Дэвид часто думал, что будь у него другая жизнь, он стал бы парфюмером и дезодорировал бы весь Лондон. Освободил бы его от назойливых запахов. Выхлопные газы настолько окутали весь город тяжелой пеленой, что привкус свинца ощущался во рту. Уголок Мейфэр поблизости от Фарм-стрит, где Дэвид находился сейчас, составлял приятное исключение. Дэвид стоял среди цветочных клумб в парке за церковью иезуитов и развлекался тем, что пытался отделить один запах от другого. Цветочный аромат наполнял воздух высокими и низкими нотами и наконец уступал в финальном туше сладкому гашишному дымку, струившемуся из зажатого меж пальцев косяка. Дэвид скрутил еще сигарету. Нет, правда, если бы все сложилось по-другому, он стал бы этаким парфюмером-герильеро, типа тех ребят, что рисуют граффити, только он бы действовал медленнее, гораздо медленнее. Но вместо этого он занялся международной торговлей наркотиками и в настоящий момент старался не думать о том, что половина его товара находится в гараже в Дентфорде, а вторая окружена в Ливане израильскими войсками.

Отгонял он и мысли о том, что до его свадьбы оставалось минут сорок, хотя кто считал эти минуты!

Друг и партнер Дэвида Тони Хури развалился в своем "мерседесе" на Карлос-плейс в двадцати футах от ограды парка. В одной руке он держал телефонную трубку, в другой – серый цилиндр. Дэвид оторвался от газона, подошел к ограде и спросил:

– Ну, что нового?

Тони не ответил ни слова, лишь крякнул, вылез из машины и бросил трубку на рычаг. Похоже, в Ливане все оставалось без изменений.

Дэвид подождал, пока Тони протиснется сквозь ворота парка, и спросил:

– Как погодка в Бейруте?

– Дожди.

– Да?

– Да. В основном из трассирующих снарядов и бомб.

Дэвид постарался выпустить кольцо дыма, которое говорило бы: "Touche". Он проследил, как оно поплыло по парку в сторону церкви, такое голубое и легкое. Он больше не утруждал себя вопросами, о хорошем Тони бы ему и сам рассказал. Был уже август, а они с конца июня все надеялись, что остаткам палестинской армии дадут отплыть из Бейрута, а с ними переправились бы и наркотики. Вот уже недель шесть, как все только и говорят о возможном соглашении, а конкретной даты все нет. Но Тони Хури волновала не только бейрутская проблема.

– Слушай, извиниться-то мне не трудно, но и тебе бы не мешало перестать дуться хоть на время, – сказал Дэвид.

– Дружище, я и не думаю дуться. Я вообще никогда не дуюсь.

– Я же сказал, что не знаю, как все это случилось. Я был обкурен и, должно быть, попросил ее братца быть моим свидетелем.

– Ну, так и что? Он еще ребенок, да только мне-то какая разница? Хотя вообще-то это не с ним ты прожил последние десять лет, не с ним делил хорошее и плохое. Да что это я, в самом деле? Все, хватит. Я-то думал, мы с тобой как братья. – И Тони грубовато пожал плечами.

У него это выходило как-то по особенному. Он двигал своими широкими плечами и одновременно старался подчеркнуть смысл сказанного всею тяжестью огромных рук, энергично взмахивая ими.

– Но что бы ты ни говорил, твой шурин все-таки какой-то подозрительный.

– Да ладно тебе, Тони. Еще не хватало нам ссориться из-за цвета его волос или блестящего кушака.

– Дело не только в одежде, он ведь еще и красится.

