Q

Блиссет Лютер

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Благодеяние Христа

 

 

Письмо, отправленное в Неаполь из папской резиденции в Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 1 мая 1541 года.

Мой достопочтеннейший господин.
Из Витербо, 1 мая 1541 года.

Новости, которые Ваша Милость сообщили мне по поводу поражения императора в Алжире и разгрома его войск в Венгрии турками, наполняют мое сердце надеждой, что вскоре мы увидим Габсбурга рухнувшим под ударами его противников, и его неимоверная власть падет. Если добавить к этому известия из Франции относительно намерений Франциска I возобновить войну, то станет ясно, почему я считаю данный момент особо благоприятным для надежд Вашей Милости и Вашего преданного слуги. Никогда прежде император не испытывал стольких трудностей в управлении своими безграничными владениями; никогда прежде его долги у немецких банкиров не были столь громадными и столь далекими от выплаты.
Q

Таким образом, неудивительно, что он пытается вновь объединить христианский мир под своими знаменами, делая уступки протестантским князьям в Германии, дабы они помогли ему противостоять наступлению Сулеймана на венгерских равнинах и на Балканах. Лютеране на данный момент укрепили свои позиции в Саксонии и в Бранденбурге, и император намерен сделать на это ставку, согласившись с тем, что Рим навсегда будет отстранен от этих княжеств.

И все же надежда для тех, кто намерен ослабить власть Карла V, состоит в том, что немецкие князья не поддаются на его лесть и считают его, как и считали, врагом до гроба, с которым можно подписать договор, но на которого нельзя делать ставку как на союзника. Симпатии Филиппа Гессенского совсем не являются для нас добрым предзнаменованием: император полностью закрыл глаза на двоеженство ландграфа лишь для того, чтобы вновь сделать его своим союзником, и этот последний малодушно позволил себя подкупить.

Но в действительности дело обстоит так. Заставить Римскую церковь и протестантских теологов сидеть за одним столом — в этом и заключается замысел Карла V, и он будет осуществлять его любыми средствами. Не осталось никаких сомнений, он готов идти в бой: после того как ему не удалось разбить лютеранских князей, он хочет стать паладином христианского мира, объединенной под знаменем нового крестового похода против турок, и он уверен, что это сделает его непобедимым. На это он намерен бросить все имеющиеся в его распоряжении средства.

К моему величайшему удовольствию, я узнал, что рейхстаг в Вормсе не принес результатов, столь страстно желаемых Карлом: лютеранские доктора по-прежнему с ненавистью смотрят на папский престол и на католические княжества.

Так как я лично знал Лютера и Меланхтона во время их восхождения к власти, могу добавить, что это люди слишком гордые и подозрительные, чтобы согласиться на примирение с Римом. И это играет нам на руку, в соответствии с планами Вашей Милости, одновременно препятствуя сближению между католиками и лютеранами, которое может оказаться для нас фатальным.

Тем не менее опасность может возникнуть скорее не за Альпами, а в самом лоне Святой Римской церкви.

Новое одеяние, в которое Ваша Милость позволила мне облачиться, чтобы я продолжил служить делу Божьему, и привилегированный наблюдательный пост, который я занял, позволяют мне получать информацию из первых рук и собирать элементы мозаики, которыми Ваша Милость научили меня не пренебрегать. И на сей раз необыкновенная прозорливость Вашей Милости оказалась очень полезной.

Можно, однако, со всей уверенностью утверждать, что именно здесь, в Витербо, в патримониуме [46] святого Петра, формируется настоящая партия, склонная к диалогу с лютеранами и способная оказать поддержку устремлениям императора. Ваша Милость назвали их спиритуалистами , ссылаясь на кардиналов, склонных, до некоторой степени, к опасной доктрине Лютера и нового женевского еретика, о котором все сейчас говорят, Жана Кальвина. Однако, хотя витерборская фракция сформировалась вокруг образованнейшего кардинала Пола, я должен сообщить своему господину, что круг входящих туда людей значительно расширился после его назначения управляющим папским патримониумом. И теперь включает в себя интеллектуалов, получивших прекрасное образование, как светское, так и духовное, собравшихся с половины мира и объединенных намерением открывать церковь все новым и новым требованиям коварного Лютера. Благодаря наивной готовности принять любого образованного человека, проявившего желание служить данному делу, усердному слуге Вашей Милости удалось проникнуть в этот круг, став его членом и добившись благосклонности самых блестящих его патриархов: они были очень довольны, заполучив в свои ряды немца, прекрасно знающего все умы и мысли, взращенные в германских университетах.

Однако, если мне будет дозволено изложить свои впечатления, я, без сомнения, могу сообщить, что вдохновителем этой конгрегации считаю английского кардинала Реджинальда Пола. Он снискал себе неувядаемую славу мученика за дело католической церкви, так как был вынужден покинуть Англию из-за схизмы Генриха VIII, и уже это само по себе ставит его ортодоксальность выше всяческих подозрений. Это человек культурный и утонченный, которого невозможно заподозрить в нечестности, искренне верящий в возможность диалога с протестантами ради возвращения их в лоно Святой Римской церкви.

Как я уже упоминал выше, совершенно неудивительно, что император видит в этом благочестивом человеке, слуге Божьем, защитника собственных интересов.

Пол пользуется также благосклонностью кардинала Болоньи Контарини, выбранного Его Святейшеством папой Павлом III для проведения новых переговоров с лютеранами в Регенсбурге после провала рейхстага в Вормсе. К ним мы можем добавить кардинала Мороне, епископа Модены, Гонзага из Мантуи, Джиберти из Вероны, Кортезе и Бадиа из папской курии. Все они придерживаются довольно гибкой линии в отношении протестантской доктрины, проповедуя применение убеждения к братьям, сбившимся с магистрального пути Рима, и являются последовательными противниками борьбы с ними с помощью силы.

Реджинальд Пол, как прекрасно известно Вашей Милости, учился в Оксфорде вместе с Томасом Тором, превратности судьбы которого так потрясли христианский мир. Мученик и друг мученика — его верительные грамоты попросту безупречны. Потом он завершил обучение в Падуе, где к тому же стал прекрасным знатоком итальянских реалий.

Следовательно, нетрудно представить, что он понимает людей образованных, которые его окружают, и, в частности, поэта и переводчика, пользующегося благосклонностью Его Святейшества Павла III — именно в связи с этим Ваша Милость наверняка слышали это имя. Прочный союз между Полом и Фламинио, укрепившийся здесь, в Витербо, по моему мнению, не менее опасен, чем заключенный более двадцати лет назад в Виттенберге между Мартином Лютером и Филиппом Меланхтоном. Когда слепая вера сближается с ученостью и литературным даром, всегда рождается что-то грандиозное: либо хорошее, либо плохое.

Чем скорее я смогу сообщить Вашей Милости последние известия об интригах в Витербо, тем скорее будет удовлетворено мое желание служить Вам.

Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу дальнейшую благосклонность.

Письмо, отправленное в Рим из папской резиденции в Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 18 ноября 1541 года.

Мой благороднейший господин.
Из Витербо, 18 ноября 1541 года.

С глубочайшим удовлетворением я узнал о провале инициативы, выдвинутой в Регенсбурге кардиналом Контарини. Как я и предвидел, лютеране по-прежнему не хотят ограничиться доктриной оправдания одной лишь верой , и вопреки снисходительному желанию Контарини удовлетворить их, искусная дипломатия Вашей Милости смогла предотвратить заключение договора, не допустить его, хотя казалось, он вот-вот будет подписан.
Q

Это стало горьким разочарованием для членов кружка Реджинальда Пола — на их опечаленных лицах до сих пор можно прочесть след, оставшийся после поражения.

Но не время вкладывать шпаги в ножны: опасность, представляемая этими умами, еще не миновала. А теперь мне следует дать Вам самый полный отчет по поводу новой угрозы, чтобы Ваша Милость посоветовали своему слуге, какие меры необходимо предпринять.

Регенсбургский рейхстаг обозначил опасность, которой католическая доктрина о спасении может подвергнуться со стороны еретиков-лютеран.

Как известно Вашей Милости, протестантские теологи, опираясь на ряд неверно интерпретированных цитат из Нового Завета (Мф. 25: 34; Рим. 8: 28–30; Еф. 1: 4–6), утверждают, что только те, кого Бог избрал своими святыми с начала мира, спасутся в день Страшного суда. Значит, вознаграждение за добрые дела, как залог достижения вечного спасения, становится просто иллюзией. Спасение будет гарантировано избранным не за их заслуги, а лишь за божественный дар веры, и ни за что другое. Следовательно, ни одно доброе дело христианина не способно повлиять на этот изначальный дар, предназначенный каждому человеку, в том числе и избранному, чье спасение уже предопределено промыслом Божьим.

Нет необходимости напоминать, какую опасность представляет эта доктрина для всего правопорядка в христианском мире, который, напротив, должен укрепляться благодаря свободе выбора веры или отречения от нее со стороны людей. Более того, я могу без колебаний утверждать, что так называемая доктрина оправдания одной лишь верой является столпом, поддерживающим все гнусности лютеран, совершенные ими за последние двадцать пять лет. Это архитрав их извращенной теологии, и именно он дает им силы без надлежащего смирения бросаться на Святой престол, ставя под вопрос иерархию Римской церкви. И все это из-за оценки поступков людей как бессмысленных и создания церковной власти, которая устанавливает правила и решает, кто достоин войти в Царство Божье, а кто нет. Ваша Милость, без сомнения, вспомнят, что одним из первых преступлений Лютера стало отрицание права папы отлучать от церкви.

Именно то, чего не удалось сделать кардиналу Контарини — исказить и изуродовать католическую доктрину о спасении благодаря добрым делам , сегодня вполне по силам многочисленным последователям кардинала Пола.

В прошлом я уже сообщал Вашей Милости об опасности, представляемой для молодых и наивных душ сочинениями этого молодого женевца, который перенял у Лютера эстафету в рассеивании ереси. Я имею в виду некого Жана Кальвина, автора тлетворнейшего труда «Наставление в христианской вере» , в котором он выдвигает и аргументирует ряд идей, порожденных еретиком Лютером, и главная среди них — о спасении посредством одной лишь веры.

Данный труд и вдохновил самое опасное, по моему мнению, произведение итальянских земель со времен коварных проповедей Савонаролы. И этому мы обязаны извращенным гениям, интеллектуалам Витербо, в среде которых я вращаюсь.

Я имею в виду совсем небольшой трактат, опасность которого значительно превышает его объем, так как в нем в полной мере изложена доступным для всех языком протестантская доктрина оправдания одной лишь верой, словно она не находится в полном противоречии с доктриной церкви.

Нет сомнений, речь идет о попытке круга литераторов и церковников представить на уровне доктрины постулаты, способствующие сближению между католиками и лютеранами, в соответствии с доктриной спасения, которой придерживаются эти последние.

Автор книжонки, о которой идет речь, монах-бенедиктинец, некий Бенедетто Фонтанини из Мантуи, в настоящее время проживающий в монастыре Сан Николо Арена на склоне горы Этны. Но над редакцией текста, представляющего почти буквальный перевод «Наставления» Кальвина, поработали и руки Реджинальда Пола и Марко Антонио Фламинио.

Расследования, проводимые с особыми предосторожностями, позволили мне узнать, что кардинал Пол имел возможность познакомиться с монахом Бенедетто еще в 1534 году, когда, во время бегства из Англии, ему довелось проезжать через монастырь на острове Сан Джорджио Маджоре в Венеции. Фонтанини в то время действительно жил там. Вашей Милости, должно быть, известно, что аббатом монастыря Сан Джорджио Маджоре тогда был не кто иной, как Григорио Кортезе, сегодня являющийся одним из самых пылких сторонников спиритуалистов в папской курии.

К данному прецеденту мы можем добавить тот факт, что два года спустя, в 1536 году, Марко Антонио Фламинио прибыл в тот монастырь, призванный самим Кортезе под предлогом осуществления печати латинского перевода XII тома «Метафизики» Аристотеля.

Итак: кардинал Пол, Кортезе и Фламинио. Все друзья и последовательные сторонники соглашательской политики кардинала Кортезе из Болоньи. Именно их умы породили этот гнусный труд. Если монах Бенедетто из Мантуи и предоставил глину, круг спиритуалистов придал ей форму и превратил в блестящий сосуд, наполненный ересью.

Название трактата говорит само за себя — оно буквально повторяет выражение, несколько раз использованное Меланхтоном в его знаменитых «Loci communes» . [47]

«Благодеяние Христа» , или «Полезнейший трактат о благодеянии Иисуса Христа, распятого ради христиан». Уже в самом названии произведения, редактирование которого было закончено Фламинио на днях, прямо утверждается, что:

«Праведности Христа вполне достаточно, чтобы сделать всех нас праведниками и наследниками его благодати и без наших добрых дел, которые не могут быть добрыми, если прежде, чем мы совершим их, мы не станем добрыми и праведными благодаря одной лишь вере».

Ваша Милость может без труда оценить угрозу, которую распространение подобных идей представляет для христианского мира и, в частности, для Святого престола, если они будут встречены с пониманием. Если же в итоге эта книжонка получит одобрение у виднейших деятелей курии, эпидемия сближения с протестантами вспыхнет в самом сердце Римской церкви. Я не осмеливаюсь и помыслить, какие страшные последствия это будет иметь для политики Святого престола в его отношениях с Карлом V.

Таким образом, я готов к получению новых указаний от Вашей гениальной Милости и уверен, что Вы и на сей раз покажете своему ревностному слуге оптимальный путь.

Лишь в одной вере находя утешение, целую руки Вашей Милости.

Письмо, отправленное в Рим из папской резиденции в Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 27 июня 1543 года.

Мой достопочтеннейший господин.
Из Витербо 27 июня 1543 года.

Я пишу, чтобы сообщить Вашей Милости, что мне доподлинно известно: «Благодеяние Христа» отдали в Венеции в печать. Несколько дней назад Марко Антонио Фламинио возвратился из поездки: он входил в кортеж Святого Отца на встречу с императором в Буссето. Расспросив одного из пажей Фламинио, я получил самые полные представления обо всех его передвижениях. Питаемые мной подозрения полностью подтвердились. Действительно, Фламинио после встречи в Буссето, где он провел весь май, на обратном пути сделал крюк, неожиданно заехав в Венецию. Паж сообщил, что он посетил типографию Бернардо де Биндони, но больше рассказать ничего не мог. В любом случае, я уверен, что речь идет не о чем ином, кроме как о передаче или, возможно, о последней правке вышеупомянутого текста.
Q

С тех пор как год назад папа Павел III поручил заботу о делах возрожденной «Святой службы» [48] престола святого Петра Вашей Милости, исходя из того, что ересь должна пресекаться повсюду, где зарождается, всеми доступными средствами, спиритуалисты стали хитрее. Булла Его Святейшества «Licet Ad Initio» , [49] последующее возрождение инквизиции и, не в последнюю очередь, смерть кардинала Контарини заставили Пола и Фламинио действовать чрезвычайно осторожно. Я подозревал, что они напечатают эту книжонку за пределами Рима; более того, им было прекрасно известно, что в Венеции существует особая свобода печати и книготорговли, и, если у меня до сих пор оставались сомнения относительно визита Фламинио в венецианскую типографию, эти соображения развеяли их полностью.

Моему господину прекрасно известно, каким опасным оружием может стать печать: без нее Лютер до сих пор оставался бы преподавателем никому не известного университета в крошечном и грязном саксонском городке.

В надежде, что вскоре смогу вновь предоставить полезную информацию своему господину, целую руки Вашей Милости.

Письмо, отправленное в Рим из главного торгового дома компании Фуггера в Аугсбурге, датированное 6 мая 1544 года.

Вашей Милости, столь выдающемуся господину, я шлю свои приветствия и наилучшие пожелания, храня надежду, что эти строки, начертанные благочестивым христианином, преданнейшим слугой Святой Римской церкви, не увидят ни одни другие глаза, кроме глаз Вашей Милости.
Из Аугсбурга, 6 мая 1544 года.

Долгие годы дружбы, связывающие мою семью с Вашей Милостью, освобождают меня от обязанности применять фальшивые слова лести, к которой меня обязывает обращение к Вам с просьбой. Уже не раз Ваше Высокопреосвященство соблагоизволяли предоставить мне возможность служить делам Его на территории Германии; уже не раз эта душа была удостоена чести помогать всеми средствами, которые милосердный Бог пожелал предоставить в мое распоряжение на земле, в сделках и в переговорах, осуществлявшихся здесь Вашей Милостью. К подобным услугам можно, без сомнения, отнести и предоставление определенной денежной суммы для агентов, которых Ваша Милость держит в немецких землях и при дворе императора.
Антон Фуггер, слуга Божий

Причем данные расходы обязательно исчезали из бухгалтерских книг нашей компании, словно их и не существовало вовсе, как Вы соблаговолили от нас требовать.

Необходимо довести до Вашего сведения, что наша компания стала объектом чудовищного мошенничества, против которого необходимо как можно скорее применить все необходимые меры. И в силу того что я считаю публичное распространение информации губительным для интересов нашей семьи, я вынужден просить о вмешательстве Вашей Милости.

Не стоит чрезмерно вдаваться в детали этой дьявольской аферы, вам достаточно знать, что некоторое время назад я заметил некое несоответствие в годовых отчетах компании; что-то не сходилось полностью — вопрос нескольких запятых, нескольких незначительных цифр в бухгалтерских книгах. И все же возникло какое-то интуитивное ощущение. В силу обширности интересов Фуггеров в Европе их состояние, уже по определению, практически не поддается подсчетам: представьте, насколько тяжело обнаружить небольшую утечку. Но утечка была, и с каждым прошедшим годом это ощущение усиливалось, приобретая характер подозрения, а постепенно переросло в уверенность. Словно периферийные филиалы компании совершали в отчетах мельчайшие ошибки, словно они округляли в большую сторону количество денежной эмиссии в форме векселей. Вначале я решил, что в этих махинациях виновен один из наших агентов. И все же это было очень странно: прежде чем выбрать человека, которому мы можем доверить наши интересы, мы проверяем его с головы до ног. А зачастую присовокупляем его личное имущество к нашему, чтобы знать: он будет делать все в интересах компании.

Но в действительности я ошибался. Паразит проник извне.

Ваша Милость просто не может представить, сколько времени и усилий потребовалось, чтобы обнаружить злоумышленника: мы были вынуждены послать особых эмиссаров во все филиалы и все агентства Фуггеров, чтобы они в течение целого года наблюдали за их деятельностью. А наших агентств и филиалов по всей Европе в общей сложности больше шестидесяти.

Понадобился целый год, чтобы проследить пути векселей, которые мы выписывали, от одного купца к другому, и понять, где же ошибки в наших счетах. Таким образом мы узнали, что часть векселей, выходящих якобы из наших контор, оказались фальшивыми.

Во всех рассмотренных нами сделках была одна общая деталь — присутствие совершенно безобидного торговца полотном, сахаром и мехами. В связи с тем, что в наших глазах это уже было достаточно подозрительно, мы проследили маршруты его передвижений, и они показались нам весьма странными. Торгуя не слишком ценным товаром, он преодолевал вдвое большие дистанции, чем было необходимо для его дела. Товары из Швеции, которые могли продаться на рынках Антверпена, он вез в Португалию; товары из Бреста, на которые существовал громадный спрос в Англии, заканчивали свой путь на рыночных площадях Гамбурга, и все в таком роде. Короче говоря, наш купец предпочитал периферийные рынки. Вначале мы решили, что подобный выбор диктует ему погоня за прибылями, но затем поняли, что ошибались, так как его цены не слишком превышали средние. Но еще более необычным оказалось то, что он сам являлся кредитором нашей компании, открывшим счет в нашем отделении в Антверпене шесть лет назад.

Его зовут Ганс Грюэб, следовательно, он немец по национальности. И все же мои эмиссары не нашли ни малейших его следов ни на одном из немецких рынков. Выяснилось, что он впервые появился в Антверпене в 1538 году. Мы провели расследование в этом городе, узнав, что его компаньоном является еще более сомнительный и скользкий тип, некий Лой, или Лодевик де Шалидекер, или Элои Пруйстинк, бывший шесть лет назад простым кровельщиком и уже известный властям Антверпена, подозревающим его в ереси.

К настоящему времени мы уверены, что нашли виновных в ужасающем мошенничестве, совершенном по отношению к нашей компании. Правда, нам пока неизвестно, как им удалось изготовить столь совершенные копии векселей Фуггеров, тем не менее мы не намерены больше ждать, еще больше увеличивая свой ущерб.

Причина, по которой я решился просить о вмешательстве Вашей Милости, состоит в том, что в подобной ситуации я не считаю нужным сообщать о своих подозрениях местным властям. Если распространятся известия о том, что на рынках циркулируют фальшивые векселя, нашей компании будет нанесен невосполнимый ущерб. Это вполне могло бы вызвать кризис доверия к нашим делам, и вскоре мы бы увидели, как кредиторы забирают деньги из наших сейфов. Да будет мне дозволено добавить, что это имело бы самые страшные последствия для многих людей, не только для Фуггеров: интересы компании тесно связаны с жизнью многих дворов, в том числе и Святого престола.

К нашему общему счастью, существует приемлемый способ решения проблемы, который удовлетворит все стороны, без нанесения особого вреда.

Как я уже говорил, этот Элои Пруйстинк уже какое-то время подозревается в ереси, так как проповедует и практикует общность женщин, отрицает частную собственность и не признает, как мне сообщали мои информаторы, существования греха. Вплоть до последнего времени ловкость этого ничтожного еретика позволяла ему и его соучастникам постоянно избегать обвинений в богохульстве и отступничестве. Но так как Его Святейшество Павел III возродил инквизицию, поставив во главе ее Вашу Милость, я могу надеяться, что все эти ловкачи будут в конце концов выловлены и подвергнуты суду.

Таким образом, я умоляю Вашу Милость быть настолько великодушным, чтобы просто обратить внимание трибунала «Святой службы» на этих проклятых еретиков и ловких мошенников, дабы пресечь распространение их богохульных идей и одновременно гарантировать, что больше никому не станет известно об ущербе, нанесенном ими нашей компании.

Скромно надеясь на вмешательство Вашей Милости и веря в святость уз дружбы, которые нас соединяют, целую Ваши руки.

 

Базель (1545 год)

ГЛАВА 1

Базель, Жирный вторник 1545 года

— Можешь не подходить ко мне и не жаловаться, что я тебя не предупреждал, дружище Опоринус. Вот уже два года, как я твержу тебе: не спускай глаз с этого Себастьяна Мюнстера. Ученик Меланхтона, настоящий мужик, член, два яйца, capito? Написавший такую «Космографию», какой прежде никто и нигде не видел: география одновременно с приключениями, карты и анекдоты, текст и иллюстрации… потрясающая вещь — просто песня, capito? А ты позволяешь, чтобы ее напечатали эти замшелые пни из типографии «Эрикпетрина», пять тысяч копий за пять месяцев, mica brustulli!

Пьетро Перна — настоящий поток слов на убогом немецком, перемешанном с латынью и итальянским, ворвавшийся без предупреждения в типографию мессира Опоринуса, одного из самых влиятельных печатников всей Швейцарии.

— Мы хотим subito сделать итальянский перевод этого гения или хотим дождаться, чтобы его опубликовал кто-то другой? Что это? — Он хватает книгу с полки и листает ее, едва не разрывая своими жирнющими руками, а потом с отвращением швыряет на стол. Он подходит к Опоринусу и очень неуклюже обнимает его за плечи, потому что по крайней мере на голову ниже него. Размахивая руками, он призывает к всеобщему вниманию.

— Signori, великий Опоринус недавно напечатал книгу, которая гарантирует ему вечную славу! Необыкновенную «De Fabrica» несравненного анатома и рисовальщика Везалия, интересующегося еще и сбором анекдотов о циркуляции крови. Этот шедевр без единой иллюстрации, который заставит в страхе бежать даже самого верного последователя Аристотеля! Ты можешь понять, дружище, что научные трактаты, в которых не показано то, о чем говорится, достойны только му-сор-ной кор-зи-ны?

Он мелькает между столами и нервно потирает руки, в то время как Опоринус бросает на меня виноватые взгляды. Итальянец, один из самых невысоких людей, которых мне доводилось встречать, кроме настоящих лилипутов, чертовски упрямый, почти полностью лысый и не способный ни минуты стоять спокойно, Пьетро Перна — весьма известный в Базеле человек. Кажется, он каждый месяц ходит по типографиям. Лезет с советами, что печатать. Осматривает все новшества и новинки. Безжалостно критикует почти все произведения и, в первую очередь, пополняет свои запасы книг запрещенных и изданных подпольно, которые он, в свою очередь, сбывает в книжных лавках во всех графствах, республиках, государствах и синьориях Северной Италии.

— Станкаро? Брось его, Опоринус, друг мой. Он слишком скучен!

— Скучен, говоришь? — Голос Опоринуса полон удивления и возмущения. — Франческо Станкаро — культурнейший человек, один из лучших знатоков древнееврейского языка. В его последнем сочинении проводятся параллели между анабаптистами и евреями в отношении пришествия…

— Великолепнейший, интереснейший и культурнейший! — Он опускает крошечную ручку и начинает размахивать ею, разгоняя воздух перед собой. — Какие сумасшедшие, как ты думаешь, купят подобное барахло?

— Послушай, ты-то сам думаешь только об этом. Но есть книги, которые в любом случае стоит печатать: из соображений престижа, чтобы заставить замолчать клеветников…

— Единственные соображения престижа, дружище, заключаются для меня в следующем: книги, которые я советую публиковать и распространяю, заставляют печатников трудиться от рассвета до заката. В общем, брось лобовые атаки, диспуты, от которых раскалывается голова, обвинения — все это больше никому не нужно. Ключевое слово сегодня сме-ше-ни-е, capito? Смешение жанров! Вещи, которые оставляют у тебя смутное подозрение, capito? И, даже дочитав до конца, ты не можешь понять, кто ее автор — еретик или ортодокс. Книги, подобные «Благодеянию Христа», которое написано католическим священником, но полно тем, дорогих сердцу любого представителя германской веры. Станкаро! И кто его тебе посоветовал? Наш здешний анабаптист?

Он показывает на меня. Он подходит ко мне. Ряд легких быстрых шлепков по плечу.

— Ах, конечно же! Замысел даже коварен. Не оригинален, но коварен. Этот Станкаро подвергает анафеме анабаптистов. Но там есть и не только общие фразы. Стоящий товар. Хорошо: каким образом можно распространить вашу веру по всей Италии?

Косой взгляд, мой.

— Вы это мне? Моей веры? — Я от души смеюсь и награждаю его ответным шлепком. — Вы слишком плохо меня знаете!

Пьетро Перна поднимается с пола, отряхивая от пыли одежду.

— Puttana miseria, а ты драчун, дружище! Помню, однажды во Флоренции…

Опоринус вмешивается с воистину отеческой заботой: ему прекрасно известно, что, если уж Перна заговорил об Италии, его не остановить:

— Мужайтесь, мессир Пьетро, перейдем к делу. Эти господа ждали меня, а вы проскочили перед ними. Что вас интересует?

Итальянец по-прежнему еще немного снует между столами и полками, хватая книгу на каждом шагу:

— Эта — нет, эта — нет, эта… тоже не пойдет. Эту! — Он стучит по обложке тыльной стороной руки. — Дайте мне двадцать копий этой и сотню Везалия.

В это время колокольный звон напоминает мне, что уже слишком поздно. Я киваю Опоринусу, что еще вернусь, и направляюсь к выходу.

— Нет, подождите. — Визгливый голос Перны и его шаги уже раздаются позади меня. Словно мы и не говорили только что. — Я это вам, подождите. Опоринус должен был дать тебе взглянуть… Третий том сочинений Рабле переведен и стоит в очереди на печать, да? Потом Мигель Сервет, вы, скорее всего, прочли его трактат против Троицы… Да, вас не очень задело то, что я говорил о вере, а?

Он догоняет меня после того, как преследовал где-то с полмили, вытирая носовым платком весь свой широкий лоб:

— Но до чего же вы обидчивы, дружище! Должно быть, у вас, северян, отсутствует чувство юмора?

— Должно быть, — отвечаю я, стараясь подальше отодвинуться от его потной руки, — и вы должны простить меня за тот удар. Но, как вам, должно быть, известно, северяне не любят, когда распускают руки, если не собираются драться.

Итальянец пытается восстановить дыхание после столь длительной пробежки, одновременно стараясь не отставать от моего быстрого шага.

— Мне рассказывали, что вы довольно богаты, что вы повидали столько, что невозможно даже представить, что вы анабаптист и что вы интересуетесь книготорговлей. По поводу анабаптизма, как я понимаю, мне кажется, так оно и есть. А как насчет всего остального?

— Скажем так, если бы и все остальное оказалось правдой, о чем бы вы стали со мной говорить?

— Я бы предложил вам вести со мной дела.

Я качаю головой:

— Последний человек, имевший со мной дело, был казнен несколько месяцев назад или около того. Забудьте об этом, мой вам совет!

Он настаивает, вцепившись той же потной рукой мне в плечо:

— Итальянцы не суеверны, дружище!

— Речь идет не о суеверии. Так происходило и происходит до сих пор: всех, кто имеет со мной дело, ждет страшный конец.

— Но вы-то живы! — кричит он раздражающе высоким голосом. — А мне всегда везет.

Он останавливается передо мной и отступает назад, разводя руками:

— По крайней мере, выслушайте, о чем идет речь! Это касается книги, о которой я упомянул в самом начале, «Благодеяние Христа». На-шу-мев-ша-я рукопись. Согласитесь, вещи, о которых там говорится, годятся лишь для того, чтобы ты заснул мертвецким сном, capito? Всякая чушь по поводу достаточности оправдания одной верой, но что важно — она написана кардиналами. Это означает скандал, capito? Скандал означает тысячи проданных экземпляров.

Я поднимаю меховой воротник куртки, чтобы защитить уши от ледяного ветра.

— Поговорите об этом с Опоринусом, ладно? Я уверен, этот вопрос его заинтересует.

— Опоринус вне игры, дружище. «Благодеяние Христа» — книга, которая будет представлять интерес исключительно в Италии. Такую книгу не опубликуешь в Базеле.

— И где ее печатают?

— В Венеции. Она там действительно печаталась. Но ее вот-вот должны запретить, это вопрос нескольких месяцев, возможно, теперешние издатели вскоре прекратят выпускать новые экземпляры, capito? И возможно даже, что те, кто сегодня ее распространяют; не захотят больше ввязываться в это дело. Вам прекрасно известно, что в Венеции…

— О Венеции мне известно не слишком много. Кто-то рассказывал мне, что там есть каналы, как и в Амстердаме.

Мой непрошеный попутчик неожиданно замирает на месте, словно услышав что-то неприличное. Он вцепляется рукой в кольцо, торчащее из стены, — к таким привязывают лошадей — и медленно поворачивает ко мне голову:

— Вы утверждаете, что никогда не были в Венеции?

Он продолжает вызывающим тоном, так и не отпустив кольца:

— Но тогда все, что мне о вас наговорили, ложь. За исключением того, что вы анабаптист, capito? Но вы попросту не могли видеть невероятные вещи, если к ним не относится Венеция. И конечно же не слишком интересуетесь книготорговлей, если никогда не были в столице книгопечатания. И наконец, вы не так уж богаты, потому что в наши дни никто из имеющих деньги, которые можно потратить, не отказывается от путешествия в Италию.

Какое-то время я смотрю на него, по-прежнему не понимая, в какой момент этот нахальный и неуклюжий человечек стал мне чем-то симпатичен. В любом случае, с ним пора распрощаться, он и так уже завел меня довольно далеко от того места, где я должен сейчас находиться.

— Если вы хотите провести все утро, вцепившись в эту железяку, мне нет до этого ровно никакого дела. Но, что касается меня, я должен до полудня передать на почтовую станцию важное письмо.

Вид у него совершенно убитый.

— Идите, конечно же, дружище! Я уже прекрасно понял, что вы принимаете мое предложение. Вам не нужны никакие другие мотивы и оправдания — это ваш шанс увидеть Венецию.

 

ГЛАВА 2

Базель, Пепельная среда 1545 года

Я провел несколько неуверенных линий, пересекающих холмы за Франш-Конте, там, где она изгибается к Сене, следуя ее руслу, все более широкому и пологому, туда, где корабли поднимаются к Парижу и к морю. Потом — Ла-Манш и английское побережье. Месяц, возможно, чуть больше. Так они смогут бежать от войны, спастись от наемных армий немецких князей, армий вассалов императора, сосредоточенных на границе.

Письмо я отправил.

Письмо, адресованное призраку по имени Гоц фон Полниц, в Лондон.

Никто не говорил об этом открыто, но мы понимали, что конец уже близок. У нас было двести пятьдесят тысяч флоринов, отложенных в безопасном месте. И ощущение, что Фуггер начал что-то подозревать.

Гоц фон Полниц, единственный, кто всегда оставался в тени, вне подозрений, более того, умер несколько лет назад под именем Лазаря Тухера.

Именно ему я доверил судьбу самых дорогих мне людей — Катлин и Магды. К нему они должны были обратиться, как только начнутся неприятности. Судьба Лота — бежать быстрее полицейских ищеек, никогда не оглядываясь назад.

Я как раз сходил с судна, когда ко мне подбежал какой-то мальчишка и отсоветовал возвращаться домой.

— Они стали хватать всех подряд.

Мой договор с Гоцем. Если ему удастся забрать их с собой, он повесит красную занавеску на окно в доме, где мы спрятали деньги.

Гардина была там и, пожалуй, висит до сих пор. Дом принадлежит старому купцу, переселившемуся в Гоа, в Индии. Там были и деньги — сто тысяч флоринов.

Я должен был присоединиться к Катлин и Магде, быть уже в безопасности, прожить в мире остаток своих дней.

Но я не отважился — история постоянно учит меня: все, с кем я имел дело, погибали. Друзья, братья, попутчики. За моей спиной море крови, разлившееся уже давно, в один майский день, и продолжающее разливаться до сих пор.

Томас Мюнцер — замучен и казнен двадцать лет назад.

Элиас, рудокоп, — обезглавлен мечом наемника на грязной улице.

Ганс Гут — задохнулся в карцере, когда поджег собственную постель.

Йоханнес Денк — умер от чумы в этом городе.

Мельхиор Гофман — скорее всего, сгнил в страсбургской тюрьме.

Ян Фолкерц — первый мученик на голландской земле.

Ян Матис из Харлема — разрезан на куски и катапультирован в ивовой корзине.

Ян Бокельсон из Лейдена, Бернард Книппердоллинг, Ганс Крехтинг — подвергнуты пыткам раскаленными клещами, казнены и выставлены на публичное обозрение в трех клетках, повешенных на колокольне Святого Ламберта.

Ян ван Батенбург — обезглавлен в Вилвурде.

Все эти имена — имена мертвых.

Единственный выживший из целого поколения невезучих, людей, которых решила уничтожить сама история. Единственный выживший, вместе с женщинами, придававшими силы сражающимся и питавшими их разум. Оттилия, Урсула, Катлин… Магда спасена… и сейчас живет под другим небом. Прошедшие двенадцать лет были лишь темным пятном в ее жизни, которая осталась позади и от которой ей удалось бежать — от поражения длиной в полвека.

Я последний выживший из целой эпохи, и мне тащить за собой всех своих мертвых — тяжкая ноша, на которую я не хочу обрекать никого больше. А меньше всего — семью, которую я мог бы иметь. Они в безопасности, и это главное. Гоц о них позаботится. Он мне обещал.

Возможно, ты сделал бы все это и для меня, великий маг числа, но это было рискованно, я был подобен зачумленному. Я был тем, кого могли узнать повсюду. Поэтому ты ничего не сказал и снялся с якоря, возможно, сам не желая того. Ты говорил об этом с самого начала: если что-то пойдет не так, мы никогда не знали друг друга, мы не будет помогать друг другу, каждый позаботится о себе. Ты забрал свою долю и ту, что причиталась Элои, для Катлин и Магды. Ты оказался очень благородным сукиным сыном, с добрым сердцем.

Катлин. Этих строчек недостаточно, чтобы все объяснить, — не хватило бы и тысячи писем. Искали меня, а не вас, но они взяли бы и женщин и детей, без всяких сомнений, если бы не Гоц-призрак. А теперь он доставил вас в безопасное место, в Англию, в руки своих английских друзей и их вечно пьяного короля.

Катлин. Возможно, в тот день по моему лицу ты прочла, что все кончено. Что мы больше никогда не увидимся, даже если мне повезет, даже если мне удастся спастись. Потому что древний рок вновь настиг меня и вновь обрек на гибель тысячи друзей вместе с Элои.

Взяли Бальтазара, который больше никогда не увидит своей жены. Взяли Давиона и Дорхута. Взяли Доменика, чья проза умерла вместе с ним. А потом ван Хува, — на этот раз ему не помогли и деньги, и Стенартса, Стевенса, ван Гера. Большой дом опустел. Я снова выжил, и опять лишь один, в очередной раз.

Мы боялись гнева Фуггера Хитрого: мы и представить себе не могли, что нас будет преследовать папа, который нанесет нам смертельный удар.

Он не назвал ни единого имени. Его вольный дух воспарил над истерзанной плотью. Говорили, он смеялся, громко смеялся, смеялся вместо того, чтобы кричать. Я предпочитаю думать так: когда его обволакивал дым, он ломался от смеха, смеялся в лицо монахам-воронам. Но лучше бы он был здесь, чтобы предложить мне рюмочку ликера и те ароматные сигары из Индии.

В этом мое предопределение — выживать всегда, чтобы продолжать жить и после поражения, немного мучаясь время от времени.

Я стар. Каждый раз, когда в небе гремит гром, я дрожу, вспоминая пушки. Каждый раз, когда я закрываю глаза, чтобы заснуть, я знаю, что вновь открою их лишь после того, как меня посетит множество призраков.

Катлин… Она теперь далеко от войны, а я проведу остаток своих дней, прячась среди беженцев половины Европы, на которых, как и на меня самого, охотится папская инквизиция или инквизиция Лютера и Кальвина. Мирных людей, пребывающих со своими стопками книг, своими историями и приключениями — ученых и литераторов, преследуемых священников, баптистов. Я вновь один среди многих, достаточно богатый, чтобы рассчитывать на то, что меня не узнают. Деньги на остаток моих дней… Тысяча флоринов… И никакой стоящей возможности их потратить.

