его не обрадовала.

— Давай, бей! — кричал Марьотто, отступая от бесчувственного Антонио. Он хотел переключить внимание падуанца на себя.

Падуанец не заставил повторять дважды: он занес копье и угодил бы Марьотто в грудь, если бы тот вовремя не нагнулся. Марьотто попытался ухватить древко, но оно оказалось зазубренным, и юноша отскочил. С пальцев закапала кровь.

Пока падуанец готовился к третьему удару, Марьотто искал оружие. Увы, при нем не оказалось ничего, кроме миниатюрных кожаных ремешков, привязанных к поясу…

Старые опутенки! Пока безликий в шлеме падуанец заносил копье для смертоносного удара, Марьотто успел отвязать опутенки. Юноше снова пришлось отскочить, согнувшись в три погибели. Копье порвало его рубаху и оставило на груди глубокую царапину. Крича от боли, Марьотто накинул опутенок на одну из зазубрин древка. Зажав в кровоточащих пальцах ремешок, он потащил копье из рук врага.

Обезоруженному падуанцу ничего не оставалось делать, кроме как повернуть к мосту, где его настиг всадник и, к полному удовольствию Марьотто, обезглавил.

Марьотто приблизился к лежащему на земле Антонио и встал с копьем наперевес, приготовившись защищать друга от любого, кто вздумает покуситься на его жизнь.

* * *

Асденте ехал в задних рядах веронцев и виченцианцев, высоко держа краденый щит и надеясь, что никто не заинтересуется цветом его плаща. Однако он не забывал оглядываться по сторонам.

На пути Беззубому попался падуанец, и он, старательно играя роль жаждущего мести виченцианца, обрушил на несчастного удар палицы. В воздухе повисло алое облако, когда шипованный шар врезался в живую плоть. Палица снесла болвану нижнюю челюсть. Челюсть упала в пыль. Падуанец зашатался, но у Ванни не было времени проявить милосердие и добить его. Он только что заметил темно-золотую гриву — конечно, в самой гуще сражения, где же еще. Пес стоял спиной к Асденте, особенно ценившему именно эту позицию.

Асденте поворотил коня и пустил его галопом. Со стороны казалось, что он, размахивая палицей, спешит на подмогу своему господину.

Следуя по пятам за Скалигером, Пьетро направо и налево размахивал мечом, стараясь припомнить урок, что получил несколько лет назад. В его ушах словно звучали возгласы учителя: «Выпад! Не маши впустую! Бей сбоку!» Однако, когда враг показывает спину, нет большой разницы, машешь ты или колешь. Все внимание Пьетро сосредоточил на том, чтобы в пылу битвы не свалиться с коня, и потому страха не чувствовал. Единственное, чего Пьетро боялся, — это выронить меч. Уж очень он был велик и тяжел.

Более всего юношу поражала быстрота происходившего. Гравюры в учебниках фехтования изображали рыцарей застывших, ожидающих удара противника, словно подачи при игре в мяч. На деле все оказалось по-другому — раздумья могли стоить жизни. Но у Пьетро был лучший в мире учитель. Юноша орудовал мечом, краем глаза следя за точными ударами булавы Кангранде, — казалось, Капитану они не стоили никаких усилий. Булава по кривой опускалась на голову одного падуанца и описывала петлю затем, чтобы сокрушить следующего. Пьетро изо всех сил старался не отстать.

Несколько падуанцев уже сочли за лучшее отступить. Пьетро едва успел парировать удар занесенного над ним топора. Ему удалось выбить топор из рук врага. Пьетро направил на него коня. Падуанец в ужасе рухнул наземь. Справа юноше грозил удар копьем, но Капитан оказался проворнее. Он натянул поводья, одновременно растянув губы в свирепой гримасе и обнажив зубы, — и враги утвердились во мнении, что в Кангранде воплотилось само Колесо возмездия. Конь встал на дыбы. Кангранде откинулся в седле, уклонившись от копья, метившего ему в горло, быстро освободил из стремени левую ногу, извернулся и накинул стремя на копье, прижав последнее коленом к седлу. Серебряная шпора полоснула по руке падуанца. Он выпустил копье и вынужден был отступить.

Однако к Скалигеру спешили еще четверо падуанцев с явным намерением убить его и забрать коня. Кангранде заработал булавой. Отразив атаку справа, он сел прямо, левой рукой схватил трофейное копье и стал вращать его над головой. Острие полоснуло одного из падуанцев по щеке. Кангранде перехватил копье правой рукой и всадил его в горло другому падуанцу. Третьего повалил навзничь борзой пес Юпитер. Пьетро видел, как собачьи клыки впились в лицо человека. Через минуту пес поднял окровавленную морду.

Пьетро натянул поводья одновременно с Кангранде, намереваясь скакать ему на подмогу. Теперь он с восторгом и ужасом смотрел, как владыка Вероны расправляется сразу с четырьмя противниками. Боже Всемогущий! Пьетро сообразил, что меч его висит у него же на боку; окажись рядом какой-нибудь падуанец, он, Пьетро, умрет глупой смертью. Однако все враги были далеко впереди, на пути к Квартесоло и мосту через реку Тичино.

Желая убедиться, что за спиной нет падуанцев, Пьетро поворотил коня. На склонах холмов валялись убитые, корчились раненые, воздевали руки сдавшиеся. Вооруженных и при этом невредимых не осталось. Пьетро хотел уже продолжить преследование, когда вдруг увидел всадника, галопом направлявшегося в его сторону. Всадник высоко держал квадратный щит, на красно-белом поле хорошо видны были башня и крылатый лев, и все-таки Пьетро чувствовал подвох, хотя не смог бы словами объяснить, на чем основывалось это чувство.

Всадник не смотрел на падуанцев, бегущих к реке, — нет, глаза его сверлили спину Кангранде! Изуродованное лицо ухмылялось, более того, всадник заранее торжествовал — Пьетро присягнуть мог, что разгадал намерения неизвестного.

— Кангранде! — завопил юноша.

Вопль его слишком поздно достиг ушей Скалигера. Негодяй уже бросился в атаку, размахивая тяжелой палицей. Цепь, соединявшая рукоять с шипованным шаром, натянулась и пела на ветру. Кангранде был с непокрытой головой — он откинул шлем, словно бросил вызов.

Пальцы Капитана разжались, булава упала, зато из-за спины явилось копье. Кангранде свободной рукой схватил конец древка и поднял копье над головой. Он откинулся в седле, изогнувшись до хруста в позвоночнике, и держал копье на вытянутых руках, словно выставил барьер.

Цепь палицы ударила по древку и под тяжестью шара обмоталась вокруг него в пяди от лица Кангранде. Ужасный шипованный шар бессильно повис.

Кангранде дернул копье на себя и вырвал рукоять палицы из рук Асденте. Копье оказалось направлено на Беззубого тупым концом. Падуанец получил удар в пах. Он скорчился в седле. Палица упала в грязь.

— Не слышу слов благодарности, — произнес Кангранде. — Ведь я, Ванни, мог пустить в дело и наконечник.

— Чтоб тебе в аду сгореть, — прохрипел Асденте.

— Занялся бы лучше сапожным ремеслом, — посоветовал Кангранде, бегло окинув взглядом падуанца.

Пьетро рассмеялся — эта было литературная аллюзия, — но Асденте и бровью не повел.

Кангранде вздохнул.

— Ради Христа, прочти стихотворение! — Он раскроил падуанцу череп тупым концом копья, и обмякшее тело мешком рухнуло на утоптанную копытами землю. Юпитер на всякий случай вцепился Асденте в ляжку.