Дэвид тяжело вздохнул. Только он объяснил Тони суть нового романтизма, как тот опять за свое. Оба они прекрасно понимали, на что обижался Тони, и речь здесь шла, конечно, не о подростковой моде. Три года назад, когда Тони женился, он именно Дэвида попросил быть свидетелем, несмотря на то, что у Дэвида в тот момент как раз наклевывалась какая-то сделка. Но одно цеплялось за другое, и в результате он опоздал на церемонию на целые три недели. Тони ждал, что ему ответят взаимностью, а не получив особого приглашения, нарочито напустил на себя надутый вид. Дэвиду не оставалось ничего другого, как постараться отвлечь Тони от скорбных мыслей. Он поднял с травы свой цилиндр и какое-то время старательно пристраивал его на голове, словно единственной его заботой было подобрать нужный наклон. Потом произнес:

– А знаешь, кто больше всех любит наряжаться?

– Что? – Тони окинул его тяжелым взглядом, выжидая, пока он опять затянется косяком. – О ком это ты?

– Слушай, если только ты не ханжа. – Косяк оставался у Дэвида во рту, а самого его уже душил смех. Он глубоко затянулся, удерживая дым в легких, затем выдохнул. – Ладно, скажу. Попы.

– Ну, я-то не ханжа. – Тони улыбнулся. – Я же вырос в Вифлееме и каких только священников не видывал. Могу столько про них порассказать.

Тони и Дэвид были хорошими друзьями, и скрывать друг от друга им было нечего. Просто так случилось, свадьба и все такое одно к одному. Порой трудно совладать с нервишками. Именно поэтому Дэвид курил уже шестой косяк за утро.

– Тони, хочешь затянуться?

Он протянул косяк, но Тони помотал головой.

– Нет, не буду, а то твоя мать засечет.

– Что?

– Скоро придут твои родители.

– Ну да, я же их приглашал.

– Не хочу, чтобы они плохо обо мне думали. Что я им скажу, если они увидят меня курящим травку?

– Ты сам только что ввез контрабандой в их страну две тонны наркотиков.

Тони опять пожал плечами.

– Но они-то об этом не знают.

Дэвид покачал головой. Да, не знают. То есть они, естественно, знали, что у них с Тони общий бизнес.

Думали, что-то связанное с языковыми школами. Им нравилось, что сын сочетает в себе интеллектуала и предпринимателя. Хотя однажды они спросили его, почему все их языковые школы находятся в Ливане. А с тех пор, как он отсидел шесть месяцев за наркотики, он уже не мог избавиться от подозрительности с их стороны.

* * *

В церкви иезуитов на Фарм-стрит было два входа. Главный, с витражами над узорчатой аркой, – с улицы, маленький же находился на задней стороне и выходил в парк на Карлос-плейс. Дэвиду пора было идти встречать гостей. Он решил проскользнуть с заднего хода.

Тони толкнул его:

– Твой шафер.

Он указывал на молодого парнишку, Бэббэджа, который как раз выходил из задней двери в своем ярком блестящем кушаке. Он так и бросался в глаза, но даже если бы Дэвид его и не заметил, то уж точно догадался бы по пренебрежению в голосе Тони, что речь идет о его будущем шурине.

– Постарайся вести себя прилично, ты, голова в полотенце.

Тони рассмеялся. Это в Бейруте они услышали такое выражение от одного американца, который честил на чем свет стоит, кажется, ситуацию с заложниками в Иране, да, скорее всего, это было как раз в то время. По его высказываниям выходило, что американцам все равно, что перс, что араб, по крайней мере, этот всех валил в одну кучу. Тони с Дэвидом развлекали тогда группу ливанских политиков за стаканчиком в баре отеля "Хилтон" или какого-то другого такого же небоскреба и только что пустились в разгульное бретерство в духе Джона Уэйна. Но тут все примолкли и обернулись поглазеть на этого залихватского янки, а потом дружно рассмеялись. Теперь уже Тони имитировал ксенофобию.

– Ты, вонючая английская пакля. – Потом, напустив на себя педерастический вид, помахал рукой Маркусу Бэббэджу: – Э-эй, приветик.