Я стар. Возможно, в этом все дело. Я прожил без перерыва десять разных жизней, а сейчас я устал. Отчаяние уже какое-то время больше не посещает меня, будто душа закрылась от страданий и научилась наблюдать их со стороны, словно читая книгу.

Но все же с этих страниц души иногда сходит Черная Тень, которая всегда сопровождает меня, твердя и повторяя, что никакой цены не достаточно, чтобы заплатить по всем счетам, что ты никогда не перестанешь платить и что нет для тебя убежища. Это партия, которую нужно доиграть до конца, она обязательно должна закончиться, каким бы ни был ее финал: будь что будет. Все, о ком я заботился, в безопасности, я снова остался один. Я и призраки, которые меня окружают. Целой толпой.

Среди них есть и Лодевик де Шалидекер, или Элои Пруйстинк, сожженный extra muros 22 октября 1544 года.

 

ГЛАВА 3

Базель, 18 марта 1545 года

— В Венеции ты можешь заблудиться, даже если уверен, что прекрасно ее знаешь, capito? Ты полностью попадаешь под влияние этого города. Лабиринт каналов, улочек, церквей и особняков, которые появляются перед тобой, словно во сне, без какой-то очевидной связи со всем тем, что ты видел прежде.

Пьетро Перна, как обычно, с головой ушел в разговоры об Италии, открывая бутылку «лучшего в мире вина». Из окна задней комнаты типографии Опоринуса небо Базеля из серого превращается в белое, словно кто-то обесцветил его, но, то ли из-за аромата вина, то ли из-за латинского акцента моего собеседника, мне кажется, что комната залита солнечным светом.

— Разве вы только что не говорили о предполагаемых авторах «Благодеяния Христа», господин Пьетро?

— Точно, — отвечает он, вытирая усы тыльной стороной ладони, — давайте не будет упускать из виду этот принципиальный вопрос. Официально книга анонимна, но говорят, что ее написал брат Бенедетго Фонтанини из Мантуи, а очень глубоко в подполье ходят слухи, что этот труд — плод работы интеллектуалов, близких к английскому кардиналу Реджинальду Полу.

Я сразу же прерываю его:

— Мне кажется, вы не будете возражать, если я попрошу вас больше рассказать мне о событиях в Италии, потому что вся эта история о кардиналах, которые цитируют Кальвина, для меня — темный лес. И возможно, не самое мудрое — пить вино во время нашей дискуссии.

Он выпучивает глаза и наливает себе второй стакан.

— Это вино из Кьянти, мой господин, вы можете пить его, сколько пожелаете, и у вас в голове лишь просветлеет. Мои родители сами разливали его в бутылки, на ферме неподалеку от деревни Гайоле. Это вино, которое удостоилось чести подаваться к столу Козимо Медичи, capito? Бес-по-доб-ный напиток!

Он замечает мой жест и продолжает:

— Давайте перейдем к делу, дружище! Испанский врач Мигель Сервет пишет, что итальянцы во всем отличаются друг от друга: и правительствами, и языками, и костюмами и антропометрическими данными. Нас объединяет лишь ненависть ко всем остальным, трусость в сражениях и высокомерие по отношению к тем, кто живет за Альпами. В отношении веры он утверждает почти то же самое: с одной стороны — те, кто требует примирения с лютеранами, с другой — абсолютная готовность к войне против ереси и возрождение из праха, как птица феникс, «Святой службы». В народе распространена ненависть и к священникам, и ко всем тем, кто питает симпатии к «германской вере», но с полным правом можно утверждать и обратное, capito? Надо также заметить, что большинство крестьян не знают, что такое Троица, они причащаются и празднуют Пасху — к великой радости приходского священника, а всю остальную часть года живут в соответствии со своими суевериями.

Я пытаюсь представить страну, описанную Пьетро Перной, потягивая второй стакан его эксклюзивного продукта. Италия — возможно… Правда, я не могу умереть, не побывав там. Однако у меня складывается вполне определенное ощущение, что многое в моем прошлом проистекало именно оттуда, и не только недавняя гибель Элои и Свободных Духом, которых именно инквизиция описала Карлу V как еретиков, нелояльных граждан и неверующих.

Перна продолжает болтать, сопровождая каждую фразу соответствующим жестом.

— Шмалькальденский союз, лига протестантских князей имеет в Венеции свое посольство, capito? И очень многие предпочли бы, чтобы в Светлейшей республике возобладали лютеранские идеи. Однако нельзя из-за этого потерять город. Благодаря торговле в Венеции есть все, что богатый пожелает купить, все, что душа любопытного пожелает увидеть, все, что возжелает плоть в этой столице разврата, где каждая женщина из пяти занимается или занималась хотя бы бесплатно, из благотворительных соображений, проституцией. Наконец, благодаря книгам там всегда можно набить кошелек, если у вас осталась хоть капля отваги, которая, кажется, полностью отсутствует только у нас, итальянцев.

Третий стакан:

— Раз уж вы заговорили о деньгах, господин Пьетро, у меня есть для вас одна идея. Напишите о Венеции книгу, чтобы вся европейская знать захотела ее посетить, причем подробно опишите там, где можно поесть, где выпить, где искать женского общества, где провести ночь. Я уверен, эта книга будет пользоваться громадным спросом, и хозяева тех местечек, которые вы перечислите, вознаградят ваши труды.

Он вытягивает руки над столом и хватает мои прежде, чем я успеваю убрать их:

— Дружище, прислушайтесь к моему мнению, вы тут только теряете время. Базель, вы это знаете лучше меня, город, где собираются самые передовые мыслители, самые опасные ересиархи, самые мятежные умы Европы, чтобы запутать следы, передохнуть, просто немного подышать воздухом свободы. Все это, будем откровенны, не для вас. Вы человек действия.

— Возможно. Но уж слишком недавно я получил свои последние раны — кожа еще не успела затянуться.

— Тогда выпейте, дружище, лучшего лекарства не сыщешь.

Четвертый стакан: в голове действительно просветлело.

 

ГЛАВА 4

Базель, 28 марта 1545 года

Дом Иоганна Опоринуса достаточно велик, чтобы вместить всех нас. Общество беженцев, окопавшихся здесь, в Базеле, насчитывает человек двадцать: все более-менее известные протестанты — свора бешеных псов, лично знакомых с лучшими умами Реформации, друзья Буцера, Капитона и Кальвина, который именно здесь, в Базеле, напечатал первое издание «Наставления в христианской вере».

Многие из этих ученейших людей выразили свое несогласие с отцами Реформации по поводу создания новой церковной иерархии. Решение Буцера в Страсбурге и Кальвина в Женеве превратить столицы Реформации в города-церкви приветствовалось далеко не всеми. Некоторые из тех, кто бежал сюда, были подвергнуты остракизму своими собственными учителями, теперь занятыми построением новой церкви в замену старой. Новые доктора, которые преподают катехизис… новые дьяконы… новые пасторы и новые старики, следящие за отправлением ритуалов и нравственностью верующих.

Дисциплина — это слово сегодня передается из уст в уста во всех уголках реформируемых земель. Слово, вызывающее недовольство свободных умов — людей неудобных для тех, кто стремится установить новый порядок и иерархию.

Опоринус собрал нас всех здесь, чтобы поговорить, он не сообщал о чем, но я думаю, речь идет о распространяющихся слухах по поводу Вселенского собора, несколько раз объявлявшегося папой, который теперь действительно состоится в конце года.

Единственная важная персона здесь — Давид Йорис, всего несколько месяцев назад возглавлявший общину голландских анабаптистов, но даже он, прибывший сюда с немногочисленными последователями, был вынужден бежать от затягивающегося аркана инквизиции. Бохольт, август 1536 года — совет анабаптистов, Батенбург против всех, против Филипса и Йориса, я хорошо это помню: меч против слова. Не думаю, что он узнал меня — прошло уже почти десять лет.

Я вижу Пьетро Перну, пробирающегося к своему месту: в руках пара книг, которые он листает со скучающим видом, качая головой в такт своим мыслям, словно все происходящее подтверждает самые худшие его опасения.

Присаживаюсь и я, но немного в отдалении. У меня нет ни малейших опасений, ни малейших ожиданий относительно Опоринуса и его друзей. Я высоко ценю труд нашего друга-книгопечатника: Парацельс, Сервет, Социни — опасные авторы, способные причинить неприятности, люди, которыми Кальвин готов пожертвовать, чтобы стать новым Лютером. Но одной лишь храбрости такого рода явно недостаточно, и, даже если время, в которое мы живем, и не позволяет нам ничего другого, я слишком много боролся, чтобы меня хоть как-то волновал теологический диспут.

Наш хозяин делает нам знак прекратить болтовню — он собирается произнести речь.

— Друзья мои, — голос вялый, тон примирительный, — я собрал вас всех сегодня, так как считаю, что всем нам будет необычайно полезен обмен мнениями по поводу события, которое вот-вот должно состояться. — Он повышает голос. — Вы вскоре услышите о созыве собора, в котором должен участвовать весь расколовшийся христианский мир, чтобы выработать статьи соглашения и обсудить возможности примирения между всеми группировками.

Он зачитывает проект соглашения перед всеми присутствующими. Перна зевает в углу, вцепившись в стул, слишком высокий для него — коротенькие ножки болтаются в воздухе.

Опоринус продолжает:

— В любом случае, не можем же мы просто наблюдать со стороны событие такой важности, оставаясь пассивными зрителями. Вполне вероятно, для привлечения к участию в соборе виднейших лютеранских теологов местом его проведения станет город Тренто, расположенный между Римом и немецкими землями, не так уж далеко от нашего Базеля.

— Уж не собираетесь ли вы пригласить всех нас на этот собор? — Тон полон иронии и недоверия — колкость звучит от человека, стоящего напротив Опоринуса.

Печатник качает головой:

— Я не об этом говорю. Но мы можем написать в Женеву Кальвину и его людям, что не желаем оставаться в стороне, что хотим сказать свое слово, хорошо бы что-нибудь напечатать, хотя бы один документ, который станет нашим письмом к католическим кардиналам. Мы должны черкнуть пару строк Сервету в Париж — он может написать что-нибудь для нас по такому случаю.

Из второго ряда встает бледный, тощий мужчина, у него французский акцент; Опоринус, должно быть, знакомил нас, но я не запомнил его имени.

— Вы ведь не верите, что Лютер, Меланхтон и Кальвин на самом деле собираются участвовать в этом соборе?

— А почему бы и нет? Раз уж кардиналы решили созвать собор, это значит, они обеспокоены распространением Реформации и согласны на компромисс, возможно даже, до некоторой степени согласны на переговоры…

Леру — вот как его зовут! — восклицает:

— Если Лютер явится на этот собор, ему оттуда не вернуться. Это же относится и ко всем остальным. Если они приблизятся к папистам на расстояние пушечного выстрела, тем не справиться с искушением. Они попросту схватят их и сожгут. Мы их слишком хорошо знаем…

Кивки, несколько гримас, Перна болтает ногами и лениво листает книги у себя на коленках.

За спиной француза поднимается Йорис, высокий и белокурый, размахивая белоснежной рукой:

— А я вам скажу, что, если Кальвину и Лютеру удастся наложить руки на кого-то из присутствующих, с ними обойдутся точно так же. Что для нас этот собор? Даже если он действительно состоится и если им когда-нибудь удастся добиться соглашения с Римом, это станет губительным для каждого, кто целиком и полностью не согласен с их доктринами. Что будет с Мигелем Серветом, с Лелио Социни, с Себастьяном Кастельоном? — Взгляд Опоринуса настойчиво обегает лица присутствующих. — Что будет со всеми нами, братья?

С самого крайнего места в конце ряда в дискуссию вмешивается проповедник из Базеля, Сере:

— Никакого соглашения не будет, Опоринус, потому что паписты никогда не откажутся от доктрины оправдания per opere, а Лютеру и Кальвину обязательно выдвинут вопросы о власти антихриста-папы, индульгенциях, купле-продаже веры…

— Наверняка-то этого мы утверждать не можем, Сере. В Италии есть множество кардиналов, которые благосклонно смотрят на примирение с протестантами и высоко ценят лютеранскую теологию. Уже существуют и сочинения по этому поводу, возможно, и небольшие труды, но от этого не менее важные. Все вы читали «Благодеяние Христа». Говорят, его автор — священник, за спиной которого стоят итальянские писатели и ученые и даже один кардинал. Эти факты, братья, мы попросту не можем игнорировать. Возможно, на этом соборе появится реальная возможность воссоединения и радикальной реформы Римской церкви. Я повторяю, мы не должны оставлять инициативу только Кальвину и Лютеру. От этого зависит наша свобода. — Его взгляд бегает по разгоряченным лицам, пока не останавливается на лысине Перны. — Нам бы хотелось выслушать ваше мнение, господин Перна, вы лучше всех нас разбираетесь в итальянских реалиях.

Коротышка вытягивает свои крошечные ручки — он не ожидал, что его ввяжут в это дело, — чешет лоб и поднимается на ноги, но даже после этого не возвышается над головами остальной аудитории.

Долгий вздох:

— Signori, я слышал много красивых слов, но никто так и не коснулся самой сути проблемы. — Все смотрят на него в изумлении, подавшись вперед, чтобы разобрать непривычный итальянский акцент. — Вы можете написать или выдвинуть на обсуждение самые выдающиеся теологические работы столетия, если от этого вам станет спокойнее, но вам никак не изменить реальности, а она такова, signori: судьбу этого собора решат не вопросы религиозных доктрин, а политические проблемы.

Повисает гробовое молчание, крошка Перна не признает полумер: мне кажется, он вот-вот лопнет, если не выскажет все, что думает.

— Если этот собор и состоится, это произойдет только из-за давления, оказываемого императором на папу. Габсбург хочет объединить католиков и протестантов, потому что империя ускользает у него из рук, а турок Сулейман — мужчина, который, как говорят, может удовлетворить двадцать женщин за одну ночь и которого почему-то никто не прозвал Великим*, — доставляет ему серьезные проблемы. Карла не волнует, договорятся ли между собой теологи или нет, он хочет объединить всех христиан для сопротивления туркам и вернуть контроль над собственными границами. — Он кивает головой: — А теперь послушайте меня внимательно: там, в Риме, множество кардиналов, которым очень нравиться сжигать людей. Но не стоит думать, что эти святые люди умирают от желания поджарить Лютера, Кальвина, Буцера и всех присутствующих. Потому что, видите ли, пока эти еретики, как они их называют, продолжат маячить на горизонте, они могут преспокойно натравливать инквизицию на самых неудобных интеллектуалов, в первую очередь своих политических противников внутри католической церкви. С начала времен внешних врагов использовали для того, чтобы держать под угрозой внутренних. Опоринус совершенно прав, когда говорит, что существует партия кардиналов, благосклонно относящихся к диалогу с протестантами, и именно на них император делает ставку, стремясь реализовать свой проект. Но давайте посмотрим, кто собрался с другой стороны. — Перна считает, загибая жирные пальцы. — Так, у нас есть германские князья, которые повторят то, что скажут Лютер и Меланхтон. У них, именно для того, чтобы сохранить автономию от Рима и императора, нет никакого интереса посылать на конгресс своих теологов. Более того, если на соборе их сочтут отступниками, императору больше не придется кричать lese-majeste и спокойно наблюдать, как он теряет свои немецкие княжества. Потом есть еще король Франции, а это значит — и все французские кардиналы: двадцать лет войны ярко свидетельствуют о ненависти Франциска I к Габсбургу. Значит, разве будут французские кардиналы голосовать за объединение христиан? Наконец, есть еще и римские кардиналы из инквизиции, которым по душе современная жесткая политика и которые напрочь отметают возможность диалога с протестантами.

Перна переводит дыхание, лица присутствующих окаменели, словно в комнату вошел дрессированный медведь. Через миг итальянец снова бросается в атаку:

— Собор, signori, станет сведением счетов между правителями Европы. Пишите, сколько вам угодно, пишите свои теологические трактаты, но знайте, что ни вам, ни Кальвину, ни Лютеру не сыграть ведущих партий в этой игре. Если вы хотите выжить, вам придется выдумать что-нибудь новенькое.

* * *

— Мессир Пьетро, подождите!

Коротышка прекращает ковылять по грязи, поворачивается, видит меня и возвращается на середину улицы.

— Ах, это вы. Я думал… — Расстояние не позволяет мне расслышать конца фразы.

Теперь я пытаюсь держаться рядом с ним:

— Что вы имели в виду? Вы хотели сказать, что надо думать о чем-то другом?

Итальянец улыбается и качает головой:

— Идемте со мной. — Он тащит меня за руку к повороту, и мы углубляемся в переулок. Его нелепая прыгающая походка вызывает у меня совершенно нетактичную улыбку. Как ни странно, этот человечек всегда умудряется поднять мне настроение.

— Послушайте, дружище. Здесь больше нечего делать. Все ваши друзья… — Он прерывается, заметив мою поднятую руку: — Простите меня, друзья мессира Опоринуса — милейшие люди, но они ровно ничего не сделают. — Черные глазки всматриваются в шрамы на моем лице, словно в поисках чего-то. — Их волнуют лишь расхождения и совпадения их точки зрения с мнением Кальвина. А такие люди, как вы, дружище, прекрасно понимают, что все в мире устроено совсем по-другому, capito?

— Чего же вы хотите добиться?

Он вновь тащит меня за руку:

— Идемте! Не будем ходить вокруг да около: если нужен итальянский книготорговец, чтобы рассказать им, как обстоят дела, это значит, что эти светлейшие головы не видят дальше собственного носа! Пишут теологические трактаты для других докторов, capito? Но если вдруг одним прекрасным днем они окажутся, всем скопом, привязанными к столбу на костре, возможно, у них наконец-то откроются глаза! Только тогда будет слишком поздно. Я хотел сказать, друг мой, что жребий брошен. В Германии вы достаточно порезвились, к тому же вы руководствовались и высшими идеями, потом были голландцы, эти непревзойденные весельчаки, безумные, как понесшие лошади, теперь еще и французы со швейцарцами, и Кальвин, становящийся звездой, символом восстания против папства. Все это вздор, мой господин: власть, только власть — вот за что все они перережут друг другу глотки. Ради бога, не поймите, что старый Лютер не верит во всю эту дребедень. Я и не утверждаю, что наш мужественный Кальвин не убежден во всей этой глупости, но они всего лишь пешки. Если они не будут устраивать правителей, эти черные вороны станут никем, я вам говорю, ни-кем!

Я освобождаюсь от его хватки, опьянев от его слов.

Перна пожимает плечами и разводит свои невероятно короткие ручки:

— Я занимаюсь своим делом, capito? Я книготорговец, постоянно в разъездах, вижу уйму людей, продаю книги, раскапываю таланты, зарытые под горами бумаги… Я пропагандирую идеи. Моя работа самая рискованная в мире, capito? Я несу ответственность за распространение идей, возможно, самых опасных, capito? — Он указывает в направлении дома Опоринуса: — Они пишут и печатают — я распространяю. Они верят, что книга ценна сама по себе, верят в красоту абстрактных, оторванных от жизни идей.

— А вы нет?

Одного взгляда достаточно.

— Идея ценна, когда она распространяется в нужном месте и в нужное время, друг мой. Если бы Кальвин напечатал свое «Наставление» три года назад, король Франции попросту сжег бы его и глазом не моргнув.

— Я пока все еще не понял, к чему вы ведете?

Он нервно подскакивает на месте:

— Diavolo, вы слушаете или нет?! — Он вытаскивает из сумки, с которой не разлучается, пожелтевшую книжонку, — Возьмите «Благодеяние Христа». Маленькая, удобная, понятная, прекрасно умещается в кармане. Опоринус и его друзья видят в ней надежду. Но вы, хотя бы вы понимаете, что вижу в ней я? — Небольшая пауза, чтобы произвести нужный эффект. — Войну. Это выстрел в упор, это потенциальное оружие. Вы считаете, что это шедевр умственного труда? Это посредственная книжонка, перемывающая косточки очень многим и синтезированная из «Наставления» Кальвина. Но в чем же ее сила? В том, что она, в отличие от католической доктрины, зиждется на оправдании per sola fede. И что это значит? А то, что, если эта книга распространится и станет популярной, в первую очередь, среди кардиналов и теологов, возможно, вам, Опоринусу и его друзьям инквизиция не будет дышать в затылок и наступать на пятки остаток ваших дней! Если эта книга заслужит одобрение нужных людей, фанатичные кардиналы рискуют остаться в одиночестве, capito? Книги изменяют мир, лишь если мир способен переварить их.

Он переводит дыхание и смотрит на меня с минуту, кажущуюся вечностью, прищуренными глазами:

— А если следующий папа будет склонен к диалогу? А возможно, он будет еще и противником методов «Святой службы»?

— Папа всегда папа.

Он делает неодобрительный жест.

— Но остаться в живых и иметь возможность так рассуждать — лучше, чем быть сожженным на костре.

Он уже готов подхватить свою сумку и уйти, но и на этот раз я останавливаю его:

— Подождите.

Он останавливается. Кажется, у этого крохотного человечка и пот, и сила исходят из всех пор. Во взгляде есть что-то от Элои, в решительности — от Гоца фон Полница.

Он улыбается:

— Скажу-ка я вам, вам стоит отправляться в Италию как можно скорее, пока пыль и грязь этого города окончательно не засорили вам мозги.

— Шлюхи, совместное дело, запрещенные книги и папские интриги? И вы мне это предлагаете?

Он слегка подпрыгивает, уже удаляясь и пытаясь ускорить шаг:

— А что еще придает жизни смак?

 

ГЛАВА 5

Базель, 28 апреля 1545 года

— Я слышал, вы уезжаете? Может быть, поговорим о делах?

Он жизнерадостно смеется и проводит меня в гостиную, где потрескивает огонь и для нас приготовлены два кресла.

Непременная бутылка вина — уже на столе. Все почти так, как я ожидал.

Он потирает руки, наклоняясь вперед, весь во внимании.

Я не могу сдержать улыбки, глядя на этого человечка.

— Если я должен вложить свои деньги, надо хотя бы объяснить мне, что у вас на уме.

Он энергично кивает:

— Конечно же, обязательно. Но вы в обмен скажете мне, что заставило вас согласиться.

— Мне это кажется вполне приемлемым.

Вприпрыжку он отправляется к своей сумке, из которой вытаскивает пожелтевшую книжонку.

— Вот она — «Благодеяние Христа» брата Бенедетто из Мантуи. Это событие года! Биндони отпечатал ее в Венеции в сорок третьем и смог довести тираж до нескольких тысяч экземпляров. Я сам участвую в ее распространении: мой контракт с Биндони гарантирует мне половину прибыли.

— Давайте ближе к делу.

Встав на цыпочки, он придвигает свое кресло к моему, а на лице у него прехитрейшее выражение, как у торговца мехами, который собирается впарить их шведу. — У Биндони есть мужество, но не хватает денег, которые расширяют, кругозор. Пожалуй, лучше я объясню это так. В Венеции часто встретишь книгу, скажем так, далеко не ортодоксальную — венецианцы пытаются остаться независимыми от папы даже в религиозных вопросах, в ином случае Биндони не отважился бы напечатать «Благодеяние». Но, если кто-то с головой и с малой толикой практической сметки и наглости, которые позволяют ему путешествовать по свету, займется распространением этой книгу в Италии: в Ферраре, Болонье, Модене, Флоренции… он получит практически неограниченный рынок.

— Гм. Хорошо бы увеличить тираж. А вы уверены, что этот Биндони захочет нам помочь?

— Почему бы нет? Венецианцы всегда и везде чуют прибыль, и, даже если он не заинтересуется, всегда можно найти другую типографию, capito? Венеция — столица книгопечатания.

Он замолкает, отыскивая признаки одобрения в выражении моего лица.

На улице группа студентов затягивает похабную песню, разносящуюся далеко по кварталу.

Другие мили, другие земли, другие города.

— Я думал, это мне придется путешествовать по Италии, распространяя книгу.

— Мы разделим работу поровну, capito? Я возьму на себя округу Милана и Рим. А вы оккупируете северо-восток, Эмилию и Флоренцию. Но, без сомнения, кто-то должен ездить и в Венецию, контактировать с печатниками, заставлять их работать над «Благодеянием». Прислушайтесь к моему мнению, эта книга будет продаваться миллионными тиражами.

Косой взгляд.

— Я всю свою жизнь боролся с Лютером и кардиналами, а теперь вы пытаетесь заставить меня работать на кардиналов, обожающих Лютера?

— Весьма высокооплачиваемая работа, дружище. К тому же очень полезная для тех, кто, как и мы с вами, считает, что пусть уж лучше книги и идеи распространяются свободно, без вмешательства трибунала инквизиции. Я не уговариваю вас жениться на авторах этой книги, но лишь помочь им, немного облегчить им жизнь, а возможно, и спасти ее, capito?

И вновь тишина, только треск огня и скрип повозки, проезжающей по улице. Итальянец прекрасно знает свое дело, приводит очень веские аргументы. Он разливает вино и предлагает мне бокал. Вздох, а потом — неожиданный переход к почти братской интонации:

— Друг мой, вы же не хотите провести остаток своих дней в Базеле? Неужели вам не надоели все эти бесконечные дискуссии? Вы человек действия, об этом свидетельствуют и ваши руки, и ваш взгляд.

Легкий намек на улыбку.

— А о чем еще вам говорит мой взгляд?

Он понижает голос:

— То, что вам не так уж важно, как развиваются события, но прекрасный пейзаж еще способен очаровать вас. И что именно поэтому вы решились на эту авантюру. Иначе вы бы попросту не пришли ко мне, или я ошибаюсь?

Перна — очень своеобразный человечек, практичный и мелочный, но в то же время способный очень точно судить о людях. Философская мудрость в нем соседствует с практичным взглядом на вещи — сочетание, которое мне редко доводилось встречать в людях.

Я посасываю вино — сильнейший аромат заполняет мой рот. Я не прерываю его: я уже успел понять, что не так-то просто остановить его словесный поток.

— Ты знаешь и людей образованных, и военных. Ты боролся за то, во что верил, и проиграл, но сохранил жизнь. Пойми меня, я говорю о вкусе жизни, который есть у таких людей, как мы с тобой, о неспособности остановиться, удобно устроившись в какой-нибудь дыре в ожидании конца. Весь смысл и заключается в том, что мир — не рыночная площадь, на которой лицом к лицу толпятся целые народы и отдельные личности: от самых бесцветных до самых эксцентричных, от головорезов до правителей. И каждый со своей уникальной историей, которая происходит в контексте всех остальных. Вы, должно быть, познали смерть и потери. Возможно, где-то там, скорее всего, в северных землях, у вас есть семья. И без сомнения, множество друзей, потерянных по дороге, которых вы никогда не забудете. А еще счета, по которым надо заплатить, те, что остались открытыми.

Свет очага освещает половину лица, превращая его в сказочное создание — мудрого и в то же время хитрого гнома или, быть может, в сатира, шепчущего тебе на ухо свою тайну. Его крошечные глазки блестят в отблесках пламени.

— Именно об этом и идет речь, capito? О том, что невозможно остановиться. Это неправильно. Так не должно было случиться. Мы должны были сделать другой выбор, уже давно, сегодня уже поздно. А все это любопытство, дерзкое, упрямое любопытство — желание узнать, чем закончится история, как завершится жизнь. Это связано со всем и ни с чем. Не жажда прибыли влечет нас по миру, не только надежда, война… или женщины. Что-то иное. То, чего ни я, ни вы никогда не сможем описать, хотя знаем это слишком хорошо. Даже сейчас, в этот момент, когда, кажется, мы слишком удалились от сути дела, у вас по-прежнему остается желание узнать конец. Увидеть что-то еще. Терять уже нечего, когда потеряно практически все.

Вымученная улыбка, должно быть, все это время блуждала у меня на лице. Но она родилась из ощущения, которое возникает, когда слушаешь старого друга.

Он слегка касается моей руки:

— Завтра я отправляюсь в Милан — я еду туда продавать книги Опоринуса. Мне придется немного задержаться там, чтобы закончить кое-что из давно отложенных дел. Потом я отправлюсь в Венецию. Если вас соблазнило мое предложение, встретимся в книжном магазине Андреа Арривабене, под вывеской с колодцем, запомните это имя… Почему вы смеетесь?

— Ничего, просто я подумал, какие совпадения бывают в жизни. Под вывеской с колодцем, вы говорите?

— Именно так. — Он смотрит на меня с явным недоумением.

Я допиваю бокал. Он прав: мне сорок пять, и терять совершенно нечего.

— Не волнуйтесь, я буду там.

Письмо, отправленное в Рим из Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 13 мая 1545 года.

Мой достопочтеннейший господин.
Из Витербо, 13 мая 1545 года.

Я пишу Вашей Милости, чтобы сообщить, что жребий брошен. Реджинальд Пол действительно намерен сделать первый шаг.
Верный соглядатай и слуга Вашей Милости

Как, без сомнения, уже известно Вашей Милости, Его Святейшество Павел III возложил на Пола задачу разработать проект документа, отражающего задачи собора, который должен открыться в декабре.
Q

Именно поэтому сегодня я изыскал способ подслушать разговор между англичанином и Фламинио, в котором они обсуждали данный документ с почти нейтральным названием «О соборе».

Думается, что первый довод, приведенный англичанином, заключается именно в доктрине оправдания верой. Для изложения проблемы он использовал безобидные и совершенно невинные слова, но тем не менее тенденциозные, ведущие к сближению между протестантской и католической доктриной. Таким образом, уже совершенно очевидно, что этот кардинал желает изначально склонить отцов, участников собора, к компромиссу с лютеранами.

Печать и распространение «Благодеяния Христа» ныне проявились в своем истинном свете — как часть далеко идущей, великолепно спланированной стратегии.

Вот уже два года Пол и его друзья сеяли в данной области семена своих криптолютеранских идей, опираясь на эту гнусную книжонку и вызывая дебаты по поводу ее содержания, а теперь надеются пожать плоды в Тренто.

И да охранит Господь Всемогущий нас от несчастья, просветив душу и разум моего господина и посоветовав ему необходимые превентивные меры.

Целуя руки Вашей Милости, всецело отдаюсь в Ваше распоряжение.

 

Дневник Q

Витербо, 13 мая 1545 года

На фреске я одна из фигур на заднем плане.

В центре стоят папа, император, кардиналы, европейские князья и принцы.

На полях агенты, скромные и незаметные, просовывающие головы в просветы между тиарами и коронами, но в действительности поддерживающие всю композицию картины и заполняющие пространство, совершенно не привлекая к себе внимания и позволяя великим мира сего занять весь центр.

Представляя все это перед глазами, я решился взяться за эти записки.

В течение всей своей жизни я никогда не писал ни строчки о самом себе: в прошлом нет ни единой страницы, которая могла бы бросить тень на настоящее — за мной никогда не оставалось ни единого следа. Ни одного имени, ни одного слова. Лишь воспоминания, которым невозможно поверить, потому что это воспоминания призрака.

Но сейчас ситуация изменилась: сегодня все гораздо труднее и рискованнее, чем в Мюнстере. Годы, проведенные в Италии, научили, что дворцы столь же опасны, как и поля сражений, только там шум войны приглушен, поглощен шелестом голосов переговоров и убийственной остротой умов.

В римских палаццо все далеко не так, как представляется с первого взгляда.

Никто не в силах воспринять всю картину целиком, увидеть и главных героев, и задний план — завершенное произведение. Никто, кроме тех, кто держит в руках нити интриги, таких людей, как мой господин, как папа, как деканы «Святой коллегии».

Для памяти: все понимать, записывать, не упускать из виду малейшие детали, которые могут оказаться ключевыми моментами всей стратегии.

Детали картины: опасная книга, неминуемый собор, очень могущественный человек, самый тайный и надежный агент.

О «Благодеянии Христа».

Книга была напечатана около двух лет назад. Она сразу же вызвала самые ожесточеннейшие споры — еще кардинал Червини запретил ее в своей епархии, — несмотря на официальное запрещение, она постоянно продолжала ходить по рукам, распространившись очень широко.

Члены витербоского круга прикидываются, что им ничего не известно, но в то же время готовятся выдвинуть тезисы из этой книги на Тридентском соборе. По словам Реджинальда Пола: «Для всякой идеи существует свое место и время, которые, если тщательно выбирать их, могут предотвратить возникновение новых трибуналов». Пол надеется со временем одолеть Караффу: распространение реформаторских идей против воссоздания инквизиции.

Может ли книга «Благодеяние Христа» стать обоюдоострым оружием, которое ударит по тем, кто сковал его? И как?

Сделать так, чтобы собор начался как можно скорее, и запятнал ее авторов? Приписать ее Полу и кругу его друзей?

Нет, англичанин будет все отрицать: ему слишком верят, чтобы обвинить его в ереси, к тому же нет никаких доказательств, что он написал эту книгу. Если же он оправдается, он станет сильным, как никогда прежде. Мой господин это прекрасно понимает — он слишком благоразумный человек, чтобы предоставлять подобную возможность своему главному противнику.

Лучше наоборот — расставить сеть, в которую один за другим попадутся все кардиналы, симпатизирующие реформаторам. Пусть эта книга так и переходит из рук в руки, из библиотеки в библиотеку, оскверняя каждого, кто к ней прикоснется. А когда невод вытащат, все крупные рыбы будут выловлены за один раз. Нужно, чтобы она осталась в обращении, даже если собор предаст ее анафеме, пусть друзья Пола читают ее и восхищаются ею так же, как восхищаются выдающимся умом англичанина. В это время Караффа будет действовать, шаг за шагом создавая свою машину, которая позволит ему поразить их всех одним ударом. Да, именно так рассуждает мой господин. Но подобная игра может выйти из-под контроля, став слишком сложной и грандиозной даже для столь уникального разума.

О соборе

29 июня 1542 года — опубликована папская булла о созыве Экуменического, или Вселенского, собора.

21 июля 1542 года — папская булла «Licet ab initio», учреждающая «Святую службу».

Между этими двумя датами возобновилась война между Карлом V и Франциском I.

В связи с этим представляется: если не собор, то война, и не слишком важно, война с применением оружия или война разумов.

Трактат «О соборе» — завуалированная защита основных идей «Благодеяния Христа». Кардиналы-спиритуалисты хотят превратить Тридентский собор в основную арену сражения по вопросу оправдания одной лишь верой. Собор должен стать силой, противостоящей инквизиции, набирающей силу под руководством хитрумного Караффы. Нет сомнений, моему господину удастся сделать все возможное, чтобы идеи «Благодеяния» были осуждены еще до начала дискуссии.

О Караффе

Можно только удивляться, как Везалий, этот некрофил, оказался в окружении такого человека, чей взгляд простирается далеко за горизонты и видит не только эту грешную землю. Возможно, все дело в страхе, который он вселяет. Или Божественная благодать и непостижимый божественный Промысел скрыли жестокость за внешней красотой.

Что это за человек?

Мой господин — монах, непревзойденный мастер притворства и лицемерия, рожденный, чтобы повелевать, вначале ставший священником, а уж затем — нищим театинцем, по собственному желанию. Враг императора, еще в детстве поставивший его на колени, и уже тогда ненавидевший его. Обладатель интуиции, которая могла бы показаться дьявольской, если бы не его известная преданность вере.

Главный архитектор «Святой службы», воссозданной для него и под его началом, блюдущий ее тайны и цели, лелеющий ее, как любимого ребенка, с безграничной энергией, в возрасте, когда большинство мужчин уже давно лежат под землей в обществе червей. Настоящий апостол всего того, что приводит его в восторг. Война спиритуалистам, внешняя и внутренняя борьба, без отдыха и пощады, против любых соблазнов ереси, в какой бы форме они ни проявлялись.

Кто же он такой?

О себе

Око Караффы.

 

ГЛАВА 6

Сен-Готардский перевал, 17 мая 1545

Мне совсем не стоило делать этого. Смогу ли я теперь контролировать свои поступки, мысли?

Необычное, прекрасное, пугающее видение.

Или я сумею полностью предать самого себя?

Густые леса Швейцарского плоскогорья на всем пути вплоть до Ааре, потом медленное продвижение на плоской и широкой барже мимо Ольтена, Цюриха и, наконец, к Люцерне, в самые ее низовья — в темное озеро кантона, где она сливается с Реусом. Оттуда — на муле, вернее, на двух мулах — один для багажа и для книг Перны, через зубчатые могучие хребты, возвышающиеся вокруг мрачной горы Пилата вдоль перевалов, зачастую с трудом проходимых, но все же пригодных для передвижения людей, повозок и животных. Вверх и вниз по этому обязательному для всех переходу, окруженному остроконечными вершинами, которые отчетливо видны в чистом колюще-холодном воздухе, разрезаемом на заоблачной высоте лишь орлиными крыльями: залитые солнцем склоны, альпийские луга, роскошнейшие дикие леса, ясное весеннее утро, я впадаю в пьяный восторг от высоты. Я смотрю на неприступную преграду к новой жизни, перевал, ведущий от Андерматта к Айроло, Сен-Готард, стерегущий итальянские земли.

Должно быть, я совершенно сошел с ума. Старый безумец, кубарем спускающийся с этих гор в величайший бордель мира, обращенный лицом к туркам.

Нелепое и прекрасное зрелище.

Неожиданно паника заставляет онеметь конечности. Косуля молнией мелькает между деревьями.

Мне стоило умереть прямо сейчас. В экстазе страшной эйфории, потеряв способность к движению под горячим солнцем, согревающим старые ноющие мышцы. Сейчас. Забыв, кто я такой. Без планов на будущее, без двух тяжеленных сумок с книгами. До того, как вернется нелепая покорность судьбе, до того, как свихнувшийся разум вернется на спину этого мула. Две сумки… Я смотрю на крутые итальянские долины, спускающиеся на равнину к морю. Мне предстоит встреча с призраками под вывеской с изображением колодца. Пойдем со мной, кровельщик, потому что я уже не знаю, кто я такой. И мои ноги не так прочны, как прежде. Увы, теперь уже нет.