Капитан спешился и поднял палицу. Взвесив ее в руках, он улыбнулся Пьетро своей великолепной улыбкой.

— Вот трусливый ублюдок.

— Да, мой господин, — кивнул юноша.

Кангранде снова сел в седло.

— Пьетро, милый мой мальчик, ты только что спас меня от смерти. Не кажется ли тебе, что теперь обращение «мой господин» звучит не в меру официально? Называй меня как-нибудь иначе. А я придумаю прозвище для тебя.

В словах Кангранде Пьетро уловил намек: владыка Вероны, по всей видимости, желал, чтобы новое прозвище ненавязчиво подчеркивало его многочисленные достоинства.

— Благодарю вас, мой господин, — пробормотал он, краснея.

Но Кангранде уже гнался за падуанцами, не жалея шпор на конские бока. Всадник и конь быстро удалялись.

Пьетро хотел последовать за Скалигером, однако у него не было шпор, а мягких туфель конь не слушался. Пьетро свистел, Пьетро колотил его кулаками в бока, Пьетро дергал поводья — все без толку.

«Похоже, я застрял».

Юноша огляделся. Если в ближайшие две минуты конь не двинется с места, он, Пьетро, превратится в легкую добычу. Сражение шло у него за спиной.

Конь не поддавался ни на какие уговоры.

Вдруг он заржал, встал на дыбы и попятился. Что бы ни испугало коня — шум, оса, яркий блеск металла, ударивший по глазам, — Пьетро видел лишь кренящуюся землю.

Потом передние копыта с грохотом опустились, Пьетро отбросило в седле назад, челюсти щелкнули под шлемом. Юноша пытался усесться прямо, но конь вдруг понес его в самую гущу сражения. Напрасно он кричал «тпру!».

* * *

На мосту у Квартесоло шла жестокая битва. Мост оставался единственной надеждой падуанцев на спасение. Между ним и пригородом Сан-Пьетро земли не видно было от трупов.

Оборону на мосту держали всадники, собранные дядей и племянником Каррара. Горстка падуанцев начала понимать, насколько на самом деле малочисленны люди Скалигера. У падуанцев еще была возможность отбросить их — конечно, пока лучники на стенах не пустили в ход свое оружие. Всадники уже несколько раз смотрели вверх, недоумевая, почему их до сих пор не засыпало градом стрел. Может, лучники боятся попасть в своих? Данное предположение только воодушевляло падуанцев.

События на мосту привлекали внимание всех виченцианцев, не участвующих в погоне. Они подъезжали поближе — и сразу же их коней пронзали копья, а сами они падали на землю, под копыта. Трупы коней образовывали стену: ее должна была взять следующая партия виченцианцев, которую уже поджидали падуанские мечи.

— Держите их! — кричал Марцилио, вторя своему дяде. Молодой Каррара снова заряжал арбалет и осматривал холмы в поисках жертвы. Старый Каррара не носил арбалета, считая его оружием, не вполне соответствующим кодексу чести. Но ведь Кангранде выставил лучников, почему бы и Марцилио не пострелять из арбалета? Это будет только справедливо.

В поле зрения молодого Каррары появился Кангранде. Он задержался, чтобы помочь группке виченцианцев справиться с врагом. Поймать Скалигера на мушку было делом нелегким — Марцилио тщательно прицеливался, выжидая, когда на пути его стрелы не останется мелкой, незначительной добычи. Он следил за всадником с золотой гривой, щурился, наконец, совершенно сосредоточившись, выпустил стрелу.

Внезапно между Марцилио и Кангранде возник всадник в простом шлеме и стеганой рубахе. Марцилио даже не видел, попал он в Скалигера или не попал. Он видел только, что на падуанцев несется какой-то сумасшедший. Конь под ним был гигантских размеров, ни в какое сравнение с теми, что падуанцам на мосту удалось свалить ударами копий; вдобавок на коне были латы, делавшие его неуязвимым. Конь мог легко прорвать оборону, открыв дорогу остальным виченцианцам.

— Останови его! — закричал Гранде, тоже увидевший коня.

Этакое чудовище наверняка и не почувствует стрелу. Его разве что стенобитным орудием свалишь, думал Марцилио, вкладывая новую стрелу в арбалет. Остановить коня он не мог, зато всадник казался легкой добычей. Марцилио привычно заряжал арбалет, не спуская глаз с живой мишени.

Пьетро изо всех сил старался сдержать коня. Конь скакал не разбирая дороги, и юноша чувствовал себя набором игральных костей в кулаке судьбы. Хуже того: он видел, куда направляется конь, — прямиком на копья, алебарды и мечи оборонявшихся на мосту падуанцев.

— Назад! Тпру! — кричал Пьетро, натягивая поводья. Куда угодно, только не на мост! Ох, если бы у него были шпоры! От поводьев никакого толку, конь их даже не чувствует. Юноше удалось только чуть изменить угол — теперь конь врубится не в центр обороны падуанцев, а заберет к флангу.

Темноволосый молодой всадник на мосту держался поодаль, не принимая участия в отражении атак виченцианцев. Вдруг Пьетро увидел в руках всадника деревянный крест. В голове креста на солнце блестела полоска металла. Да это же арбалет! Темноволосый красавец поднял его, прищурился и прицелился прямо в сердце Скалигеру.

Пьетро знал: воздуха на отчаянное «Берегись!» ему не хватит — и потому направил лошадь так, чтобы заслонить собой Кангранде. Юноша видел, как падуанец выпустил стрелу, видел легкую серую тень в небе. В ужасе перед неминуемой смертью, однако не в силах пошевелиться, он закрыл глаза.

«Господи, спаси и сохрани…»

Луки давно уже были объявлены незаконными, а также богопротивными. Рыцари называли их оружием трусов, священники — подарками дьявола. Компромисс нашли — изобрели арбалет. Арбалет был тяжелее тисового лука, на то, чтобы его зарядить, требовалось больше времени, однако пущенная из него стрела могла сразить всадника в полном обмундировании, причем несколько мгновений всадник оставался в седле, в то время как жизнь багровой струйкой покидала его тело.

Стрела не свалила Пьетро наземь. Прошла секунда. Он чувствовал под собой коня, он дышал. Похоже, обошлось.

«Я жив. Слава Тебе, Господи, я…»

Передние копыта коня коснулись земли, и Пьетро, глотнув воздуха, закричал. Глаза у него едва не вылезали из орбит, в уголках появились слезы. Он посмотрел вниз и увидел… Стрела насквозь пронзила правое бедро повыше колена и застряла в плоти. Расстояние между стрелявшим и мишенью было слишком мало — наконечник пробил также кожаное седло и вонзился в железный панцирь скакуна.

Конь продолжал нестись, и при каждом ударе копыт Пьетро казалось, что в бедро ему входит молния, каждый скачок грозил разорвать его плоть. Юноша был пришпилен к крупу. Он вжался в седло, надеясь, что так его будет меньше трясти, но это не помогло. Кровь сочилась с обеих сторон раны.

Человек и конь превратились в одно обезумевшее от боли и страха существо, сила которого несла ему же погибель.

Пот и боль застилали Пьетро глаза, и все же он увидел, что падуанец перезаряжает арбалет.

— Только не это, — выдохнул юноша, вжимаясь в шею коня. Мысли путались, и лишь одно сидело в голове: останавливаться нельзя.

Гранде да Каррара окинул взглядом дрогнувших солдат и обратился к племяннику:

— Если они прорвутся, забудь обо всем и скачи во весь опор.