Маркус улыбнулся в ответ, но, как только Дэвид стал передавать косяк, сразу замахал рукой, изображая сигнал "Стоп" и беззвучно произнося это слово одними губами. Дэвид решил было, что за ним следом идут его родители, но то был всего лишь отец Чарлз Стэндиш.

Маркус повернулся к священнику и сказал:

– Наверное, нервишки у него пошаливают, последние минуты все-таки. Может, оставить его пока глотнуть свежего воздуха?

Отец Стэндиш ответил:

– Тебя ждут обеты, сын мой. Как говорится, преисполнись страхом Божьим.

И взгляду Дэвида предстал частокол искусственных зубов.

– У вас еще уйма времени, мистер Рэмсботтом, просто уйма.

Священник произнес фамилию Дэвида таким тоном, словно у них с Маркусом Бэббэджем это было старой шуткой. Дэвид резко обернулся и успел заметить, как Маркус усмехнулся, хотя обычно из-за своей чрезмерной вежливости никогда не смеялся.

– Я готов, давайте приступим, – ответил Дэвид.

Он бросил косяк на землю и проследовал за священником по мраморному коридору в глубь храма. Одно было хорошо – это последний раз, когда он видит отца Чарлза. Тому стукнуло уже где-то семьдесят пять, и он был ужасным занудой, к тому же для своего возраста страшно обидчивым. Как только Дэвид увидел его, то сразу понял, что перед ним маразматик. Священник пустился во все тяжкие, пытаясь объяснить линию Церкви по поводу контроля за рождаемостью. Например, причина № 1: чем больше у вас детей, тем меньше вы будете страдать при безвременной кончине одного из них, если того, не дай бог, собьет машина. Или вот причина № 2: возьмем Вивальди, который был самым младшим из семнадцати детей. Как угадать, который из ваших отпрысков окажется гением? Так что надо рожать и рожать. Его речи поразили даже Анабеллу, а она-то была рьяной католичкой. В пользу отца Чарлза говорило лишь то, что самого его вроде как не убеждали собственные доводы. Он начинал полушепотом, а заканчивал такой жестикуляцией, будто отмахивался от своих слов, не желая подчиняться собственной логике. Руки его, как и все тело, были холодными и дряблыми. Дэвид, однако, заметил, что священник стал куда как резвее с появлением Маркуса Бэббэджа.

Отец Чарлз слонялся в одиночестве из одного конца храма в другой. Походочка у него была еще та: словно он ходил на высоких каблуках, к которым еще не привык. Дэвид чувствовал, как поп злится. Конечно, священник не виноват, что ему предписано инструктировать молодых, прежде чем давать добро на католическую свадьбу. Таковы правила для всех английских католиков. А Дэвид считал себя таковым, во всяком случае отмечал это в соответствующей графе при заполнении всяких анкет. Одно время, правда, он ставил "нет" в графе "конфессия", но это было в тюрьме, там он старался не выглядеть претенциозно и контркультурно. Именно поэтому он никогда не причислял себя и к буддистам: не дай бог, еще примут за наркомана. Десять лет назад, когда Дэвид впервые отправился за границу, он написал в анкете "буддист" и в результате подвергся на таможне обыску с раздеванием.

Маркус нагнал его на полпути к приделу и спросил:

– Ну что, готов выйти к своим?

– А кто там?

– Толпа грозных северян. Я догадался, что это твои родственнички, и сказал им, что они прибыли на неделю раньше, и они забрались обратно в свой шарабан.

– А твои пришли?

– Кое-кто.

– А мои? – вмешался Тони Хури.

Дэвид и Маркус одновременно обернулись и посмотрели на него.

– А что такого? – сказал Тони. – У меня тоже здесь есть родственники. Не надо было их приглашать, что ли, из-за того, что у вас чопорная английская свадьба?