* * *

Бергамо, Республика Венеция,

25 мая 1545 года

Должно быть, все это — лишь результат нескольких затяжек длинных свернутых листьев из-за моря, душистых сигар, которые я привез с собой из голландских земель. Могли ли они вызвать столь сильное чувственное потрясение?

Я до сих пор взволнован. Но скорее всего, это страх, вызванный головокружением человека, оторванного от земли, очарованием неизвестного, новыми возможностями, необычностью окружающего и каким-то глубинным зрением. Совсем не похоже на опьянение от вина, пива или спирта. Без тумана в голове, смешения мыслей и безумной говорливости.

Словно внутри тебя просыпается другой человек, который моментально исчезает, не оставляя ни малейшего следа, только лишь постоянно преследующие тебя вопросы.

Вдоль по реке Тичино спуститься до деревушки Бьяска. Оттуда в сопровождении проводника вдоль по горным тропам — на восток в направлении Кьявенны по долинам рек Каланки и Мезолчины. Надо, по поручению Перны, доставить книги ссыльным реформаторам, хлынувшим из Северной Италии в Швейцарскую Республику.

Дальше по берегам реки Меры, местам болотистым и труднопроходимым, зачастую заваленным древними оползнями, где суша смешивается с водами озера Комо, а высочайшие бесплодные горы еще больше затрудняют туда доступ. Кьявенна — ключ к господству в долинах, но, если бы не ее выгодное стратегическое положение и не автономия, привлекающая беженцев, совсем не тот город, который стоило бы рекомендовать путешественникам.

Двухдневная стоянка, чтобы кости отдохнули от альпийского перехода, и снова на юг — туда, где Адда впадает в озеро Ларио. Полдня, чтобы добраться до Лекко, к границе Светлейшей республики.

Оттуда, после невероятного количества подъемов и спусков, идет ровная и прямая дорога вплоть до Венеции. При хорошей работе почтовых станций — всего четыре дня пути.

 

Венеция

ГЛАВА 7

Венеция, 29 мая 1545 года

При первом взгляде издали она вырисовывается очень неотчетливо из-за туманной дымки, превращающей солнце в белесый диск, и тебе непонятно, то ли это мираж, то ли — море, которое ты бороздишь, или, наоборот, суша, или палаццо и церкви, стоящие на воде, на самом деле — лишь скалы причудливых архитектурных форм.

Потом баржа заходит в широкий канал. Окна, балконы и сады кружатся в танце яркими пятнами, разбросанными по берегам.

С каждой стороны открываются переулки, по которым может проплыть только одна лодка, некоторые из них настолько узки, что кажется, крыши домов соприкасаются, не давая солнечным лучам проникать внутрь. Перна рассказывал мне о церквах, палаццо, площадях и борделях, но я не ожидал увидеть мираж на воде со столь впечатляющим количеством судов всевозможных форм и размеров, заменяющих повозки, паланкины и лошадей. Кажется, в этом городе так и не изобрели колесо: в нем нет ничего похожего на проспекты и главные улицы. Эта абсурдная конструкция, бросающая вызов любой архитектурной логике, кажется плавающей на воде, заставляя побледнеть Амстердам и голландские земли, вырванные у моря лишь благодаря упорству северных народов.

Чайки разрезают бледное небо, усаживаясь для отдыха на уходящие в воду сваи ярких цветов, украшенные щитами с изображением гербов. Они выступают со дна канала, как стволы деревьев в лесу, и служат швартовыми тумбами для самых разных судов всех форм и размеров.

Узкий горизонт понемногу расширяется, открывая справа еще один остров, и вместе с ним — величественные здания приглушенных тонов, среди которых выделяется высочайшая массивная колокольня, четырехугольная в основании и заостренная сверху, как стрела.

Слева виднеется еще один водный путь — настоящая текучая улица с дверями и лестницами особняков, выходящими прямо к воде, чего я никогда не видел ни в одной стране, где есть река или что-нибудь в таком роде. Город и море кажутся сросшимися воедино.

Судно швартуется почти под роскошным балконом особняка, полностью отделанного розовым мрамором, рядом с колонной, украшенной статуей с крылатым львом, должно быть эшафотом для публичных казней. Орудия и символы власти Венецианской республики должны первыми попасться на глаза любому иностранцу, произведя на него сильнейшее впечатление.

Однако сразу же после высадки я испытываю настоящее потрясение от оживленного движения, криков, скоплений народа, приветствий, ссор и споров. Возможно, это единственный район, отделенный морем, приглушающим звуки, от всего остального города.

Едва я ступил на твердую землю, меня сразу же вычислили — действительно не понимаю, по каким признакам, — как иностранца, говорящего на немецком языке. Меня окружила толпа человек из двадцати мальчишек, решительно намеренных объяснить мне, что невозможно путешествовать по Венеции, не зная ее до конца, как велик риск заблудиться и кончить жизнь в чьих-то нечистых руках или быть надутым во время обмена. При этом они пытались всеми мыслимыми и немыслимыми способами засунуть руки в мой кошелек.

— Милостивый господин, оттуда-то и оттуда-то, иди со мной, благородный господин, тебе ведь нужно где-то спать? Да? Иди со мной, сиятельнейший, я покажу тебе самый прекрасный город в мире. Где твой багаж, о великолепнейший? На почтовой станции? Плохое место, совсем не подходящее для столь благородного человека.

Голос звучит из практически беззубого рта и похож на старческий, хотя парнишка, всего за горсть монет обещавший показать мне город, выглядит не старше пятнадцати.

— Идем, идем, хочешь выпить вина? Нет? Хочешь женщину? Здесь ты найдешь самых красивых женщин от Константинополя до Лиссабона, не бойся, господин, не бойся, нет, идем, хочешь женщину? Я отведу тебя туда, где ты найдешь самых красивых, самых чистых и культурных, никакой заразы, нет-нет, самых молодых. Ты здесь по делам, благороднейший? Шелк? Специи? Нет? Я отведу тебя в нужное место, здесь рядом, идем, лучшее место, как раз для таких великих людей, как ты, синьор, купцов, идем…

Пока мы пересекаем площадь, его язык ни секунды не пребывает в покое, а как только кто-то пытается приблизиться к нам, он переходит на венецианский диалект, удерживая всех на соответствующем расстоянии, и прижимает руку к груди, чтобы показать: иностранец мой, никому не стоит его трогать.

— Следуй за мной, господин, через минуту мы придем к Риальто и к Фондако-деи-Тедески. Там ты можешь поменять все свои деньги, провернуть все свои торговые дела, да. Но, если хочешь соблюсти свою выгоду, имей дело со мной: я дам тебе пятьдесят дукатов за тридцать полновесных флоринов.

Пьяцца Сан-Марко не похожа на обычный городской район, скорее это бальный зал какого-нибудь палаццо, крытая палуба громадного судна, где в роли мачты выступает массивная колокольня, широкая в основании и сужающаяся кверху, на ней башня с часами, а вершина ее похожа на нос корабля: под ней мы и проходим сейчас. У подножия стоят два адмирала, готовые звонить в колокола.

— Это резиденция прокураторов Сан-Марко, великих магистров республики, она называется Прокурация. Сейчас мы подойдем к Мерчерии, ты будешь покупать ткани? Специи? Я покажу тебе, где что купить и продать по хорошей цене. Хочешь вести дела в Риальто? Тогда доверься мне и не связывайся с продавцами — страшные люди, о благороднейший, бесчестные.

Не уверен, понял ли я все, что болтал мальчишка. Он говорит, глядя перед собой и не слишком часто оборачиваясь, на языке, который я понимаю с трудом среди невероятного смешения лиц и голосов. Выслушиваю возбужденное бормотание и отстаю — уже через мгновение я оказываюсь шагах в пятидесяти позади него, уносимый течением, как пробка в потоке. Я изучаю лица людей, толпящихся на этих узких улочках у магазинов и скамеек, слушаю причудливые диалекты и модуляции голоса: один язык наверняка, славянский, в другом я угадываю арабский.

Эта мощеная улочка в мгновение ока зашвырнула меня далеко-далеко от мира, который я знал до сих пор. Иногда я принюхивался к запахам специй, иногда вдыхал табачный дым, но никогда не испытывал подобного ощущения, будто нахожусь на перекрестке дорог всего мира. Здесь и сук в Константинополе, и пункт обмена лошадей в Самарканде, и праздник на улицах Гранады…

— Великий господин, ты хочешь что-нибудь купить? Спроси меня, я тебе посоветую.

Проводник вновь со мной и яростно тянет меня за рукав. Он пристально смотрит на меня настолько странным взглядом, словно начал сомневаться в моих умственных способностях.

— Идем, глубокоуважаемый? Тут так: то, что во всех городах Италии называется piazza, здесь мы зовем сатро, а улицы и дороги — узкие calli, это fondamento или набережные вдоль канала, это salizada, это ruga…

Улица вновь возникает из воды, где пересекается с въездом на внушительный деревянный мост. Судя по количеству кораблей, пришвартованных к берегу канала справа от моста, кажется, мы действительно дошли до торгового центра Венеции.

— Риальто, синьор!

Впереди великолепный деревянный мост, верхняя часть которого может раздвигаться, пропуская самые большие корабли.

Справа громадная лоджия, ее внешние стены расписаны фресками, протянувшимися во всю длину дома.

— Расписано Джорджоне, о знаменитейший, и его учеником, Тицианом, ты их знаешь? Нет? Просто невероятно, синьор… Это же знаменитые живописцы, Тициан пишет для самого императора!

Во внутреннем дворе стоит приглушенный гомон торговых переговоров по крайней мере на четырех немецких диалектах. Здесь собрались люди с севера: белокурые волосы, пышные усы и громадное количество выпитого пива.

— Немецкий квартал, о благороднейший, как раз для всех твоих дел. Банки, агенты, богатеи. Видишь это агентство внизу? Агентство Фуггера, крупнейшего банкира мира, я знаю его агента, могу представить его тебе, если захочешь, синьор, он мой друг, я привожу ему шлюх, он учит меня твоему языку…

— Если бы я хотел встречаться с немцами, я бы остался в Германии, ты так не думаешь?

— Совершенно верно, синьор, дела скучны, гораздо лучше — просто получать удовольствие, разве нет? Прекраснейшие путаны…

— Мне нужно место, где я могу привести себя в порядок. Приличная постель, приличная еда.

— Где вы не будете слишком бросаться в глаза? Конечно же, великолепнейший, сказано — сделано, идем, я отведу тебя. Порядочное место, хорошая кухня, хорошие постели, прекрасные женщины… очень хорошие женщины, и никаких вопросов, Корте-Рампани, в Сан-Кассиано, идем, тут недалеко, через мост, донна Деметра будет просто счастлива познакомиться с тобой, с таким важным синьором, как ты…

— Улица де Боттаи, о славнейший синьор, мы почти пришли.

— Тут повсюду шлюхи. В этом городе женщины занимаются каким-то другим ремеслом?

— Все остальное не так выгодно, синьор. Совет хотел ограничить бордели лишь районом Корте-Рампани, но там не хватило места для всех, так что, как говорится, они закрыли на это глаза, да? Вот, постоялый двор «Винный бочонок» или «Карателло». Я представлю тебя донне Деметре.

Две девушки, стоящие на пороге, говорят что-то на венецианском диалекте: широкие улыбки и великолепные сиськи, выпирающие из-под весьма скудной одежды. Деревянный и оштукатуренный дом высотой в три этажа. Над дверью выделяется символическое изображение крошечного бочонка. Проводник проскальзывает внутрь, оставляя меня в обществе молоденьких шлюшек.

— Немец?

Я удостаиваю их легкого кивка, который они обе спешат мне вернуть. Та, что с виду помоложе, пытается общаться со мной, с трудом подбирая слова на моем языке:

— Торговец?

— Путешественник.

Она переводит это подруге, и они вместе смеются.

Обнажается роскошная грудь.

— Хочешь?

Отвечаю самым вежливым тоном, на который способен:

— Не сейчас, моя дорогая, старым костям нужен отдых.

Возможно, она не поняла, но пожала плечами и прикрылась.

Узенькая просека между лесом домов прерывается мостом, на первый взгляд слишком хрупким, чтобы выдержать вес даже двух человек. Внизу лениво протекает грязный канал. Я понимаю, что полностью перестал ориентироваться в пространстве: мы пересекали бесчисленное количество улочек, мостов, площадей. И еще я уверен, что нигде мы не шли по прямой. В Венеции это попросту невозможно.

Проводник показывает на дверь, приглашая меня войти.

Просторное помещение, таверна с громадными бочками, выстроившимися в ряд вдоль стены, внушительный камин, столы в середине. Женщина лет сорока, волосы цвета воронова крыла и точеный профиль — экзотические черты, говорящие о средиземноморском происхождении.

— Я донна Деметра Боэрио. Малыш Марко сказал мне, что ты ищешь пристанище, господин. Добро пожаловать.

Она обращается ко мне на языке необычном, но вполне понятном, похожем на грамотную латынь, значит, она получила образование, хотя приветствие прозвучало на немецком.

Я выбираю латынь:

— Я Людвиг Шалидекер, немец. Хотел бы остановиться здесь на несколько дней.

— Оставайтесь сколько пожелаете. У нас удобные кровати, а комнаты не дороги. Марко сказал, что вы оставили багаж на почтовой станции. Не беспокойтесь, я пошлю мальчика принести ваши вещи, ему можно доверять, он работает у меня с детства.

Ситуация проясняется, и я умудряюсь вымучить из себя улыбку.

— Как только принесут багаж, я заплачу за комнату вперед.

* * *

Беззубый Марко оставляет сумку валяться на мостовой и рукавом вытирает пот со лба.

Золотой дукат заставляет моментально испариться все признаки усталости с его лица.

— Благодарю, о щедрейший синьор, тысячу раз благодарю. Если я как-то еще смогу помочь тебе, только позови, и ты всегда будешь доволен.

— В настоящее время мне нужен лишь проводник. Я должен попасть в одно место.

Он сияет:

— Скажи мне, скажи мне, синьор, я знаю всю Венецию вдоль и поперек, в какой район ты хочешь пойти? Я отведу тебя туда, куда пожелаешь.

— Не сейчас. Ты знаешь книжный магазин Андреа Арривабене?

— Книжный магазин Арривабене, конечно же, он находится на Мерчерии.

— Под вывеской с изображением колодца?

— Конечно же, благороднейший, немного пройти пешком, это за мостом через Риальто. Ты хочешь пойти туда?

— Завтра. Сейчас я хочу отдохнуть.

Он уходит, несколько раз поклонившись.

Из окна видны величественные купола собора и колокольня. Значит, вот где я бросил якорь. И каким-то образом пересек лабиринт этого безумного города, который теперь отделяет меня от собора Сан Марко. Я при всем желании не смог бы повторить этот путь, если бы захотел вернуться обратно той же дорогой. Нет сомнений, я оказался в нескольких шагах от гигантского собора, даже не подозревая об этом, закончив свой путь непонятно где. Именно это поражает сильнее всего: ты можешь бесконечно бродить и попасть совсем не туда, куда нужно, или оказаться в местах, о которых ты и не подозревал, тайных, скрытых от всего мира местах. Чудеса поджидают тебя за каждым углом, в конце каждого переулка.

Венеция. Торговцы, шлюхи и каналы, окаймленные фресками, церквами, особняками, стройками. Перна был прав: разительные контрасты и необыкновенные возможности чувствуются даже во влажном воздухе этих улиц.

Постель удобна — ногам нужен отдых. Отсюда недалеко до собора, но все время приходится карабкаться по мостам, пробираться по изогнутым улочкам. Первое, что надо сделать, — это достать лодку.

 

ГЛАВА 8

Венеция, 1 июня 1545 года

Пьетро Перна уже в городе. Он оставил для меня записку в книжной лавке Арривабене, назначив встречу в мастерской Якопо Гастальди, художника, у которого он хочет заказать картину.

Маэстро дает указания одному из подмастерий, какой цвет надо использовать для завершения полотна.

— Мессир Перна еще не пришел? — спрашиваю у него из-за двери.

Кивком головы он приглашает меня войти. Холст на подрамнике действительно величествен: на нем изображена вся Венеция с высоты птичьего полета. Этот невероятный лабиринт из суши и воды, камня и дерева, где живет по меньшей мере пятьдесят тысяч человек разных рас и наций, с церквами, количество которых превышает сотню, семьюдесятью пятью монастырями и не менее чем восемью тысячами «веселых» домов.

Несколько мгновений я парю над городом.

Я поражен отсутствием стен и ворот, оборонительных башен и бастионов. Воды в лагуне вполне достаточно, чтобы охладить пыл самого яростного врага. Многие здания там и сям не ниже, а иногда даже выше крепостных стен, и я мог бы держать пари, что потребовались бы все краски с палитры живописца, чтобы передать оттенки мрамора, которым инкрустированы фасады.

С разрешения Гастальди я коротаю время, прохаживаясь между картинами, законченными и еще находящимися в процессе доработки.

На одном из полотен, значительно меньшем, чем предыдущее, изображен канал, заполненный судами: от весьма внушительной галеры с гребцами-неграми до самой простой лодки с одним веслом. На набережной, протянувшейся вдоль него, можно различить турка в весьма экстравагантном кафтане, и не меньше трех женщин, потому что они возвышаются над толпой благодаря высочайшим цокколи, которые, я видел, тут носят. Они белокурые, насколько могут быть белокурыми здешние девушки, не блондинки от рождения, как в Германии, а из-за привычки выставлять на солнце волосы, омытые в эфирных маслах и в эссенциях, и распускать напомаженные пряди под странными широкополыми шляпами без тульи.

Сразу же за ним следуют еще два холста аналогичных размеров. Два незаконченных портрета: один — женщины, а второй — магистра. Женщина вся увешана побрякушками: невообразимые золотые подвески в ушах, как принято у женщин Венеции устраивать на собственном теле выставку из непомерного количества жемчугов и драгоценных камней. Магистр одет в тогу яркого цвета, которая, должно быть, указывает на его принадлежность к одной из слишком многочисленных фракций венецианского правительства.

От богохульств до драк, от иностранцев до ночной жизни: нет ни одной области жизни Венеции, которая бы не регулировалась соответствующей магистратурой. Пьетро Перна утверждает, что система стала настолько сложной, что народ даже перестал пытаться что-либо понять, выражать свои протесты и спорить с властями, отдав все силы жестоким забавам: истреблению быков и традиционному соперничеству между Кастеллани и Николотти, кулачным боям на мостах и боям на палках.

Драгоценная ажурная рама с лепниной обрамляет довольно непонятную картину: перед нами открывается лагуна, загроможденная судами всех видов, среди которых выделяется одно, украшенное флагами и коврами, где какой-то человек, по всей видимости дож, делает странный жест в сторону открытого моря.

— Вы интересуетесь живописью, дружище? — Скрипучий голос Перны, раздавшийся из-за спины, застает меня врасплох. — Или вас увлекают ее сюжеты?

Я показываю на фигуру в центре картины:

— Это дож, да?

— Собственной персоной, его сиятельство во время церемонии обручения с морем, бросающий золотое кольцо в волны, как принято на празднике Чувств, или Вознесения Богородицы. Венецианцы сходят с ума от подобных ритуалов. — Он трясет мою руку и расплывается в улыбке: — Добро пожаловать в Венецию!

— Счастлив вновь видеть вас, мессир Пьетро. Теперь, когда вы здесь, я надеюсь, сможете провести меня по этому лабиринту, в котором я еще не научился ориентироваться. А если вы сможете сделать хоть что-то на почтовой станции…

Заговорщический взгляд — он подходит близко-близко:

— Вот если вы сможете передать, сможете передать… это для одной синьоры, capito? Вот тут у меня письмо к ней, но я не могу передать его служанке: муж может увидеть меня и очень сильно разнервничаться. Я прошу, будьте так любезны… Только чтобы не слишком бросаться в глаза.

— Вы наконец-то накормите меня ужином, который обещали еще в Базеле?

— Просите, и вам воздастся, друг мой, любящее сердце не остановится ни перед чем!

 

ГЛАВА 9

Венеция, 12 июня 1545 года

Переполох сзади заставляет меня вскочить на ноги. Крики, опрокидываемые стулья… Кто-то бегом поднимается по лестнице. Пахнет дракой.

Дверь распахивается, на мне останавливается испуганный взгляд Марко.

— Что случилось?

— Великое несчастье, синьор, ужасное… Он хочет убить ее, я уверен, он хочет убить ее! — Сбивчивая нудная болтовня продолжается на венецианском диалекте.

— Ничего не понимаю. Что случилось?

— Мул, мой господин, Мул там, внизу, с двумя своими людьми, он хочет наказать донну Деметру. Святой Боже, смертоубийство!

Я выталкиваю его из комнаты.

— Кто такой Мул?

— Он держит шлюх на улице де Боттаи, он говорит, что донна Деметра украла его девок… — Остальное совершенно непонятно.

Спускаюсь по лестнице. Таверна выглядит так, словно по ней прошли ландскнехты: столы перевернуты, стулья поломаны. Перепуганные девушки забились в угол, трое мужчин стоят в зале, один держит нож у горла донны Деметры.

Пять шагов между мной и ближайшим: ему от силы лет тридцать, заостренная палка в руках. Самый здоровый держит донну Деметру за волосы, лезвие на шее, третий — в дверях.

Они замечают меня. Здоровяк говорит что-то на венецианском наречии. Бесчувственное лицо убийцы. Это главарь.

Тот, что с палкой, бросается на меня — неумелый удар, блокирую его руку и разбиваю ему нос ударом головой. Он в удивлении отшатывается назад. Поднимаю палку, смотрю Мулу в глаза и сплевываю на пол.

Кривая усмешка. Он швыряет донну Деметру на пол и что-то кричит, указывая ей в противоположном направлении.

Он приближается ко мне: обламываю палку об его спину и коленом засаживаю в живот. Он сгибается пополам — я сделал ему больно.

Вытаскиваю кинжал и вгоняю его в ноздрю, удерживая голову за волосы.

Бросаю быстрый взгляд на двух других: у одного руки на кровоточащем носу — этот вне игры, второй уже думает, как бы смыться, — об этом свидетельствует его вид.

— Марко!

Парнишка возникает позади меня:

— Святой Боже, вы хотите убить его?!

— Скажи ему, что если я снова увижу его здесь, то оторву ему голову.

Мальчишка бормочет что-то на венецианском наречии.

— Скажи ему, что, если он тронет донну Деметру или одну из ее девушек, я разыщу его и оторву ему голову.

Марко набирается храбрости и пышет яростью, которой мне явно не хватает.

Толкаю Мула к выходу, напоследок наградив его пинком под зад. Оба его дружка выскакивают вслед за ним.

Донна Деметра поднимается, приводя в порядок платье и волосы.

— Благодарю вас, синьор. Я никогда не смогу расплатиться с вами за все, что вы для нас сделали.

— Вполне достаточно, если вы просветите меня, кого я побил, и мы будем квиты.

Она садится стул, девушки окружают ее заботой и вниманием, а Марко приносит ей воды.

— Мул — владелец борделей на калле де Боттаи.

— А за что он вас так ненавидит?

Она распускает волосы.

— Несколько девушек, работавших на него, решили перейти ко мне. Они были недовольны, как Мул с ними обращался: низкая плата и побои, не знаю, вполне ли вы поняли…

Я киваю:

— Могу себе представить, в этом районе живут далеко не благородные люди.

Донна Деметра улыбается:

— Благородные люди могут вести себя и гораздо хуже, мой господин, и поэтому даже вашего сегодняшнего вмешательства недостаточно, чтобы избежать всех опасностей, связанных с моей профессией.

— Понимаю. Так что, пока я здесь, донна Деметра, вы вполне можете рассчитывать на мои услуги.

 

ГЛАВА 10

Венеция, 20 июня 1545 года

Пьетро Перна хватает кусок хлеба с маслом и, смачно откусывая от него, в перерывах начинает описывать главное событие этого вечера.

— Синьоры, маленькая лекция о том, как кулинарное искусство этих земель смогло начисто изменить вкус и дать новую жизнь типичнейшему с той стороны Альп блюду — вяленой треске. Наши северные друзья ограничиваются тем, что варят эту рыбу, предварительно замочив ее на два дня. — Он придвигается ко мне и обнимает с видом искреннего сострадания: — А я скажу: этим имперцам не хватает фантазии. Кстати, дружище, а ты никогда раньше не дегустировал пищу?

— Конечно же, много раз.

Итальянец выдавливает из себя смешок и поднимает глаза к потолочным балкам.

— Без сомнения, едва коснувшись нёба, она не оставляла там особых впечатлений. Вкус, который ты ощутишь сегодня, напротив, оставит у тебя просто незабываемые воспоминания. Вот так: сварившись, наша треска будет обваляна в муке, посыпана солью, перцем и восточной пряностью, которую мы называем корицей. Вот на сливочном масле жарятся лук и чеснок, capito? А потом добавляем немного рубленых анчоусов, толченого корня петрушки и вина. Потом, когда вино испарится, доливаем молока, capito? Вываливаем все это на рыбу и готовим ее до тех пор, пока молоко не испарится. Наконец изысканно сервируем ее небольшим количеством поленты. Попробуйте, попробуйте, как восхитительно!

Служанка Арривабене наваливает мне целую гору этого произведения кулинарного искусства, в то время как Биндони наполняет мой стакан благоговейно медленно. Он говорит со мной на смеси латыни, немецкого и итальянского — языке, напоминающем тот, которым пользуются торговцы из Испании. Из всей его речи я умудряюсь понять несколько слов.

— Ни один напиток не подходит к рыбе так, как вина с веронских холмов. *

Перна подпрыгивает на своем стуле и обращается ко мне на немецком:

— Надеюсь, вы не поняли, что сейчас сказал наш живописец, иначе в своей записной книжке вы начнете вести заметки под рубрикой: «Глупости Биндони». — Затем он переходит на латынь: — Наши друзья не знают, что у вас уже была возможность попробовать лучшие тосканские сорта, capito? И они пытаются уверить вас, что Венеция не имеет себе равных в этом отношении.

— Давайте-давайте, мессир Пьетро, вы в Тоскане не имеете ни малейшего представления, что пить под рыбу, — это всем известно!

— Как известно и то, что дож заказывает свои оплетенные бутыли в Мон-те-пуль-ча-но!

— Мне говорили, — я вновь перехожу на исковерканную латынь, — что торговцы из Венеции после открытия Нового Света озабочены ростом коммерческого значения восточных портов. И без сомнения, если каждый раз, когда нужно говорить о делах, они собираются за столом и начинают обсуждать соусы и вина, не только один Колумб будет виноват в упадке их торговли.

Перна какое-то мгновение смотрит на меня, прицеливается и выстреливает:

— С другой стороны, если торговцы с севера и впредь будут говорить только о делах, они скоро окажутся заваленными горами денег, capito?. Но не будут знать, как их потратить, потому что вяленая треска так и останется их единственной пищей, пиво — единственным напитком, а Библия Лютера — единственной книгой.

— Хорошо, — улыбается Биндони, — тогда поговорим о книгах — это, по крайней мере, может хоть чуточку сбить спесь с тосканцев. Что вы, в частности, предлагаете?

Перна говорит нарочито медленно, возможно, для того, чтобы я понял каждое слово:

— «Благодеяние». Он финансирует издание и распространяет его на территории республики, ты печатаешь, Арривабене продает его в Венеции, а я беру на себя Милан и окрестности.

Биндони чешет черную бороду. Это мужчина лет сорока, с первыми признаками облысения и оливковой кожей.

— Спокойнее, Перна, не стоит так лезть на рожон. Ты представляешь все это слишком просто.

— Что? Сколько экземпляров книги ты уже продал?

— Около трех тысяч, весь тираж. Но теперь нам придется вести себя более осмотрительно. С прошлого года магистратура экзекуторов не расположена больше просто играть в игрушки, сочетая самые дерзкие выходки с запретами, а намерена ужесточить законы о печати.

Перна предусмотрительно информирует меня на немецком:

— Это венецианские цензоры. — Потом сердито смотрит на Биндони и смачно отхлебывает вина. — Но до сих пор все всегда печаталось в Венеции.

Биндони отвечает:

— Да, но сейчас Совет десяти становится все изощреннее и изощреннее. Каждая книга перед тем, как напечататься, должна получить одобрение экзекуторов. Я сильно сомневаюсь в том, что они одобрят «Благодеяние Христа».

Перна смотрит на меня, чтобы удостовериться, что и я все понимаю, а потом обращается к двум другим компаньонам:

— Разве существуют какие-то проблемы в том, чтобы напечатать ее подпольно?

Биндони парирует:

— Нет, но нам нужно другое название для прикрытия. Если я запрошу разрешение на печатание еще девяти книг, возможность, что десятая останется незамеченной, значительно увеличится, вы меня понимаете?

Перна бросает на меня странный взгляд, словно я готов начать есть треску руками, и сует мне под нос необычное разветвленное приспособление:

— Э-то вил-ка!

Затем он нанизывает на нее кусок рыбы, подносит ее ко рту и ждет, что я последую его примеру.

— Так не испачкаешь руки.

Арривабене — огроменный тучный мужчина лет сорока, как и я сам, с редкими черными волосами, немного жеманной манерой речи и постоянно поджатыми губами:

— В отношении печати не должно возникнуть никаких проблем, кроме финансовых. На какой тираж вы рассчитываете?

Кивок служанке, которая появляется с большим блюдом черных моллюсков, наполовину открытых.

Перна скромно берет представление на себя:

— Мидии. Их едят руками. — Он берет раковину, открывает ее, выдавливает туда несколько капель лимонного сока и съедает содержимое. — Вы положили петрушку? Вы обязательно должны их попробовать, и лучше всего с тертым хлебом, острым перцем и капелькой оливкового масла… Тосканского, естественно! Я рассчитывал на десять тысяч экземпляров за три года.

Вино попадает у Биндони не в то горло. Он кашляет, а Арривабене бьет его по спине.

Печатнику удается отдышаться.

— Вы шутите?! За кого вы меня принимаете? За Мануция? Я не могу вложить столько усилий и столько денег в одно-единственное издание.

— Это все потому, что вы до сих пор не поняли сути дела, — парирует Перна. — Наш немецкий друг может финансировать первые десять тысяч, capito? И вместе со мной распространять их по полуострову.

Арривабене далеко не так уверен:

— Почему ты считаешь, что тебе удастся их продать?

Перна разводит своими крохотными ручонками:

— Именно потому, что, вероятнее всего, книгу запретят. Напечатанную в подполье книгу можно продать по любой цене, capito? К тому же на нее возлагают большие надежды. Она будет пользоваться не меньшим спросом, чем хлеб! Ее купят и сторонники Савонаролы, и антитринитарии, и сакраменталисты, и криптолютеране и, в первую очередь, любопытные. Нельзя недооценивать людское любопытство — оно способно свернуть горы…

— Гм. Здесь, в Венеции, — уточняет Арривабене, — круг покупателей будет состоять из друзей Строцци и английского посла: все они симпатизируют Лютеру и Кальвину… И конечно же стоит рассчитывать на путешественников, торговцев и людей образованных.

— Убежден, — заверяет его Перна, — что есть неплохие возможности продать эту книгу в Милане, а еще большие — в Ферраре, или в Болонье, где полно студентов. Во Флоренции. Вначале мы охватим территорию республики, а потом, если дела пойдут хорошо, начнем расширять сферу деятельности.

Биндони погружен в раздумья: он приглаживает бороду и зыркает покрасневшими глазами во все стороны. Он оценивает степень риска и размер прибыли, он слишком хорошо осведомлен и о первом и о втором, чтобы последнее моментально перевесило.

Перна добивает его:

— Половину прибылей нам, половину вам.

Биндони кивает:

— Если тираж придется выпускать подпольно, на нем не будет моего имени.

Перна разводит ручонками:

— Сказано — сделано. Возможно, в Тоскане мне бы и удалось провернуть более выгодное дельце, но, так как мы в лагуне, придется удовольствоваться и этим скромным вином с венецианских холмов.

 

ГЛАВА 11

Венеция, 10 июля 1545 года

Духи донны Деметры источают тонкий горьковатый аромат — эссенция ландыша. Этот запах без труда позволяет проследить ее путь или почувствовать ее присутствие в одной из комнат дома.

Она сидит за письменным столом, в передней части своей комнаты, с помощью пера и бумаги подводя месячный баланс.

— Заходите, дон Людовико, располагайтесь здесь, поближе.

Серо-зеленые глаза приглашают к разговору… Несколько седых волос, сознательно не покрашенных, — единственные следы сорока лет, оставленные жизнью на облике этой женщины с Корфу, дочери венецианского капитана и гречанки. От ее тела по-прежнему исходит необыкновенная жизненная сила.

— Вы хотели поговорить со мной, донна Деметра?

— Вы правы, — отвечает она с понимающей улыбкой. — Но прошу вас, садитесь.

Отдаленные университетские воспоминания позволяют мне понимать ее немецкий, перемешанный с латынью и греческим, странную смесь, которая, кажется, служит здесь универсальным языком, к которому привыкли практически все здешние купцы — языком переговоров о делах, специях, тканях и фарфоре.

В чистоте этих глаз есть что-то магическое, древнее и завораживающее. В них светится ум женщины, разбирающейся в том, как устроен мир, этот многоликий и разношерстный мир, превративший Венецию в перекресток между странами и континентами.

— Признаюсь вам, дон Людовико, я немного смущена.

Заученная фраза, фальшивая по содержанию и произнесенная совершенно не соответствующим тоном — преамбула к некой театральной импровизации, которая меня ожидает.

Донна Деметра складывает руки на коленях.

— Вы немец, и я прекрасно понимаю, что вам покажется странным, а может быть, и неприличным, если женщина заговорит с мужчиной о делах.

Я заверяю ее:

— Если лишь в этом причина вашего смущения, не стоит беспокоиться. Превратности судьбы заставили меня понять, что естественная для женщин практичность гораздо лучше узколобого материализма мужчин.

Улыбка становится шире.

— Я считала, что сделаю вам приятное, стараясь казаться наивной: как правило, мужчины находят особое удовольствие в том, что могут понять женские мыслишки и заботиться о них с недоступных вершин собственного жизненного опыта. Имея дело с вами, мужчинами, на равных, приходится постоянно притворяться, демонстрируя свое зависимое положение, иначе существует опасность ущемить вашу столь чувствительную гордость.

Я киваю, позволяя взгляду скользить по ее оливковой шее к роскошному декольте.

— Тогда забудем о нелепой гордости и один-единственный раз отступим от правил.

Именно этого она от меня и ждала.

— Я бы хотела вести с вами дела и превратить это место в эксклюзивный и самый дорогой дворец любви во всей Венеции. У меня есть несколько идей по этому поводу, а у вас есть деньги для их реализации.

Удобно устраиваюсь на стуле и кладу подбородок на руку.

— Уникальнейший случай, донна Деметра, постояльцу предлагают стать совладельцем борделя.

Она поднимает руку, призывая меня помолчать и дать ей закончить:

— Я не жалуюсь по поводу того, как идут дела в настоящий момент. Но жизненный опыт говорит мне, что нужно провести кое-какие модификации, чтобы увеличить рентабельность этого дома.

Улыбаясь про себя, я едва сдерживаю свое удивление: от Одера до Рейна я не встречал женщины, которая с такой легкостью и непринужденностью могла бы рассуждать о подобных вещах.

— Сейчас дело обстоит так: мужчины подыскивают девушек на улицах или приходят сюда, чтобы прогуляться по проходу между диванами с девушками, садятся рядом с той, которая понравилась им больше всего, знакомятся с ней и, если решают взять ее, оплачивают комнату и услуги. Что больше всего привлекает мужчин в этом?

Она ждет ответа, а я спешно привожу в порядок мысли, пытаясь сохранить лицо:

— Многое, я бы сказал, в зависимости от того, насколько они увлечены. В первую очередь — это естественность ритуала.

— Правильно. Как я всегда говорю девушкам: не показывайте виду, что вы на работе, а когда вас приглашают, поднимайтесь так, словно вас пригласили на танец… Следовательно, мы должны сделать этот процесс еще более естественным. У клиента должно создаваться впечатление, что его избранница соблазняет его. На первом этаже будет роскошная таверна с прекрасным выбором самых изысканных вин и блюд. Место, куда богатый торговец может просто прийти, чтобы пообедать.

— Помедленнее, помедленнее, донна Деметра, у меня уже кружится голова.

Ее улыбка становится шире, и она возвращается к теме:

— Представьте, все будет так: в определенное время девушки входят в зал. Кто-то садится в зале, кто-то прислуживает за столами, кто-то идет за стойку разливать вино. Более решительные клиенты приглашают их присесть за свои столы, более скромные просят официанток выступить в роли посредниц.

Донна Деметра медленно поднимается: я уверен, что поза продумана, и это сделано намеренно, чтобы дать мне возможность снова бросить взгляд на вырез ее платья. Она становится сзади и начинает массировать мне шею кончиками пальцев. Дрожь заставляет меня испустить глубокий вздох.

— Думаю, дон Людовико, что завоевывать женщину во время ужина, хотя на деле это лишь видимость, гораздо предпочтительнее, чем делать это в коридоре на диване. Или я ошибаюсь?

— Вы совершенно правы…

— Мое второе предложение состоит в том, чтобы увеличить число девушек. Пятнадцать постоянных и еще пятнадцать, которые приходят, когда захотят, когда им понадобятся деньги или когда они почувствуют в этом потребность. Чем шире выбор, тем больше у клиентов будет создаваться иллюзия, что они имеют дело не с профессионалками, а просто могут переспать здесь… с девушками, к которым они не осмелились бы и приблизиться на улице.

Массаж снимает напряжение со спины и с шеи: меня никогда не касались более опытные руки.

— Почему вы думаете, что меня может заинтересовать подобное заведение?

Ее волосы слегка касаются моего уха.

— Любой иностранец приезжает в Венецию только для того, чтобы заняться делами… или чтобы спрятаться. Торговцу я предлагаю выгодную сделку. Беженцу — деятельность, которая гарантирует скрытность и абсолютное отсутствие внимания со стороны властей.

Я киваю:

— Меня можно отнести и к тем и к другим. Но на данный момент меня больше всего интересует информация.