Затем перевел взгляд на одинокого всадника, приближавшегося к мосту.

— Вот это смельчак!

Марцилио тоже мог бы кое-что сказать о смелости всадника, но ему было не до того — он прицеливался. Смельчак, ха!

Спрятался за конской шеей, надеется на доспехи. Нет, коня останавливать Марцилио не собирался. Так называемый смельчак, по-видимому совсем юнец, помешал ему убить Кангранде, и молодой Каррара решил покончить с ним прежде, чем виченцианцы обратят их в бегство.

— Давай же, покажи лицо!

Боевой конь взбирался на груду лошадиных и человеческих трупов, ища опору в еще теплой плоти, нарываясь прямо на ощетинившиеся копья. Одно копье пробило металл, но Марцилио все равно не видел всадника. Конь нагнул голову, и шип, словно у единорога, зацепил сразу двоих.

Зато из-за склоненной шеи показался седок.

— Наконец-то! — возликовал Марцилио. И выпустил стрелу.

В шлеме Пьетро почти ничего не видел, однако почувствовал удар в районе «днища». Удар оглушил его и заставил наклониться вправо. Не в состоянии опереться раненой ногой о стремя, юноша начал медленно валиться из седла. В узкой прорези для глаз все плыло. По ноге прошлось что-то острое, и юноша застонал. В одном он не сомневался: падение неизбежно. Пьетро вытащил меч и раскинул руки, полагая, что кого-нибудь да зацепит напоследок. Вокруг кричали, но, когда пальцы Пьетро схватили что-то железное, он услышал только испуганный вопль. На секунду юноша оказался распятым между собственным седлом и тем, что он ухватил. Затем упал на землю и услышал, как его добыча тяжело грохнулась рядом.

Пьетро еле дышал, слезы застили глаза. Он пытался стащить шлем, который почему-то уже не был так велик. На земле рядом с ним лежал смуглый юноша со сломанным арбалетом в руках. Так как он был в доспехах, падение причинило ему немало вреда.

«Отлично», — подумал Пьетро и, дотянувшись до пояса арбалетчика, отцепил кинжал.

Однако где же солдаты? Пьетро приготовился к удару мечом по голове, который разрубит его напополам. Извернувшись, он вонзил кинжал… в воздух.

Прорыв обороны на мосту стал роковым. Тяжеловооруженные всадники в очередной раз обратились в бегство. Через несколько секунд мимо Пьетро с грохотом пронеслись виченцианцы, чтобы окружить и добить последних падуанцев.

Правда, один падуанец не пытался ускакать. Не слезая с коня, он поднял руки — жест, на всех языках означающий покорность победителю.

— Сдаюсь! — кричал некто иной, как Джакомо Гранде да Каррара, не сводя глаз с простертого на земле племянника.

Пьетро с недоумением огляделся, затем ощупал свой шлем. Под самым «днищем» обнаружилась стрела. Она пробила металл насквозь, наконечник вышел по другую сторону. Пьетро вспомнил удар, тяжко отозвавшийся в голове, и понял, что стрела прошла прямо над его теменем, сократив расстояние между головой и «днищем» более чем вполовину. Юноша рассмеялся полубезумным смехом.

Рядом тяжело заворочался и наконец сел Марцилио. В следующую секунду он вздрогнул от прикосновения к кадыку холодной стали. Увидев Пьетро, стоявшего над ним на коленях, падуанец заморгал. Ему показалось, что в карих глазах юноши светится насмешка и даже презрение.

Но Пьетро не чувствовал никакого презрения — он просто радовался, что остался жив. Неловко улыбнувшись, юноша произнес:

— Похоже, ты мой пленник.

Кангранде сам не стал преследовать падуанцев у Квартесоло. Он отправил за ними своих людей. Выполнение задания могло занять несколько дней. Падуанцы рассыпались по склонам, попрятались в канавах по обеим сторонам дороги. Некоторые бросились в речки, во множестве протекавшие в этой местности, и лишь потом задались вопросом, умеют они плавать или нет. Сейчас эти смельчаки барахтались в мутной воде, отчаянно стараясь снять тяжелые доспехи. Люди Кангранде, еще несколько минут назад убивавшие падуанцев, теперь стали их спасать. Они сбрасывали собственные доспехи и ныряли в воду.

Борьба закончилась. Битвы как таковой и не было — было бегство, однако сейчас уже больше никто никуда не бежал.

Кангранде спешился под деревом на холме к югу от Квартесоло. Он снял с запачканного кровью коня testiera, бросил его на землю и рассеянно стал гладить длинную морду. Измученный Юпитер упал у ног хозяина.

Кангранде даже не взглянул назад, на город, принадлежность которого теперь не вызывала сомнений. Кангранде смотрел на юг, поверх голов убегавших падуанцев, и на восток. Зеленела трава, в садах зрели плоды. Кангранде видел реки и виноградники, мельницы и фермы. Урожай собрали три недели назад. Эти земли — одни из самых плодородных в мире; борьба за них не прекращается веками. Это Тревизская Марка.

Кангранде делла Скала, титулованный викарий Тревизской Марки, смотрел на половину этой самой Марки, ему не принадлежавшую. Никто, кому довелось бы в этот момент увидеть лицо Кангранде, не смог бы сказать, что было в его глазах — обеспокоенность судьбой этой земли или восторг.

Кангранде исполнилось двадцать три года.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Казалось, сражение длилось несколько часов; на самом деле оно заняло не более двадцати минут. В ходе стычек пролилось не так уж много крови. Среди погибших числилось лишь семеро знатных падуанцев и пятьдесят семь пехотинцев. За исключением Джакомо да Каррары и его племянника, всем конным удалось скрыться. Многие пехотинцы получили ранения. Однако всего удивительнее было количество пленных: более тысячи тяжеловооруженных падуанцев сдались отряду в восемьдесят человек.

Кангранде, носивший прозвище нового Цезаря за милосердие к побежденным, решил и сегодня не отступать от своих правил. Возвратившись к северной границе Квартесоло, он принял знатных падуанцев как старых друзей. Поэта Альбертино Муссато нашли во рву. На теле его обнаружилось ни много ни мало одиннадцать ран, самыми опасными из которых были трещина в черепе и перелом ноги. Кисть его руки еле держалась на запястье, вывернутая под немыслимым углом. Кости поэту пересчитали копыта коней его же товарищей, однако он успел броситься с моста в грязную воду. Кангранде, обращаясь к Муссато, всячески подчеркивал его храбрость. Страдая на импровизированных носилках от нестерпимой боли, поэт старался отвечать возможно дружелюбнее.

Пьетро, неловко изогнувшись, перевязывал раненую ногу лоскутами, на которые пошла рубаха одного из убитых, и с удивлением наблюдал этот обмен любезностями. Он уже передал своих пленников Скалигеру. Тот пожертвовал поясом, чтобы наложить Пьетро жгут повыше раны. К счастью, деревянная стрела, застрявшая в ноге, препятствовала большой потере крови, однако боль причиняла адскую. Уверенный, что пленные падуанцы в надежных руках, Пьетро кое-как вскарабкался на подвернувшегося коня и отправился искать друзей. Пронзенный стрелой шлем он прихватил с собой. Позади него Кангранде всячески превозносил доблесть дяди и племянника.

— Поистине вы совершили подвиг, которому нет равных, — вдвоем остановили отступающую армию!

Гранде наклонил голову.

— Скорее, подвиг совершили вы, вселив ужас в сердца тысячи воинов.