* * *

Маркус Бэббэдж не соврал, шарабан действительно стоял у церкви. Дэвид углядел и свою бабку Тэйлор, та прохаживалась среди толпы и высматривала, одет ли еще кто-нибудь с таким же шиком, как она. На ней была пастельных тонов шляпка-пуховка, так низко надвинутая на глаза, что бифокальные очки раздвигали собой мех. Новое платье было ничем не примечательно, во всяком случае та его часть, которую Дэвид смог увидеть под клетчатым пончо.

Он нагнал ее и крепко обнял, чтобы поцеловать. Она приподнялась на цыпочки и тоже прижалась к нему. Он снова почувствовал себя маленьким ребенком, как всегда, когда ее пудра попадала ему в нос, воскрешая к жизни память ощущения.

– Ты уже видела моих родителей? – спросил он. Она показала куда-то над толпой, сгрудившейся у ступеней церкви.

– Да, твой папа уже выискивает повсюду миссис Кэббэдж.

Дэвид чуть было не сказал: "Бэббэдж. Ее зовут Бэббэдж". Но бабка Тэйлор уже переключилась на другое. Закинув на плечо полу своего клетчатого пончо, она продемонстрировала висевшую на цепочке сумочку с золотыми бусинками. Затем вытащила толстый рулет банкнот и решительно протянула Дэвиду:

– Мой свадебный подарок.

– Премного благодарен. Но я не возьму.

Он покачал головой. Она должна была знать, что у него есть деньги, он столько похвалялся этим.

– Возьми.

Он кивнул, расплылся в улыбке и наклонился, чтобы снова поцеловать ее. Не стоило спорить. Если он увидит, что ей не хватает денег, то всегда сможет подкинуть их ей в дом. Уж это-то легче, чем распихать по Лондону две тонны ливанского гашиша или смириться с потерей тех двух тонн, что осели где-то в зоне военных действий.

Кто-то похлопал его по спине. Это была старшая сестра, худший из его кошмаров.

– Хитер, нечего сказать! Пытаешься охмурить семью Анабеллы с помощью ее брата – сделал его своим свидетелем да еще куревом снабжаешь, чтобы он был на твоей стороне. А как насчет закона о развращении несовершеннолетних?

– Да ладно, Карен. Маркус не такой уж и ребенок.

– Он-то нет, а вот Анабелла – да. А ты уж женишок на славу: тридцатник разменял, в тюряге побывал, со всех сторон обветрен и обтрепан.

– Обтрепан? Да я-то как блин в масле, вот-вот женюсь на крутой аристократке.

– О да, соришь деньгами, как бильярдный шулер, на девятнадцатилетней женишься. Просто класс!

– Карен, заткнулась бы!

– Хочешь, чтобы я ушла? Пожалуйста.

Она повернулась и быстро зашагала прочь. Но Дэвид знал, что далеко Карен не уйдет, ведь она столько сил вложила в свой наряд, пошитый специально к этому дню. Блеск и яркие краски доминировали: атлас, из которого был сшит ее костюм, состоявший из пиджака и узкой юбочки, просто лучился и сверкал. Дэвиду даже больно было на нее смотреть, светочувствительность явно повысилась, а это говорило о том, что выкуренное начинало действовать. Все вспыхивало вокруг него, хотя он с грустью понимал, что по-настоящему воспламениться ему не дано. Запал маловат. Он надеялся, что кайфа хватит до конца церемонии. Надо готовиться к худшему, раз его родня явилась на бал. Если они прицепятся к Анабелле, свадьба рискует обернуться настоящим кошмаром.

– В чем дело? – Это подошел Тони Хури.

– Сестричка задолбала своей шизой. От этой свадьбы у меня точно предохранители полетят.

Он весь день был сам не свой. Вибрации неминуемой судьбы. Уж скорее бы все закончилось.

– Тони, пойдем занимать места. Наши – в переднем ряду.