Естественный смех, как у девочки.

— Мой господин, тогда позвольте, я расскажу вам то, что знаю по собственному опыту: в постели мужчины болтают о таких вещах, в которых не признались бы и на исповеди. Я знаю о темных делишках дожа больше, чем его ближайшие советники.

Эта женщина не перестает изумлять меня.

— Знаете, донна Деметра, мне кажется, я принесу вам удачу. Не успеете вы и глазом моргнуть, как станете новой Викторией Колонной Венецианской республики.

Она позволяет своим рукам соскользнуть мне на грудь, а ее рот приближается к моему уху.

— С той разницей, дон Людовико, что Виктория Колонна занималась той же работой, что и я, но совсем ее не любила. Она старалась казаться великой соблазнительницей, но делала вид, что не понимает, чего хотят от нее такие художники, как Микеланджело.

— Тогда остановимся на том, что вы разбогатеете.

— И вы тоже. А когда-нибудь, быть может, расскажете мне чуть больше о том, что привело вас сюда. Но советую вам поторопиться, если хотите испытать удовольствие, рассказав женщине то, что ей еще не подсказала интуиция.

 

ГЛАВА 12

Венеция, 28 февраля 1546 года

— Осторожнее с этой, мне доставили ее сюда по заказу из самой Падуи!

В зале рабочие бережно катят бочку по полу.

Большие старые столы убраны и заменены новыми, сделанными лучшим столяром Венеции. Старые отсыревшие стены, теперь перекрашенные, закрыли цветные занавески, а за стойкой, где разливают вино, повесили большое зеркало. Оно отражает мужчину крепкого телосложения со следами, оставленными на лице временем, и с седыми волосами. Я останавливаюсь и некоторое время рассматриваю, изучаю себя, каким я стал в сорок пять. Тело пока еще в норме и полно сил, но в глазах уже нет прежней живости и легкости, растраченных на баррикадах. Какое нелепейшее создание в нем отражается, а весь город буквально заполнен зеркалами, здесь нет ни одной лавки или магазина, где ты не встретишься с этими шедеврами местных мастеров. Перевернутый мир зазеркалья, где правое становится левым, — не думал я, что у меня настолько искалеченный кривой нос.

Надо немедленно собраться с мыслями, еще многое предстоит сделать: сегодня вечером состоится торжественное открытие.

Донна Деметра подходит ко мне с улыбкой:

— Девушки готовы.

— А жаркое?

— Повар превзошел сам себя.

Она осматривается, почти удивленно:

— Это место совсем не узнать!

— В этом преимущественно ваша заслуга, вы всегда делаете выбор со вкусом.

— Сегодня вечером вы оденетесь во что-нибудь новенькое?

— Не бойтесь: не затем я потратил такую уйму денег на одежду, чтобы она пылилась в шкафу.

Пьетро Перна врывается в таверну с широко разведенными руками. Он останавливается, открыв рот, едва заметив донну Деметру, делает попытку успокоиться и выступает вперед с поклоном:

— Мое уважение прекраснейшей жемчужине во всей Венеции!

— Вы самый галантный льстец из всех, кого я встречала, мессир Перна. Но вы слишком поспешили, мы откроемся не раньше захода солнца.

— Я это знаю и уверяю вас, что не дождусь того часа, когда смогу отведать блюда, которые здесь готовят.

— Итак, что же привело вас в эти края?

— Перед тем как переступить через порог, я был уверен, что помню об этом, но свет ваших глаз заставил смешаться все мои мысли.

Донна Деметра взрывается от смеха, а я хватаю Перну за руку и отвожу его в глубь зала.

— Хватит ломаться, что случилось?

Он отступает на шаг, вытянув руки вперед:

— Ну, дружище? Ты готов?

— Я весь внимание, говори.

— Мартин Лютер мертв.

* * *

Вино льется из бочек потоком, стаканы передаются из рук в руки по длинной людской цепочке, змеей вьющейся по переполненному залу заведения. Голоса развеселившихся мужчин и женщин: торговцев, авантюристов и, наконец, нескольких довольно незначительных аристократов.

Биндони захватил фазанью ножку, которую обгладывает с величайшей осторожностью, пытаясь не испачкать новую одежду. Арривабене гладит волосы весьма симпатичной девушки, посмеиваясь над тем, что она говорит ему на ухо.

Перна завладел вниманием целой компании за одним из столов, рассказывая анекдоты из прошлой жизни, проведенной в разъездах по разным городам:

— Ну, синьоры, Колизей — это сплошное надувательство… ужаснейшее место, уверяю вас, сплошь полное паршивых котов и крыс размером с теленка!

За следующим столом четверо юных отпрысков из корпорации фармацевтов тщательно дожевывают все, что осталось от жаренной на вертеле свиньи, бросая весьма выразительные взгляды на девушек, сидящих в глубине зала.

Скрытая толпой, за столом у стены пылко перешептывается парочка: мужчина и женщина.

Я подхожу к донне Деметре, стоящей за стойкой.

— Кто эти двое, сидящие в углу? Никто не приходит в бордель с любовницей…

Она пристально смотрит на них и кивает.

— Приходит, если она чужая жена. Это Катерина Тривизано, жена Пьера Франческо Строцци.

— Строцци? Бежавшего из Рима? Того самого, который крутит какие-то дела с английским послом?

— Вот именно. А с ней лучший друг ее мужа, подожди… Донцеллини, да, Джироламо Донцеллини. Он бежал из Рима вместе со своим братом и Строцци, потому что там их преследовали. Он человек ученый, переводит с древнегреческого, как мне говорили.

— А ты знаешь, за что их преследовали?

Донна Деметра прищуривает свои яркие глаза:

— Нет, но в Риме, кажется, сейчас не найдут другого способа занять свободное время.

Я смеюсь и запоминаю имя. Круг интеллектуалов, образованных людей, противников Рима, которых стоит прибрать к рукам.

Немного подальше три незнакомца откровенно наслаждаются видом веселой компании, собравшейся вокруг Перны.

Донна Деметра опережает меня:

— Никогда не встречала их прежде. По одежде скажу, что это иностранцы.

Беру бутылки и стакан и приближаюсь к столу отщепенцев, выслушав до этого отрывок болтовни Перны:

— …Флоренция, да, без сомнения, Флоренция, мой господин, я напишу об этом, если захотите, это прекраснейший город мира!

Элегантная одежда, дорогие ткани и утонченный покрой, черты лица, без сомнения, средиземноморского типа: черные волосы длиннее, чем обычно, перевязанные сзади у шеи черными кожаными ленточками. Очень изящные бородки, начинающиеся у ушей и заканчивающиеся ярко выраженным острым кончиком.

Я обращаюсь к ним на латыни:

— Salve, господа, я Людвиг Шалидекер, владелец заведения.

Легкий кивок.

— К сожалению, моя латынь не идет ни в какое сравнение ни с португальским, ни с фламандским.

— Тогда мы можем общаться на языке Антверпена, если пожелаете. Надеюсь, вы оценили ужин, приготовленный для вас в «Карателло» сегодня вечером.

Один из них немного удивлен:

— Меня зовут Жуан Микеш, я родился в Португалии, но принял фламандское подданство. — Он указывает на юношу справа. — Мой брат, Бернардо. А это Дуарте Гомеш, агент моей семьи в Венеции.

Если бы у меня и оставались какие-то сомнения по поводу благосостояния этого человека, массивное золотое кольцо в левом ухе моментально бы их развеяло. Чуть старше тридцати, пронзительно черные глаза и приятные запахи кожи, специй и моря, перемешанные все вместе.

— Хотите выпить со мной?

— Буду просто счастлив выпить за здоровье того, кто предложил нам столь роскошный стол. Если вы удостоите нас чести своим присутствием… — Изящным жестом он указывает мне на стул.

Я сажусь:

— Вообще-то знаете, господа, сегодня один мой старый враг наконец-то протянул ноги. Мечтаю отметить столь знаменательное событие.

Вся троица обменивается недоверчивыми взглядами, словно может общаться мысленно, но говорит за всех всегда один и тот же:

— Тогда расскажите нам, если вам угодно, кем был этот человек, вызвавший у вас столь лютую ненависть.

— Всего лишь старым августинским священником, немцем, как и я сам, который в молодости подло предал и меня, и тысячи других несчастных.

Португалец любезно улыбается. Превосходные белоснежные зубы.

— Тогда позвольте мне выпить за мучительную смерть всех предателей, которых, как ни прискорбно, так много в этом мире.

Бокалы наполнены.

— Вы давно в Венеции, господа?

— Мы приехали позавчера. Остановились у моей тетушки, которая здесь уже больше года.

— Торговцы?

Слово берет младший брат:

— А разве в Венецию приезжает кто-то еще? А вы, синьор, вы говорили, что вы немец?

— Да. Но достаточно долго вел дела в Антверпене, чтобы говорить на языке этих земель.

Микеш сияет:

— Прекрасный город. Но не такой, как этот… И без сомнения, не столь свободный.

Его улыбка непроницаема, как маска, но во фразе ощущается легкий болезненный намек.

Я снова наполняю стаканы. Мне не надо ничего говорить, я у себя дома.

— Вы знаете Антверпен?

— Я провел там последние десять лет, просто невероятно, что мы никогда не встречались.

— Значит, вы решили перенести свои дела сюда.

— Правильно.

— Как только я приехал, мне сказали, что каждый прибывающий в Венецию — либо торговец, либо беженец. А зачастую и то и другое вместе.

Микеш подмигивает, двое других выглядят немного растерянно.

— Ну и к какой же разновидности вы принадлежите?

Кажется, ничто не может вывести его из равновесия, как кота, греющегося на солнце на подоконнике.

— К богатым беженцам… Но не столь богатым, как вы, разумеется.

Он смеется от удовольствия:

— Мне хотелось бы предложить тост, синьоры. — Он поднимает бокал. — За удачное бегство.

— За новые земли.

* * *

Последние посетители с трудом вписываются в дверь, нетвердо держась на ногах и покачиваясь, как лодки на ветру. Я присоединяюсь к Перне, присаживаясь за стол, на который он улегся.

— Куда подевались твои слушатели?

Громадным усилием он поднимает голову — глаза затуманены — и нечленораздельно ревет по-ослиному:

— Все они оказались говнюками… Потащились за девками…

— Но, какими девками… Кстати, тебе тоже просто необходимо отправиться в постель. И даже не тосканский нектар, а простое венецианское вино позволило тебе накачаться до такой степени.

Я помогаю ему подняться и волочу его к лестнице.

Донна Деметра подходит к нам:

— Что мы можем сделать, чтобы отблагодарить нашего галантного книготорговца, так любезно развлекавшего посетителей?

Перна визжит, извиваясь с вытаращенными глазами:

— Королева моих бессонных ночей! Мое уродство не помешает мне восхищаться вами, боготворить вас, о-бо-жать… — Он трупом обрушивается к юбкам донны Деметры, которую это откровенно развлекает.

— Если бы я не знал, какой непревзойденной соблазнительницей вы являетесь, я бы подумал, что вы испытываете слабость ко мне, женщина столь образованная и лишенная типично женских слабостей.

Я вынужден держать его на весу, чтобы он не завалился на спину.

— Умоляю вас!

Мне удается забросить его на кровать, теперь уже совершенно безобидного и почти безжизненного.

— Ну, тосканец, на сегодняшний вечер тебе достаточно, увидимся завтра утром…

Он обращается ко мне едва слышным голосом:

— Нет, нет… Подожди. — Он хватает меня за руку. — Пьетро Перна не унесет в могилу свою тайну. Подойди ближе…

Выбора нет — перегар едва не сбивает меня с ног.

Он шепчет:

— Я… — он в нерешительности, — из Бергамо.

Он едва не плачет, словно признался в чем-то непристойном:

— Мелочный и скаредный народец… Страшные женщины… Горняки… Невежи… Я врал тебе, дружище, врал всем вам.

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Когда открываю дверь, слышу, как он продолжает бубнить:

— Но моя душа… душа тосканца.

 

ГЛАВА 13

Венеция, 6 марта 1546 года

С узкого мостика мы попадаем на улицу де Боттаи. Марко ковыляет с тележкой, доверху нагруженной продовольствием. Я возглавляю процессию, но вскоре понимаю, что происходит нечто странное: прохода нет, четыре типа, весьма напоминающие громил, перегородили улицу. Один из них — Мул.

Марко тоже видит его и замедляет шаг. Обмен взглядами, я забираю у него тачку:

— Иди за мной.

Я нарочито медленно продвигаюсь по улице, упираюсь в них и использую тачку как таран.

Я прижимаю одного к стене, остальные подкрадываются сзади, кинжалы в руках. Приглушенный шум у меня за спиной и испуганные крики Марко. Три темных силуэта приближаются к нам бегом, обнажив шпаги и ругаясь по-португальски.

Мул и его люди замедляют шаг, один из португальцев становится у меня за спиной, двое других бегут вперед с поднятыми шпагами. Головорезы Мула отбиваются.

Дуарте Гомеш держит клинок у горла единственного вставшего на поле боя:

— Мне доставило бы громадное удовольствие убить тебя как собаку.

Братья Микеша быстро возвращаются к нам, Жуан улыбается и кричит по-фламандски:

— Не стоит пачкаться, друг!

Гомеш проводит кривую линию на щеке, оставляя кровавое пятно:

— Убирайся прочь, сукин сын.

Тот бежит к Большому каналу.

— Мне кажется, я должен вас поблагодарить, дон Жуан.

Португалец вкладывает в ножны шпагу, инкрустированное золотом лезвие из Толедо — «толедское золото», кланяется мне и смеется:

— Сущая мелочь по сравнению с великолепным приемом, оказанным нам вчера вечером.

Младший брат Микеша, Бернардо, успокаивает донну Деметру:

— Вам нечего боятся, синьора. Эти четыре оборванца уже больше ничего вам не сделают.

— Надеюсь на это, господа, очень надеюсь на это. Я бесконечно вам благодарна.

— Вы в этом действительно уверены?

Мне отвечает младший:

— В этом нет сомнений. В определенных кругах слухи распространяются очень быстро. С этого дня и во веки веков все запомнят, что зло, причиненное вам или вашим девушкам, будет расцениваться как причиненное нам.

— Ваша семья действительно настолько могущественна?

Дон Жуан говорит медленно, стараясь предугадать мою реакцию:

— Все сефарды — одна большая семья, члены которой привыкли помогать друг другу, чтобы противостоять трудностям, которые всегда возникают у приезжих в, чужой стране.

Минутное молчание.

— Я потрясен. Просто не представляю, как мы с донной Деметрой сможем стать частью вашей семьи.

— Если вы примете мое приглашение на обед, я с радостью все вам объясню.

* * *

Длинная лодка разрезает Большой канал перед тем, как войти в реку Сан-Лука (Святого Луки).

Ругательства горбуна Себастьяно, кормчего Микеша, не прекращаются ни на минуту, и направлены они против всех, кто норовит проскочить перед носом у нашего судна.

В юности я именно таким и представлял перевозчика в Аид во время классических лекций доктора Меланхтона. Грязным, с густыми спутанными волосами, которые не держатся под его головным убором, испускающим гнилостный смрад, который доходит до нас даже с кормы. Склонившись, он держит длинное-предлинное весло в уключине почти вертикально.

Микеш наделен необычной интуицией и прекрасной памятью.

— Мы пили за смерть предателей, помните? Привлекательная внешность и хорошие манеры — ничто по сравнению с преданностью верного слуги.

Мы поднимаемся по реке Баркарола, пересекая место, где она разливается, напоминая плавательный бассейн, но потом русло резко сужается, и поток стремительно несется под высоким мостиком.

Микеш показывает мне что-то слева:

— Церковь Сан Мозе, или церковь Святого Моисея. Венеция — единственный христианский город, где есть храмы, Посвященные ветхозаветным пророкам. Не думайте, что это стало уступкой иудеям, обратившимся в христианство, тем, что все зовут «новыми христианами» или, презрительно, маранами. С нами здесь считаются.

— Дон Жуан, мне очень интересно все, что вы рассказали. Симпатия к беженцам, отщепенцам всех религий — подобная реакция почти инстинктивно возникает у человека, который всю свою жизнь спасался от священников и пророков. Надеюсь, что вы не будете что-то скрывать от меня в своих рассказах.

— За хорошим столом у нас не будет нужды скрывать от вас что-либо.

Мы входим в конец Большого канала напротив Дворца дожей. Я не могу справиться с удивлением при виде интенсивнейшего движения по каналу. Настоящий рой самых разных судов, снующих по главной артерии Венеции. Бригантины и галеоны, пришвартованные к большому молу у Сан-Марко, галеры, бросившие якорь вдали, сплошной поток приходящих и уходящих судов на веслах и под парусами всевозможных форм и размеров. Но Себастьян, ругаясь себе под нос, плывет дальше.

Мы направляемся к острову Джудекка.

 

ГЛАВА 14

Венеция, 6 марта 1546 года

Кампо-Барбаро. Самый конец острова Джудекка.

Роскошное жилище Микеша выходит на площадь Сан-Марко (Святого Марка), до которой в ясный солнечный день, такой, как этот, кажется, можно дотянуться и дотронуться рукой.

Жилище аристократа с внутренним двором, сплошь засаженным незнакомыми растениями… Внутреннее убранство, свидетельствующее о бесконечных скитаниях по свету: ковры, фарфор, мебель, ткани — собраны со всего мира от разных районов Африки, ограбленных Испанией и Португалией, до пути на Восток — Турции, выходящей на Адриатику, и перемешаны с изделиями мавров из Иберии. Причудливое и оригинальное собрание. Греческие и громадные испанские кресты из серебра, но рядом с ними — канделябры с семью ветвями и футляры, содержащие свитки пергамента и монеты, которые, возможно, происходят из гробниц библейских пророков.

Меня приглашают расположиться во внутреннем дворе, выходящем в сад. Жуан Микеш с величайшими предосторожностями открывает деревянную шкатулку и предлагает мне сигару. Не могу удержаться от неожиданного прилива энтузиазма и теплых воспоминаний.

— Мне необыкновенно приятно встретить человека, способного оценить ароматы Индии.

Неожиданно какая-то тень омрачает мои мысли о прошлом.

— Дон Жуан, в своей жизни я редко встречался с роскошью и великолепием и всегда привык полагаться на интуицию. — Оценивающий взгляд по сторонам. — По-моему, вы самый богатый человек в Венеции. Вы приходите на ужин в мой бордель, спасаете мне жизнь и приглашаете к себе в дом? С какой целью?

Обезоруживающая улыбка. Он кивает головой:

— Наконец-то естественная реакция немца. — Он наливает мне с палец вина в крошечную хрустальную рюмку. — Если бы очень многие не подтвердили, что вы действительно тот, кем назвались, мне было бы весьма трудно поверить в это. Знаете, если ты только что прибыл в новый город и решил не сидеть сложа руки, надо быстро понять, какие возможности здесь открываются и с кем стоит завести знакомство. — Он смотрит на меня многообещающим взглядом. — Ваши соотечественники считают себя деловыми людьми. Я бы назвал их родственными нам по духу, теми, кто умеет делать жизнь более интересной, открывать новые перспективы.

Я прерываю его:

— Вы уверены, что человек, неожиданно ставший содержателем борделя, именно тот, кого вы ищете?

— Немец приезжает в Венецию из Швейцарии. Его прошлое сплошь покрыто мраком, у него есть определенное состояние, сколоченное, вероятнее всего, в северных портах. Он на равных, с глазу на глаз общается с местными книготорговцами и книгопечатниками. Он может сохранить трезвую голову в трудный час. И открывает лучший бордель в городе. Более того, он носит имя еретика, сожженного на моих глазах под стенами Антверпена, — Лодевика де Шалидекера, больше известного как Элои Пруйстинк.

Кровь бешено пульсирует у меня в венах. Глубокий вдох: надо расслабиться.

Я выдерживаю его взгляд.

— Как вы думаете, стоит продолжать это разговор?

Черные глаза резко контрастируют с белыми зубами, выставленными на всеобщее обозрение.

— Все мы деловые люди и беженцы. Нам ни к чему условности.

— С этим я согласен. Тогда расскажите мне, кто вы.

Он комфортно устраивается на стуле, расслабившись, с сигарой в одной руке и рюмкой в другой.

— Мое бегство началось за двадцать лет до моего рождения, когда в 1492 году самые «католические короли» Арагона и Кастилии, Фердинанд и Изабелла, решили избавиться от своих огромных долгов у еврейских банкиров, натравив на них инквизицию. Мои предки тогда впервые были вынуждены спешно бежать, укрывшись в Португалии, где, по вполне понятным соображениям, обратились в христианскую веру, сохранив в неприкосновенности наше родовое имущество. Я родился в Лиссабоне в 1514 году, а моя тетя, Беатрис де Луна, на четыре года раньше меня. Мы были богаты и входили в число наиболее уважаемых семейств Португалии. Моя тетя, донна Беатрис, с которой вы вскоре познакомитесь, объединила свое состояние с состоянием банкира Франсиско Мендеса незадолго до начала тридцатого года. Через несколько лет история повторилась: португальские монархи, страшно ограниченные в средствах, спустили с цепи инквизицию и натравили ее на евреев, чтобы прибрать к рукам их собственность. Но мы были готовы, мы были готовы уже сорок лет: моя тетя овдовела и унаследовала состояние Мендеса как раз перед тем, как мы собирались навсегда покинуть Португалию. Шел 1536 год, когда мы переселились в Нижние Земли.

Пауза. Он пожимает плечами:

— Жоао Микеш, Жуан Микас, Жан Мише, Джованни Микес или Дзуан, Жуан, как меня зовут здесь. У моего имени столько же вариантов, сколько стран я исколесил. Для императора Карла V я был Эханом Микасом.

Напряжение понемногу развеивается, читающееся на лице откровенное выражение говорит о том, что он мне доверяет.

— Вы были императорским банкиром?

Он кивает:

— Да, но он не был столь щедр к нам, как к Фуггеру из Аугсбурга. Мы были вынуждены выдолбить себе крохотную нишу, буквально вырывая крохи у его жадных соотечественников, которые не терпели конкуренции. По прошествии некоторого времени сам император стал заглядываться на наше состояние и предложил выдать замуж мою кузину за своего родственника, благороднейшего Франциска Арагонского. Моя тетя, питавшая здоровое недоверие к матримониальным планам императора, отказалась. А следовательно, Его Сверхкатолическое Величество решил обвинить нас в скрытом исповедовании иудаизма, и инквизиция объявила нас лжехристианами. Великолепнейший пример лицемерия, вы не находите? Но деньги есть деньги, и инквизиция в Нижних Землях проявила особую заботу об интересах Карла и его друзей Фуггеров…

Он прерывается, ожидая, что я вставлю свое слово — я не вполне уверен, но это больше чем простой намек. Он еще до конца не понял, перед кем изливается, но гипотезы и предположения, должно быть, мучают его разум не меньше, чем мой.

Он продолжает:

— Мы знали, что Карл V не даст нам просто так покинуть его империю, поэтому разработали план. Притворившись любовниками, мы с кузиной Рейной бежали во Францию. Моя тетя, под предлогом поисков своей распутной дочери, отправилась вслед за нами. Я остановился на границе и, когда женщины оказались в безопасности, вернулся в Антверпен, чтобы помешать реквизировать семейную собственность. Мне удалось это лишь через два года, после изнурительнейших переговоров с Карлом и «пожертвования» инквизиторам целой горы золота. И вот, наконец, мы здесь.

Слуга бесшумно подходит к нему сзади и что-то шепчет на ухо.

Микеш поднимается:

— Стол накрыт. Вы не изменили своего намерения пообедать с нами?

Я в нерешительности смотрю ему прямо в глаза:

— Сегодня вы спасли мне жизнь. Вы ведь оказались там не случайно, правда?

Он улыбается:

— Одно из преимуществ большой семьи и состоит в том, что у тебя появляется множество дополнительных ушей и глаз. Но я надеюсь, вы научитесь ценить и все остальные наши качества.

* * *

— Когда началось ваше бегство?

Роскошная библиотека, длинная и узкая, инкрустированные деревянные шкафы, древние книги. У него за спиной на стене — он сидит за письменным столом — висит кривая мавританская сабля.

— Говорил же я вам: с тех пор, как священники и пророки стали относиться к моей жизни, как к своей собственности. Я воевал вместе с Томасом Мюнцером и крестьянами против принцев. Участвовал в анабаптистском безумии Мюнстера. Вершил страшный божественный суд с Яном Батенбургом. Был компаньоном Элои Пруйстинка в общине Свободных Духом Антверпена. Вера каждый раз менялась, но враги по-прежнему оставались одни и те же, как и итог — поражение.

— Поражение, которое позволило вам сколотить определенное состояние. Как вы умудрились этого достичь?

— Обманув Фуггера, обыграв его с помощью его же собственного оружия и заплатив цену, которую бы мне не хотелось платить. Элои подобрал меня, когда я был мертв. Он подарил мне жизнь, новые возможности, любимых людей. И вернул древний инстинкт сражаться, но с новыми целями, новым оружием. Он действовал, пока на нас неожиданно не обрушилась инквизиция. Как ни смешно, мы ждали преследования полиции, а нас настигли священники.

Он прерывает меня:

— А вас это удивляет? Хотя бы из нашей истории вам следовало извлечь кое-какие уроки по этому поводу. Я всегда считал дело об обмане Фуггера легендой, в Антверпене ходили слухи, но это казалось попросту невозможным. И на сколько вы его нагрели?

— На триста тысяч флоринов. Благодаря фальшивым векселям.

Его лицо так и светится от удовольствия, он свистит.

— И вы действительно рассчитывали, что Антон Шакал будет спокойно смотреть на все это? Я склонен предположить, что именно он натравил на вас воронов из «Святой службы». В Нижних Землях даже инквизиция — филиал дома Фуггеров, и, несомненно, Антон скорее постарался бы убедить, чтобы вас выставили как еретиков, чем признался в том, что его надули. Мне кажется чудом, что вы до сих пор живы.

Я продолжаю размышлять: простые и искренние заверения Микеша практически не оставляют сомнений.

— Ну и каков же урок из всего этого? Тебя разыщут повсюду. Надо тихо сидеть в какой-нибудь дыре, никуда не высовываться.

Микеш говорит очень серьезно:

— Все наоборот: ты должен действовать очень быстро. Быстрее них. Затеряться в толпе, выбрать цель, умаслить врагов и всегда иметь наготове легкую дорожную сумку. — Он вытягивает руки, указывая на все, что его окружает. — Иначе как бы мы оказались здесь? В Венеции, в величайшем борделе мира?

Я иду в наступление:

— Тогда перейдем к делу. Что у вас на уме?

Он вновь зажигает остаток сигары, и на мгновение его правильные черты исчезают за клубами дыма.

— Печать. — Он подбирает слова. — Печать — это главное дело всего нашего времени. Она важна не только потому, что прибыльна, но и потому, что является средством распространения идей, оплодотворения умов и, не стоит недооценивать этого, укрепляет отношения между людьми. Для семьи, которой всегда угрожает опасность, как моей, а возможно, и для всех евреев она нужна, чтобы установить контакты между интеллектуалами, людьми известными и пользующимися уважением, которые могут повлиять на всех остальных в нашей общине. Если хотите, это своего рода меценатство, и именно поэтому меня привлекает не только иудейская литература. Я уже веду переговоры с крупнейшими венецианскими издателями: Маницием, Джолито. Вместе с донной Беатрис, моей тетей, мы основали типографию здесь, в Ферраре. Мы печатаем Талмуд, но еще и итальянских писателей, таких как Ландо, Рушелли, Рейнозо. Мы прививаем любовь к литературе. Донна Беатрис с удовольствием бросила бы все остальные свои дела ради этого. Я не сомневаюсь в том, что сейчас она одна из образованнейших и культурнейших женщин Европы. — Он слегка склоняется над столом. — Вам не составит труда понять, почему я заинтересован в поддержке терпимых и умеренных фракций, как вне, так и внутри церкви, и стараюсь помешать религиозной розни и войне разумов, практикуемой «Святой службой». Мне нужны люди, способные развивать новые идеи и направления, произведения, которым судьбой предназначено волновать души и изменять историю.

Я скольжу глазами по названиям книг, выстроившимся в шкафу: арабские, иудейские, христианские тексты, — узнаю Библию Лютера. Потом снова оборачиваюсь к нему:

— Не буду притворяться, что этот вид деятельности так уж для меня чужд. Как раз сейчас я занялся предприятием такого рода. Вы когда-нибудь слышали о «Благодеянии Христа»?

Он поднимает взгляд — его глаза вылезли из орбит от удивления.

— Нет. Но не исключено, что о ней что-то слышала донна Беатрис.

— Официально ее автором является бенедиктинский монах из Мантуи, но за ним стоят несколько образованнейших людей, симпатизирующих Кальвину и представляющих умеренную фракцию в курии — их называют спиритуалистами. Речь идет об очень тонкой и сложной книге, которая может бесконечно ворошить «осиные гнезда»: в ней содержатся очень недвусмысленные намеки, выраженные простым и общедоступным языком. Шедевр лицемерия, уже сейчас сильно накаливший обстановку. Он был впервые напечатан три года назад именно здесь, в Венеции. С тех пор его популярность никогда не падала. У нас уже готово несколько тысяч экземпляров для продажи, но не здесь, а на территориях, лежащих западнее и южнее Республики. За три года мы рассчитываем продать десять тысяч экземпляров.

Одобрительно кивнув, он барабанит по столу тонкими пальцами.

— Гм. Очень интересно. Амбициозное предприятие, нуждающееся в соответствующем финансировании. Вы упомянули о территориях к западу и к югу от республики. А почему бы не подумать о востоке и севере? Пятнадцать, возможно, двадцать тысяч экземпляров потребуют новых типографий, привлекут к выпуску новых издателей. У меня обширнейшие контакты в Хорватии и во Франции. Кроме того, остается еще и Англия — страна бесконечных возможностей. В моем распоряжении есть и корабли, и сети контактов, и десятки торговцев, которые с закрытыми глазами бросятся делать все, что я пожелаю. Надеюсь, что вы удосужитесь на досуге обдумать мое предложение. В любом случае, я буду бесконечно признателен вам, если вы предложите мне экземпляр книги, который я подарю своей тетушке. Она всегда просто горит желанием быть в курсе последних скандалов.

— Уверен, что вы вполне отвечаете за столь щедрые предложения. Но не могу принять решения, вначале не проконсультировавшись со своими компаньонами. Если мы будем иметь с вами дело, это значительно расширит перспективы предприятия.

Микеш разводит руками и довольно улыбается.

— Я все прекрасно понимаю. В вашем распоряжении — столько времени, сколько вы сочтете нужным. Теперь вы знаете, где меня найти.

— Так же, как и вы. И я надеюсь, у меня еще будет возможность отплатить за ваше гостеприимство. Несколько наших девочек положили на вас глаз.

Он пожимает плечами и смотрит на меня с нескрываемой иронией.

— Увы, женщин часто привлекает то, что им недоступно. У каждого свои сексуальные предпочтения, и удовольствие тоже можно получать по-разному. — Он замечает мой крайне удивленный вид и спешит добавить: — Но не волнуйтесь, мы с Дуарте не откажемся от прекрасной кухни и роскошного винного погреба «Карателло».

Письмо, направленное в Тренто из Болоньи, адресованное Джампьетро Караффе, члену Вселенского собора, датированное 27 июля 1546 года.

Мой блистательнейший господин.
Из Болоньи, дня 27 июля года 1546.

Новости, дошедшие из Тренто в Болонью за последние несколько месяцев, не могут не радовать преданное сердце вашего ревностного слуги.
Q

Император не только на деле убедился, что надежды, которые он возлагал на лютеран, принимающих участие в Соборе, развеялись как дым, но и был вынужден стать свидетелем решительного осуждения протестантской теологии, доктрины первородного греха и оправдания per sola fede . В настоящий момент протестантские князья из Шмалькальденского союза, его противники, считаются отступниками и врагами веры. Таким образом, надежды Карла восстановить свою власть внутри всей Германии и перетащить немецких князей на свою сторону для войны с турками рухнули.

Усилия кардинала Пола противостоять некоторым решениям Собора, санкционировавшим решительное отделение лютеран от Святой Римской церкви, оказались тщетными, и это, возможно, стало величайшей победой Вашей Милости и партии ревностных.

Опираясь на факты, могу заверить Вашу Милость, что недомогание английского кардинала, которым он объяснил свой преждевременный отъезд с Собора, является отговоркой: он отступил в Витербо скорее из-за необходимости зализать раны, чем из-за альпийской лихорадки.

Но долгие годы, проведенные на службе Вашей Милости, учат меня не трубить победу до тех пор, пока враг полностью не разбит. Реджинальд Пол остается фаворитом императора, человеком, на которого Габсбург возлагает надежды изменить отношение к протестантам, и нет сомнения, что он продолжит свои интриги, обеспечив англичанину и карьеру, и славу.

По этой же причине запрещение «Благодеяния Христа» святыми отцами, участниками Собора, даст Вашей Милости дополнительное оружие, которое можно использовать против тайной деятельности спиритуалистов и симпатизирующих Кальвину на папских землях. Намерение, о котором Ваша Милость объявили мне, — выработать членами «воинства Иисусова» из конгрегации «Святой службы» Индекс запрещенных книг — приобретает в данный момент необычайную значимость. Опасная книжонка Бенедетто из Мантуи продолжает распространяться из рук в руки и заражать умы, уже предрасположенные к ереси, настолько провоцируя дальнейшее развитие событий, что теперь просто владение этой книжонкой может быть использовано для выявления симпатизирующих Полу и привлечения их к суду по обвинению в ереси. Я уже могу сообщить инквизиции многие имена.

Но хватит об этом. Сегодня, наверное, стоит не наслаждаться плодами сиюминутных побед, а оценить, что необходимо сделать, когда энтузиазм пройдет, и сделать все необходимое.

Надеясь на благосклонность Вашей Милости, в ожидании дальнейших указаний целую руки.

 

Дневник Q

27 июля 1546 года

Лютер мертв.

Реджинальд Пол бежал из Тренто, разбитый в пух и прах.

Император разродился указом.

Витербоский круг и все скрытые лютеране затаились.

«Благодеяние» запрещено.

Старость, возможно, единственная причина, побуждающая меня к написанию этих строк, которые никогда не будут прочитаны. Безумие.

Я перечисляю имена и места. Кардинал Мороне из Модены, Гонзага из Мантуи, Джиберти из Вероны, Соранцо из Бергамо, Кортезе. Некоторые сомнения еще остаются по поводу Червини и дель Монте. Оба друзья Пола, но двое последних — слишком робкие и незначительные людишки.

Его Святейшество Павел III выбирает членов Святой коллегии, чтобы они уравновешивали друг друга: на одного ревностного — одного спиритуалиста, на каждого фанатика — умеренного. Этой политике равновесия суждена недолгая жизнь: уже вскоре счеты будут сведены. Павел III Фарнезе — старый человек, склонный к манипуляциям, сторонник семейственности, со множеством незаконнорожденных сыновей, которых он облачил властью и устроил на высокие посты. Последний папа умирающей эпохи, который изо всех сил цепляется за престол и свои смехотворные делишки. Он не понимает, что его время уже кончилось. И здесь, и в северных землях идет в наступление новое воинство: святоши из сторонников Кальвина, торговцы, ревностные, непреклонные, преданные защитники реформированной веры и своего воистину страшного Бога, люди из инквизиции, фанатики, занятые своими обязанностями мелочного и убогого полицейского ремесла, придирчиво собирающие информацию, слухи, доносы.

Игнасио Лойола и его орден «воинства Божьего», рота Иисуса, Гисльери и новые доминиканцы; а за всеми ними Джампьетро Караффа, человек будущего, семидесятилетний, неподкупный и непреклонный лидер духовной войны, битвы за власть над душами людей.

А я сам посредине. Я тоже плачу дань времени, событиям, которые мне довелось пережить. Лютер, Мюнцер, Матис. Я сожалею не о врагах, павших на поле боя, а о людях, которыми они были, о себе самом, которым я был тогда. Сегодня передо мной отступил Пол, человек высокоинтеллектуальный, который искренне верит, что Богу надо служить честно. Он и его друзья не знают, что такое истинная вера, им никогда не приходилось жертвовать людьми, стоящими на их пути, или жертвовать собой, уничтожая других — это убийство, да, уничтожение и предательство веры. Мюнцер, анабаптисты и бог его знает сколько всех остальных. Какое проклятие — истинная вера, и сколько невинности было похоронено во всем этом безумии. Сколько утрачено. Но гораздо хуже высокомерие откровенной невинности, которая скрывается за чрезмерной самонадеянностью, за честностью. Это касается и судьбы Томаса Мора, и Эразма, и Реджинальда Пола. Безумцы, идиоты, готовые умереть из-за своей неспособности понять природу власти: либо служить ей, либо бороться с ней.

Ты старше меня, ты паришь в каких-то мечтах, настолько же далеких от папского престола, как и от грязи оборванцев. Ты мне отвратителен, меня тошнит от тебя, хотелось бы мне иметь свою прежнюю терпимость, но я заблудился, потерялся где-то на дороге, которая привела меня сюда. Годы не укрепили моего духа, они лишь ослабили его. Страшно, когда кончаешь тем, что смотришь в глаза врагов, заглядывая внутрь, чтобы увидеть пустоту, полное отсутствие разума, и ловишь себя на том, что готов простить глупость.

Посередине… И пока твои глаза еще на что-то годятся, пока кто-то не понял, что вера уже давно покинула тебя, только когда ты пьян, ты, как старый палач, отваживаешься с силой опустить на чью-то шею свой острый топор, невидимый в тумане.

 

ГЛАВА 15

Венеция, 18 июля 1546 года

Коротышка итальянец крепко сжимает меня в дружеских объятиях.

— Друг мой, мне удалось провернуть замечательнейшее дело. Милан — неисчерпаемый рынок, уверяю тебя, где множество немцев, таких же, как и ты… А еще там полно испанцев, швейцарцев, французов. И сами миланцы — прекрасные читатели, народ, который может оценить выдающееся произведение: мне удалось продать почти три сотни копий «Благодеяния», и еще сотню я оставил своему другу, книготорговцу, который обещал мне продать их в ближайшее время.