— И все же вы, синьоры, достойны победы. Хотя бы за ваше беспримерное мужество.

— Не сомневаюсь, что наше мужество не помешает этому сопляку получить за нас хороший выкуп, — проворчал Марцилио.

Кангранде усмехнулся.

— Вы предпочли бы, чтобы Пьетро вас убил?

— Значит, его зовут Пьетро.

— Пьетро Алагьери, флорентинец, недавно прибыл из Парижа. Его путь лежал через Пизу и Лукку.

— На нашу голову, — заметил старший Каррара. — Он случайно не сын Данте?

— Сын.

— Храбрый юноша. Я так и сказал племяннику.

Марцилио открыл было рот, но Гранде наступил ему на ногу. Вместо собственных комментариев относительно душевных и физических качеств Пьетро младший Каррара неожиданно для себя выдал:

— Вашей армии здесь нет, не так ли?

— К сожалению, нет. Полагаю, сейчас моя армия как раз выходит из Вероны.

— Значит, ваша победа — чистой воды удача.

— Пожалуй, — улыбнулся Скалигер.

— Удача, а не ваш талант полководца, — не унимался Марцилио.

— Что поделаешь! — продолжал улыбаться Скалигер.

— Нельзя недооценивать удачу, — процедил Гранде.

— Полагаю, масштабы моего коварства привели бы тебя в бешенство. — Скалигер не сводил улыбки с молодого Каррары, как иные не сводят глаз.

— И каковы же эти масштабы?

Слова Марцилио прозвучали уже в спину Кангранде. Правителю принесли большой нагрудник, украшенный лазурной эмалью. Кангранде выслушал шепот на ухо, усмехнулся, посмотрел на нагрудник, перевел взгляд на старшего Каррару.

— Известно ли вам, кому это принадлежит?

— Известно.

— Как жаль, что он проигнорировал мое гостеприимство.

— Наверняка он потерял нагрудник в бою.

— Вы слишком великодушны.

Кангранде вручил нагрудник солдату и сказал:

— Возьми троих. Вместе идите туда, где ты нашел эту вещь, и отправляйтесь с того места в сторону Падуи самым коротким путем. Если вы через час не нагоните хозяина нагрудника, возвращайтесь. Да смотрите, не подъезжайте к Камисано. Вперед.

Солдат с поклоном удалился. Кангранде в нетерпении стал прохаживаться туда-сюда, на губах его играла довольная улыбка. Улыбка эта ясно говорила, что граф Сан-Бонифачо горько пожалеет о своем бегстве.

Кангранде, оставив падуанцев и инструкции по их содержанию всадникам, поехал к месту падения Антонио да Ногаролы. Пришедший в себя Ногарола проклятиями отвечал на уговоры слуг вернуться в Виченцу.

— Я прекрасно себя чувствую, черт подери! — рычал он, тщетно пытаясь остановить кровь из плеча с помощью разорванного рукава вражьей рубахи. Он даже пнул человека, пришедшего позаботиться о раненых. — Перевязывай кого-нибудь другого! Я в твоих услугах не нуждаюсь. Это не рана, а царапина!

— Ох, Антонио, вы хуже ребенка. — Кангранде нагнулся над Ногаролой, поднял окровавленную тряпку. — Рана серьезная. Можете пошевелить рукой?

— Более-менее, — проворчал Ногарола.

Кангранде промокнул основание стрелы, торчащей из плеча Антонио, свежей тряпицей.

— Так-то лучше. И вообще, отправляйтесь-ка домой да позовите лекаря. — И, хлопнув Ногаролу по здоровому плечу, Кангранде удалился.

Любой другой на месте Скалигера услышал бы в свой адрес немало нелестных слов. Ногарола поднялся и в сопровождении слуг направился в Виченцу.

Пьетро не пришлось искать долго. Антонио сидел, уронив голову на руки, а Мари полулежал на спине, опираясь на локти.

— Боже! — воскликнул Мари при виде ноги Пьетро.

— Рана не опасная, — скромно отвечал Пьетро.

— Нам до тебя далеко, — с завистью вздохнул Антонио.

Пьетро стал спешиваться. Боль переполнила его, но он не дал ей выплеснуться в крике и неловко опустился на колени рядом с Антонио и Марьотто.

— А это вы видели? — Пьетро гордо протянул друзьям свой шлем.

— Ты что, в мишень играл? — рассмеялся Антонио.

Они с Марьотто выслушали Пьетро. Юноша старался ничего не приукрасить, но все равно поверить в то, что он выбрался живым из такой переделки, было непросто. Антонио и Марьотто наперебой принялись рассказывать о своих приключениях.

— Выходит, в тебя попал тот же тип, что целился в Мари? — догадался Антонио.

— Никто в меня не целился! — перебил Марьотто. — Просто ты в седле держишься не лучше чурбана, а признавать этого не хочешь!

— Еще как целился! — кричал Антонио. — А вот всадника с копьем ты точно сам придумал.

— Да, и сам себе в грудь заехал, — парировал Мари, приподнимаясь и указывая на свою рану. От боли он тут же снова упал на спину.

— А может, ты в куст чертополоха угодил, цветик ты наш! — гоготал Антонио. — Откуда мне знать? — Юноши обменялись неприличными жестами, и Капеселатро продолжал: — В одном ты прав: я действительно упал. И тебя с коня свалил. Не сделай я этого, стрела бы раскроила тебе череп, как спелую дыню! — На слове «дыня» Антонио возвысил голос, затем закатил глаза, застонал и затряс головой. Пьетро и Мари разобрал смех. Антонио одарил их скорбным взглядом, вызвав новый приступ хохота.

Марьотто было больно смеяться. Переводя дыхание, он взглянул на свою рану и спросил:

— Как думаешь, шрам останется?

— Пожалуй, — со знанием дела отвечал Пьетро.

— Слава богу, — удовлетворенно выдохнул Марьотто.

К юношам приблизился Скалигер в сопровождении Юпитера, у которого язык все еще был на плече и бока ходуном ходили. Видя, что раны неопасные, Капитан спросил:

— Ну а здесь что произошло?

Антонио попытался поднять голову и скривился от боли. Марьотто попытался сесть ровно, но Пьетро ему не дал. Он только покусывал губу, чтобы не расхохотаться, слушая объяснения Антонио и Марьотто.

— Я ему жизнь спас…

— …а тут этот с копьем…

— …нет чтобы «спасибо» сказать…

— …я сам видел арбалет…

— Скоро у вас будет возможность рассказать все в подробностях, — пряча улыбку, произнес Скалигер. — Вы ведь пока не собираетесь в рай? — Юноши отрицательно покачали головами. — Вот и славно. А теперь подумайте-ка лучше, что вы скажете своим отцам. Если, конечно, они не благословили вас на вступление в мою армию.

У Антонио глаза вылезли из орбит. У Марьотто был такой вид, будто он проглотил жабу. У Пьетро упало сердце.

Капитан оглядел всех троих и указал на Пьетро.

— Не хочешь ли ты поехать в Виченцу? Там тебе окажет помощь настоящий врач.

Пьетро об этом не думал, но тотчас согласился.

— Да, спасибо, мой господин.

Скалигер кивнул. Вид у него был несколько растерянный.

— Мне нужен человек, который передаст от меня несколько слов, причем быстро и деликатно. Сможешь?

Пьетро открыл было рот, чтобы сказать «да», но Скалигер жестом остановил его.