* * *

Небольшая церквушка на Фарм-стрит словно пыталась втиснуться в пространство между узкой улочкой и садом. Она была выдержана в хороших пропорциях и внутри довольно скромная, во всяком случае по католическим стандартам. Ее строили в духе викторианской эпохи, с претензией на средневековую элегантность, хотя у Дэвида она почему-то ассоциировалась скорее с выпиливанием лобзиком, чем с мощью средневековой готики. Ближе по стилю к магазину "Либерти", чем к зданию манчестерской мэрии. Сегодня ее наполняли музыка и ароматы. С хоров доносилось женское сопрано, а скамьи по краям украшали белые лилии. Дэвид был чуть ли не готов проникнуться теплыми чувствами к отцам иезуитам, хотя осознавал, что вся эта красота – лишь отголосок тех времен, когда настоятель еще был молод и преисполнен неофитского пыла.

Отец Чарлз все не появлялся, да и Анабелла тоже куда-то запропастилась. Дэвид не хотел смотреть на часы, полагая, что это входит в обязанности свидетеля. Но все же взглянул: опаздывают на двадцать минут. Хор и особенно сопрано старались вовсю, но ведь не ради пения они здесь собрались. Все ждали основного действия.

Тони сидел рядом с Маркусом. Он перегнулся через его плечо и, шлепнув Дэвида по коленке, сказал так громко, что его голос отозвался во всех уголках храма:

– Похоже, она тебя кинула.

Дэвид покивал головой: ну-ну. Помалкивал бы лучше, горластый ублюдок. Но вслух ничего не сказал, а только стрельнул в сторону Тони косым взглядом, которого тому, похоже, вполне хватило, чтобы уняться.

– Прости, – сказал Тони. – Может, мне выйти на улицу и посмотреть?

– От этого она быстрее не появится.

– Но ведь...

Тони пожал плечами. Он не мог бездействовать. Жестами он стал показывать, что надо бы как-то ускорить процесс, он мог бы вмешаться, поторопить или подмаслить, чего бы это ни стоило.

– Ладно, иди, – сказал Дэвид. – Может, мне от этого полегчает.

– Ну да, я и говорю, – расплылся Тони и вскочил с места.

Вместо того чтобы обойти скамьи, он двинулся прямо через центральный проход. До Дэвида то и дело доносился его шумный голос:

– Здравствуйте, миссис Рэмсботтом. Какая у вас красивая шляпка!

Через плечо Дэвид видел, как Тони уже мило болтает с его матушкой. Та вовсю улыбалась, жадно вглядываясь в его бархатные карие глаза и синеватые губы, в решительную складку у его рта, еще более упрямую, чем будь он даже младшим братом Омара Шарифа. Дэвид чуть было не застонал, но вовремя переключился на какой-то мотивчик. Он стал без слов подпевать хору, похоже, какие-то итальянские песни.

Маркус Бэббэдж вытянулся вперед:

– Ты не волнуешься?

– Какой смысл? – повел головой Дэвид. – Невеста, наверное, хочет заставить нас подождать.

– Да, наверное. Но я-то тогда почему так волнуюсь?

– Ты тоже можешь сходить посмотреть, если хочешь.

Маркус оглянулся и выжидающе посмотрел на дверь. Дэвид перевел взгляд на ризницу, откуда в недоумении выглядывал отец Чарлз. Дэвид попытался изобразить бровями что-то типа "ни черта не понимаю", и старик, вероятно, сообразив в чем дело, кивнул и снова исчез.

Глядя через плечо, Дэвид попытался отыскать глазами Тони. Его нигде не было, но зато появилась Карен, стремительно вбежавшая в узкой юбочке и белых туфлях на каблуках. Похоже, что-то произошло. Как только она ворвалась в ужасном волнении, сметая с лавки лилии, Дэвид сразу же заподозрил неладное.

– Там оцепление!

– Что?

– Оцепление!

Она, задыхаясь, смотрела ему прямо в глаза, ведь это из-за него теперь у всех будут неприятности.