Единственный способ заткнуть его — взять за плечи и заставить сесть. Он замолкает, ловит мой красноречивый взгляд и кривит рот.

— Что случилось? — Тон человека, ожидающего катастрофы.

Я сажусь напротив него и прошу одну из девочек принести мне что-нибудь выпить.

Взрыв кашля.

— Послушай, Пьетро, произошло несколько событий. И далеко не все столь уж трагичны.

Он поднимает глаза к потолку:

— Я этого ожидал, я знал это, мне нельзя было уезжать…

— Дай мне договорить. Ты знаешь о запрещении книги собором?

Он кивает:

— Конечно, нам придется стать более осторожными, но мы же этого ожидали, разве нет? И в чем проблема? Мы будем продавать ее по цене, вдвое превышающей нынешнюю, и мы продадим во много раз больше.

— Ты можешь помолчать хотя бы минуту?!

Он складывает ручонки на груди и прищуривает глазки.

— Пообещай, что не будешь прерывать меня.

— Хорошо, говори.

— Биндони заявил, что выходит из дела.

Никакой реакции, за исключением, пожалуй, почти незаметного подъема одной брови. Он сидит неподвижно, а я продолжаю:

— Он говорит, что, раз книгу запретили, он боится, что ему несдобровать — могут закрыть его типографию. — Поднимаю руку, чтобы предотвратить его реакцию. — Минуточку! Думаю, он действительно ждал серьезного предлога, чтобы выйти из дела… Из-за нашего нового партнера.

Поднимается и вторая бровь, лицо становится багровым, как свекла. Он больше не может сдерживаться.

— Знаю. Была договоренность, что я поеду в Падую распространять книгу между друзей Донцеллини и Строцци. И я это сделал. Но я добился еще и многого другого.

Багровый цвет бледнеет, взгляд тухнет, круглая голова Перны клонится к столу, ярость сменяется отчаянием.

Убитым голосом он просит:

— Расскажи мне все с самого начала и не упускай ничего.

Мы наливаем себе граппы. Перна осушает первую рюмку и сразу же наполняет следующую.

— Есть одна шишка, крупнейший банкир, заинтересованный в предприятии с «Благодеянием». Он предложил свою торговую сеть для распространения книги.

Взгляд Перны светлеет — он возвращается к жизни.

— Он может осуществить ее перевод на хорватский и французский языки.

Кажется, даже его уши стали торчком.

— У него есть контакты с крупнейшими издателями и даже с подпольными типографиями в Венеции и за ее пределами.

Его глаза светятся.

— К тому же он хочет увеличить тираж по крайней мере на десять тысяч экземпляров.

Перна подпрыгивает на стуле:

— И чего вы ждете? Когда вы представите меня ему?

— Спокойно, спокойно. Биндони не захотел с ним знаться, он сказал, что это слишком большая рыба, что нас попросту раздавят…

— Его действительно раздавят! Из-за его глупости! Кто этот банкир, как его зовут?

— Это маран, сефард португальского происхождения. Жоау, или Жуан, Микеш: он вел дела императора… Он живет в палаццо на Джудекке.

Перна вскакивает:

— Пусть Биндони обосрется. Говорил же я тебе, «Благодеяние» — грандиозное предприятие, и, если мелкий, посредственный книгопечатник не хочет этого понять, это его дело. — Он прохаживается по залу, разговаривая сам с собой. — В одном деле с евреями… В одном деле с величайшими дельцами… Аферистами всего мира…

* * *

Франческо Строцци. Римлянин. Образованнейший, культурнейший человек, читал Лютера.

Джироламо Донцеллини. Римлянин. Образованный, скрытый лютеранин. Знаток древнегреческого. Занимается новой наукой. Он начинал на службе у кардинала Дуранте де Дуранти. Бежал из Рима, потому что испанский монах, работавший переписчиком, выдал его инквизиции.

Пьетро Кокка. Интеллектуал из Падуи. Обладатель одной из самых обширных и структурированных библиотек во всей Венецианской республике. С энтузиазмом приобрел и «Благодеяние Христа».

Эдмонт Харвел. Английский посол в Венецианской республике. Повертел томик в руках, озадаченный и воодушевленный одновременно. Он изучал меня с большим вниманием, чем остальные, стараясь понять, кто я такой.

Бенедетто дель Борго, юрист, Маркантонио дель Бон, Джузеппе Саттори, Никола Александрийский.

Состоятельные образованные люди, обожающие Кальвина и самих себя.

Идиоты.

Бесполезные идиоты.

Они не обращают внимания на расставленные сети и подводные камни, они обожают лишь собственный словесный понос и обсуждение красивых идей. Им предназначено стать первыми жертвами в войне идей.

Их дыхание должно смутить умы уважаемых людей, затуманить салоны. Даже хорошо, что они сами не понимают, о чем рассуждают, важно, чтобы они продолжали говорить.

В тумане разрастающейся распри будут незаметны наши маневры.

Открываются новые перспективы, более широкие. Известия, приходящие с Тридентского собора, подтверждают очевидную слабость чересчур честных спиритуалистов. Они не бойцы, они лишь отражают мнение о церкви всех этих венецианских писателей и интеллектуалов. Нужно хорошенько потрясти их, но как? Я никогда не претендовал на то, чтобы разыгрывать столь грандиозную партию, а еще меньше предвидел, что у меня будет столь могучий союзник, как еврей Микеш, не меньше меня заинтересованный в сдерживании наступления инквизиции.

Какой будет моя роль? Оставаться незамеченным, чтобы другие могли идти в битву? Подталкивать спиритуалистов так, чтобы они сами не подозревали об этом?

В общем, стоит наблюдать за вражеским лагерем: распылять его силы, выявлять вождей, попытаться понять стратегию.

 

ГЛАВА 16

Венеция, 1 августа 1546 года

На этой земле, которая и не земля вовсе, яркие цвета постоянно привлекают взгляд, как вызов, а повседневная одежда людей своими шутовски геометричными формами кажется предназначенной для дезориентации прохожих. Пудра, смешанная с румянами, высокие головные уборы, фантастические декольте и просто невероятная обувь. На каждой улице все постоянно проявляют сильнейшие эмоции и срываются, что выливается в неожиданные вспышки гнева, столь дорогие лишь жителям этого уникального города мира.

На этой земле, которая и не земля вовсе, женщины обладают властью менять развитие истории, благодаря постоянному взрывному воздействию на разум усталых мужчин. Что в очередной раз, как это уже было неоднократно, подтверждает мое искреннее убеждение в их необычайной силе, которую они черпают из — увы! — недоступных нам источников.

На этой земле, которая и не земля вовсе, где повсюду царят любопытство и напряжение, вызывающие сильные чувства, мне предстоит встреча с той, чья слава более всего подтверждает справедливость моих рассуждений, — с донной Беатрис Мендес де Луной.

Меня принимают в одном из роскошных салонов палаццо Микеша. Диваны с изящными подлокотниками задрапированы дорогими шелками, арабские ковры на стенах прекрасно сочетаются со сценами из фламандской жизни Брейгеля Старшего. Одна гравюра маэстро Дюрера, очаровательнейший портрет Тициана, изображение грандиозного местного празднества и инкрустированные шкатулки неутомимых венецианских резчиков, первыми встающих и ложащихся с последними колоколами местной колокольни, прозванной в их честь Марангоной.

Горящие черные глаза пытливо изучают меня. Мастерски отшлифованная зрелость испанской женщины с лицом, обрамленным волосами цвета воронова крыла с еле заметными седыми прядями, изысканная грация и приятное обхождение, не вызывающие страха. Белоснежные зубы, демонстрируемые во время двусмысленной молчаливой улыбки, которой меня приветствуют. Отрепетированным движением она поднимается с дивана, чтобы провести меня в комнату, по-кошачьи вытягивая словно вырезанную резцом скульптора шею — настоящая жемчужина Востока.

Я кланяюсь.

— Лодевик де Шалидекер, немец, который произвел такое впечатление на Жуана, моего любимого племянника, в конце концов! Немец, но с фламандским именем, и с каким именем! Главного врага церковных и гражданских властей Антверпена в те тревожные времена, когда я покидала эту страну страшной жадности и неустанного труда. Какие неожиданные предположения могут вызывать имена, вы не находите? Люди, как правило, так сильно к ним привязаны, но стоит пройти несколько крещений… и не одну страну, чтобы понять, как полезно и необыкновенно приятно иметь их множество. Вы согласны со мной?

Слегка касаюсь губами руки, украшенной кольцами. Меня бросает в холодный пот.

— Без сомнения, донна Беатрис. Я научился судить о людях по мужеству, которое они проявляют, а не по имени, которое они носят. Для меня огромная честь — познакомиться с вами.

— Мужество. Хорошо сказано, господин Людовико, это имя вас вполне устраивает, не так ли, Людовико? Хорошо сказано. Пожалуйста, садитесь сюда, рядом со мной. Я тоже очень ждала встречи с вами, и вот, наконец, вы здесь.

Перед нами — низкий инкрустированный столик с серебряным подносом, его роскошные ручки выполнены в форме переплетенных змей, на нем — ароматный настой из трав.

— Все, что связано с вами, настолько загадочно, вы понимаете? — Она поднимается, чтобы разлить настойку в большие фарфоровые чашки. — Не буду удаляться от темы, но замечания на ваш счет, догадки моего племянника, мягко говоря, вызвали у меня удивление. Ваши контакты, прошлые и настоящие, аура тайны, которую вы излучаете, и пути, по которым вам довелось пройти, — все это, вместе взятое, вызывает глубочайший интерес. Поверьте мне, есть много причин, по которым я настояла на этой встрече, и главная из них — я надеюсь, вы не обидитесь — состоит в том, чтобы рекомендовать вам большую осторожность во всем, что вы делаете: во всех ваших поступках, словах, даже в мыслях. Умоляю вас, не пренебрегайте моим предостережением.

Я наблюдаю, как она меняет позу во вмятине на диване, на которой предлагает мне сесть, обеими руками подносит чашку ко рту и глотает горячую ароматную жидкость. У меня перехватывает дыхание.

— Не волнуйтесь. Я постараюсь быть тактичной, насколько смогу, но позвольте мне задать вам вопрос, подумайте, почему я так настоятельно советую вам проявлять осторожность. Может даже создаться впечатление о некой скрытой опасности, присутствующей постоянно.

Она ставит чашку обратно на поднос.

— И это именно так. Позвольте мне немного рассказать вам о том, как обстоят дела здесь, в Венеции. Необыкновенная власть этого города, ставшего мостом между Востоком и Западом, зиждется не только на воде, на которой он стоит, и гениальности задумавших и построивших его беженцев. В той же мере она исходит и из горнила духа художников и писателей, которыми он перенаселен. В течение многих столетий правители этой лагуны плели сложнейшую паутину из стоящих у власти и шпионов, стражников и магистров, от которых не уйти никому. Необыкновенно сложный баланс поддерживает взаимоотношения этого народа с королями и дипломатами всех стран, с теологами, церковниками и высшими властями каждой религии, с собственниками и владельцами: полей или товаров, какие только производят на земле. В то же время внутри самого города раскинулась сложная сеть, в которую попадаются и приезжие, и прожившие в городе какое-то время. Существует одна полиция для богохульников, а вторая — для проституток, эта — для сводников, а та — для драчунов. Есть те, кто контролирует лодочников, и те, кто наблюдает за оружейниками. Никто не скажет, кто здесь командует, но все должны опасаться тысячи глаз, постоянно придирчиво изучающих эти улицы, стоящие на воде. Сложная система из множества грузов и противовесов гарантирует власть Республики Венеция. Это единственная вещь, которая принимается здесь в расчет, как в королевстве кривых зеркал, отражающих совсем не то, что существует на самом деле, где все не то, чем кажется, а все реальное часто скрывается за тяжелыми портьерами. Возьмите, к примеру, дожа, прославляемого на грандиозных регатах и почитаемого всем народом от его назначения до самой смерти. Даже он, тот, кто не обязан ни перед кем отчитываться, тем не менее не может открыть адресованное ему письмо, не получив предварительно разрешения советника, специально для этого предназначенного. Не говоря уже об утонченных мыслителях, направляющих ненависть низших классов, разделяющих их и изобретающих тысячи предлогов, тысячи игр, чтобы они боролись между собой с ненавистью столь же кровавой, сколь и беспричинной, но никогда не поднимали оружия против тех, кто держит бразды правления. Великое множество проституток и режущие глаз цвета, уйма художников и гурманов, мой дорогой Людовико, служат лишь для того, чтобы скрыть шпиков и стражников, судей и инквизиторов, неустанно наблюдающих за всем городом.

Мой взгляд привлекает декольте: пока мне не удалось привыкнуть к этим роскошным венецианским вырезам. Меня бросает в жар. С опасением изучаю дно чашки — кашица из черных листьев. Чувствую, как размякаю до костей, все глубже утопая в диване. Неожиданно я начинаю беспричинно смеяться.

— Вы находите это смешным?

— Простите меня великодушно, но столь приятное общество совсем не соответствует вашему мрачному рассказу. Я видел многие войны, да и просто бойни, но мало разбираюсь в тонком оружии власти.

— Никогда не стоит его недооценивать. Я хотела сказать, что власть не всегда находится в руках одного-единственного правителя, а распределена между различными магистратами и корпорациями, а значит, можно предпринимать очень дерзкие маневры. Но только если ты способен понимать и подкупать эти власти, когда необходимо. Такова свобода, царящая в Венеции, но не ее устройство, которое многие пытаются подкосить, но никто так и не понимает до конца.

Она подвигается ближе, и я упиваюсь запахом ее духов.

— Видите ли, мы одалживаем им деньги. И как всегда, те же люди, которые нам угождают сейчас, вскоре начнут на нас охоту. Мы научились делать то же самое. Мы сажаем на крючок влиятельных людей, мы поддерживаем жизненно важные отрасли и виды деятельности, решаем, когда и при каких условиях развязать тесемки своих кошельков. Купцы Риальто — наши должники, как и оружейники Арсенала. Семьи патрициев Совета десяти и династии, поставляющие республике епископов и магистров, всегда склонные к расточительству, обязаны нам большей частью роскоши, которой они привыкли себя окружать. Для них наши деньги столь же важны, как воздух, которым они дышат, — им придется подумать дважды, прежде чем выступить против нас. С другой стороны, мы должны понимать, что подобная идиллия не затянется надолго.

Вставляю фразу:

— Надо иметь легкую сумку.

Она улыбается:

— Коррупция — это всегда тонкая нить, которую очень сильно натягивают множество грузов и противовесов. Это и есть та осторожность, о которой мы говорили. — Выражение тревоги появляется на ее лице. — Надо знать, от кого защищаться, какие силы способны нарушить существующее равновесие. Появилась совершенно новая порода инквизиторов, людей хитрых и фанатичных, направляемых кардиналом Караффой, опасным, как никто другой. Уже не одно десятилетие он всегда вовремя оказывается в нужном месте, все более и более повышая собственную роль в «Святой службе», которую папа учредил специально для него, а с сорок второго он стоит у ее руля, выращивая новую свору свирепых преданных и неподкупных гончих. Именно их вам и следует особо опасаться — они выслеживают добычу, делают стойку и преследуют жертву, пока та не упадет.

Донна Беатрис умудрилась передать мне свое волнение — древний страх, который, кажется, всегда был присущ ей еще с начала времен. Меня пробирает дрожь.

— Я знаю людей этой породы. Страх — вот оружие, которым они покоряют людей. Страх перед Богом, перед Божьей карой и перед подобными им самим. Мы не можем мобилизовать армии, которые будут сражаться с ними, но можем, по крайней мере, вдохновить других людей пойти на это. Существует партия кардиналов, враждебных инквизиции, — спиритуалисты — но, к сожалению, они не способны к борьбе, в то время как другие думают лишь о собственной карьере, — и вот единственная реальная вещь, которую им удалось создать.

Я вытаскиваю из сумки томик.

Она кивает:

— «Благодеяние Христа». Я прочла эту книгу с громадным интересом и согласна с вами. Возможно, ее недостаточно, чтобы держать псов на привязи, но тем не менее в ней заключается реальная сила, о которой спиритуалисты и не подозревают. В церкви есть множество священников, теологов, писателей, открытых этим идеям. Павел III — трус, но, если следующий папа будет спиритуалистом, возможно, этот англичанин, которого все так высоко оценивают, Реджинальд Пол, тогда атмосфера изменится. — Еще одна улыбка. — С нами стоит вести дела, дон Людовико. — Она сжимает мою руку в своих.

— Какая замечательная парочка!

В комнату врывается Жуан Микеш, Дуарте Гомеш — следом за ним. Блеск обнаженных в улыбке зубов, шорох расшаркиваний и скрип сапог.

— Ну и как, Беатрис, тебе удалось окрутить нашего гостя? Обрати внимание, он, в отличие от твоего испорченного племянника, предпочитает женщин.

Донна Беатрис моментально парирует:

— Но он окружил себя девушками самого юного возраста, как вы мне сами рассказывали.

Я смущенно отвожу взгляд. Давно я не попадал в столь неловкое положение:

— Пожалуйста, прекратите.

Микеш, дурачась, изгибается в чересчур низком поклоне, а Гомеш лопается от смеха. Я выбираюсь из-под перекрестного огня.

— Друзья, немногие люди принимали меня так просто и сердечно, как вы. Необыкновенная интуиция, которой вы обладаете, не перестает меня поражать, открывая передо мной широчайшие перспективы. Только сейчас мне во всей полноте открылось, какой путь выпал на долю вашего народа. Надо пройти весь мир вдоль и поперек, чтобы так хорошо понимать его. Я благодарен вам за доверие, которое вы мне оказали. И по-прежнему жду, когда буду удостоен чести принимать вас у себя, дон Жуан. Что касается вас, донна Беатрис, то любой из девушек, посещающих «Карателло», пришлось бы прожить по крайней мере три жизни, чтобы стать столь же очаровательной, как вы. Жуан и Дуарте воодушевленно аплодируют. — Наше расставание будет недолгим: считайте нашу первую сделку уже заключенной.

 

ГЛАВА 17

Венеция, 7 октября 1546 года

Сорок пять дукатов. Еще тридцать, восемьдесят один, шестнадцать. Вычесть плату девушкам, еду и вино.

— Деметра! У нас кончились чернила!

Из кухни доносится капризный и ворчливый, отнюдь не почтительный голос:

— Делай подсчеты в уме, Людовико, в уме!

Сорок пять плюс тридцать — семьдесят пять. Еще восемьдесят один — семьдесят пять плюс восемьдесят один…

— …Эти паршивые ублюдки, моя дорогая, раз уж сели тебе на хвост, ни за что тебя не упустят. К тому же они захотят совать повсюду свой нос, все подслушивать…

Он ругается как проклятый, а рука в это время роется под юбками. Семьдесят пять плюс восемьдесят один будет сто пятьдесят шесть… Так, плюс шестнадцать.

— Ах, но здесь, в Венеции, жизнь у ищеек Караффы очень сурова, мы не позволяем им иметь нас в хвост и в гриву… так запросто заявляться повсюду, чтобы совать нос в наши дела. Мы сами решаем все проблемы и с еретиками и с безбожниками…

Еще шестнадцать, и закончить со всем этим дерьмом… Еще шестнадцать — сто семьдесят два.

— …Да, моя прелесть, а ты знаешь, кто такой кардинал Караффа? Нет? Тогда я расскажу тебе: это морщинистый и беззубый старик, и, увидев его ночью, можно попросту наложить в штаны от страха… Я его знал, да, но даже мне не часто удавалось увидеть старика, нет, не любит он этого…

Он предпочитает действовать под покровом мрака, как демоны, как ведьмы…

Краем глаза отмечаю активные действия руками под юбками и в декольте. Все верно, остается вычесть плату девушкам, следовательно…

— Это великий шпион, он хочет знать все обо всех, а я, к сожалению, моя милочка, буду первым в его списке, потому что люблю вино и шлюх.

Двенадцать плюс пятнадцать плюс…

— Никто не знает, сколько ему лет, кажется, он существовал всегда, он шпионил еще тогда, когда мы с твоей матерью лежали в колыбели. Он всегда шпионил за всеми. Шпионил за императором, за английским королем, шпионил за Лютером, шпионил за князьями и кардиналами. Потом папа осчастливил его, поставив во главе инквизиции, где он действительно сумел развернуться. И он воистину заставил услышать о себе… Он собрал своих шпионов, разбросанных по всей Европе, чтобы внедрить их в церковь. — Плата девушкам. — Он был рожден, чтобы шпионить, говорю я тебе. Он опасен. И если бы мы тут, в Венеции, не проявляли бдительности, он бы и нас всех сровнял с землей… — Он шпионил за Лютером, двадцать семь скудо, шпионил за Лютером, он призвал обратно своих шпионов, разбросанных по всему свету, двадцать семь плюс сорок два, инквизиция, он всегда был здесь, он шпионил, когда ты и я еще лежали в колыбели, шпионил за Лютером, двадцать семь плюс сорок два будет шестьдесят девять, тогда это все осталось, призвал обратно всех своих шпионов, чтобы наводнить ими церковь, инквизицию, он предпочитает действовать под покровом мрака, шестьдесят девять, ты знаешь, кто такой кардинал Караффа? Добавить пятнадцать за вино, никто не знает, сколько ему лет, он существовал здесь всегда, он шпионил за императором, он шпионил за Лютером.

Он шпионил за Лютером.

Я поднимаю взгляд, подсчеты прекращены — вокруг только девушки, больше никаких тисканий. Пустой стул. Страшно давит в голове, на глаза, сдавливает горло — руки и ноги стали тяжелыми, как камни.

— Куда он ушел?

Легкое пожатие плечами — они демонстрируют мне монеты в руках.

На улицу. Ночь, я скольжу по мокрой брусчатке — болтовня вдали говорит мне о том, что он пошел к Риальто. Бегом! Быстрее, или я его упущу! Бегом! За угол… Снова за угол… Мостик… Следовать за голосом… Пьяная песня… На венецианском наречии… Там — под покровом ночи, в самом конце улицы какая-то тень шатается от вина.

Мои тяжелые шаги заставляют его остановиться, он вытаскивает стилет — по меньшей мере в две пяди длиной.

— Не бойся! Я управляющий «Карателло».

— Я заплатил, господин…

— Знаю. Но не попробовал вина, которое мы бережем для особо уважаемых гостей.

— Вы хотите меня обмануть?

— Ничего подобного, я приглашаю вас к себе, не могу позволить вам уйти, не попробовав этой бутылки.

— А, ладно, если в этом дело и если вы изволите показывать мне дорогу, я с удовольствием последую за вами.

Хватаю его под руку:

— Постарайтесь не свалиться в канал!

— Не беспокойтесь, Бартоломео Бузи принимал на грудь еще и побольше…

* * *

— Бартоломео Бузи, бывший монах-театинец. Прежде чем черные вороны Караффы вышвырнули меня вон из монастыря. Всего два года назад, да, синьор, я слуга Божий, и по-своему продолжаю им оставаться, вот какая незадача. Я хожу по шлюхам, нет сомнений, быть может, немного злоупотребляю вином, но все это вещи вполне объяснимые — для милосердного Бога это не представляет особых проблем, нет. А теперь мне приходится просиживать свой зад в Арсенале и целый день шить паруса — посмотрите на мои руки! Ублюдки! В монастыре все было по-другому, жизнь там не так уж плоха: я ухаживал за огородом, иногда помогал на кухне, встречал множество людей, важных гостей, кардиналов, князей. Вы думаете, монастырь — место затворничества? Ничего подобного: постоянные хождения туда-сюда, и женщины тоже приходят. Я был там со дня основания, грязные свиньи, да, у меня и мысли не было делать карьеру, как всегда поступают невежи. Шпионы! Да, согласен, иногда я мог стащить несколько картофелин, кусок говядины и продать на стороне — но никогда ничего большего. А они представили дело так, будто я был содомитом. Содомитом! Да, было известно, что я всегда любил женщин… Не мальчиков… И не все эти мерзости аббатов. Использовать любые предлоги! Дело в том, что события уже некоторое время назад приняли дурной оборот, мой дорогой. Стало очевидно, что шпионы, информаторы и полицейские ищейки взяли власть в свои руки. Красивые слова — принять обет бедности, обновить церковь, выгнать воров из Рима. И все это за спиной такого святого человека, как Гаэтано Тьенский! Ах да, святой, настоящий дурак. А кто стоял у него за спиной?! Знаете, кто за ним стоял, кто дергал его за ниточки, как марионетку?! Я вам скажу: родной отец всех шпионов, Джованни Пьетро Караффа. Этот старикашка, да, господа, как всегда, он, фу-ты, ну-ты! Тот, который и через сто лет, когда наши скелеты дочиста обгложут черви, по-прежнему будет шпионить. Он еще станет папой, это я вам говорю. Но подумать только, сорок лет назад он уже был епископом, сорок, мой дорогой. Папский легат при английском и испанском дворе, ты обязательно должен послушать это. Говорят, будто он поставил на колени самого императора, когда тому было всего семь лет. Императора! До двадцатого года он был архиепископом Бриндизи, и что же произошло тогда? Он почувствовал запах дерьма: Лютер, скандалы, и весь Рим летит к ядреной матери! Что он сделал? Он все забросил, если можно так сказать, отрекся от всех постов и разослал шпионов работать по всей Европе. В то время он, фактически, и стал святым вместе с беднягой Гаэтано, этим олухом, и основал наш орден. Таким образом, после двадцать седьмого, когда немчура нагадила в Сан Пьетро, все стали распускать перед ним нюни, слезно умоляя его вернуться, поставить все и всех на свое место. И что он сделал? Не стоит рассказывать тебе, как он воспринял эти просьбы. Он заявил: все должно измениться, надо отнестись к этому со всей серьезностью, иначе Лютер отправит вас всех к той самой матери. Вот тогда-то он словно с цепи сорвался. В тридцать седьмом его назначили кардиналом, чтобы он давал высочайшие указания, как избавить церковь от продажных священников, содомитов и еретиков, которых в ней полным-полно. И теперь шпионы постоянно будут дышать тебе в затылок. Они везде и повсюду. А он по-прежнему неустанно плетет интриги, словно собирается жить вечно. Но вот скажу я тебе, что же он в действительности сделал? В сорок втором папа, тоже еще тот типчик, подарил ему «Святую службу», замечательную вещицу, специально под него и сработанную. Ублюдки! Он заявил: настало время поставить все на свои места. И что он сделал? Собрал здесь всех своих шпионов, даже тех, которые считали, сколько раз сходил отлить Лютер. Я видел их, о да, и испанцев, и немцев, и голландцев, и швейцарцев, и англичан, и французов… И всех — в одном монастыре. Все они прибывали туда, чтобы получить новые указания. А он заявил: господа, все изменились. Есть время разбрасывать камни, а есть время — собирать. Сейчас время собирать камни. И вновь они бросились шпионить, а меня послали в зад, потому что мне никогда не было по вкусу такое дерьмо. Хорошо, наводите порядок в собственном доме, но все это ворошение грязного белья, постоянное ожидание, пока ты обронишь неосторожное слово, чтобы схватить тебя и подвергнуть суду. Бог — не суд, это любовь, мать твою. Это сказал Иисус, не я, Иисус Христос собственной персоной. У этих все наоборот — ты должен наложить в штаны от страха — в этом-то вся и соль. Мне тогда предъявили обвинение: брат Бартоломео — содомит, и тому есть уйма свидетелей. Мерзкие твари! Но со мной еще все обошлось, понимаете? Я слишком мелкая рыбешка, чтобы отделять мне голову от туловища. Но теперь мне приходится горбатиться целый день в Арсенале, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Я уже старик — почти пятьдесят. И все потому, что я люблю шлюх и вино. Ах, но вы же большой человек, и ваш бордель кажется райским садом. Какие женщины! И за ту нищенскую плату, которая мне положена, я не могу их себе позволить. Могу только немного потискать — больше ничего. Уж извините меня великодушно, поймите, как только я вспоминаю об этих свиньях, кровь ударяет мне в голову.

Отвар донны Деметры заставляет его чуть протрезветь, и он бросает заинтересованный взгляд на бутылку, которую я выставляю на стол. Я откупориваю ее.

— Немцы… Вам приходилось встречаться с немцами в монастыре?

— Э, немцы? Они были его любимчиками, самыми надежными людьми, большого ума и безупречной репутации. Вслед за ними шли испанцы, да, но это потому, что он говорил им, кого надо убить, и они убивали. Сукины дети!

— Меня интересуют немцы. — Я наполняю его бокал.

— Немцы, конечно же я их видел. Постоянно одни разговоры о Лютере… — Он пьет вино залпом. — Он говорил, Караффа, что немцы замечают все, очень пунктуальны, ничуть не похожи на нас, оборванцев, погрязших в болтовне. Самые надежные.

— Ты помнишь имена?

Пузо трясется под столом от хохота.

— Эй, а не слишком ли много вы спрашиваете? Имена. В монастыре ты всегда лишь Бартоломео, Джованни, Мартино… Имена ничего не значат.

— Скольких ты видел?

Отрыжка от красного вина.

— Шестерых, семерых, а может быть, десятерых, если считать и швейцарцев, говорящих на том же языке. Немцы… Опасные люди.

Голова начинает раскачиваться. Я кладу деньги на стол:

— Скажи моим девочкам, чтобы они достойно позаботились о тебе.

Он приходит в себя:

— Мой господин, да благословит вас Бог, я уже говорил, что вы благороднейший господин. Как только вы вновь захотите послушать болтовню Бартоломео, только свистните…

 

ГЛАВА 18

Венеция, 8 октября 1546

Ведущий к Риальто мост заполнен лотками, торговцами и прохожими. Кажется, он вот-вот рухнет в канал — такая на нем давка. Работаю локтями, прокладывая себе дорогу и совершенно не обращая внимания на брань, которой меня поливают. Подхожу к Мерчерии — в переулках еще слышны крики торговцев тканями и ювелиров, но, по крайней мере, уже можно дышать.

Старый немец, бесцельно шатающийся, как и все здесь. Вначале была мысль отправиться в монастырь театинцев, но сейчас я больше не хочу этого — нет смысла.

Монастырь. Никто не знает, что происходит в монастыре, никто не знает, кто ты есть: в монастыре твое имя ничем не отличается от других имен, имен всех и каждого, как сказал Бартоломео.

Немцы, по крайней мере дюжина немцев. Люди, считавшие, сколько раз сходил отлить Лютер, отправленные в нужное место в те времена, когда никому не известный августинский монах обнародовал в Виттенберге свои тезисы.

Пересекаю реку Сан-Сальвадор и направляюсь к кампо Сан-Лука. Вопли продавцов и покупателей чуть стихают.

Виттенберг. Переломный момент, ошибка, стоившая одной жизни. Моей. Лютер мертв. Протестанты создали свою реформированную церковь, все игры кончились. Шпионы призваны в Италию для нового предприятия. Ставка — власть Рима, возможно, Святой престол. Новые указания, несложно представить какие: внедриться во враждебную партию внутри самой Римско-католической церкви, к спиритуалистам, тем, кто хочет заключить соглашение с протестантами, шпионить за каждым их шагом и сообщать хозяину. Пожалуй, даже заискивать перед ними, по достоинству оценивая их блестящие умы, ожидая ошибки, а потом — нанести им смертельный удар. Точно так же, как и в Германии.

Как и Мюнцеру.

Как и анабаптистам.

«Время насаждать, и время вырывать посаженное».

Коэле 3,2.

Я сажусь на уступ пилястра на берегу реки Фузери.

Бумага крошится между пальцев, но слова по-прежнему читаются там, где следы, оставленные временем, не разрушили четкой линии чернил. Письма, рассказывающие историю двадцатилетней давности, когда Германия воспламенялась от слов Магистра Томаса — их тщательно сберегли. Теперь мне понятно, почему я носил их с собой все эти годы. Чтобы они напоминали мне о тебе.

Коэле.

Я подбрасываю в воздух монетку и ловлю ее, когда она падает. Надпись все еще прекрасно видна: ОДИН ГОСПОДЬ, ОДНА ВЕРА, ОДНО КРЕЩЕНИЕ. Реликвия, оставшаяся после очередного поражения. Редкая вещь, почти уникальная, выкованная на монетном дворе в Мюнстере.

Лодочник издает предупреждающий крик перед тем, как обогнуть излучину реки и скрыться из вида. Чайки мирно плавают на поверхности, внимательно изучая что-то в глубине воды.

Ты шпионил за Лютером. Ты шпионил за Мюнцером. Ты шпионил за анабаптистами, более того, был одним из них. Одним из нас. Возможно, я знал тебя.

Коэле.

Крестьяне на равнине.

Жители Мюнстера, забаррикадировавшиеся за крепостной стеной.

Женщины и дети.

Трупы, сложенные в штабеля.

Ты здесь. Караффа не может обойтись без такой важной пешки, как ты. Ты достойно служил ему, но теперь есть инквизиция, время героев-одиночек прошло: они собирают слухи, информацию, шпионят за спиритуалистами, выжидая самый подходящий момент.

Ты здесь. Там, где разыгрывается решающая партия, как всегда, как было и двадцать лет назад. Двадцать лет из моей жизни.

Трупы, сложенные в штабеля.

Магистр Томас, Генрих Пфайффер, Оттилия, Элиас, Йоханнес Денк. Якоб и Матиас Зиглер, совсем еще мальчишки.

Мельхиор Гофман, умерший несколько лет назад в страсбургской тюрьме. Верный Гресбек и братья Брундт, захваченные и казненные под стенами Мюнстера. И Майеры, и одолживший мне свое имя Бартоломе Букбиндер, которые погибли во время героической обороны города.

А еще Элои Пруйстинк и все братья из общины Антверпена.

Процессия призраков на берегу канала.

Остались только ты и я.

Последние свидетели эры, катящейся к закату. Две старые усталые тени.

Во мне больше нет прежней ненависти, и в этом — мое преимущество: я стану внимательнее, хитрее и изощреннее.

Теперь я смогу выгнать тебя из логова.

За площадью Сан-Марко мол вытягивается в направлении Арсенала, где непревзойденные венецианские корабли ожидают спуска на воду.

Напротив остров Сан-Джорджио-Маджоре с бенедиктинским монастырем. Док Арсенала находится слева — плотники не покладая рук работают над каркасами двух внушительных галер.

Я сажусь, чтобы посмотреть за работой этих прославленных на весь мир мастеров, но не так-то просто привести в порядок собственные мысли.

Элементы картины всегда одни и те же. С одной стороны — английский кардинал, любимец всех тех, кто хочет воссоединения с протестантами, лошадка, на которую сделал ставку император, рассчитывающий на религиозный мир между христианами, потому что империя уплывает у него из рук. Враг, которого яростно ненавидят кардиналы инквизиции, развязавшие интеллектуальную войну.

С другой стороны — черный князь «Святой службы», кардинал Караффа, готовящийся к бою и строящий боевую машину одноразового действия. Он созвал всех своих шпионов в Италию, чтобы надежно приклеить их к спиритуалистам. Целая свора наблюдателей, армия глаз и, без сомнения, доносчиков.

Один из них — самый важный, тот, кому доверяют больше всего. Самый храбрый, если он был и в Виттенберге, и в Мюнстере.

Мюнстер.

Анабаптисты — старые знакомые.

Идея. Всего лишь на интуитивном уровне.

Никто здесь никогда и не слышал об анабаптизме. В отличие от него — он был в Мюнстере и сумел нанести предательский удар в нужный момент.

Что есть в нашем распоряжении: книга «Благодеяние Христа», учебник по кальвинизму, адаптированный для католиков, — необходимо пойти дальше, вытянув из нее все, что можно. Как анабаптисты поступали с рукописями Лютера. Разжечь конфликт. Сделать содержание книги еще более радикальным: из кальвинистского — анабаптистским.

Поднимаюсь и, не останавливаясь, чтобы подумать, быстро шагаю к площади.

Инквизиторы — это гончие, делающие стойку, выслеживающие добычу и после этого никогда не упускающие жертву. Так сказала донна Беатрис.

Нужен заяц.

Мишень, которая выгонит их наружу. И в этой охоте примет участие самая храбрая, самая опытная гончая. Коэле.

Если добыча будет анабаптистом, а еще лучше немцем, пошлют именно его. Того, кто уже предал их всех в Мюнстере, того, кто прекрасно их знает.

Неистово шагая, я пересекаю площадь Святого Марка, пока не достигаю Мерчерии.

Анабаптист в Италии, тот, кто знает, что нужно делать.

Останавливаюсь напротив Немецкого товарного склада, потому что задыхаюсь, а сердце, подскочив в груди, бьется уже где-то в горле.

Делаю несколько глубоких вдохов.

Партия для двух игроков. Тех двоих, которые участвовали в одних и тех же битвах.

Старые счеты, которые нужно свести.

Я смогу выгнать тебя из логова.

* * *

А что, если «Благодеяние Христа» станет еще более опасной книгой, чем теперь? Что произойдет, если некто бросится расхаживать повсюду и совершать новые крещения с «Благодеянием» в руках?

Караффа и его гончие бросятся на охоту. Но помимо всего прочего, кардинал Реджинальд Пол и все спиритуалисты будут вынуждены выйти в поле и дать бой, чтобы защитить себя от атак ревностных. И пусть уж лучше это случится до того, как непримиримый, фанатик, друг Караффы, или — что еще хуже — сам Караффа станет новым папой. Лучше начать сводить счеты прямо сейчас, до того, как шпионы и соглядатаи князя тьмы смогут загнать наивного Пола и его простодушных последователей.

Разжечь конфликт. Вынудить Пола отвечать ударом на удар вместо того, чтобы молча продолжать сносить их. Заставить этот блестящий английский ум взяться за оружие. Именно он должен стать следующим папой. Ему придется избавиться от старого театинца.

Зеркало отражает все прожитые годы, но в глазах еще осталась какая-то живость. Та, что, должно быть, горела в них на баррикадах Мюнстера или в крестьянском войске в Тюрингии. Нечто такое, что не смогло потеряться в пути, потому что даже пройденный путь не убил этого. Сумасшествие? Нет, как сформулировал это Перна — просто желание узнать, что будет в конце пути.