— Не спеши. Поручение опасное, сегодняшние твои подвиги с ним ни в какое сравнение не идут. — Кангранде вдохнул побольше воздуха. — Я хочу, чтобы ты нашел донну Катерину да Ногарола и сообщил ей, что мы очень скоро увидимся. А пока, если ей угодно, она может заняться ранеными.

Поручение казалось Пьетро легким, пока он не увидел округлившиеся глаза Марьотто.

— Донна Катерина была в палаццо, когда я заходил за оружием; сейчас она, наверно, где-нибудь в Сан-Пьетро или даже за стенами города. Если донна Катерина здесь, она, конечно, сама меня найдет, — чуть слышно закончил Кангранде.

Пьетро кое-как вскарабкался на коня, уже четвертого за день.

— Я все сделаю, мой господин.

«Что это за женщина, если сам Кангранде робеет?»

Скалигер кивнул в знак благодарности и удалился, тут же позабыв о юношах. Перед ним стояла другая задача — подсчет убитых.

Пьетро взглянул на Марьотто.

— Кто она?

Антонио придвинулся поближе.

Марьотто все еще лежал на спине и улыбался дурацкой улыбкой.

— Жена Баилардино. Подожди минуту, мы поедем с тобой. Тебе не повредит защита с тыла. Донна Катерина, как бы это сказать… слишком прямая.

— Прямая? В каком смысле?

Марьотто со скрипом поднялся на ноги.

— Донну Катерину не очень жалуют за то, что она спорит с Капитаном на людях и, как правило, выходит победительницей. Вот почему Кангранде не хочет с ней встречаться. Катерина устроит ему головомойку за то, что он не повидался с ней перед сражением.

Пьетро вспомнил обрывки разговора, подслушанные на ступенях палаццо. Что-то о женщине, надевшей мужское платье.

Антонио ушам своим не верил.

— Она спорит с Кангранде? На людях? Да кто же она такая?

— Его сестра, — садясь на коня, сверкнул глазами Марьотто.

В небе загорались первые звезды, когда трое счастливых обладателей боевых ранений различной степени тяжести во второй раз за день въехали в Виченцу. Юношей встречали радостные крики. Город гудел как улей; сотни людей стремились к воротам, словно обтекая троих всадников. Изумленный Пьетро повернулся к Антонио. Тот тоже смотрел разинув рот.

— Так вот как он это сделал, — благоговейно пробормотал Мари.

Горожане, спешившие к воротам, представляли собой замечательное зрелище. На головах у них красовались горшки и котелки, руки сжимали удилища и палки с привязанными струнами. Женщины, дети и старики славного города Виченцы, они же «лучники», все еще находились под впечатлением от собственной роли в битве. Они разгромили захватчиков падуанцев — теперь рассказов у очага хватит на несколько поколений. Они спешили за ворота, желая помочь загнать пленных, тащили собак, чтобы те настигли беглецов. Они жаждали мести. Их крики и свист ясно давали понять: они, в отличие от Кангранде, церемониться не намерены.

Глядя на импровизированные луки и шлемы, Пьетро в который раз восхищался смекалкой Кангранде. Какая-то старушка остановилась спросить, не ранены ли они. Пьетро отвечал «Va bene», отрицательно качнув головой. Старушка поцеловала его ступню и побежала догонять остальных.

— Это что, твоя зазноба? — Марьотто старался перекричать толпу.

— Ее случайно не Еленой зовут? — во всю глотку вопрошал Антонио.

— Заткнитесь.

Пьетро старался вспомнить все, что слышал от отца о Скалигерах. Перед глазами у него встали фрески работы Джотто из палаццо в Вероне. Бартоломео был старшим сыном старого Альберто делла Скала. Средний брат, коварный Альбоино, умер три года назад. Третий брат, получивший при крещении имя Франческо, с трех лет носил прозвище Кангранде. О дочерях Альберто делла Скала, кажется, никто не упоминал.

— Мари! — Пьетро назвал друга уменьшительным именем. Его отец был бы оскорблен в лучших чувствах.

— Что?

— Эта женщина… сестра Кангранде… она замужем за Баилардино да Ногарола, верно?

— Верно! — прокричал в ответ Марьотто.

— В чем дело? В чем дело? — надрывался с другой стороны Антонио, удивительно точно копируя интонацию Скалигера.

— Прекрати! — рявкнул Марьотто.

— Что прекратить? — Антонио скроил невинную мину.

Мари в притворном раздражении закатил глаза, затем обратился к Пьетро:

— Ну да. Сестра Капитана замужем за Баилардино.

— Ты вроде это уже говорил, — смутился Антонио.

Тут Пьетро осенило.

— Но ведь Кангранде воспитывался у Баилардино. Значит, донна Катерина должна быть много старше своего брата?

Марьотто хотел было податься вперед, но рана ему не позволила.

— По ее виду этого не скажешь.

Пьетро решил, что больше ему ничего не выяснить. По крайней мере, пока.

Они въехали в горевшую часть пригорода. Люди тщились спасти свои дома. Однако воду из колодцев доставали недостаточно быстро; кроме того, драгоценное время было потеряно в спорах, чей дом тушить первым. Юноши поспешили объехать толпу.

Через сорок минут после окончания битвы друзья снова оказались на пьяцца Муниципале. Пьетро спешился. Тотчас к юноше подбежал паж в коротком желтом камзоле, чтобы позаботиться о его коне. В толпе выделялись еще несколько таких вот мальчиков с измазанными сажей лицами — целый день они бегали с поручениями из города в горящий пригород и обратно.

— Спасибо, — сказал Пьетро и тут же, коснувшись земли раненой ногой, заскрипел зубами. Последние полчаса его мысли вертелись исключительно вокруг кровати. Но прежде надо было найти донну Катерину и передать ей слова Капитана. Пьетро перехватил взгляд пажа.

— Донна да Ногарола в городе? — Приходилось кричать, потому что и здесь шум стоял оглушительный. — Я должен ей кое-что передать от Капитана!

Из-за колонны розового мрамора появилась женщина. Она была высока и стройна. Симара темно-синей парчи с тончайшим цветочным узором едва касалась подолом ступеней, вместо того чтобы тянуться длинным шлейфом позади, как диктовала мода. Откидные рукава, долженствовавшие величественно спускаться на спину, отсутствовали. Шаги женщины были уверенные и быстрые — куда более быстрые, чем следовало шагам знатной дамы. Видно, она думает не о моде, а о деле, решил Пьетро. Ни на шее донны да Ногарола, ни на ее запястьях ничего не поблескивало, не позвякивало и не говорило о происхождении или положении — не то что у дам при бесчисленных европейских дворах, которых юноше доводилось видеть во время скитаний с отцом. Легким жестом маленькой руки она отослала пажа, и Пьетро заметил, что колец, помимо золотого обручального, тоже нет. С кушака, украшенного несколькими драгоценными камнями, свешивалась огромная связка ключей. Если положение женщины определяется количеством ключей, которые она носит, трудно представить себе даму более знатную. Голову донны Катерины покрывало прозрачное фаццуоло, перехваченное лентой темно-синей парчи в тон платью; оно открывало лишь узкий мысик каштановых волос надо лбом, гладко зачесанных и собранных на затылке в узел, угадывавшийся в облаке невесомой ткани.

Лицом донна Катерина не походила на Кангранде — нос был меньше, скулы острее. Однако ярко-синие глаза развеивали всякие сомнения относительно их родства.