– Копы?

Маркус Бэббэдж помотал головой, будто стряхивая что-то:

– Ах ты, блин! Чертовы свиньи...

Дэвид все смотрел назад в сторону придела. Тони уже, наверное, сбежал. Не было смысла отлавливать его у главного входа. Он вышел через заднюю дверь в парк... а потом? Наверняка попался. Да, скорее всего, они схватили его прямо за парком.

Дэвид хлопнул себя по лбу.

– Ну, конечно же, будет оцепление, ведь сегодня снимается какой-то грандиозный фильм на Гросвенор-сквер, я совсем забыл. Вот и все. – И он усмехнулся, глядя на Маркуса, а потом добавил: – Изображают демонстрацию возле американского посольства, ну, против Вьетнама.

Маркус был ужасно взволнован, но, уцепившись за мысль насчет фильма, вздохнул с облегчением.

– А ты откуда знаешь? – спросила Карен с явным подтекстом: ты один знаешь, хотя никто даже и не слышал.

– Отец Чарлз мне говорил, – ответил Дэвид. – Наверное, надо посмотреть, может ли машина Анабеллы сюда подъехать.

Он встал, улыбнулся своим родственникам, сидящим по левую руку от него, затем направо – родственникам Анабеллы. Различия между ними уже почти не замечалось – те же причудливые шляпки, одинаково красные лица у стариков и невообразимые прически у молодежи. Все они смотрели на него в ожидании, и в глазах у них читался один и тот же вопрос: "В чем дело?"

Дэвид широко улыбался, пока не устал, и тогда уже успокаивающе махнул рукой. Хор затянул "Иерусалим" – наконец хоть что-то на английском. Дэвид узнал эту вещь еще по вступлению и запел одновременно с сопрано, так что голос его зазвучал даже громче, чем у солистки: "На этот горный склон крутой..."

У него был сильный голос, возможно, немного грубоватый на высоких нотах, но на низких – просто красивый. "Ступала ль ангела нога..."

Единственное, что ему мешало, так это чрезмерная чувствительность и эмоциональность. Если бы он не прожигал праздно свое время в баре, то мог бы далеко пойти. Он знал, как можно увлечь толпу.

"И знал ли наш агнец святой..."

Он отбивал ногой такт, ступня то ходила в сторону, то очерчивала круг. Собравшиеся в церкви либо смеялись, либо тихонько ухмылялись. Казалось, все успокоились: жених был счастлив, все шло по плану.

Дэвид снова махнул рукой куда-то влево, дескать, надо переговорить со священником: "На пять минут".

Как можно спокойнее он прошел к маленькой дверце сбоку от алтаря и двинулся по узкому коридору. Если бы он прошел еще дальше, то оказался бы внутри помещения, где обитали священники. Дверь была справа от ризницы. Дэвид коснулся ее, и тут до него донеслись изнутри весьма странные звуки.

Отец Чарлз стоял перед зеркалом. Со стороны казалось, что он делает какие-то специальные упражнения для голоса: "Ла-ла-ла-ла, ха-ха-ха-ха, ох-ох-ох".

Священник медленно обернулся, заметив в зеркале отражение Дэвида. Приблизившись, Дэвид со всей силы двинул ему правой рукой в челюсть. Затем перевел дыхание, проверяя большим пальцем, целы ли суставы – удар был не слабый. Старик обмяк и чуть было не испустил дух; так и казалось, что сейчас он улетучится из своего облачения, скинув его грудой грязного белья. На какое-то время Дэвид даже испугался, не убил ли он священника.

Дэвид уже почти раздел отца Чарлза, как тут в дверях показалась его сестрица и произнесла:

– Чтобы мы больше и не слышали о тебе, для семьи ты умер.