У мужчины в зеркале длинные волосы. Да и борода уже чересчур выросла. Одежда не слишком элегантна: явно не венецианские ткани — старые немецкие тряпки.

Отраженное в зеркале лицо почти прижимается к стеклу, пронзающий насквозь взгляд устремлен в небеса, чтобы время от времени проконсультироваться с Отцом Небесным.

— Вчера я спросил у ребенка пяти лет: кто такой Иисус? И он ответил: статуя…

Старый сумасшедший восторженно ухмыляется.

Я нашел анабаптиста.

Письмо, отправленное в Тренто из папского города Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 1 января 1547 года.

Мой внимательнейший и заботливейший господин.
Из Витербо, 1 июля 1547 года.

Странное обстоятельство, о котором я собираюсь сообщить вам, потребует надлежащего размышления.
Q

Я знаю наверняка, что «Благодеяние Христа» вновь начало циркулировать на различных рынках. В течение нескольких последних месяцев эта книга продавалась в Равенне, Анконе, Пескаре и даже еще дальше к югу, на Адриатическом побережье. Это значит, распространители передвигаются по морю на судах, способных перевозить определенное количество книг. И мы должны иметь в виду тираж не из нескольких сотен копий, мой господин, а из нескольких тысяч — он так объемен, что верится с трудом, можно ли напечатать его в одной типографии. Учитывая размах распространения, мы должны, без сомнения, иметь в виду типографию в Венеции или в Ферраре, причем продаются книги в государствах, наиболее враждебных усилению римской инквизиции.

Мне известно, что власть Вашей Милости не распространяется на территорию Венецианской республики, но тем не менее может оказаться небесполезным, если мы возбудим подозрения венецианской инквизиции или герцога Эрколе II д'Эсте.

Вообще-то я не считаю, что венецианцы горят желанием, чтобы их сочли людьми, которые позволяют печатать книги, преданные Собором анафеме.

Странная вещь, но здесь, в Витербо, кажется, никто и не догадывается о том, кто стоит за распространением книги. Наиболее вероятным представляется, что кардинал Пол и его друзья на сей раз действительно не имеют с этим ничего общего. Есть причины подозревать, что речь идет о масштабной операции, разработанной блестящим умом, который не принадлежит к кругу спиритуалистов .

Что ж, как известно моему господину, в Венеции нашли убежище многие радикалы из скрытых лютеран. И будет очень полезно собрать как можно больше информации о их деятельности, не возбуждая подозрений у жителей Венеции, которые, как известно, проявляют особую щепетильность, когда Святой престол вмешивается в их внутренние дела.

Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу благосклонность и в дальнейшем.

 

Дневник Q

Витербо, 14 января 1547 года

О Соборе

Император не терял времени. У старого льва еще не затупились когти. Он притащил своих ландскнехтов на юг, в Трентино. А с ними — и ту чуму, которая теперь всегда их сопровождает.

Смысл всего этого вполне ясен: после поражения императорского паладина на Соборе кардиналам придется соблюдать особую осторожность. Этот глупец, папа, начал демонстрировать свое желание договориться с французами.

Но Карл всегда останется Карлом, правителем Священной Римской империи, и никому не удастся плести интриги у него за спиной.

Собор затягивается, его собираются перенести в Болонью, подальше от опасного дыхания ландскнехтов. Так говорят.

О Караффе

Караффе придется стать более осмотрительным: император — не тот человек, который позволит обвести себя вокруг пальца, как он только что продемонстрировал. Возможно, именно поэтому старик медлит вместо того, чтобы бросить инквизицию по следу «Благодеяния Христа», тех, кто его имеет, и тех, кто его отредактировал. Реджинальд Пол по-прежнему дорог сердцу большинства людей, он нравится папе, а еще больше — императору.

Или, быть может, это всего лишь нелепое промедление. Возможно, старик думает, что время еще не пришло — плод не созрел, что гораздо больше рыб должно попасться в его сети, и необходимо, чтобы книга оставалась в обращении.

Но он играет с огнем, так как вместе с книгой распространяются и идеи.

О распространении книги

Кто может быть насколько заинтересован, чтобы отчаянно рисковать, печатая и распространяя «Благодеяние Христа»?

Если Пол и спиритуалисты тут ни при чем, то кто стоит за всем этим?

Торговец, человек или несколько человек, обладающих деловым чутьем? Но с какой целью? Можно хорошо заработать и на печати других книг, не рискуя быть посаженным в тюрьму или лишиться жизни из-за вульгарного изложения кальвинизма?

В этом есть еще что-то, чего я пока не понял. Надо довериться собственной интуиции.

 

Тициан

ГЛАВА 19

Падуя, 22 января 1547 года

— Вчера я спросил у пятилетнего ребенка: кем был Иисус? Знаете, что он ответил? Статуей.

Заинтересованные лица, едва освещенные свечой. С дюжину студентов сгрудились вокруг единственного источника света, немногие, кто смог побороть сон и презреть суровый устав монастыря. С парой из них я познакомился этим утром в кабинете анатомии после лекции по теологии. Пары фраз, брошенных в коридоре, оказалось вполне достаточно, чтобы они предложили мне пойти с ними в бенедиктинский монастырь и провести там ночь.

Кто такой Христос в разуме простого человека? Статуя. Это богохульство? Нет, потому что желание оскорбить его отсутствует полностью. Значит, это ложь невежи? И это не так. Я утверждаю, что этот мальчик не врал, напротив, он дважды сказал правду. Во-первых, перед его глазами, когда его приучали преклонять колени, всегда было каменное распятие. Что вдохнуло жизнь в этот камень? Что отличает его от остальных? Знание о том, что он олицетворяет. Знание — только оно придает значение миру, вещам и даже статуе. Следовательно, чтобы сделать эту статую живой, мы должны знать Христа. Можно ли сформулировать в нескольких простых словах, кем был Христос? Да, любовью и милосердием. Он Бог, который из-за любви к людям пожертвовал собой на кресте, искупив их грехи, спас их от тьмы ада. И вера в один лишь этот поступок оправдывает людей перед Богом: это то благодеяние, которое Христос совершил ради нас. Благодеяние Христа распятого.

Значит, если знание и любовь делают статую живой, наша задача — взращивать и лелеять эти вещи, как ценнейшие дары, и, более того, бороться с теми, кто отдаляет нас от них.

Это подводит нас ко второй истине, высказанной младенцем. Сейчас мы действительно являемся свидетелями агонии Христа. Не с любовью и не со знанием церковь дает новую жизнь Христу, которого знают дети. Христос становится символом безоговорочного подчинения церковным властям, коррумпированной иерархии Рима, торгующим церковными должностями папе. Он превращается в страх перед божественным наказанием, выводя на сцену «Святую службу». Это — не живой Бог, а действительно статуя, бездушная и немая.

Значит, всем нам придется опять стать детьми, обрести неискушенный ум ребенка, полный мудрости, и вновь открыть в себе милосердие. Новое крещение снова сделает нас причастными к благодеянию Христа.

Уверенные в своей правоте, мы не будем бояться открыто исповедовать истинную веру, даже вопреки лицемерию трибуналов и продажных церковных властей. Именно поэтому я заявляю вам, если кто-нибудь когда-нибудь спросит вас, кто поведал это вам, не бойтесь — скажите ему, это был я, Тициан Креститель.

 

ГЛАВА 20

Ровиго, 30 января 1547 года

— Только вчера, выходя из церкви, я встретил пятилетнего мальчика и спросил его: кем был Иисус? Знаете, что он мне ответил? Статуей.

Брат Витторио пожимает плечами, позволяя улыбке мелькнуть под окладистой бородой.

— Если это вас хоть как-то утешит, в нашей деревушке есть один человек, плотник, наверное лет сорока, который каждый день по три раза ходит в церковь, бормочет «Отче наш» перед распятием, а потом возвращается на работу. Я спросил его, почему он стал так прилежен в своих визитах к Господу, и он ответил, что якобы именно я сказал ему, что, трижды молясь Иисусу каждый день, он вылечит свою больную спину. Это ближайшее место, где он может найти Иисуса, добавил он. Я не смогу описать вам, какое было у него лицо, когда я попытался объяснить ему, что Иисуса можно найти повсюду: в женщинах и детях, в воздухе и в ручье, в травах и в деревьях.

Я складываю руки и развожу их с многозначительным видом. Жест привлекает внимание двух других монахов. Они подходят к нам, чтобы понять, о чем идет речь.

— Ваш пример нисколько не успокоил меня, брат. Если сорокалетний человек верит, что Иисус — статуя, точно так же как и пятилетний ребенок, значит, тридцать пять лет строгих норм и предписаний, догматов и наказаний ни на йоту не укрепили христианскую веру. Как дошло до того, спрошу я вас, что ребенка заставляют становиться причастным к таинству, преклонять колени перед тем, что для него всего лишь статуя, и слушать Евангелие, когда для него это — всего лишь история, ничуть не лучше тех, что рассказывают ему, сидя у очага? Вам все это кажется осмысленным? А я вам скажу: это не только абсурдно, братья, но и по-настоящему опасно. Каких верующих мы в действительности выращиваем? Насколько искреннюю преданность Христу мы надеемся взрастить в этих маленьких созданиях, если приучаем их с самого нежного возраста пассивно принимать вещи, которых они не понимают? Научить преклонять колени перед статуей? Я заявляю, братья мои, что вера в Иисуса Христа может быть только сознательным и обоснованным выбором, а не сказочкой, рассказанной наивному младенцу. Но сейчас от нас требуют именно этого. От нас требуют верить, не понимая, молча повиноваться, больше того — бояться, жить в страхе перед наказанием, перед пыткой, перед тюрьмой. Может ли среди подобных чувств зародиться истинная вера? Конечно же нет, братья мои.

Трое францисканцев обмениваются неуверенными взглядами. Они не осмеливаются прервать молчание, установившееся после последних слов. Один из них делает знак приблизиться к нам еще двоим монахам.

Я Тициан, немецкий пилигрим, направляющийся в собор Святого Петра. Францисканцы из этого маленького провинциального монастыря оказали мне самый теплый прием и были очень добры ко мне.

Они негромко разговаривают между собой — краткое изложение последних новостей.

Брат Витторио застывает в позе статуи, но не может удержаться от смеха:

— Не принимайте это так близко к сердцу, брат Тициан. Лучше подумайте вот о чем: рядом с деревней нашей епархии стоит древний тополь, возможно, самое большое дерево, которое мне когда-либо приходилось видеть. И крестьяне уверены, что если в октябре, во время полнолуния, встать под этим деревом и поймать рукой один из листьев, сорванных ветром, и съесть его, они обретут силу и долголетие.

Мрачный взгляд:

— Не понимаю, к чему вы ведете.

— Двадцать лет назад, — продолжает он, сложив руки за спиной, — один пилигрим, такой же как вы, зашел отдохнуть в этот монастырь. Он был убежден, что подобные чудеса природы могут действительно случаться в местах, где Богородица возжелала явиться детям своим. Он пошел туда, и Богородица, явившись ему, сказала: «Плоть и кровь моего Сына дают вечную жизнь». С тех пор каждое полнолуние в октябре мы празднуем день Тополиной Богородицы, и крестьяне приходят туда, чтобы причаститься, а листья, упавшие на алтарь, мы благословляем и раздаем верующим.

Я сажусь на одну из каменных скамеек, вытянувшихся вдоль стены. Число монахов увеличилось — теперь их по крайней мере с десяток. Самые старшие сели рядом со мной, остальные устроились на земле.

— Ну и, — спрашиваю я, повернувшись ко всей группе, — что имел в виду ваш брат в этой истории про тополь?

Мне отвечает молодой монах: все лицо занимают нос и острые скулы.

— На то, что, донося образ Христа до деревенских людей, не стоит слишком вдаваться в подробности: одни верят, что он статуя, другие вкушают его плоть, как молодежь поедает листья с дерева.

Теперь, когда все вокруг видят меня, я внезапно вскакиваю на ноги:

— «Плоть и кровь Сына Моего даруют вечную жизнь». Тополиная Богородица открыла пилигриму суть христианской веры. Деревенские жители не понимают Христа, потому что вы преподносите его им слишком сложно. Именно поэтому им нужна статуя или древняя легенда, чтобы стать ближе к нему. Бог воплотился в человеке и умер на кресте, чтобы и мы могли обрести вечную жизнь. Лишь вера в это спасает — все остальное бесполезно. Подобную веру не может исповедовать ни один младенец — поэтому, скажу я вам, в крещении новорожденного не больше пользы, чем в купании собаки. Крещение возможно лишь с верой в благодеяние Христа!

Он вскакивает, едва не запутавшись в своей длинной рясе, — густые черные брови и борода, растущая почти от самых глаз. Он бросается вперед, чтобы обнять меня, целует, а потом, отстранившись, останавливает на мне горящий взгляд:

— Адальберто Риззи выражает тебе свою глубочайшую благодарность, наш немецкий брат. Я живу здесь вот уже двадцать лет с тех пор, как Богородица показалась мне в гуще листьев тополя и многими знамениями доказала свое присутствие. — Братья помоложе обеспокоенно смотрят на него. — Да, да, спросите брата Микеле — я никому здесь не сказал правды. После Ее явления я начал проповедовать те же вещи, о которых вы, брат Тициан, как раз сегодня говорили. Слово в слово, уверяю вас. Но меня стали убеждать, что разум мой был смущен, что мне надо отдохнуть и заняться медитацией, что Мадонна не могла сказать всех тех вещей, о которых я рассказывал. Они меня убедили. Но теперь, услышав тебя, я вновь обрел то, что у меня отняли, и пламенными речами я возвещу миру: вера — в обновленном баптизме и в новом крещении, в благодеянии Христа распятого!

Он падает на колени, словно ноги больше не держат его.

— Окрести меня, брат Тициан, так как полоскание, которым меня удостоили в детстве, уже ничего для меня не значит. Окрести меня, хоть грязной водой из этого колодца: моей веры хватит, чтобы очистить ее.

Я оглядываюсь по сторонам: все замерли с открытыми ртами, кроме брата Витторио, грустно качающего головой. В этом месте, куда меня занесло совершенно случайно, я сделал уже достаточно. Лучше не рисковать, не совершать слишком пошлых поступков.

— Ты и сам вполне можешь окрестить себя, брат Адальберто. Именно ты должен стать свидетелем собственного обращения.

Какое-то мгновение он восторженно смотрит на меня, затем со всего размаху опускает лицо в грязную воду и начинает вертеть головой, вопя во всю глотку.

Все свершилось до обидного пошло.

 

ГЛАВА 21

Феррара, 4 февраля 1547 года

Подпольный склад книжного магазина Ускве находится под землей. Единственный способ попасть туда — пролезть через люк, меньше локтя в диаметре, спрятанный между половых досок. Потом надо спускаться по лестнице, пока не окажешься в помещении, напоминающем и погреб, и столовую. Но в комнате сухо: семейство Ускве тщательно продумало, как избежать того, чтобы хранящиеся там книги, самые неудобные и опасные, не пожрала сырость. Люки на входе и на выходе обеспечивают циркуляцию воздуха, так что я не смог сдержать дрожи — там гораздо холоднее, чем на поверхности.

Наш книгопечатник с фонарем показывает дорогу, пока мы не доходим до стопки книг, сложенных по всем правилам типографского искусства.

— Это здесь, господа. Тысяча экземпляров уже готова к отправке. Остальные будут напечатаны меньше чем через месяц.

Микеш показывает на половину пачки:

— Через несколько дней придут мои люди, чтобы забрать пять сотен экземпляров и переправить их на побережье. Остальные я возьму прямо сейчас и отвезу их с собой в Милан. Мы рассчитаемся еще до Пасхи.

Ускве прерывает его:

— Оставьте и мне сотню. Мне кажется, я смогу продать их здесь.

Свет лампы подчеркивает классическую средиземноморскую правильность его лица.

— Значит, вы вычтете это из моей доли. Повозка — на улице, можете начать грузить их прямо сейчас.

Мы возвращаемся в элегантно обставленную контору одного из крупнейших еврейских печатников Феррары. Шесть печатных прессов, дюжина страшно занятых рабочих, я зачарованно наблюдаю за синхронным ритмом их движений: заполнить печатную матрицу, закрасить ее чернилами, закрепить бумагу на станке, а потом опустить пресс и плотно прижать его, чтобы буквы отпечатались на бумаге. Немного погодя они уже вновь набирают страницы: одну за другой вставляют буквы в рамку, выуживая их из больших коробок, одним глазом наблюдая за манускриптом, а вторым — за кусочками свинца.

В конце цепи — переплетчики, вооружившиеся иголкой, ниткой и рыбным клеем, чтобы придать книгам их окончательный вид.

Микеш подходит ко мне с самым равнодушным видом. Он понижает голос:

— Ускве и его компаньоны публикуют исключительно сочинения по иудаизму. Но для «Благодеяния» было сделано исключение.

Я ухмыляюсь:

— Взаимные одолжения в большой семье…

— Да. И возможно, предчувствие выгодной сделки.

Ускве спрашивает что-то по-испански.

— Да. Можете продолжать работу. Мой брат, Бернардо, там, на улице, я думаю, он позаботится о безопасности груза.

Печатник явно смущен:

— Вот еще какая штука, дон Жуан… — Один взгляд Мигеша убеждает его, что можно говорить в моем присутствии. — Недавно ко мне обратились с очень странным заказом. Со двора. Прислать один экземпляр «Благодеяния Христа».

Мы в недоумении переглядываемся, и опять говорит Микеш:

— Герцогиня?

— Нет. Принцесса Рената, француженка. Она интересуется теологией.

Кьявенна. Швейцария.

Два года назад.

Камилло Ренато и его кружок ссыльных. Я привез ему книги из партии Перны, когда впервые приехал в Италию.

Камилло Ренато, он же Лизиа Филено, он же Паоло Риччи. Сицилианец, писатель, доморощенный реформатор-любитель, верящий в предопределение, отрицающий церковные таинства, скандально прославившийся перед всеми и каждым, отметив Последнюю Вечерю торжественным банкетом. Когда я познакомился с ним, он играл роль хозяина, приютив Лелио Социни и других просвещенных ссыльных. Я пробыл там совсем недолго, но вполне достаточно, чтобы узнать, что он объехал всю Европу: в Страсбурге он имел дело с Капитоном, а в Болонье столкнулся с инквизицией. Приговоренный в Ферраре к пожизненному заключению за ересь, он умудрился бежать не без помощи одной благородной придворной дамы. Принцессы Ренаты. Его благодарность была так безгранична, что он принял имя своей спасительницы.

Я оборачиваюсь к Ускве:

— Надо доставить ей книгу сегодня же.

Книгу я вынимаю из сумки, а перо и чернила нахожу на столе Ускве. Пишу на первой странице:

Ни одно хорошее произведение или доброе дело не идет ни в какое сравнение с благодеянием Христа, совершенным ради всего человечества. Лишь Избавление от грехов, полученное от самого Спасителя, и Его безмерный дар веры отмечают души избранных. Повторное рождение объединит истинно верующих во Христа.
Тициан Возрожденный. Гостиница Пекарей.

С надеждой на встречу с дамой, так много сделавшей для нашего общего друга.

Оба еврея в ужасе смотрят на меня.

Я вручаю книгу Ускве:

— Вот этот экземпляр.

Реплика Микешу:

— Пусть он обязательно сделает это.

Тот откровенно веселится:

— С тех пор как ты отрастил эту бороду, ты ведешь себя очень странно.

— А ведь ты сам учил меня заводить высокопоставленных друзей.

Он качает головой и прощается с печатником по-испански. На улице ждут Бернардо и Дуарте — коробки с книгами погружены и закреплены ремнями.

Жуан обнимает меня за плечи:

— Hasta luego, amigo. Увидимся весной.

— Передавай от меня привет крошке Перне.

Кивок двум его спутникам, и повозка трогается.

 

ГЛАВА 22

Венеция, 11 февраля 1547 года

Девушка рассказала, что клиент был смуглым, довольно высоким, с вытатуированной сиреной на плече.

Девушка рассказала и то, что он непрерывно играл в кости: один кубик постоянно был у него в руке, потому что он обожает азартные игры, а чем чаще он прикасается к костям, тем ласковее с ним обходится фортуна.

Девушка плакала. Потому что такие порезы, зарубцевавшись, оставляют длинные белые шрамы, которые в морозные дни краснеют и кажутся признаками болезни.

Хотя все и произошло четыре дня назад, она плакала, рассказывая мне об этом, потому что теперь ее лицо изуродовано навсегда.

Глаза Деметры были ледяными. В них можно было прочесть осуждение, даже обвинение: меня здесь не было, а она одна была не в силах что-то изменить. Юный Марко мог тоже получить удар ножом, но какая от этого была бы польза?

Между приступами рыданий девушка рассказала, что незнакомец говорил как-то странно. Нет, не с таким акцентом, как у меня, а по-другому, с греческим или, возможно, славянским. Нет, он не бил ее… Только нож, но ей казалось, он хочет убить ее… А еще он заявил, что, если она закричит, он зарежет ее, как овцу.

Я ничего не сказал. Я действительно считал, что слова тут ни к чему. Мой взгляд скрестился с взглядом Деметры, и этого оказалось вполне достаточно.

Сделать то, что я должен.

Грек, который без ума от азартных игр.

Не помню, как прошел через весь город. Но я сделал это, потому что, когда звонили колокола, я стоял перед игорным домом Мавра, уставившись в лицо громилы у дверей.

— Передай Мавру, что Немец хочет его видеть.

Перед тем как скрыться в дверях, Голиаф, как мне показалось, злобно усмехнулся, или, возможно, это было естественным выражением его лица.

Я ждал до тех пор, пока узкая дверь вновь не приоткрылась и белые зубы Мавра не блеснули в свете фонаря.

Улыбка акулы.

Никто не обратил внимания на отсутствие формальностей.

— Грек, возможно, далматинец, любитель игры в кости, элегантно одет, на плече татуировка — сирена. Он порезал одну из моих девочек.

Мавр и глазом не моргнул, но выражение его лица явно свидетельствовало, что эта новость дошла и до него.

— Одно условие, Немец. Я заплатил полиции, чтобы меня оставили в покое: расправляйся с ним подальше отсюда — не в моем заведении. А свой кинжал оставь Кемалю.

Я киваю, вытаскивая лезвие из ножен и вручая его великану. Мавр отодвигается в сторону, жестом приглашая меня войти.

В комнате стоит тишина, только звук катящихся по столу костей и приглушенные ругательства.

Представители всех рас мира собрались здесь, в этом подвале. Немцы, голландцы, разодетые испанцы, турки и хорваты демонстрируют свои ставки, написанные мелом на деревянных дощечках. Никакого вина или другого спиртного, никакого оружия: Мавр умеет предотвращать неприятности.

Хожу, изучая каждого, одного за другим, обращая особое внимание на руки. Руки могут рассказать очень интересные и недвусмысленные истории: отсутствующие пальцы, надетые для удачи перчатки, кольца, которые могут превратиться в ставку и быть брошенными на стол.

Затем я заметил игральную кость, вращающуюся в чьей-то правой руке, крошечную вещичку, бегающую между пальцев туда-сюда каждый раз, когда левая рука поднимается, чтобы метнуть.

Он ничего не замечал, пока не почувствовал лезвие на своей щеке.

Кто-то завел его правую руку за спину, одновременно обнажив левое плечо.

Он ругался на своем языке, когда игральные кости из слонового бивня выпали из его кармана, унося с собой его удачу.

Потом он мог только кричать и смотреть, как лезвие аккуратно срезает с его руки все пальцы.

Его нашли на рассвете торговцы рыбой, собирающиеся один за другим у нефов на рыночной площади.

В Венеции я снова стал Людовико Немцем. Теперь я должен вплотную заняться делами борделя.

 

ГЛАВА 23

Венеция, 12 февраля 1547 года

Микеш и Перна в Милане.

Немец дал всем понять, что связываться с ним не стоит.

Тициан был замечен в трех разных местах. В Ферраре он наконец-то встретился с принцессой Ренатой Французской, подругой ссыльных и весьма активной поклонницей «Благодеяния Христа». Анабаптист нанес удар и произвел настоящий фурор.

Можно удовлетвориться и этим, но для меня этого явно недостаточно. Я думаю о новом вояже. В Тревизо, Азоло, Бассано и Виченцу, а затем — вернуться в Венецию. Теперь с помощью моего проповедника-анабаптиста можно значительно ускорить события. Остается дней десять, от силы — две недели.

Этой ночью мне снились Катлин и Элои. Всего лишь размытые образы — больше я ничего не помню, но проснулся я с тяжелым ощущением, будто над судьбами всех и каждого нависла непонятная, но страшная угроза. Словно черная тень, давящая на мозг, разум, мысли.

Дурные мысли я развеял прогулкой к собору Сан Марко, и по дороге меня приветствовало множество людей, которых я не знаю. На обратном пути у меня возникло ощущение, что меня «ведут», возможно, этим утром я уже обратил внимание на чье-то лицо на кампо Сан-Кашино. Я сделал большой круг лишь затем, чтобы подтвердить свои подозрения. Двое неизвестных в длинных черных плащах с капюшонами шли шагах в тридцати позади меня. Возможно, стражники. Нетрудно предположить, кто мог отрезать пальцы этому греческому матросу. Я должен привыкать к тому, что за мной будут постоянно следить во время моего пребывания в городе. Еще одна причина для скорейшего отъезда.

* * *

— Ты снова уезжаешь?

Она беззвучно возникла у меня за спиной, изумрудные глаза остановились на только что закрытой сумке.

Пытаюсь избежать ее взгляда.

— Я вернусь уже через две недели.

Тяжкий вздох. Деметра садится на кровать за дорожной сумкой. Приходится потерять время, чтобы завязать носовой платок вокруг запястья: уже довольно давно ревматизм не оставляет меня в покое, поэтому приходится ограничивать движения.

— Если бы ты остался с нами, Сабина сохранила бы свое хорошенькое личико.

Наконец я поднимаю на нее взгляд:

— Этот сукин сын за все заплатил. Никто больше не посмеет тронуть и волосок на головах девочек.

— Стоило убить его.

Стараюсь не слишком возбуждаться:

— Чтобы в результате на нас обрушились полицейские. Этим утром за мной следили на рынке!

Еще один вздох, чтобы больше не приставать ко мне по поводу этого шрама на лице Сабины.

— И поэтому ты уезжаешь? Ты боишься?

— Есть одна вещь, которую я должен сделать.

— Более важная, чем «Карателло»?

Замираю на месте. Она права, я должен ей хоть что-то рассказать.

— Есть вещи, которые нужно обязательно сделать, чтобы покончить с ними раз и навсегда.

— Когда мужчины так говорят, это значит, что либо они собираются уйти навсегда, либо у них остались старые счеты, которые надо свести.

Улыбнувшись ее прозорливости, сажусь с ней рядом.

— Я вернусь. В этом ты можешь не сомневаться.

— Куда ты едешь? Это связано с евреями, с которыми ты ведешь дела?

— Этого тебе лучше не знать. Это старые счеты, ты права. Старые, как и я сам.

Деметра качает головой, пелена грусти застилает изумрудную зелень глаз.

— Надо лучше думать, выбирая себе врагов, Людовико. Не связываться с теми людьми, с которыми не стоит.

Удостаиваю ее широкой улыбки — она больше заботится обо мне, чем о борделе.

— Не бойся, я выкарабкивался еще и из худших положений. Это моя специальность.

 

Дневник Q

Витербо, 5 апреля 1547 года

Совершенно неэффективные действия. Вялое ползанье насекомых, которых можно различить, лишь приглядевшись очень внимательно, — остается лишь завороженно наблюдать легкую дрожь стеблей травы.

Трудно представить, что за этим копошением существует какой-то скрытый порядок, гармония, цель.

Надо прислушаться к собственной интуиции. Я написал Караффе, что собираюсь встать на след, чтобы найти виновных в распространении еще одного тиража «Благодеяния Христа». Это правда. В Витербо уже больше нечего делать. Кто-то превосходно работает на спиритуалистов, причем при их полном неведении, распространяя книгу по всему полуострову. Что же они надеются получить в результате? Новых последователей? Помощь? Создать условия для восстания скрытых сторонников реформации?

Жизненно необходимо понять, кто они такие, выяснить, чего они хотят.

Милан. Инквизиторы там, на севере, задержали обращенного в христианство еврея по обвинению в распространении «Благодеяния Христа».

Кажется, это венецианец португальского происхождения — некий Джованни Микеш.

Что общего мараны имеют со всей этой историей?

 

ГЛАВА 24

Венеция, 10 апреля 1547 года

Жуан и Бернардо Микеш возвышаются в дверях, как два настоящих великана, по контрасту с лысым карликом, высовывающимся между ними, — контрабандистом, торгующим книгами, и экспертом в области вин. Он кидается приветствовать меня, схватив мою вытянутую руку:

— Это действительно потрясающе, старина, ты просто представить себе не можешь, как развиваются события… Книги продаются, как горячие пирожки на углу, практически под носом Самого Католического Императора.

Останавливаю болтовню Перны, приветствуя двух братьев:

— С возвращением!

Меня хлопают по плечу:

— Надеюсь, ты не заставишь нас умереть от жажды. А она во время нашего путешествия мучила нас безмерно.

— Сейчас принесу бутылочку. Садитесь и рассказывайте мне обо всем.

Перна приклеивается к стулу и бросается в наступление:

— Нам еще удалось благополучно отделаться. Они уже собирались заставить разговориться твоего еврейского дружка, да-да, теперь тебе это смешно, но тогда все это было просто страшно, скажу я тебе, и, если бы не мешок денег, который он выложил тому жирному монаху, мы бы все сейчас не пили за твое здоровье, capito? Сейчас он бы наслаждался обществом крыс в одиночной камере Милана.

— Спокойно. Расскажите все с самого начала.

Перна становится примерным мальчиком, складывая подрагивающие руки на столе. Говорит Бернардо, а Жуан надевает на лицо одну из своих завораживающих улыбок.

— Инквизиция три дня продержала его в каком-то неизвестном месте. Его обвинили в продаже еретических книг.

Я смотрю на старшего брата, тот молчит, воодушевляя брата продолжить рассказ:

— Ему задавали уйму вопросов. Кто-то, должно быть, шпионил за нами. Все обошлось хорошо, оказалось достаточным выложить деньги нужным людям, и его отпустили, это были мелкие сошки, но в следующий раз все может не сойти так гладко.

Минута молчания, Перна ерзает, ожидая, что Жуан тоже скажет хоть что-нибудь.

Тот скрещивает тонкие пальцы, опершись локтями на стол.

— Они все преувеличивают. Эти люди ничего не знали о «Благодеянии» — у них были лишь самые поверхностные подозрения. Кто-то выдал им мое имя, и они пришли проверить. Вот и все. Если бы они действительно встали на наш след, они бы не взяли мои деньги… — ироничный жест, — или потребовали их гораздо больше.

Наш книготорговец взрывается:

— Да-да, ему это все кажется таким простым, но нам придется стать гораздо осторожнее. Я знаю и то, что им ничего не известно, этим четырем воронам, но кто из нас сейчас сможет вернуться в Милан? Кто? Этот рынок теперь для нас закрыт, страна недоступна, capito? Все герцогство закрыто для нас, мы не можем и шагу ступить на его земли — это для нас рискованно и опасно. Как мы получим выручку за книги, которые уже доставили туда?

Жуан успокаивает его:

— Мы получим свой навар в другом месте.

Когда мы разливаем вино по второму разу, Перна снова встревает:

— На какое-то время мы можем забыть о Милане. Вместе с тем всем нам придется постоянно оставаться бдительными: инквизиция укрепляет свои позиции. Павел III — трус, интриган, но ему не суждено жить вечно. От следующего папы зависят судьбы всех и каждого. И наши тоже.

Трое соучастников и компаньонов кивают в унисон. Больше не надо ничего говорить: мысли у всех одни и те же.

 

Дневник Q

Милан, 2 мая 1547 года

Рекомендательное письмо Караффы оказало свое действие: я прочитал это по взмокшему от пота лбу брата Ансельмо Гини и потрясенным жестам его коллег. В монастыре развернулась необычно бурная деятельность. Уши у всех навострились, а глаза опустились в пол.

Брат Ансельмо Гини, сорока двух лет от роду, два последних провел, скрупулезно просматривая рукописи и стараясь обнаружить в них малейший запах ереси, по непосредственному указанию руководства «Святой службы». На протяжении всего разговора он мучительно заламывал руки за одним из своих рабочих столов в читальне доминиканского монастыря. Возбужденное хождение за моей спиной не прекращалось ни на минуту, это я был инквизитором. Нервозность ощущалась в поведении всех присутствовавших в зале. Мы говорили понизив голос — очень тихо.

Джованни Микеш — это имя выдал нам один книготорговец, уличенный во владении десятью экземплярами «Благодеяния Христа». Как только его присутствие в городе подтвердилось, Микеш 13 марта был арестован. Его сопровождали брат Бернардо, их родственник Одоардо Гомес и книготорговец Пьетро Перна, которые не были задержаны. Предварительное расследование проводилось братом Ансельмо Гини.

На вопрос о причинах своего пребывания в Милане Микеш ответил, что ему необходимо встретиться с правителем, герцогом Ферранте Гонзага, так как он рассчитывает на его посредничество в переговорах с императором по поводу снятия ареста с части семейного имущества во Фландрии.

Он полностью отрицал собственную причастность к распространению «Благодеяния Христа», но подтвердил свой интерес к печати, заявив, что является деловым партнером крупнейших венецианских книгопечатников: Джунти, Мануция и Джолито. Микеш добавил, что осведомлен о существовании «Благодеяния Христа», но не о его содержании, которое его совершенно не интересует. Кроме того, он заявил, что удивлен нашим интересом к его показаниям в отношении книги, которая циркулирует в Венеции без каких-то ограничений.

На следующий день, после второй беседы, во время которой не велось записей, Микеш был освобожден. В ответ на мой вопрос по поводу причин подобного упущения брат Ансельмо ответил, что не услышал ничего нового, что не было сказано в первый день.

Первые выводы: Джованни Микеш, без сомнения, необыкновенно изворотливый тип, обладающий потрясающими связями. Нет смысла признаваться в контактах столь разного рода, если не можешь подтвердить их.

Кто такой Джованни Микеш?

Брат Ансельмо не сказал всей правды: слишком сильно его беспокойство, слишком много несоответствий.

Почему спутники Микеша не были задержаны?

Почему не осталось ни малейшего следа записей второго расследования?

Сегодня я только слушаю и наблюдаю. Завтра постараюсь извлечь максимум из худших страхов брата Ансельмо.

Милан, 3 мая 1547 года

Мы в келье брата Ансельмо. Никто не подслушивает.

Все заняло гораздо меньше времени, чем я рассчитывал: одно имя Караффы вызывает слепой ужас.

Микеш заплатил.

Монах начал безудержно болтать, едва я пригрозил ему, потребовав, чтобы он перестал рассказывать байки. Он дрожал, сидя на своей койке, а я, согнувшись, стоял над ним. Он с самого начала принялся оправдываться.

Их информировали заранее: Микеш действительно знаком с правителем Милана. Многие господа голубых кровей ведут с ним дела: они зависят от его кошелька, а здесь дела обстоят не так, как в Риме, здесь все пляшут под дудочку императора, и герцогу Гонзага очень не нравится, когда у его друзей возникают проблемы. Здесь не как в Риме — приходится проявлять осторожность.

Их информировали заранее: очень важная персона, влиятельная семья. Именно поэтому и не были арестованы все остальные. Это банкиры — сам император занимал из их сейфов. Как удержать одного из них в каталажке? Стража самого герцога придет, чтобы забрать из любой тюрьмы. Поэтому они рассудили сами выгадать кое-что от этого. Совсем немного для нужд монастыря. Речь не о коррупции, это трудная работа, связанная со множеством препятствий. Здесь не так, как в Риме.

Он умолял меня не сообщать ничего Караффе. Он смертельно боится его.

Я заявил ему, что с этого дня он будет работать на меня, передавая мне всю ценную информацию.

Он горячо благодарил меня, целовал мне руку.

Алехандро Рохас. Советник по особым делам архиепископа Милана. А также испанский информатор, которого Караффа намертво прикрепил к себе, надежно держа под пятой.

Он постарел и сильно разжирел благодаря столу епископа. Он все подтвердил и добавил много дополнительных сведений.

Хуан Микас, он же Жуан Микеш, он же Жан Мише; он же Иоганн Микеш, он же Джованни Микес. Из богатой семьи сефардов Микеш, благодаря браку породнившихся с семьей Мендес, императорских банкиров.

Изрядное состояние, которое нельзя не принимать в расчет, и весьма извилистые пути в прошлом. Всегда ходят по лезвию ножа между уважением и бедой, но способны найти выход практически из любого положения. Обращение в христианство не помешало их вчерашним друзьям на следующий день превращаться в их преследователей. Они хитры и изощренны, как никто другой, на их состояние заглядываются многие, но они научились защищать его. Несколько лет назад они переселились в Венецию, где занимаются различной коммерческой деятельностью.

Обращенные евреи. Банкиры, лишенные предрассудков. Известные правителям и дворам половины Европы.

Каков может быть их интерес в распространении «Благодеяния Христа»? Просто выгодное дело? Трудно в это поверить.

Тайные союзники спиритуалистов? Проверить обязательно.

Без сомнения, в их распоряжении имеются и средства, и необходимые контакты, чтобы распространять эту книгу как по маслу — быстро и без проблем.

Прочие соображения: боевая машина, которую Караффа строит день за днем, еще далека от завершения. Далеко не всем можно доверять. Милан и Венеция — не Рим. У каждой страны свой правитель, а все правители допускают определенный уровень коррупции.

Караффе придется принять это во внимание.

Милан 4 мая 1547 года

Теперь вполне можно уезжать. Брат Ансельмо и остальные малодушные трусы сломя голову бросятся выполнять любую мою просьбу. Деятельность Микеша и его партнеров в этой партии не останется без внимания. Собирать все полезные детали. Я возьму всех их за яйца.

Письмо, отправленное из Болоньи на Вселенский собор из герцогства Феррара, адресованное Джампьетро Караффе и датированное 13 июня 1547 года.