Катерина делла Скала, в замужестве да Ногарола, остановилась в двух локтях от Пьетро. Антонио и Марьотто успели к тому времени спешиться. Все трое поклонились, точнее, попытались поклониться, потерпев неудачу каждый по своей причине. Пьетро заскрипел зубами, едва наступив на больную ногу. Марьотто держался молодцом, пока дело не дошло до сгибания торса. Антонио преуспел больше друзей — он скривился от боли в затылке, уже когда вся его неуклюжая фигура замерла в глубоком поклоне.

Пряча улыбку, донна Катерина произнесла:

— Прошу вас, синьоры, не добавляйте работы лекарю. — Голос оказался глубокий, звучный, со знакомыми модуляциями — как будто эхо отзывалось на слова Кангранде. — Если хотите выказать мне почтение, лучше скажите, кто вас послал и с каким известием.

Пьетро, смущенный донельзя, глаз не мог отвести от донны Катерины. Неудивительно, что Монтекки затруднился определить ее возраст. Когда ее выдали замуж, ей наверняка было не менее тринадцати, а с тех пор прошло уже двадцать лет. Однако донна Катерина казалась не старше своего доблестного брата.

«Боже, какие нежные запястья!»

— Госпожа, — осторожно произнес Пьетро. — Капитан просил передать, что скоро приедет. Сейчас он на поле боя, подсчитывает потери и отдает распоряжения насчет пленных. Он просил вас оказать помощь раненым, если вам будет угодно.

Донна Катерина не испустила вздоха облегчения, не улыбнулась. О том, каково было ее беспокойство за брата, Пьетро догадался лишь по нежным рукам, прежде сжатым в кулаки, а теперь расслабившимся.

— Значит, он невредим.

Интонация была утвердительная, но Пьетро счел проявлением учтивости подтвердить:

— Невредим, госпожа, — и добавить: — Падуанцы разгромлены, Капитан победил.

— Кто бы сомневался.

В голосе донны Катерины Пьетро послышалось скрытое неодобрение. Она оглядела юношей. У Пьетро кольцони выше колена пропитались кровью. У Марьотто кровь промочила камичу до самого пояса. Юноша из соображений скромности старался прикрыть рану на груди. Легко взмахнув рукой — совсем как Кангранде! — донна Катерина позвала слуг, что поджидали в отдалении.

— Сам невредим, а троих раненых отправляет с поручением. Наверняка расхаживает сейчас по полю битвы, распустив хвост, точно павлин. Знаю я его. — Донна Катерина жестом пресекла возражения юношей. — Вы слышали приказ Капитана? Я должна позаботиться о раненых. С вас и начну.

Слуги взяли каждого из юношей под руки и повели к палаццо. Впереди шла донна Катерина.

— Синьоры, не соблаговолите ли пока назвать ваши имена?

Вопрос привел друзей в великое смущение. Они буквально из кожи вон лезли, принося извинения за свои манеры и поспешно представляясь.

— Марьотто, рада снова вас видеть. Правда, предпочла бы встретиться с вами при более благоприятных обстоятельствах. Обязательно приезжайте с отцом. Вы знаете, он частенько у нас гостит. Капеселатро… к сожалению, никогда не слышала о вас. Ах, вы из Капуи! Вы знакомы с синьором Матраини? Он представляет в Капуе интересы моего мужа. Ну да вы еще встретитесь. Алагьери? Ну конечно, сын великого поэта. Я читала произведения вашего отца. Вы помогали ему в исследованиях?

— В каких исследованиях, госпожа? — Не успев договорить, Пьетро сообразил, что в остроумии донна Катерина не уступит своему брату.

Уже на широких ступенях хозяйка палаццо произнесла:

— Надеюсь, синьоры, вы проявите благоразумие и останетесь на ночь. Даже бессмертные рыцари, о которых сложены легенды, останавливались под дружественным кровом до полного излечения.

Наверху лестницы друзья столкнулись с пленными знатными падуанцами. К ним была приставлена охрана, больше похожая на эскорт.

— Мари, гляди! — воскликнул Антонио.

Пьетро и Марьотто проследили за его указательным пальцем и увидели плечистого темноволосого молодого человека в алом фарсетто.

— Это он! — воскликнул Марьотто.

— Кто? — Пьетро, конечно, знал, кто это; он не понимал только, откуда падуанца знает Марьотто.

— Это он стрелял в Мари! — провозгласил Антонио, и голос его эхом отозвался под сводами палаццо.

— Он ранил Антонио да Ногарола! — продолжал Марьотто.

— И меня, — добавил Пьетро, чувствуя странное удовлетворение. — А я взял его в плен. Он — мой пленник.

Падуанцы, услышав крики, остановились. Марцилио да Каррара обернулся на обвинения в свой адрес.

— Монтекки? Отлично. Предпочитаю знать имена тех, кого убиваю.

— Ты промазал, ублюдок! — завопил Антонио.

— Ничего, в следующий раз попаду. А ты, значит, Алагьери. Уж это имя я не забуду.

— Конечно, не забудешь, — усмехнулся Монтекки. — Ты будешь отсылать ему деньги до конца своей жизни.

— Как бы коротка она ни была, — добавил Антонио.

— Не обращайте на него внимания, — презрительно бросил Пьетро. — Он трус. Он хорошо владеет лишь оружием труса.

Марцилио отделился от своих и пошел на Пьетро. Никто не остановил его. Охранники схватились за мечи, правда, из ножен их не достали. Пьетро стиснул зубы и встал ровно. Марцилио подошел вплотную.

— Ты сказал, оружие труса? — прошипел падуанец. — Я тебе покажу, кто здесь трус. Не твой ли распрекрасный Капитан, который прячется за фальшивыми луками и за спинами женщин и стариков, вместо того чтобы сражаться, как подобает мужчине?

— Капитан не прятался, — процедил Пьетро, закипая. — Прятаться — это в твоем стиле. У тебя замашки как у женщины. Ты ведь хотел скрыться после того, как выпустишь стрелу, не так ли?

— Протри глаза, сопляк, — отвечал Каррара. — Вот он я, у тебя перед носом.

— Лишь потому, что я свалил тебя с лошади. Ты смотрелся бы куда достойнее, если бы пал от меча, как подобает воину.

Каррара завелся:

— Вызываю тебя на дуэль. Приму все твои условия — время, место, оружие.

Сердце у Пьетро подпрыгнуло, и он с удивлением услышал собственные слова:

— Дуэли меня не интересуют. Привыкли у себя в Падуе чуть что хвататься за оружие, как петухи. — Пьетро унаследовал от отца злой язык.

Марцилио вспыхнул и занес кулак. Пьетро приготовился отразить удар.

Внезапно Марцилио застонал. Это было столь неожиданно, что Пьетро посмотрел на свой кулак, будто желая узнать, успел он ударить Марцилио или не успел. Целая секунда понадобилась юноше на то, чтобы понять: это донна Катерина перехватила руку Марцилио. Но почему же он стонет? Его ведь не били. Тут Пьетро заметил, что падуанец ранен. От прикосновения к ране потекла кровь.

— Извините, синьор, — произнесла Катерина делла Скала самым своим нежным голосом. — Я не заметила, что вы ранены. Наверно, я причинила вам боль. Я пришлю к вам лучшего врача.

— Не стоит беспокоиться, — процедил падуанец и перевел взгляд на Пьетро. — В следующий раз, Алагьери, тебе не удастся спрятаться за женской юбкой.

— В следующий раз, — запальчиво ответил Пьетро, — некому будет тебя спасти.

— Пьетро, тебе придется соблюсти очередность, — выступил вперед Марьотто. — Сначала я сражусь с этим выскочкой.