Дэвид не нашелся, что и сказать. Скорее всего, это была ее личная инициатива – не могла же она так быстро провести опрос всей семьи. Он кивнул: "О'кей", продолжая стягивать рясу через голову отца Чарлза. Тот не двигался, хотя и дышал.

– Я серьезно.

– Хорошо, не услышите, – ответил он.

Дэвид сунул голову и руки в рясу и посмотрелся в зеркало, разгладил складки и поправил немного съехавший воротник. Крест на шее вполне завершал картину. И последнее – он наклонился и вытащил из своего сброшенного костюма рулончик банкнотов, подарок любимой бабушки. Священник все еще лежал на полу, худой и неестественный в своей наготе.

Дэвид обернулся к сестре и сказал:

– Пока, Карен.

Она заметила сигнальную кнопку рядом с дверью ризницы и какое-то мгновение колебалась, не нажать ли – гражданская совесть призывала ее задержать преступника. Но все же не решилась.

– Пока.

Дэвид чуть ли не вприпрыжку кинулся по коридору, иногда снижая темп до полубега, развевая воздух полами своей черной сутаны. Под конец он уже перепрыгивал через три ступеньки, чтобы скрыться за следующей дверью. Оказавшись на полуоткрытой галерее с колоннами, параллельной линии сада, он попытался рассмотреть, не поднимая глаз, нет ли полицейских машин на Карлос-плейс или с другой стороны парка на Саут-Одли-стрит. На первый взгляд ничего такого не было, потом он заметил нос машины, припаркованной у отеля "Коннот" на пересечении Карлос-плейс и Маунт-стрит, а когда преклонил колена и припал к земле, то углядел и вторую, в воротах публичной библиотеки на Саут-Одли-стрит. Он выпрямился, отсчитал еще пять ступенек и оказался внутри дома священников.

Дэвид не особенно переживал по поводу того, что пришлось вырубить отца Чарлза. Это было платой за четыре часа теологических наставлений, и ни один присяжный его бы не осудил. Вот он и опять здесь, в этом доме, а вот и комната, где священник проводил с ними беседу. Он узнал ее по тусклому блеску дешевого меламинового стола. Вся эта современная церковная утварь свидетельствовала о тщетной попытке создать атмосферу скромности и меланхолии. Дэвид вдруг припомнил всех встреченных в своей жизни капелланов – одного в университете и остальных в тюрьме, где он коротал время вскоре после окончания учебы.

Он отсидел шесть месяцев в 1978-м: три под следствием в Лондоне и еще три в Кенте после приговора. Не так уж и много на самом деле, но ему хватило, а если загребут сейчас, то засветит уже не один год. Так что адью и спасибо за все. Конечно, хорошо было бы жениться на Анабелле, но не для того, чтобы их сексуальная жизнь ограничивалась прикосновением протянутых через стол рук в редкие часы посещений.

Дэвид отодвинул защелку на входной двери и попытался сосредоточиться. Он чуть было не выпрыгнул на улицу, так что потребовалась изрядная доля самовнушения, чтобы вести себя так, как подобает священнику. "Отец Дэвид, отец Дэвид", – повторял он про себя.

– Отец!

На Карлос-плейс стояли уже три полицейские машины помимо той, что была припаркована у отеля "Коннот". Дэвид резко повернул налево, обратно в парк, где, как ему казалось, у него будет больше возможностей уйти. Он не обращал внимания на детский голос, повторявший сзади: "Отец! "

Он медленно шел по направлению к воротам, выходящим на Саут-Одли-стрит, стараясь дышать как можно ровнее, и одновременно пытался определить, сколько же всего пригнали полицейских машин.

– Отец, пожалуйста, можно с вами поговорить? Он почувствовал, что его кто-то дергает за полу рясы, и оглянулся. Перед ним стояла маленькая девочка, лет десяти или, может, двенадцати. Она смотрела на него большими темными глазами и часто моргала.

– Что? – спросил он.

– Отец, я согрешила.

– Да?