Мой благороднейший господин.
Из Феррары, 13 июня 1547 года.

Я только сейчас решил сообщить Вашей Милости результаты собственных изысканий, потому что столько времени потребовалось мне, чтобы собрать все элементы головоломки и увидеть картину в целом.
Q

И я должен добавить, что, вопреки этому, я еще не могу с абсолютной уверенностью говорить о том, что мне удалось вынести на свет белый, потому что люди, с которыми мы имеем дело, необычайно хитры и предусмотрительны.

Но перейдем непосредственно к фактам. После ряда путешествий в Милан, Венецию и Феррару и установления тесных контактов с инквизиторами этих городов благодаря рекомендательным письмам от Вашей Милости, мне удалось собрать надежные свидетельства. И теперь я могу утверждать: в неожиданном и труднообъяснимом распространении «Благодеяния Христа» по всему итальянскому полуострову виновна одна из самых влиятельных еврейских семей Европы, члены которой, обращенные в истинную веру, известны при императорском дворе как Мендесы, благодаря покойному Франсиско Менденсу, приближенному к императору, супругу донны Беатрис де Луны. Эту последнюю мы будем считать старшей в семье, в данный момент она проживает в Венеции. Она всегда проявляла интерес к печати и к литературе в целом, так же как и к делам и торговле. Вместе со своими племянниками она финансирует не только большинство изданий на темы, связанные с иудаизмом, но и сочинения христианских авторов, извлекая выгоду из обеих своих религий.

Семья не слишком велика: у донны Беатрис есть дочь, Рейна, и сестра, некая Брианда де Луна, вдова — кого бы, вы подумали? — брата Франсиско Мендеса, Диего. У нее, в свою очередь, есть дочь, девица на выданье, Грасия ла Чика.

Мужчины в этой семье — сыновья ныне покойного брата: Джованни, которого венецианцы называют Жуаном, и Бернардо Микеш. Всего шесть человек, четверо из которых — женщины.

Тем не менее дела, которые семья Мендес ведет с крупнейшими венецианскими торговцами и судовладельцами, достигли просто невероятного оборота. Их богатство должно быть невероятным, а их интересы, скорее всего, пересекаются с интересами самых древних патрицианских семейств Венеции.

Но вот что, без сомнения, заинтересует Вашу Милость, так это интенсивная книготорговля. Здесь они играют роль меценатов и компаньонов печатников и не в последнюю очередь ответственны за распространение книг.

Однако необходимо рассказать обо всем по очереди.

В Венеции я столкнулся с бесспорными свидетельствами, касающимися вовлечения Жуана Микеша в распространение «Благодеяния» .

Единственным человеком, который смог дать мне хоть сколько-то полезную информацию, был Бернадино Биндони, первый книгопечатник, работавший над «Благодеянием Христа» . Биндони — владелец небольшой типографии, считающий себя обойденным в противостоянии с такими колоссами, как Джунти или Мануций. Убогий и мелочный, склонный умалчивать обо всем и мало расположенный распространяться о делах. По поводу этой сделки он всегда говорил в прошедшем времени, если из него вообще удавалось хоть что-то вытянуть.

Но, когда я, уже сильно разочарованный, покидал его типографию, он осмелился посоветовать мне, раз уж я так заинтересован в приобретении партии «Благодеяния Христа» , обратиться к евреям.

Это заявление не было пустой болтовней.

Книгопечатник-еврей Даниэле Бомберг наконец указал мне на своего коллегу, Ускве из Феррары.

И вот я здесь, на территории герцога Эрколе II д'Эсте. Если бы я собирался напечатать книгу, преданную на Соборе анафеме, то, без сомнения, выбрал бы именно это место. Здесь, где руки инквизиции связаны герцогом, человеком темпераментным, крайне жестоким и совершенно не терпящим никаких попыток вмешательства со стороны Рима. Феррара на полпути от Венеции и Болоньи к Риму, она находится посредине между Венецианской республикой и Папским государством, крошечная независимая страна, имеющая собственный выход к морю.

Началась очень медленная, кропотливая работа, требующая ожидания, но результаты того стоили. У нас есть все причины предположить, что семейство Ускве передает книги на венецианские корабли, которые спускаются на пару миль вдоль побережья. Таким образом, мы можем объяснить распространение «Благодеяния» на Адриатике благодаря кораблям, оснащенным Мендесами в Венеции, которые проходят вдоль побережья Феррары, чтобы добавить книги к своему обычному грузу и затем отправиться на юг и обогнуть полуостров.

Но почему богатая семья сефардов заинтересована в распространении христианской книги?

Чтобы усилить врагов Вашей Милости, чтобы помочь кардиналу Полу и спиритуалистам . Это и есть наиболее вероятный ответ. Чтобы становилось все труднее и труднее изолировать распространителей еретической книги и нанести по ним удар, как намерены сделать Ваша Милость.

В Венеции я смог понять некоторые из хитрых стратегий выживания, применяемых этими богатыми евреями. Состояние Мендесов основывается на тонко отрегулированном равновесии властей, оказании различных услуг, участии в сделках, подтасовке карт в колоде и сборе «грязного белья». Именно таким способом им до сих пор постоянно удавалось уходить от преследователей. Они и подобные им могут потерять все, в случае усиления власти «Святой службы», в случае усиления религиозной нетерпимости. Вероятнее всего, они надеются, что такие люди, как Реджинальд Пол, нанесут ревностным поражение. В любом случае, это народ образованный, умеренный, культурный и терпимый, сегодня склонный к диалогу с лютеранами, а завтра, возможно, и с евреями.

В Венеции богатые евреи обладают достаточной властью, не такой, чтобы стать совершенно независимыми, но, без сомнения, к ним трудно подступиться, используя нормальные средства. Евреи в целом — необыкновенно важный компонент жизни этого города, они настолько органично вплелись в нее, что без них Венеция рискует утонуть в море. Как прекрасно известно Вашей Милости, правопорядок в Республике Венеция основывается на необыкновенно тонком равновесии между компетенциями властей, политики и коммерции, которое практически невозможно нарушить. Напасть на такую семью, как Мендесы, означает — задеть живой нерв Венеции со всеми вытекающими последствиями.

В настоящий момент я направляюсь в Феррару в ожидании ответа Вашей Милости и в надежде собрать дополнительные доказательства, которые связаны с их участием в деле, касающемся «Благодеяния» .

Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу дальнейшую благосклонность.

Письмо, направленное в Болонью из города Витербо, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 20 сентября 1547 года.

Мой благороднейший господин.
Из Витербо, 20 сентября 1547 года.

Известие об убийстве сына папы, Пьера Луиджи, герцога Пармы и Пьяченцы, дошло и до нас здесь, пробудив у скромного слуги Вашей Милости самые печальные мысли.
Q

Я действительно считаю, что слухи, приписывающие это преступление семейству Гонзага, имеют под собой реальную почву. Более того, нетрудно вплести это убийство в сложную панораму разворачивающихся перед нами событий. Если мы вспомним о том, что Ферранте Гонзага правит в Милане от имени императора и что уже какое-то время он не спускает с Пьяченцы своих жадных глаз, очень легко представить, что подобное грязное дело действительно имело место. От устранения Пьера Луиджи Фарнезе выигрывает Гонзага, так же как и Карл V, что дает ему возможность превратиться в страшную угрозу для Его Святейшества Павла III.

Считаю, что это предупреждение императора в ответ на слабые призывы заключить союз, которые Его Святейшество посылает новому королю Франции.

Но у Карла отнюдь нет намерений упустить благоприятные возможности, посланные ему самой судьбой, — в течение года умирают два его древнейших врага: схизматик Генрих VIII Английский и воинственный Франциск I Французский. К этому можно добавить победу, одержанную войсками императора над Шмалькальденским союзом под Мюльбергом: протестантским князьям там был нанесен серьезный удар, и это значительно укрепило императора.

Значит, нас не должно удивлять, что и в Италии Габсбург вновь возобновил наступление. То, чего ему не удалось достичь дипломатическим путем на Тридентском соборе, он может получить, посадив на Святой престол своего человека, а именно Реджинальда Пола, которого Ваша Милость предпочли бы видеть раз и навсегда выдворенным из Италии.

Сегодня больше чем когда-либо мы должны действовать с удвоенной осторожностью, чтобы избежать непоправимого ущерба.

Теперь перейду к своим последним достижениям в выполнении задачи, поставленной передо мной Вашей Милостью.

Благодаря рекомендациям, предоставленным Вашей Милостью, я начал переписку с полицейскими властями и инквизиторами некоторых крупных городов полуострова. В результате я смог удостовериться в том, что сфера действий распространителей «Благодеяния Христа» расширяется: десять дней назад двести экземпляров этой книжонки были обнаружены в Неаполе. Это была самая значительная из всех конфискаций, произведенных в последнее время. В двух случаях мы накрыли и транспорт, перевозивший книги, — он связан с делами богатой семьи сефардов Мендесов, и теперь мы больше чем уверены в их участии в этих операциях.

Я получил от местных властей предварительный список имен людей, за которыми, как я полагаю, лучше понаблюдать с определенного расстояния.

Паж Симоне в Неаполитанском королевстве; Альфредо Бонатти в герцогствах Мантуя, Модена и Парма; Пьетро Перна в герцогстве Милан; Николо Брандини в Тоскане, Франческо Строцци и Джироламо Донцеллини в Венеции.

Речь идет о поставщике двора в Неаполе, о придворном, фаворите герцога Мантуи, о человеке, объездившем пол-Европы, торговце Библией, обменивающемся книгами со ссыльными в Базеле, члене флорентийской корпорации сукноделов и двух интеллектуалах, бежавших из Рима.

Список этих людей наглядно показал, как «Благодеяние» может быть использовано в Италии. Речь идет о людях культурных, приближенных ко дворам своих синьоров и способных распространять идеи среди знати, а также членов купеческого и ремесленного сословий. Мелкие рыбешки, которые со временем могут стать опасными.

Мой совет: если нет возможности отдать могущественных Мендесов инквизиции, потяните за последние звенья цепи, чтобы дать сефардам почувствовать, как «Святая служба» наступает им на пятки.

Мне больше нечего добавить, остается лишь ждать приказаний Вашей Милости, надеясь на Вашу дальнейшую благосклонность.

 

ГЛАВА 25

Венеция, 2 января 1548 года

Закат. Мы в салоне в доме Мендесов. Беатрис молча стоит напротив меня, ее силуэт вырисовывается на фоне окна, в которое она смотрит. Против света ее черты кажутся затемненными и размытыми. Я сижу на тахте-оттоманке, потягивая греческое вино. Вино ароматизированное, оставляющее аромат смолы средиземноморских кедров.

Меня позвали сюда всего час назад, записку принес мальчишка. Я думал, появились какие-то новости, но ни Жуана, ни его брата, ни Дуарте Гомеша нет дома. После моего прихода даже прислуга исчезла. Я открываю дверь, два шага в прихожую — там улыбающаяся Беатрис.

Слабые звуки, отдаленные голоса доносятся до меня, пока я потягиваю вино, о котором даже Перна мне никогда не упоминал, между ковров, картин, мебели и цветов, которые мне никогда не доводилось видеть, даже в Антверпене.

Нормальный человек никогда не полезет на улицы и в катакомбы, где я бывал постоянно: каждый день и каждую ночь. Нормальный человек совсем по-другому провел бы эту зиму, да и все остальные зимы тоже. Он руководствовался бы не принципом — сделать то, что должен, а принципом — жить как можно лучше.

С этой женщиной, не похожей на всех женщин, которых я когда-то встречал…

Ее фламандский, на котором не смог бы так спеть ни один фламандец, язык, совершенно лишенный резкости, состоит из посвистываний, удлиненных гласных и фонем, которых я никогда не слышал прежде. Отголоски разных северных и романских языков смешиваются время от времени с греческим, а иногда с ливийским, сильно дополненным восточными нотками, которые пробирают меня до мозга костей. Возможно, когда-нибудь все мужчины и женщины во всех уголках континента научатся модулировать эти ноты, эту всеевропейскую полифоническую песню в тысячах местных вариантов.

Ее улыбка… Она одна. Наедине со мной. Королева-мать династии Микешей, общающаяся с аристократами и торговцами, покровительствующая художникам и ученым. Королева в городе проституток и придворных. Поэты, которым она оказывает покровительство, посвящают ей свои произведения. Я листаю книгу известнейшего Ортензио Ландо: «Благороднейшей и изысканнейшей Беатрис де Луны». Она улыбается, но не смущенно, а приглашающе.

Она расспрашивает меня о «Карателло», об управлении им, о девушках. Она садится рядом со мной. Эта женщина, которую не волнует, кем я был, не хочет знать, какие реки крови я пролил и видел. Эту женщину интересую сейчас я. В настоящем времени. Эта женщина сейчас говорит о моей гуманности. Она говорит, что чувствует, хоть я и сопротивляюсь ей. Она может открыть мою человечность под броней, под которой я прятался столько времени, под огнеупорным материалом, в который я превратил свою кожу, чтобы не получить новых ран.

Еще один глоток вина.

Эта женщина. Эта женщина хочет меня.

Беатрис.

Как все могло бы случиться.

Сейчас.

 

ГЛАВА 26

Дельта По, 26 февраля 1548 года

Мы спускаемся вдоль по руслу По, которое соединяет Феррару с побережьем, с пятьюстами экземплярами «Благодеяния Христа», погруженными на две лодки — они предоставлены для этой цели Ускве. Солнце высоко стоит над грязной водой, которую пристально изучают птицы, добывающие себе пищу у нас над головами и на стремнинах реки. Промозглость и холод заставляют нас окоченеть даже под тяжелыми шерстяными одеялами.

Я замечаю это слишком поздно.

Лодка, транспортирующая первую половину груза, резко сворачивает в сторону прямо перед нами. Нос лодки уходит вправо, чтобы избежать столкновения с плотом, неожиданно выскочившим из камышей и направившимся к середине реки. У меня за спиной раздаются испуганные крики рулевого. Мгновение спустя плот исчезает в старице, вход в которую скрыт густыми зарослями. Плот — рядом с ней, справа, с тремя низко склонившимися силуэтами на борту.

Инстинктивно хватаюсь за аркебузу и пытаюсь прицелиться, но они уже исчезли. Командую рулевому:

— За ними!

Резкая смена курса, чтобы не отстать. Слышатся крики и всплески воды, мы входим в узкий канал лишь для того, чтобы столкнуться с двумя плавающими в воде лодочниками. Плот и лодка постепенно удаляются. Мы поднимаем их на борт. У одного идет кровь из виска — голова разбита.

— Не упустить их!

Себастьяно Горбун ругается. Упираясь в дно длинным шестом, мы потихоньку продвигаемся вперед.

Перебинтовывая голову раненого тряпкой, я оборачиваюсь ко второму пострадавшему:

— Что за мудаки это были?

Он отвечает на одном дыхании:

— Разбойники, дон Людовико, это была засада. Безбожные бандиты. Смотрите, что они с ним сделали!

Я тоже хватаю шест, перехожу на нос, чтобы направить корабль в незнакомое русло. Раздается гнусавый голос кормчего Микеша:

— Это похуже, чем лабиринт, ваша милость. Болота и змеи миля за милей. Оттуда никто не возвращался.

Я возражаю:

— Больше половины груза было на той лодке. У меня нет ни малейшего намерения потерять его.

Мне удается разглядеть корму лодки — они плывут не слишком быстро, возможно, не ожидают преследования. Еще одна излучина слева, а потом — вход в новый, очень узкий канал, и тут мы полностью теряем ориентацию. Полдень, солнце в зените — ландшафт совершенно незнаком. Мы по крайней мере на две мили удалились от реки.

Изо всех сил оттолкнувшись шестом, я ловлю себя на мысли, что вернусь в Феррару, лишь отобрав свой груз. Если я сконцентрируюсь на мысли, что утону здесь, то так оно и будет, и от этого я едва не смеюсь, но меня сдерживает то, что Себастьяно сзади ругается и обливается потом, отталкиваясь от илистого дна.

Я вижу, как две лодки исчезают прямо перед моими глазами, словно провалившись под воду. Ищу приметы: рассматриваю пейзаж на берегу протоки, чтобы вспомнить конкретное место, где я потерял их из виду. Так — засохшее дерево с ветками, погруженными в воду.

— Быстрее, быстрее!

Ругань Себастьяно ускоряет ритм наших судорожных бросков по воде. Вот и дерево. Я киваю Горбуну, делая знак остановиться. Обшариваю шестом противоположный берег, пока не нахожу место, где тростник растет чуть реже. С виду место совершенно не пригодно для навигации, но они не могли уплыть ни в каком другом направлении.

— Вперед! Сюда!

Себастьяно гнусавит:

— Ваша милость, послушайте меня: оттуда нам не вернуться.

Бросаю взгляд на раненого. Кровь остановилась, но он по-прежнему без сознания. Второй лодочник решительно смотрит на меня, сжимая в руках изящное весло:

— Идем!

Я расчищаю путь для лодки, раздвигая тростник, который смыкается сзади и у нас над головами. С помощью шеста исследую заросли пядь за пядью, в нескольких локтях перед носом суденышка. Этот тростниковый лес, должно быть, тянется перед нами еще много миль. Мы продвигаемся осторожно, в полной тишине. Трясина тянется вплоть до низкого и плоского песчаного островка.

Лодка. Пять человек: один защищает плот, остальные четверо тащат два ящика. Они уже добрались до узкой косы твердой земли. Оба моих гребца поддерживают ритм, в то время как я сосредотачиваюсь на аркебузе. Они нас не видят. Мы быстро скользим по стоячей воде. Он поднимает взгляд слишком поздно, когда я уже прицелился. Выстрел разгоняет тучи птиц в разных направлениях. Когда дым рассеивается, я вижу, как он ползет к своим подельникам. Одна коробка брошена — его грузят на плечи. Мы отважно вытаскиваем свою лодку на островок. Я беру дагу и прыгаю туда: в грязи по пояс, увязая, как бревно. И все же мне хочется смеяться. Себастьяно выбирается на землю чуть подальше и помогает мне.

— Быстрей, быстрей, ваша милость, они уходят!

Бросаю второму лодочнику:

— Заряжай аркебузу, оставайся здесь и стереги лодку!

Вперед по тропинке на узкой косе… Мы видим их, ковыляющих впереди с коробкой и с раненым. Я совсем выбился из сил, сбил дыхание, но по-прежнему страшно хочется смеяться.

Снова просвет, и множество островков, заросших тростником. Если я пробегу хотя бы еще немного, у меня разорвется сердце.

Неожиданно они останавливаются.

Я замедляю ход.

Себастьяно рядом со мной сплевывает на землю. Делаю глубокий вдох, вытаскиваю пистолет. Мы идем в наступление — оказалось, они вооружены только палками. Раненый уже на земле, должно быть, он мертв. Бледные, испуганные лица, вместо одежды — грязные лохмотья. Все они тощие, со спутанными волосами, босые ноги… Теперь, когда мы приблизились вплотную, я навожу пистолет и встречаю взгляд раненого: он не потерял сознания — моргает. Крови не видно.

В этот момент и появляются они.

Легкое шуршание тростника, и возникает тридцать призраков, одетых в лохмотья, с заостренными палками и косами в руках.

Дерьмо.

Они повсюду вокруг, насколько простирается взгляд — какой же я набитый дурак! — Горбун Себастьяно показывает на громил, выступающих из зарослей.

Неужели именно так все должно закончиться?

Вот теперь я смеюсь. Смеюсь, чтобы выплеснуть усталость и напряжение. Должно быть, это их совершенно поражает, потому что они прижимают свои орудия к груди и в сомнении отступают.

Из гущи тростника вырывается настоящий смерч. Силуэт, заставляющий склониться все остальные. Ряса, облепленная грязью, две перекрещенные деревяшки, свисающие с цепи, образуют распятие. В руке он сжимает сучковатую палку, которую опускает направо и налево на плечи своих верноподданных, бормоча непонятные слова.

Он подходит к ящику и открывает его. Я вижу, как он возводит очи к небу. Он обращается к толпе с речью, в которой звучат уже укоризненные ноты.

Он приближается к нам:

— Perdono, perdone fratres, perdono. — Серая борода длиннее, чем у меня, покрыта коркой из грязи и насекомых. Глаза — два голубых угля между морщинами, в которых скопилась многовековая грязь. Волосы падают на плечи, напоминая птичье гнездо.

— Perdonate fraters. Simplici ingegni, sicut pueri. Для еды, еды solum. Nunquam libres videro, они не понимают, что это.

В тот же миг я чувствую движение на всех окружающих островках. Тростник сплошь заполнен людьми — я повсюду вижу дыры, тени жилищ. Широкие гнезда, удерживаемые ремнями и палками на уровне воды.

Деревня. Боже мой! Тростник оказался деревней.

— Они не знают о вашей миссии. Они не умеют читать. Они не преступники, просто бедные невежественные. Я, — он прикладывает руку к груди, — брат Лючиферо, францисканец.

Он пытается подобрать слова:

— Не бойтесь, глубокоуважаемые братья, я все понимаю. Вы миссионеры из аббатства. — Он указывает на ящик: — Христианские книги. Они не понимают, что это.

Он обращается к собравшимся со словами, которых мы не можем понять, но звучат они очень убедительно.

— Идите, идите.

Как по сигналу, просвет на болоте оживает. Женщины и дети появляются из хижин и приближаются к болоту. Мужчины устремляются к жилищам, крича каждый что-то свое. Раненый поднимается, тоже что-то говорит, даже он пытается принять участие во всеобщей суматохе.

Себастьяно стоит с открытым ртом. Я тащу его за собой, приказав ему молчать.

Брат Лючиферо, несущий свет отверженному народу, скрытому в болотах вдоль старицы По, как в неприступной крепости. В болоте, тянущемся от дельты реки По до Эмилии-Романьи. Ничейная земля, далекая и дикая. Брат Лючиферо, посланный нести свет Евангелия этим забытым людям тридцать лет назад, был и сам, в свою очередь, тоже забыт здесь. Вдали от современного языка и мировой политики. Потерянный в болоте, нанесенном на карты, он следовал примеру святого Франциска Ассизского, словно вырыв крест Христов, чтобы вбить его в зыбучие пески этих земель, бросить вызов языческим суевериям.

Тридцать лет…

Почти невозможно представить. Тридцать лет вдали от судеб церкви. От Лютера и Кальвина, от инквизиции и Вселенского собора. Чтобы прививать веру, основанную исключительно на милосердии к униженным.

Совершенно не обратив внимания на наш вид, он принял нас за таких же миссионеров, как и он сам, брата Тициано и брата Себастьяно, посланных из аббатства Помопоза распространять христианскую доктрину и книги. Он благожелательно и сердечно принял нас и попросил отслужить мессу в его местечке. Отвертеться мне так и не удалось.

Вот так дону Людовико, управляющему самым роскошным в Венеции борделем, под личиной брата Тициана пришлось столкнуться лицом к лицу с жителями болот и торжественно исполнить единственный религиозный ритуал, на который он был способен. Он перекрестил всех взрослых. От первого — до последнего.

Когда пришло время возвращения, нам предоставили проводника и подарили бочонок местного вина под угри в обмен на новую веру и два экземпляра «Благодеяния Христа».

 

Дневник Q

Витербо, 26 февраля 1548 года

Если я знаю старика, он начнет с мелкой рыбешки, как я ему и предлагал. С книготорговцев, посредников, печатников… И если этого окажется недостаточно, чтобы напугать крупных игроков, тех, кто финансирует всю операцию, тогда он придумает что-нибудь еще, чтобы убрать их со сцены. Старик никогда не действует импульсивно, под влиянием чувств. Он умеет выжидать. Даже смерть, кажется, заждалась его. Создается впечатление, что она не хочет забирать его, пока ему не удастся полностью выполнить свой План. Не так-то просто отделаться от таких людей, как Реджинальд Пол, или такой влиятельной семьи, как Мендесы. Надо изобрести что-то очень сложное, нарушить установившееся равновесие. Богатые венецианские евреи — хитрые люди, привыкшие, что за ними постоянно ведется охота, привыкшие платить за свое спасение, устанавливать надежные связи с людьми образованными и торговцами, общаться с ними на равных. Семейство Мендес вызывает искреннее восхищение, и в первую очередь женщины, владеющие искусством переговоров и многими уловками, способные одновременно и вести дела, и заниматься политикой.

Но выступать против Караффы — это всегда ошибка. Фатальная ошибка. Кто может сказать это лучше меня, человека, который служит ему уже тридцать лет?

В то же время новости от венецианских инквизиторов вновь вызывают озабоченность, и это касается распространения «Благодеяния Христа». Кажется, в сельской местности события время от времени выходят из-под контроля.

Новости из Венеции

Венецианские инквизиторы вышли на след францисканца, известного под именем брата Пьоппо, действующего в дельте реки По. Многие крестьяне в этих краях признались на исповеди, что он крестил их во второй раз, обратив «в новую веру в благодеяние Христа распятого».

С другой стороны, на противоположном берегу По семья рыбаков отказалась крестить собственного сына, «который еще не может понять тайну Иисуса Христа, распятого на кресте». Они никоим образом не упомянули о брате Пьоппо.

В Бассано одна женщина попросила убежища в монастыре потому, что муж избил ее, убеждая креститься во второй раз. В доме у этого человека был найден экземпляр «Благодеяния Христа».

Религиозные суеверия и глупость народа принимают все более и более абсурдные формы. Великие идеи отданы в распоряжение примитивных умов. Откуда распространилась идея крещения взрослых? И я не уверен, что из содержания еретической книжонки.

Надо искать другие свидетельства.

Поговорить с Караффой?

27 февраля 1548 года

Почему старик до сих пор не воспользовался «Благодеянием Христа» как оружием против Пола и спиритуалистов? Почему еще не отлучил своих врагов от церкви? Они бы практически не сопротивлялись: книга уже объявлена Собором еретической и предана анафеме, старику было бы вполне достаточно посадить в карцер Бенедетто из Мантуи и заставить его выдать имена своих учителей, от которых он получал советы по поводу текста, отредактировавших и напечатавших его.

Скорее всего, Караффа боится слишком быстро израсходовать собственные козыри. Он по-прежнему выжидает. Но с какой целью? Павел III долго не протянет, и англичанин может стать папой, к великой радости императора, который собирается использовать его как посредника в переговорах с протестантами.

Возможно, именно этого и выжидает старик воистину с нечеловеческим терпением, смертельного удара, нанесенного в последний момент. Но сколько он еще сам рассчитывает прожить?

Витербо, 4 мая 1548 года

Брат Микеле да Эсте, приор монастыря Сан Бонавентура в Ровиго, был допрошен инквизиторами Светлейшей дня 12 марта 1548 года по поводу деятельности некого брата Пьоппо, подозреваемого в ереси.

Имя и фамилия: Адальберто Рицци, францисканец из монастыря Сан Бонавентура, исчезнувший в конце января 1547 года вместе с немецким гостем, пилигримом, перекрестившим его водой из грязной лужи.

Новые известия, полученные от венецианских инквизиторов

Виченца, 17 марта 1548 года — арестованы плотник и хозяин постоялого двора, подозреваемые в том, что лаяли во время крещения младенцев. Во время дознания на вопрос, кто убедил их в том, что «крещение новорожденных подобно купанию собак», они ответили: «Некто, исповедующий немецкую веру и имеющий дела с властями, потому что он немец».

Падуя, 6 апреля 1548 года — студент Лука Бенетти публично утверждает, что «крещение бесполезно для умов, которые не могут постигнуть таинств веры, в первую очередь благодеяния Христа в отношении всего человечества».

Элементы картины

Ровиго. Бассано. Виченца. Падуя.

Пройденный путь, целая дорога. Путешествие из одного места в другое? Или полуокружность, центром которой, без сомнения, является Венеция.

Немец. Немец, чье присутствие может объяснить происхождение идеи повторного крещения.

Анабаптист?

Немец, утверждающий, что его зовут Тициан. Тот, кто раздаривает экземпляры «Благодеяния Христа» и перекрещивает необразованных крестьян.

Немец Тициан.

Фондако-деи-Тедески в Венеции. Фрески, написанные Джорджоне и его учеником Тицианом на внешних стенах Фондако.

Наш анабаптист — немец, живущий в Венеции.

Так сказать, иголка в стоге сена.

5 мая 1548 года

Для каждой вещи существует время и место начинаться и кончаться. Но кроме того, есть и вещи, которые повторяются. Они выплывают на поверхность из темных уголков сознания, как куски пробки на поверхность пруда. Подобно страшным угрозам или причинам жить: месть, обломки, осколки.

Есть время войне и время миру. Бывает время, когда ты можешь сделать все, что угодно, а бывает, когда выбора нет, потому что внезапно отвага и пыл двадцатилетней давности исчезают за морщинами, избороздившими лицо.

И ты начинаешь бояться прихода посыльного. Какой будет твоя следующая миссия? Я боюсь брезгливости, передающейся по узким протокам от желудка к мозгу. Той, которую ты мог бы спрятать за важностью выполненной миссии, за опытом… Но она не пропадает, а, напротив, с каждым днем становится все сильнее и сильнее, тебе хочется загнать ее поглубже. И без всяких причин перед тобой появляются лица тысяч мужчин и женщин, отправленных тобою в ад.

Потом, одним прекрасным днем, ты ловишь себя на том, что говоришь себе: это был вовсе не ты. И тогда ты понимаешь, что с тобой покончено.

Витербо, 10 августа 1548 года

Из Феррары пришел протокол допроса некого брата Лючиферо, обвиняемого в распространении ереси в общине так называемых «пиратов с реки По», ставших настоящей чумой для торговцев Феррары и недавно искорененных герцогом Эрколе II д'Эсте.

У допрашиваемого проявились очевидные признаки сумасшествия: он заявил, что не знает, в каком году от Рождества Христова мы живем, и о своем убеждении в том, что Лев X по-прежнему является папой.

Обвиненный в исполнении еретических и языческих ритуалов среди живущих вне закона жителей болот и в частности в практике крещения взрослых, он защищался, утверждая, что получил подобные указания от одного миссионера, некого брата Тициана, посланного из аббатства Помпоза. Именно он преподнес им в дар «Librum de nova doctrina»*, «Благодеяние Христа», подвергнув их затем второму крещению.

Письмо я разорвал. Инквизиторы Венеции — просто невежественные слуги дожа. Они не имеют ни малейшего представления об анабаптизме. Они не найдут нашего анабаптиста, даже если будут искать его сотни лет. Он никогда не появляется в одном и том же месте дважды. Каждый сигнал всегда исходит из нового пункта, но эпицентром всегда остается Венеция. Это схема его действий. Достаточно лишь собрать воедино все куски головоломки. Один человек перемещается по территории Светлейшей и Феррары и повторно крестит народ, желая, чтобы избранное им имя стало известно властям. Когда туда добирается инквизиция, его и след простыл, он уже в анналах истории, которую сам же и сочинил. Вполне очевидно: речь идет не о пилигриме, его невозможно выследить. Только появления в отдельных местах, удары наверняка, крещения, прекрасно выбранное имя, которое хорошо запоминается, и исчезновения. В противном случае зачем выбирать себе имя столь эксцентричное, сколь и известное?

17 августа 1548 года

Из признания брата Адальберто Рицци, известного также и под именем брата Пьоппо, схваченного на берегу По со стороны Феррары дня 30 июня 1548 года и содержащегося в карцере герцога д'Эсте:

«Он предложил мне подумать вот о чем: когда он спросил пятилетнего мальчика, кто такой Иисус Христос, тот ответил: статуя. И это убедило его, что неправильно навязывать доктрину разумам, не способным понять ее…»

«Он говорил, что поклонение статуям и изображениям открывает дорогу неграмотной и невежественной вере…»

«Да, я подтверждаю, он называл себя Тицианом и направлялся в Рим…»

Ребенок и статуя.

Какой-то озноб. Какой-то озноб во всем моем теле.

Ребенок и статуя.

Нечто отдаленное, приближающееся очень быстро и вызывающее ветер, уносящий воспоминания прочь.

 

ГЛАВА 27

Венеция, 30 августа 1548 года

Черная тень четко вырисовывается в дверях. Дуарте Гомеш делает шаг вперед, останавливается и стукает каблуками своих ботфортов. Лицо оливкового цвета, утонченные черты, немного напоминающие женские, в которые вносит дисгармонию лишь морщина на лбу.

Кивок Деметре, которая выгоняет девочек.

— Что случилось?

— Идем со мной, прошу тебя.

Слуга Микеша сопровождает меня — вначале мы минуем галерею, а затем — переулок, где может пройти всего один человек.

Оба брата там. Словно два наемных убийцы поджидают в переходе жертву.

Жуан повыше, на голове у него внушительных размеров черная шляпа, украшенная кожаной ленточкой. Бернардо кажется маленьким мальчиком с нелепым намеком на бороду на щеках. Их мечи из толедской стали торчат из-под плащей. С каждым мгновением темнеет все больше и больше.

— Что случилось, синьоры? Зачем такая таинственность?

Его обычная улыбка кажется вымученной, словно он пытается выдавить ее, но состояние души не позволяет.

— Взяли Перну.

— Где?

— В Милане.

— Какого черта он поперся в Милан?! Разве мы не решили забыть об этом рынке?

Лица троих сефардов мрачнеют, темнеют еще больше.

— Он должен был посетить Бергамо, собрать деньги у книготорговцев и вернуться. Наверняка он решил рискнуть. Его обвинили в торговле еретическими книгами.

Я слышу, как мой вздох эхом разносится по всему переулку, и прислоняюсь к стене.

— «Святая служба»?

— Можно побиться об заклад.

Гомеш продолжает нервно постукивать каблуками ботфортов.

— Что нам делать?

Жуан вытаскивает свернутый лист бумаги.

— Мы заплатим и вытащим его, пока дело не приняло слишком серьезный оборот. Дуарте уезжает сегодня ночью. Гонзага должен мне деньги: я предложу списать его долги, если он замолвит словечко в нужном месте.

— Это подействует?

— Надеюсь, что да.

— Дерьмо. Мне это не нравится, Жуан, мне это совсем не нравится.

— Это была лишь случайность, мы в этом убеждены. Невезение и беспечность.

Дурные предчувствия: я не отваживаюсь сформулировать их про себя.

Старший из Микешей дарит мне более искреннюю улыбку:

— Успокойся. Я пока еще самый важный финансист этого города. Меня не посмеют тронуть.

Я упираюсь руками в противоположные стены переулка, словно хочу их раздвинуть:

— Долго ли еще, Жуан? Долго ли еще?

* * *

Венеция, 3 сентября

Возможно, кому-то удалось собрать воедино все куски головоломки. Плохие новости из Неаполя: Пажа, нашего человека там, на юге, бросили в тюрьму и пытают инквизиторы.

Они понемногу начали распутывать интригу, которую мы плели в течение двух последних лет.

Кардинал Пол пока не двинул в бой свои самые сильные фигуры: пока Пол, Мороне, Соранцо и все остальные спиритуалисты еще остаются в силе в папской курии, у него связаны руки.

Если Реджинальд Пол станет папой, прежде чем Караффа отважится начать наступление, инквизиции придется остановиться: возобновятся прежние игры, вплоть то того, что запрещение «Благодеяния Христа» будет поставлено под вопрос.

Сети слишком обширные для одного человека. Возможно, это даже кажется привлекательным для того, кто разменял пятый десяток и умудрился разобраться в их геометрии, в их структуре, но ему осталось сделать еще кое-что. Кое-что личное.

Кое-что, чего он ждал двадцать лет. Когда мышцы начинают коченеть и мерзнуть, а кости — болеть, старые счеты становятся важнее битв и стратегий.

Тициан Креститель должен нанести новый удар, но подальше отсюда: поднимающийся ветер сулит бурю, и стоит перенести вендетту подальше от венецианских дел.

Ты должен явиться сам, чтобы искать меня. И в результате я смогу взять тебя.

 

Дневник Q

Венеция, 28 сентября 1548 года

В Венеции ересь повсюду.

В женской манере одеваться, выставляя груди из платья напоказ, в толстых подошвах и высоких каблуках этой невероятной обуви. В тысячах узких переулков, где шепчутся забытые доктрины. В невероятном фундаменте, на котором она воздвигнута.

В Венеции — немцы тоже повсюду. Нет ни одной calle, campo или канала, где не звучал бы язык Лютера.

Венеция: идеальное место для того, чтобы запутывать следы.

Пивная в Фондако. Забрасываю удочку, случайно упоминая там об анабаптизме: глупейшие лица, воспоминания о резне в Мюнстере — никакой полезной информации. Тициан: Кто, художник? Абсолютно ничего нового.

Прогуляться по рынку на Риальто, подышать воздухом. Вверх и вниз по мосту, а потом спуститься к Сан-Марко, вдоль по улице Мерчерии. Все заняты своими делами: немцы торгуют мехами, невозможно представить никого из них крестящим священника из монастыря в Ровиго, не говоря уже о студентах Падуи.

Студенты: Тициан — культурный человек, тот, кто может говорить на языке университетов, по крайней мере, не хуже, чем на языке хозяев постоялых дворов и плотников из Бассано.

Неожиданное ощущение — человек, которого я ищу, не часто бывает в этих местах.

Венеция, 30 сентября 1548 года

Архив инквизиции.

Трое немцев привлекались к суду по обвинению в ереси.

Матиас Клебер, тридцать два года, баварец, скрипичных дел мастер, в Венеции живет уже двадцать лет, пойман во время кражи святых мощей в дарохранительнице церкви Сан Рокко, приговорен к высылке, но реабилитирован благодаря раскаянию и обращению в католическую веру.

Эрнст Реус, сорок один год, торговец шерстью, родом из Майнца, привлечен к суду за то, что писал высказывания на стенах Сан Мозе и Сан Дзаккарии Лютера. Приговорен к тому, чтобы привести стены в порядок и уплатить обеим церквам штраф в размере ста пятидесяти дукатов.

Вернер Кальц, двадцать шесть лет, бродяга, из города Цюриха, признанный виновным в колдовстве из-за занятий хиромантией, алхимией и астрологией. Сбежал из тюремного карцера Пьомби и по-прежнему скрывается от правосудия. Скрытый иконоборец, фанатичный поклонник Лютера и колдун.