— Только через мой труп, — заявил Антонио, тоже наступая на Марцилио. — Я задолжал ему затрещину.

— Спокойно, ребятки, — расплылся в улыбке Марцилио. — Меня на всех хватит. — Повернувшись к донне Катерине, он изогнулся в изящнейшем поклоне. — Мадонна, что за честь оказаться под вашим кровом. Надеюсь, я наконец получу возможность лично убедиться в том, какие милости вы расточаете на всех своих гостей мужского пола.

Катерина отвечала нежнейшей улыбкой.

— Синьор, видимо, Господь наградил вас длинным языком, чтобы компенсировать размеры других ваших достоинств, за каковые достоинства иные синьоры удостаиваются особого гостеприимства в этом доме.

Еще не успев разогнуться, Марцилио услышал сдавленные смешки в свой адрес. Нахмурившись, он прошипел: «Putanna». Донна Катерина отвечала вежливым кивком. Однако, развернувшись и намереваясь уйти, Марцилио почему-то споткнулся и упал на раненую руку, испустив вопль. Истекающего кровью, его унесли на носилках.

Донна Катерина взглянула на Марьотто.

— Значит, мой деверь ранен?

— Ранен, госпожа. Его подстрелил этот уб…

— Не утруждайте себя. Он уже дал нам полное о себе представление.

Донна Катерина шепотом сказала что-то служанке, и девушка тут же убежала. Насколько Пьетро понял, она должна была разузнать, кто и где оказывает помощь старшему Ногароле. Пьетро было жаль коренастого правителя Виченцы. Не будь его раны так тяжелы, он, наверно, так бы и слушал распоряжения донны Катерины.

Юношей проводили в просторную приемную в личных апартаментах и предложили расположиться на трех великолепных кушетках. Возражения относительно того, что они запачкают дорогую обивку, не нашли отклика в душе донны Катерины.

— Брат моей камеристки Ливии — обойщик. Я давно искала повод нанять его. Разумеется, на деньги моего собственного брата.

Явился хирург.

— Синьор dottore Морсикато, — объявила донна Катерина.

У дотторе были длинные руки, лысая голова и раздвоенная, завитая на кончиках бородка. На шее висел неизбежный знак его профессии — так называемый jordan, или склянка для сбора мочи. Новейшие методы диагностики базировались на соотношении четырех жидкостей — слизи, крови, желчи и мочи. В jordan можно было собирать как все четыре жидкости одновременно, так и каждую из них по отдельности, однако чаще всего диагноз ставился по «желтой желчи» — отсюда и неблагозвучное название склянки. Врач брал образец, а затем сравнивал его с представленными на специальной схеме двадцатью и более оттенками мочи, каждому из которых соответствовал короткий список возможных болезней.

Однако сегодня нужен был не jordan, а наметанный глаз хирурга.

— Боже, — в негодовании воскликнул Морсикато, осмотрев юношей. — И меня вызвали ради этих царапин, в то время как столько раненых нуждаются в помощи!

Морсикато начал с головы Антонио. Он сказал, что все обойдется, если только юноша не будет спать в ближайшие двенадцать часов.

— Странные вещи происходят с теми, кто получил удар по голове. Заснув в ближайшее время после удара, такой человек может и не проснуться.

После этих слов Антонио принялся расхаживать по комнате, опасаясь даже сесть, не то что лечь. Доктор занялся раной Марьотто. Рана оказалась неглубокой и была обработана бальзамом, о котором Морсикато гордо сообщил, что его привезли из Греции, и посоветовал менять повязку трижды в день.

Обработав две легкие раны, доктор приступил к осмотру Пьетро. Донна Катерина деликатно удалилась, когда Морсикато принялся резать окровавленную ткань, а разрезав, начал долгую операцию по извлечению сломанной стрелы.

Морсикато поднаторел в лечении боевых ран — долгое время он был военным врачом и научился оказывать помощь прямо на поле битвы. Он сразу понял, как лучше извлечь стрелу. Однако дело осложнялось тем, что, пока Пьетро скакал на коне, раскланивался перед донной Катериной и давал отпор Марцилио, стрела перемещалась в его плоти то вправо, то влево. Доктор обернулся к Марьотто и Антонио.

— Пожалуй, вам придется его подержать.

С помощью огня, горячей воды, сильных рук и нескольких скальпелей разного размера хирург приступил к делу. К чести Пьетро следует сказать, что он сдерживал крик до последнего, то есть очень долго. Когда бывало особенно больно, юноша сравнивал собственные мучения с мучениями грешников в аду, так красноречиво описанными его отцом. Он даже пытался шутить на эту тему:

— Вряд ли у Малебранш когти острее, чем ваш скальпель…

— Тише, — успокаивал Морсикато.

— Наверно, пятки жарить еще больнее, еще…

— Не дергайся, — шипел Антонио, навалившийся Пьетро на плечи.

— Я просто говорю, что… проклятье… что в аду не может быть хуже, чем сейчас…

— Почти все, — произнес Марьотто, очень надеясь, что говорит правду.

Морсикато как мог осторожно вытащил один конец стрелы и стал постукивать молоточком по другому концу. Пьетро наконец не выдержал и взвыл и задергался.

— Навались! — рявкнул Морсикато.

К счастью, Пьетро уже потерял сознание.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда Пьетро очнулся, в комнате царил полумрак. Шторы были опущены, ставни закрыты, а свечи в канделябрах, тянущихся по стенам, погашены. Горела только единственная жаровня; от нее шло тепло, и не только: под самые потолочные балки ползли, извиваясь и корчась, длинные тени. Красноватые угли наводили на мысли о гигантских сковородках и тому подобном.

Пьетро задыхался и был весь в поту. Он попытался пошевелить ногой и сморщился от боли. Отерев мокрый лоб, юноша стал осматриваться. Он по-прежнему лежал на кушетке, до пояса прикрытый сырой фланелью — кстати, флорентийской работы. Осторожно, с замиранием сердца Пьетро приподнял покрывало.

Обе ноги были на месте. Сквозь стиснутые зубы прорвался вздох облегчения. Пьетро боялся, что хирург, замучившись возиться со стрелой, просто-напросто ампутирует ногу. Нет, нога, туго забинтованная, покоилась на обмотанном тканью горячем кирпиче. Неудивительно, что Пьетро взмок как мышь.

В смежной комнате послышался шум. По выстланному тростником полу зашуршала штора. Высокая, величавая донна Катерина вошла и остановилась в нескольких локтях от кушетки. Сняла с головы фаццуоло, вынула шпильки. Солнце не высветлило прядей, как у Кангранде, но волосы, спадавшие до бедер, были такого густого каштанового цвета, так переливались при каждом движении… Сладкий запах заполнил комнату. Свет догорающих углей смягчал черты несколько худощавого лица, играл в темной туче волос: донна Катерина более не была суровой — она была невозможно, сказочно прекрасной.

Пьетро вспомнил, как по дороге в Виченцу Марьотто и Антонио высмеивали саму мысль развязать войну из-за женщины. Теперь такой повод к войне уже не казался юноше нелепым.

Сообразив, что забыл выдохнуть, Пьетро поспешил исправить оплошность — и, проглотив кольцо дыма от жаровни, жестоко закашлялся.

— Вам нехорошо? — спросила Катерина, придвигая скамеечку к его изголовью.

— Пить… хочется… — прохрипел Пьетро.

Явилась чаша и, хотя вода была теплая, Пьетро выпил ее залпом.

— Благодарю, моя госпожа.

— Тише. Ложитесь.

Он повиновался и позволил подпереть себя подушкой, которую час назад рвал зубами. Из ведерка донна Катерина достала платок, отжала его и нежно положила Пьетро на лоб. Платок был чудесный, такой прохладный. Вдруг Пьетро осознал, насколько сильно вспотел; хуже того, он сообразил, что под фланелевым покрывалом на нем ничего нет. Юноша лежал, боясь пошевелиться, а донна Катерина отирала пот с его лица и шеи. Угли почти догорели, кожи порой касались легкие пальцы, и Пьетро не знал, блаженствует он или сгорает от стыда.

Когда его отцу было девять лет, он увидел девочку, равных которой не встречал ни до, ни после. Донна Беатриче Портинари вошла в жизнь будущего поэта. Данте посвятил ей всего себя, и его обожанию суждено было намного пережить прекрасную донну. И хотя Данте впоследствии все-таки женился, и душой его, и мыслями владела Божественная Прелесть, воплощенная в земной женщине.

«Ох, отец, теперь я вас понимаю».

Услышав шум в смежной комнате, донна Катерина прервала свое занятие, положила платок обратно в ведерко, скользнула мимо Пьетро и исчезла в дверном проеме. Юноша поспешно натянул покрывало повыше. Пот по спине тек ручьями, кушетка уже напоминала болото. Пьетро опять попытался пошевелиться и перенести тяжесть тела на левую сторону. Он закрыл глаза, а когда снова их открыл, комната тонула во мраке. Перед взором его проносились странные видения. В детстве Пьетро случилось серьезно заболеть, он знал, что такое бред. Эти видения походили на бред, но бред не изнурительный, а несущий отдохновение.

Морсикато упоминал об этом, извлекая стрелу, чтобы отвлечь внимание своего пациента. «В комнате должно быть очень тепло. Так мы сымитируем жар и, возможно, обманем организм и избегнем настоящего жара. С божьей помощью тело исторгнет дурные соки, и утраченное равновесие восстановится».

— Синьор Алагьери?

Пьетро не слышал, как она вернулась.

— Да, домина? — Сердце билось где-то в горле, по ногам побежали жестокие мурашки.

— Я думала, вы еще не спите. — Донна Катерина снова села на табурет; звякнула, упав в колени, связка ключей. — Вы знаете, где находитесь?

— Да, домина. — В горле было сухо, Пьетро еле ворочал языком. Он снова закрыл глаза.

— Очень хорошо. Синьор Монтекки пошел прогуляться с синьором Капеселатро, чтобы не дать тому заснуть. Синьор Морсикато уехал к другим пациентам, а вас оставил мне в помощь — надо же выполнять поручение брата. — В голосе донны Катерины юноше снова послышалось презрение. Донна Катерина продолжила обтирания, убаюкивающие движения ее руки прекращались, лишь когда она освежала платок в ведерке. — Синьор, вы не против поговорить?

— Нисколько, домина. — Пьетро хотел было сесть, но ласковая рука подавила его попытку.

— Вам нужно отдыхать. Мне вообще-то не следовало с вами разговаривать. Но, по-моему, за беседой время проходит быстрее. Вы не находите?

— Да, госпожа.

— Вы недавно приехали из Парижа, не так ли? Не возражаете, если мы будем говорить по-французски? Мне бы нужно практиковаться чаще, да не с кем.

— Как вам будет угодно, — отвечал Пьетро уже по-французски. Он пока не понял, говорить или слушать желала донна Катерина; в любом случае он рад был оказать ей услугу. Он снова зашевелился, стараясь перебраться на относительно сухое место и при этом не сдвинуть покрывало. Пьетро нашел более удобную позу — оперся на локти — и теперь мог видеть ее глаза и не ерзать.

— Вас беспокоит рана? — спросила Катерина, слегка наклонившись к нему.

Ее запах — лаванда, как показалось юноше — ударил в голову, обострил ощущения, словно волшебный бальзам.

— Non madame. — Это была правда. О ране Пьетро совсем забыл. Всю жизнь ему суждено, почувствовав запах лаванды, вспоминать о Катерине, о том, как она наклонилась к нему, как в вырезе платья показались ключицы. Юноша поспешил сменить тему. — Госпожа, кто еще в доме?

Она выпрямилась и слегка повела головой, словно из-за плеча могла что-то увидеть в темноте.

— Только мой деверь. Стрела застряла у него в плече, однако он, в отличие от вас, пытался вытащить ее самостоятельно. Ему почему-то казалось, что я буду на него сердиться. Ума не приложу только за что. Представляете? Взрослый человек, рыцарь, а боится меня. — Видимо, французский язык больше импонировал язвительно-игривому настроению донны Катерины.

— Это действительно весьма странно, госпожа.

— Мягко говоря. Мне пришлось отправить нескольких своих пажей, чтобы они доставили Антонио домой. Морсикато, как только обработал вашу рану, занялся синьором Ногаролой. У доктора есть опасения относительно его плеча, но очевидно одно: до небольшого семейного скандала Антонио продержится. А вы страшитесь моего гнева, синьор Алагьери?

— Я страшусь не угодить вам, госпожа.

Донна Катерина скорее выдохнула смешок, нежели задействовала свой глубокий голос.

— Понимаю. Дипломатия нынче не в чести, синьор. Советую вам освоить это искусство — не сомневаюсь, ему суждено возрождение.

— Oui, madame Nogarola.

— Пьетро, — произнесла донна Катерина уже на родном языке. — Мне рассказали, что ты, безо всякой на то причины, рисковал жизнью, спасая моего брата. А также что ты в одиночку бросился на укрепления падуанцев и таким образом завоевал победу нашему городу. На людях обращайся ко мне «донна» или «домина»; наедине называй меня по имени, Катериной.

Пьетро смотрел в глаза женщины, которая была вдвое старше его, понимая, что никогда не сможет назвать ее своей. Но разве это имело значение?

— Хорошо, донна.

Беседа велась урывками, поскольку донна да Ногарола то и дело выходила проведать деверя или велеть слугам принести чистые полотенца и свежую воду. Однако она каждый раз возвращалась к постели Пьетро и задавала вопросы. Юноша старался делать упор на мужество брата донны, но донну куда более интересовал сам Пьетро. Катерина расспрашивала его о детстве во Флоренции, об изгнании отца, о младшей сестре, невероятно способной и честолюбивой девушке, о смерти двоих младших братьев в отрочестве и, наконец, о смерти старшего брата, Джованни, — событии, возвысившем Пьетро до звания наследника. Юноша рассказывал о том, как два года назад один поехал в Париж, чтобы присоединиться к отцу, которого не видел десять лет. Он поведал донне о возвращении в Италию вслед за императором Генрихом и о длительной остановке в Лукке.

Когда Пьетро дошел до прибытия в Верону, произошедшего не далее как прошлой ночью, глаза донны Катерины сузились.

— Значит, ты впервые увидел моего брата всего лишь сутки назад?

— Да, вчера, — поправил Пьетро, хотя разницы не было никакой.

— Вот как! И ты без колебаний бросился его спасать?

Пьетро покачал головой.

— Он не нуждался в спасении, донна. Пожалуй, мы только путались у него под ногами.

Катерина жестом отмела всяческие возражения.

— Чепуха. Он был бы мертв, а Виченца была бы в руках падуанцев, если бы не ты и твои друзья. Ты, видно, преуспел в военной науке.

— Я особенно хорош в качестве подушечки для булавок, — съязвил Пьетро.