Я попытался представить их в ситуациях, где главным героем был Тициан, но ни один из них ничуть не тянет на роль анабаптистского проповедника.

Действую от противного: пытаюсь представить Тициана, дающего жизнь собственному призраку, заставляющего его двигаться, подобно марионетке, по улицам и магазинам всего города. Ничего не получается.

В Венеции Тициан — не Тициан. Это кто-то другой. Если бы он и здесь перекрещивал людей, кто-то вспомнил бы об этом. Тициан прячет собственное лицо и в то же время, кажется, хочет придать своим поступкам максимальный резонанс.

Кто же ты, Тициан в Венеции?

 

ГЛАВА 28

Венеция, 18 октября 1548 года

Письмо их опередило. Именно поэтому мы здесь, на волнорезе, не отрываем глаз от канала перед Джудеккой, где они вот-вот должны появиться.

Бернардо Микеш ходит взад-вперед. Жуан, элегантный, как обычно, неподвижен, как статуя. Кожаные перчатки засунуты за пояс, а широкие рукава камзола развеваются по ветру.

Из-за этих осенних холодов Деметра всучила мне шерстяной шарф. Я благодарен ей за это, потому что горло в последнее время играет со мной в довольно жестокие игры.

Я смотрю, как лодки медленно подходят к пирсу и выгружают свой разноцветный и эксцентричный человеческий груз.

— За дожа и святого Марка!

Вздрагиваю от скрипучего голоса громадной черной птицы, переносимой в клетке.

Жуан громко смеется при виде выражения моего лица:

— Говорящие птицы, друг мой! Этот город полон сюрпризов.

Бернардо нагнулся и сполз к краю скамейки, рискуя потерять равновесие:

— Вот они!

— Где? — Приходится признать, что зрение у меня уже не такое, как прежде.

— Вон там, они уже высаживаются!

Делаю вид, что вижу лодку, по-прежнему остающуюся для меня размазанным темным пятном:

— Это точно они?

— Я уверен! Посмотри на Себастьяно!

— Клянусь Моисеем и всеми пророками! Вон Перна. Ему это удалось! Дуарте это сделал.

Жуан позволяет себе даже начать жестикулировать от восторга.

— Ублюдки, гады, подлецы, мешки с дерьмом, еще немного — и я остался бы там, под землей, навсегда, обросший грибами и плесенью!

Он переводит дыхание — в глазах все еще застыл ужас.

— Убийцы — вот кто они! Настоящие безумцы, Людовико, друг мой, там были крысы размером с собаку, capito? Ты просто не поверишь — надо их видеть, вот такой величины… Ублюдки, месяц в этой дерьмовой дыре — они еще называют ее тюрьмой… Да посадят их всех турки на кол! Ублюдки! Посмотри, Людовико, вот такие здоровые… И сторожа, напоминающие чудовищ Апокалипсиса… Продержать человека в таком месте годик, и ты признаешься во всем, что угодно, даже в том, чего… Ах! А потом они записывают все, все-все-все, не упуская ни слова, там всегда сидит писаришка чертов, который строчит все, что ты наговоришь… Быстро, он пишет очень быстро, не отрывая глаз от бумаги… Ты чихнешь, он и это запишет, capito?

Поредевшие волосы спутались, глаза ввалились, а зубы вцепились в бифштекс, который ему принесла Деметра, такой кусок трудно проглотить целиком, и лишь это остановило словесный поток.

Наконец он заглатывает первый кусок и, кажется, вновь обретает всегда присущий ему и столь необходимый светский лоск.

Он на секунду отрывает глаза от тарелки:

— Еще кого-нибудь арестовали?

— Пажа в Неаполе.

Он пыхтит.

— И это еще не самая худшая новость.

Крошечные глазки Перны боязливо вперяются в меня.

— Кого еще?

— Бенедетто Фонтанини.

Книготорговец нервно проводит рукой по голове, приглаживая остатки волос:

— Святые небеса, мы по уши в дерьме…

— Его держат в монастыре Санта Джустина в Падуе. Ему выдвинуто обвинение в том, что он является автором «Благодеяния Христа». Он может сгнить там заживо.

Перна вновь опускает голову.

— С этого момента нам действительно придется стать очень осторожными. — Он по очереди оглядывает нас. — Всем. — Его взгляд останавливается на Жуане. — И не рассчитывай, что ты в большей безопасности, чем все мы, компаньон, — если они решили взяться за дело всерьез, всем нам придется очень туго. Здесь, в Венеции, мы пока в безопасности, но нам было сделано весьма недвусмысленное предупреждение.

— Что ты имеешь в виду? — Я снова наполняю вином его бокал.

— Они все поняли. Они знают, кто мы и кто вовлечен в дело. Вначале арестовали Жуана, затем меня и старого доброго Пажа, потом посадили Бенедетто Мантуанского… — Он прожевывает и глотает.

Дуарте смотрит на всех нас:

— О ком и о чем мы говорим?

Вилка Перны падает в его тарелку. Молчание. «Карателло» закрыт, мы одни, три сефарда и два закоренелых атеиста, разуверившиеся во всем, сидят за одним столом и готовят заговор — какой восторг для любого инквизитора.

Перна сворачивается в клубок, как кот.

— Мы говорим о Великом Дуболоме, синьоры! Да-да, о Его Высокопреосвященстве Величайшем Дуболоме, о Джованни Пьетро Караффе. Мы говорим о ревностных, о тех, кто хотел бы сделать себе брелки из яиц Реджинальда Пола и его друзей. Величайших ублюдках, о них и о их наемных убийцах. Пока они не спустили на нас собак, но они не замедлят этого сделать, еще увидите. — Взгляд на Жуана. — А эти люди, компаньон, не покупаются, capito? Эти сукины дети неподкупны.

Я прерываю его:

— Милан, Неаполь, Венеция в еще большей степени, пока остаются городами, которые не позволят, чтобы римская инквизиция совала нос в их дела.

— Дела, это верное слово. Пока у них нет особой убежденности, стоит ли натравливать на нас своих гончих, — они оставят и нас, и наши дела в покое, ты прав. Но все зависит от того, кто будет устанавливать правила игры после того, как Павел III протянет ноги. К тому же, чтобы избежать вмешательства Рима, венецианцы могут решить сами свести с нами счеты, не ожидая Караффы и его друзей.

Он глотает все, что было во рту:

— Какая мерзость. Когда я думаю об этой клоаке, настоящей яме с дерьмом, я теряю аппетит.

 

Дневник Q

Венеция, 5 ноября 1548 года

Ребенок, который верит, что Христос — статуя.

Я обхожу весь город вдоль и поперек. Я ищу немца, руководствуясь интуицией: книжные магазины, где он, должно быть, покупает «Благодеяние Христа».

Я зашел в лавку Андреа Арривабене, на вывеске которой нарисован колодец — место, которое Тициан, без сомнения, хорошо знает. Я сделал вид, что интересуюсь доктриной анабаптистов, надеясь, что он укажет мне на кого-то, кто сможет обратить меня.

Все впустую.

Венеция, 7 ноября 1548 года

Ребенок и статуя Христа.

Ребенок, который верил, что Христос — это статуя.

Ребенок пяти лет.

Ребенок, которого Бернард Ротманн, пастор из Мюнстера, спрашивал, кто такой Христос.

Статуя.

История, повторявшаяся бесконечно в те дни всеобщего сумасшествия.

Дни правления царя Давида.

Трудно возвращаться назад. Больно. Воспоминания о разговорах, длинных, попросту бесконечно долгих, пробудивших сумасшествие проповедника, предложившего разочарованным и отчаявшимся умам самый безумный выбор.

Последние дни Мюнстера.

За пределами тех стен это первая дрожь неуверенности. Я хотел бы навеки забыть об этом.

Тициан, немецкий пилигрим, который окрестил Адальберто Рицци, брата Лючиферо и пиратов с реки По, был знаком с Бернардом Ротманном.

Кто-то из Мюнстера, кто-то, кого я тоже знал.

Снова возвращаюсь на улицы, на этот раз в поисках знакомого лица. Дергаюсь, как сорвавшийся с цепи, каждый раз, когда слышу слово на родном языке. Пытливо изучаю лица людей под бородами, пытаясь увидеть их под волосами, длинные они или короткие, за шрамами и морщинами. Это напоминает галлюцинацию: каждый из увиденных чем-то возбуждает мои подозрения.

Все это бесполезно. Надо найти иной путь.

 

ГЛАВА 29

Венеция, 11 ноября 1548 года

Непросто объяснить им, почему я должен уехать. Непросто рассказать о старом враге. О Коэле, извечном союзнике, предателе, постоянно внедрявшемся в наши ряды.

Это будет нелегко, но все же необходимо. Объяснить цели путешествий последних месяцев, эту бороду — Тициан, апостол с «Благодеянием Христа» в одной руке и водой из реки Иордан — в другой. Сведение счетов двадцатилетней давности. Попытка пустить полицейского Караффы — самого храброго, самого хитрого — по следу анабаптистского ересиарха, рожденного лишь для того, чтобы испытать его. Практически не остается времени. Петля стала затягиваться раньше, чем рассчитывал, но я знал, что это случится. Я играю с огнем и не могу допустить, чтобы они оказались между нами. Одна и та же непростительная ошибка, которую я совершал всю жизнь: мое прошлое постоянно врывается в настоящее, превращая его в кровавую бойню, раздирая тела друзей, союзников, любимых. Деметра, Беатрис, Жуан, Пьетро. Вот имена тех, кто непременно должен умереть. Надо уйти до того, как это случится. Увести по своему следу Ангела Смерти и вечных ищеек, идущих за мной, подальше от близких и любимых. Идти по самым дальним тропинкам, до самого дна в темной дыре, в заду Европы, которую я пересек вдоль и поперек. Заставить его следовать за мной туда и в этой зловонной сточной канаве затаиться и ждать, чтобы рассчитаться с ним за множество жизней. Одному.

Не важно, сколько времени я мог бы воскрешать Элои, нося его имя, — отныне я стану только Тицианом, сумасшедшим анабаптистом.

Жуан позаботится о борделе, а Деметра займет мое место. Я буду все время перемещаться, оставляя следы, буду идти, пока не выведу Коэле на свет Божий.

Перна тоже скажет тебе: стоит увидеть, чем все закончится, стоит сыграть, поставив свою жизнь на кон, если ты хоть что-то значишь. Чтобы объяснить причины всех поражений, всех и каждого, и того, что было потеряно. Они не бросят эту партию, и я тоже хочу довести ее до конца. Каким бы он ни был.

* * *

Лишь после удивленного взгляда и гримасы, немного исказившей великолепные щеки, раздается чистый голос Беатрис:

— Лишь потому, что мы повсюду были беженцами — так уж распорядилась жизнь моей семьей, — это отнюдь не мешает нам высоко ценить правду, Людовико.

Она улыбается, мои слова ничуть не омрачили ее черных глаз.

— Позволь только мне тоже ответить откровенностью на откровенность. Вовсе не в тебе заключается причина угрожающей нам опасности: мы все с самого начала прекрасно знали, чем рискуем, когда ввязались в распространение «Благодеяния Христа». Мы бросили вызов собору, инквизиции, двуличной стратегии венецианских властей. С какой целью? Духовная война, ведущаяся черными псами инквизиции, представляет угрозу для всех нас. Если мы сделаем вид, что ничего не замечаем, это нас не спасет. Посмотри на людей, которые здесь собрались: подпольный книготорговец, управляющий борделем и богатая еврейская семья, полвека находящаяся в бегах. Кроме того, у нас есть ты: еретик и ересиарх, отверженный, вор и сводник. Все это люди для них неудобные, от которых они хотели бы избавиться. Если они победят, они полностью займут все жизненное пространство. Мы будем брошены в застенки — счастливчики умрут сразу.

Беатрис подходит к окну, тому, что выходит на канал перед Джудеккой, на расписанную стену Сан Марко. Она превращается в темный силуэт.

Она продолжает оттуда:

— Ты говорил о своей личной судьбе, о том, что тебе надо свести счеты. О черной тени, которая всю жизнь простиралась у тебя над головой и уничтожала все, что тебе дорого. Твои опасения вполне обоснованны, благородны и разумны, но у каждого в этой пьесе — своя роль. Я тоже убеждена, что нам лучше разделиться, но все равно оставаться связанными для выполнения нашего общего плана. След Тициана, который удалится от нас, сея ересь и волнения, может сбить гончих с пути, лишить их нюха, замедлить их продвижение, пока мы будем ждать нового папу. Но если это будет твоей задачей, каждый из нас в это время должен выполнять свою.

Жуан встает, на этот раз без улыбки:

— Ты, тетя, обеспечишь нам пути к отступлению. Твое обаяние и твои связи при дворе в Ферраре, где к нам обоим благоволят, благодаря долгам герцога и твоей утонченности, смогут обеспечить нам безопасный проезд, если здесь станет слишком горячо. Я останусь в Венеции — кому-то надо следить за тем, чтобы получать отдачу от наших вложений. Настало время, когда патриции и торговцы этого города должны продемонстрировать, что способны воздать по заслугам людям, позволяющим им жить в такой роскоши, и вести дела как следует. А я в это время позабочусь о новых делах, которые мы будем вести с турками.

Он оборачивается к Перне:

— Тебе придется какое-то время держаться подальше отсюда. Ты станешь моим агентом на восточном побережье. Позаботишься о распространении «Благодеяния Христа» в Хорватии и в Далмации вплоть до Рагузы и дальше на юг и восток. Ты будешь заниматься не только книгами, но и станешь моим агентом, тем звеном в цепи, которого не достать инквизиции.

Коротышка подскакивает:

— Продавать книги туркам?! Всю жизнь только об этом мечтал! Разъезжать туда-сюда на этих вонючих лоханках?! И это судьба уготовила Пьетро Перне, тому, чье имя уважают все и повсюду, от Базеля до Рима! Людовико, скажи хоть ты что-нибудь!

— Да, ты прав, тебе нужно новое имя. Пусть и не пользующееся таким уважением, но менее известное ищейкам.

Перна съеживается на стуле, почти исчезнув из вида — только ножки болтаются в воздухе.

Жуан улыбается Деметре:

— Очаровательная донна Деметра продолжит управлять «Карателло», словно ничего не случилось, постоянно прислушиваясь к болтовне своих богатых клиентов. Любая информация может оказаться драгоценной. В отсутствие Людовико мы присмотрим за ней и за девочками.

Беатрис:

— Нет смысла скрывать, что наша судьба в значительной степени зависит от того, кто станет следующим папой. Давайте дождемся этого момента, чтобы решить, как действовать в новых обстоятельствах.

Бернардо уже наполняет стаканы. Жуан поднимает свой бокал первым, на его лицо вновь вернулась обычная улыбка.

— Тогда — за будущего папу!

Мы все разражаемся громким смехом.

 

Дневник Q

Венеция, 14 ноября 1548 года

Информация, полученная из мест, часто посещаемых или управляемых немцами:

— книжный магазин «Серебряная лилия», специализирующийся на лютеранских и сакраменталистских книгах, владелец Герман Рейдель;

— Фридрих фон Меллерен, граф, глава небольшого кружка образованных немцев в Венеции, имеет собственное палаццо напротив Фондако;

— таверна «Черный Лес», управляемая немкой, вышедшей замуж за венецианского купца. Это постоянное местовстреч ремесленников: резчиков по дереву, ювелиров, сапожников;

— таверна «Карателло», собственность Людвига Шалидекера, прозванного Немцем, и одной гречанки. Излюбленный бордель немцев высших классов с толстенным кошельком;

— таверна «Шелк», место встреч купцов, управляемая Гансом Гаствиртом. Азартные игры и обмен денег по выгодному курсу;

— мастерская и магазин Якопо Маньеро, стеклодува, каждый четверг после вечерни становящаяся местом собраний кальвинистов: итальянцев, гельветов и немцев.

Венеция, 15 ноября 1548 года

День, проведенный в «Черном Лесе» и в книжной лавке Германа Рейделя.

Ничего.

Одно имя я где-то уже слышал: Людвиг Шалидекер. Где? От немецких проповедников? Что-то, связанное с Виттенбергом.

Людвиг Шалидекер, владелец «Карателло».

Завтра проверить.

 

ГЛАВА 30

Венеция, 16 ноября 1548 года

Она прижимается ко мне, чтобы не потерять равновесия, когда всходит на борт лодки, которая отвезет нас на каракку братьев Микеш, остановившуюся с другой стороны острова. Второй рукой она придерживает тяжелую накидку — ей помогает служанка, внимательно следящая, чтобы не намок подол. Она умудряется сохранить бесконечное достоинство в ситуации, когда любая другая знатная женщина показалась бы попросту неуклюжей и стесненной теми причиндалами, которыми они себя украшают. Невозможно разубедить меня в том, что Беатрис — необыкновенное, неземное создание.

Я помогаю ей устроиться на сиденье — свернутый плащ лежит у нее на руке.

Горбун Себастьяно ловко управляется с веслом на корме.

Жуан и Бернардо обнимают нас.

— Тетя, не бойся, мы оставляем тебя в надежных руках. Напиши мне, как только приедешь в Феррару, и передай от меня привет герцогу Эрколе и принцессе Ренате.

— А ты будь осторожен, Жуан, эти улицы могут оказаться опаснее казематов замков. И не спускай глаз со своего брата Бернардо, если с ним что-то случится, отвечать придется тебе.

— Не бойся. Мы все вскоре встретимся.

Жуан демонстрирует свою шикарную улыбку:

— Друг мой, удачи тебе. Береги свою шкуру и не веди себя чересчур легкомысленно. Это опасные люди…

— И я могу стать таким при случае.

Себастьяно уже оттолкнул барку от мола, два брата прощаются с нами, их руки воздеты к небесам.

Новость пришла на рассвете. Францисканец ничего не нашел в «Карателло»; венецианская инквизиция планирует арестовать Беатрис. Сегодня они возбуждают расследование по ряду доносов, обвиняющих ее как скрытую иудейку, принявшую христианство лишь из лицемерия.

Угроза: слабая попытка оказать давление на неудобную для всех семью, возможно, даже шантажировать ее, чтобы отсрочить выплату долгов. Патриции Светлейшей попросту потерпели фиаско. Кто не брал взаймы у Мендесов, когда их звали сюда? Кто разевает пасть на неимоверное богатство их семьи?

Жуан немедленно готовит каракку — нельзя терять времени.

Так мы и уезжаем, не имея даже времени, чтобы подумать.

Феррара. Отсюда Тициан отправится в путешествие. На этот раз в длительное путешествие, используя города династии д'Эсте как надежные убежища, куда я буду возвращаться, чтобы узнавать новости из Венеции. Я хочу пойти на юг, к Болонье, пересечь Апеннины, добраться до Флоренции. Когда я прощался с Перной, он заявил мне, что я не могу умереть, не увидев Флоренции. Бедный коротышка Перна отправится на хорватское побережье. У меня нет сомнений, что и там его ждет потрясающий успех: книготорговец Перна может плакать и впадать в отчаяние, но в конце концов его громадная лысая голова снова и снова поднимается, готовая нести бесконечный вздор.

Итак, вот мы и добрались сюда. На последней ступени, на последнем участке нашего пути и перед новой авантюрой. Я сумасшедший, старая птица, присевшая на своем насесте со своей старой бородой и со своими старческими болезнями, не оставляющими меня в покое. Я сумасшедший, и мне по-прежнему хочется смеяться. Я все еще не могу поверить, что вновь отправлюсь в путь, чтобы вернуться и вызвать бурю. Ловлю себя на мысли, что вспоминаю, с чего это все началось. Ловлю себя на мысли, что вся жизнь была растрачена на войны, на бегство, на искры, которые поджигали равнины, и волны, которые затапливали их. Я должен был оставить свои больные старые кости в какой-нибудь дыре и безмятежно скользить по течению, иногда нежно и не слишком болезненно баюкая в памяти лица женщин и друзей. А вместо этого я здесь, чтобы заставить собак преследовать меня и рассчитаться за всех них. Навязчивая идея старого еретика, который до сих пор не может успокоиться.

Последний вызов, последняя битва. Я мог бы умереть во Франкенхаузене, на площадях Мюнхена, в Голландии, в Антверпене, в тюрьме инквизиции. Но я здесь. И я намерен закончить игру, разгадать тайну — это последнее, что мне осталось сделать.

 

Дневник Q

Венеция, 16 ноября 1548 года

Посещение «Карателло». Людвига Шалидекера, или «дона Людовико», владельца, там нет. Он ушел неизвестно куда. Я прекратил задавать повсюду случайные и бесполезные вопросы — не хочу возбуждать излишних подозрений.

Более четкие воспоминания: Элоизиус де Шалидекер, Виттенберг, более двадцати лет назад, человек, пришедший, чтобы бросить вызов Лютеру и Меланхтону. Он тогда заставил весь университет говорить о себе из-за своих абсурдных представлений о грехе и об избранности.

Возможно, он прибыл из Нижних Земель или из Фландрии, больше я ничего не помню.

Собрать как можно больше информации. Написать инквизиции Амстердама и Антверпена. Здесь пригодятся рекомендательные письма Караффы. А это означает — придется сообщить ему о своих подозрениях.

На все это могут уйти месяцы.

Продолжать расследование здесь, в Венеции. Не спускать глаз с «Карателло» в ожидании того, что владелец вернется.

Написать инквизиторам Милана, Феррары и Болоньи, чтобы получить новую информацию о Тициане-анабаптисте.

Письмо, отправленное в Рим из Венеции, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 17 ноября 1548 года.

Мой господин.
Из Венеции, 17 декабря 1548 года.

Только сегодня я получил Ваше срочнейшее сообщение. Это мое послание будет доставлено Вам самое большее за два дня до моего приезда в Рим. Постараюсь как можно скорее прибыть в Ваше распоряжение, чтобы выполнить любую миссию, которую Ваша Милость изволит поручить мне.
Q

Моей обязанностью, как и моим желанием, является сообщить Вам, что резкое ухудшение здоровья папы Фарнезе — не могу с огромным неудовольствием не признать этого — увело меня с многообещающего следа, который я взял, охотясь на распространителей «Благодеяния Христа» . Имею смелость предполагать, что в планах Вашей Милости касательно устранения Реджинальда Пола именно этому трактату отведено довольно важное место. Таким образом, надеюсь, осадок от последних событий не затронет результаты расследования, которое я веду уже много месяцев, но пока далекого от завершения, поэтому рассказ о нем еще не будет представлять никакого интереса.

Доверяя себя резвости итальянских рысаков, чтобы как можно быстрее прибыть в Ваше распоряжение, целую руки Вашей Милости.

 

ГЛАВА 31

Финале-Эмилия, на границе между герцогствами

Модена и Феррара, 2 апреля 1549 года

Станция смены лошадей — одинокий крестьянский дом посреди плоской равнины. Несколько кустиков нарушают монотонную линию горизонта. Лошадь устала, как и моя спина, и ноги.

Внутренний двор — место, где свободно разгуливают куры и воробьи, дерущиеся из-за невидимых крошек в соломе. Старый пес лает на меня без особого усердия, возможно, из чувства долга, под бременем лет, которые он провел, охраняя это место.

— Послушай, конюх, у тебя есть место для этой старой клячи?

Выходит крепкий мужик, усы у него свисают до подбородка. Он показывает мне на низкую дверь: верхняя панель закрыта.

Я с трудом спешиваюсь и делаю несколько шагов на полусогнутых ногах, еще сохраняющих форму седла.

Он берет у меня уздечку:

— Неудачный день для путешествия.

— Почему?

Неопределенный жест в западном направлении.

— Будет гроза. Дорога превратится в настоящую реку грязи.

Я пожимаю плечами:

— Ты хочешь сказать, что лучше мне переждать здесь.

Он качает головой:

— Комнат нет. Все занято.

Оглядываюсь по сторонам в поисках очевидных признаков перенаселения, но двор пуст, из дома тоже не доносится ни звука.

Конюх щелкает языком, и кончики его усов горделиво вздымаются.

— Мы ждем епископа.

— Ты можешь поселить меня и на сеновале.

В очередной раз пожимая плечами, он исчезает в конюшне с моей лошадью.

Пес уже вернулся на свое место, чтобы развалиться на солнце: торчащие пучки седой шерсти вокруг морды делают его почти точной копией конюха. Видя, как тот возвращается из конюшни, я улыбаюсь, думая об этом сходстве.

— Сколько ему лет?

— Псу? Ну, восемь-девять, где-то около того. Он стар, уже начал терять зубы. Давно стоило пристрелить его.

Глаза сужаются в щелки, лапы вытягиваются, всего одно едва заметное движение хвостом и поднятая бровь. Даже написанное на морде выражение напоминает лицо хозяина.

Я потягиваюсь, и мои кости хрустят во всеуслышание.

— В доме есть горячий суп, если хотите. Спросите у жены.

— Отлично. Но разве вы не хотите оставить его для епископа?

Он в недоумении останавливается, почесывая сзади вспотевшую шею:

— Ну, мы в здешних краях не привыкли принимать знатных господ. К нам сюда еще никогда не приезжали епископы.

Я сажусь на корточки, чтобы удостовериться, что колени еще сгибаются, верчу головой, и вот я уже просто как новенький.

Он размышляет о предстоящем событии:

— В действительности все это — настоящая катастрофа. Весь этот кортеж, лакеи…

— Секретари, слуги, личная охрана…

Он озадаченно вздыхает и пожимает плечами.

— Пусть удовольствуются тем, что тут есть.

Он поднимается по лестнице, собираясь вернуться в дом.

— Для лакеев сойдет и суп. Но епископу может захотеться дичи… Кстати, а кто он?

Он оборачивается в дверях:

— Епископ, кардинал, его преосвященство Джованни Мария дель Монте Чокки. Он едет из Мантуи, направляясь в Рим.

— Ах да. Значит, на конклав… Говорят, что папа совсем плох, но мы-то знаем, папы умирают долго…

Он озадаченно изучает мыски собственных ботинок, не решив, сразу ли послать меня к черту или еще помучить.

— Я в этом совершенно не разбираюсь. Я должен только встретить епископа и дать ему возможность переночевать здесь.

— Да, да. Но у вас нет дичи, которую положено подавать к ужину.

Он багровеет, и, если бы не разделяющая нас лестница, непосредственная опасность угрожала бы моей шее.

— У нас здесь ее нет! Это станция смены лошадей, а не постоялый двор!

Он уходит в дом.

Оставшись в одиночестве, я направляюсь к псу. Теперь он, кажется, успокоился и позволяет себя погладить — у него не осталось особого желания скалить зубы, как, впрочем, и жить вообще. Скоро пробьет и его час.

— Ты сам ничуть не лучше папы. Но по крайней мере, у тебя над головой постоянно не кружит стая стервятников.

Кардинал дель Монте.

Ревностный или спиритуалист?

С Караффой он или с Полом?

Он из Мантуи.

Пес откровенно зевает мне в лицо беззубым ртом.

Мантуанец, как и брат Бенедетто Фонтанини.

Ревностный или спиритуалист?

* * *

Епископский герб на дверках кареты заляпан грязью. С дюжину стражников устроили бивак во дворе прямо на гравии. Множество людей снуют туда-сюда по лестнице. Конюх суетится, пытаясь очистить епископский герб тряпкой.

Солдаты едва удостаивают меня взглядом. Нарядная одежда, должно быть, делает меня похожим на придворного.

Утонченный субъект поднимается по лестнице вприпрыжку — он облачен в элегантный плащ, на голове роскошная шляпа. На вид ему лет тридцать.

Он оборачивается к конюху:

— Его преосвященство будет очень признателен за горячую воду до обеда. — Тон требовательный и капризный.

Усатый кивает с глупейшим выражением на лице, оставляет в покое карету и бросается вверх по лестнице.

Тут приближаюсь я:

— Обслуживание на таких станциях постоянно дает повод желать лучшего.

Удар застает его врасплох — ему остается только кивнуть:

— Это действительно из рук вон…

— Человек такого ранга…

Он не рискует поднимать на меня взгляд — благожелательный вид обезоруживает его.

— После всех этих превратностей дороги, в его возрасте… И со всеми этими тревожными мыслями…

Он решает отреагировать, маленькие серые глазки смотрят на меня сверху вниз.

— Вы, случайно, не из тех же краев, что и его преосвященство?

— Нет, господин, я по происхождению немец.

— Ах. — Выражение лица человека, открывшего глубочайшую тайну. — Я Феличе Фильюччи, секретарь его преосвященства.

— Тициан, как и живописец. — Легкое обоюдное расшаркивание. — Вы направляетесь в Рим, как я понимаю.

— Действительно. Мы уезжаем завтра утром.

— Трудные времена…

— Вы правы. Папа…

Какое-то мгновение мы молча стоим потупив глаза, словно погруженные в глубочайшую теологическую дискуссию — я знаю, что он хочет попрощаться, но не даю ему такой возможности:

— Если я смогу что-нибудь сделать для его преосвященства, не стесняйтесь — только попросите.

— Очень любезно с вашей стороны… Конечно же… Но сейчас вы должны извинить меня — мне надо удостовериться, что все в порядке.

Он смущенно прощается.

* * *

Льет как из ведра, но мне страшно хочется выкурить сигару. Укрывшись под навесом, я глотаю дым, презрев непогоду. Пса и след простыл. Только сверкают кошачьи глаза перед тем, как исчезнуть за решеткой.

Я буду методично крестить нужных людей, из которых может сформироваться ядро настоящей секты. Инквизиторы обожают секты — о них можно бесконечно травить байки, им можно приписать все, что угодно: народное недовольство, чуму, проституцию, бесплодие чьей-то жены… Мне понадобятся апостолы, которые будут разгуливать по этим местам и крестить, как это было принято у старины Матиса. У меня уже есть несколько человек на примете, несколько жителей Феррары, но надо идти дальше: в Модену, Болонью, Флоренцию. Потом, еще есть Романья. Кажется, жители этих земель — самые беспокойные из всех подданных папы. Просто необходимо еще больше расширить круг интересов. Ересь и восстание, а что еще?

Зажимаю сигару в зубах и складываю руки за спиной. Дрожь немедленно сообщает мне, что лучше все же вернуться. Я не могу позволить себе заболеть.

В комнате еще не потушен камин, кто-то ворошит угли кочергой — темный силуэт, сидящий ко мне спиной на одном из деревянных стульев гостиной. Фланелевая ночная рубашка до пят внушительных объемов, а на тонзуре — пурпурная шапочка.

Он немного оборачивается, обнаружив мое присутствие.

Спешу успокоить его:

— Не беспокойтесь, ваше преосвященство, это всего лишь одинокая прогулка страдающего бессонницей.

Необычный звук — что-то среднее между мычанием и вздохом, круглые глаза глубоко запали в морщинах щек.

— Тогда нас двое, сын мой.

— Могу ли я чем-то быть вам полезен?

— Я пытался заставить этот огонь разгореться вновь, чтобы прочесть несколько строк.

Я подхожу ближе, беру мехи и принимаюсь раздувать угли.

— Бессонница — страшная штука.

— Можно вновь и вновь повторять это. Но после шестидесяти не стоит так часто жаловаться. Нужно лишь смиренно принимать все, что ниспошлет тебе Господь. Мы должны возблагодарить Его за то, что наши глаза пока еще могут читать, чтобы немного скоротать ночные часы.

Огонь начинает вновь потрескивать, кардинал дель Монте поднимает с пола раскрытую книгу. В исходящем от камина свете я умудряюсь рассмотреть название и не скрываю своего удивления:

— Вы читаете Везалия?

В ответ смущенное бормотание:

— Всемилостивый Бог простит любопытство старика, у которого не осталось иных удовольствий, нежели следить за всем причудливым и необычным в течениях человеческой мысли.

— Я тоже читал эту книгу. Действительно, очень необычно так обращаться с трупами, но после прочтения этой книги остается необычайное восхищение величием Бога и совершенством всех Его творений, вы не находите? Если бы больше людей удовлетворяло свое любопытство так же, как и вы, можно было бы избежать многих досадных недоразумений, например, видения зла там, где нет ни малейшего его следа.

Он взирает на меня с угрюмым видом, похожий на старого добродушного медведя, свернувшегося клубочком на своем стуле.

— Значит, вы тоже прочли ее? Но что вы имеете в виду, когда говорите о досадных недоразумениях?

Я испытываю судьбу:

— Столько ревностных христиан в наши дни подвергаются опасности тюремного заключения за свое желание обновить Римско-католическую церковь, влить в нее свежую кровь. В них тыкают пальцами, как в членов опасных сект, как в алхимиков, волшебников, распространителей чумы. С ним обращаются, как с врагами церкви, лютеранами, хотя они никогда не подвергали сомнению незыблемость власти папы и правоту теологов. Если хоть кто-то уделял бы им сотую часть того внимания, которое только что продемонстрировали вы, думаю, их не трудно было бы отличить от еретиков и схизматиков с той стороны Альп.

Дель Монте удостаивает меня отеческого взгляда:

— Сын мой, сейчас, перед этим камином, мы с тобой — просто двое страдающих бессонницей. Завтра утром я вновь стану кардиналом, епископом Палестины, и не смогу позволить себе подобной либеральности. Трудно сочетать высокий пост и заботу обо всей пастве с ответственностью за отдельную заблудшую овцу, сбившуюся с пути из-за собственного интеллекта, дурных книг и нечестивых мыслей.

Решаю идти до конца:

— Я боюсь распространения страха перед трибуналами, боюсь, как бы он не убил духа новаторства, когда всех ровняют под одну гребенку…

Глаза кардинала сужаются.

— Вы имеете в виду нечто конкретное, не так ли?

— Вы правы. Не знаю, будет ли мне позволено говорить об этом с вашим преосвященством, но поздний час и возможность говорить с вами наедине позволяют мне набраться храбрости и сказать несколько слов об одном деле, уже давно волнующем меня и касающемся одного из ваших сограждан.

— Прихожанина моей епархии?

— О благочестивом человеке, ваше преосвященство. О брате Бенедетто Фонтанини из Мантуи.

Никакой реакции, но первый шаг сделан — надо идти дальше.

— Уже несколько месяцев он заключен в монастыре Санта Джустина в Падуе по обвинению в том, что является автором «Благодеяния Христа». Его подозревают в отступничестве и в ереси.

Короткое покашливание.

— Эта книжонка угрожает отлучением, сын мой.

— Знаю, ваше преосвященство. Но прошу вас, выслушайте мои аргументы. Книга была запрещена Тридентским собором в 1546 году, и в связи с очень конкретным поводом: именно тогда теологи Римско-католической церкви и определили окончательно католическую доктрину спасения, объявив воззрения лютеран еретическими. А брат Бенедетто написал «Благодеяние Христа» в 1541 году, за пять лет до обнародования официального решения собора!

Он молча кивает.

Я продолжаю:

— Брат Бенедетто писал эту книгу, движимый искренним желанием найти возможность примирения с лютеранами. В «Благодеянии Христа» вы не найдете ни единой страницы, ставящей под сомнение власть папы и епископов, в ней нет ничего возмутительного или скандального. Просто доступным языком изложена доктрина спасения per sola fede. Но вам, ваше преосвященство, лучше, чем мне, известно, что в Библии есть строки, позволяющие именно такую интерпретацию…

— Матфей, 25: 34 и Послание к римлянам, 8: 28–30…

— И Послание к ефесянам, 1: 4–6.

Дель Монте вздыхает:

— Понимаю, о чем вы говорите. Я читал «Благодеяние Христа», и судьба брата Бенедетто волнует и меня. Но сейчас установилось слишком хрупкое равновесие, и приходится отдавать этому должное — решать конфликты очень сложно…

Слегка наклоняюсь к нему:

— Так что я оставляю за собой право надеяться, что арест брата Бенедетто не имеет большего отношения к интенсивной войне, сотрясающей сейчас церковь, чем конфликт с лютеранами. В таком случае может больше чем когда-либо потребоваться вмешательство личности, не принадлежащей ни к одной из сторон, чтобы невиновные не стали жертвами сведения счетов, к которым они не имеют ни малейшего отношения.

Он едва заметно кивает:

— Вам удалось уловить самую суть дела. Но уверяю вас, это не так просто, в особенности сейчас, когда папа болен и в Риме даже в воздухе ощущается, насколько тяжелыми будут переговоры. Для того, кто хочет остаться нейтральным, непросто уйти от конфликта. Любой поступок, даже совершенный из простого милосердия, сегодня будет истолкован как поддержка той или иной стороны. Для того, кто хочет избежать наказания невиновных, единственный способ достичь цели — взывать к милосердию и здравому смыслу Отцов Церкви.

Я прерываю его:

— Поступки, совершенные из простого милосердия, тоже могут многое значить.

Он смотрит на уже затухающее пламя, словно ищет там что-то. Вид у него смиреннейший и усталый.

— Я хорошо знаю главу бенедиктинцев. — Бесконечно долгое мгновение кажется, что ему нечего больше сказать. — Письмо в Монте-Кассино еще относится к тем вещам, которые я пока могу себе позволить…

— Это уже будет очень многое.

— А теперь мне кажется, я смогу заснуть.

Вполне недвусмысленный намек. Пора прощаться.

— Ваше преосвященство, ваше великодушие — редкая вещь в нынешние времена. Не многие из святых отцов нашей церкви согласятся говорить с незнакомцем в глухую полночь, не говоря уж о том, чтобы удовлетворять его настойчивые просьбы. Меня зовут…

Он поднимает руку:

— Нет. Завтра епископ Палестины уже не сможет позволить себе подобной фамильярности, как в эту ночь. Уж лучше оставайтесь просто страдающим от бессонницы эрудитом, который составил мне компанию этой ночью.

 

Дневник Q

Витербо, 25 июня 1549 года

Фарнезе умирает. Это может произойти и завтра, и через три месяца. Страсти в переговорах накаляются день ото дня по мере того, как жизнь оставляет изможденное тело Павла III.

Баланс сил не в пользу ревностных. Реджинальд Пол — лошадь, на которую сделал ставку сам император, и его слава выросла до небес. Этот защитник веры, кажется, в состоянии объединить многих. Если конклав соберется завтра, исход игры будет решен. В этом случае паутина интриг, которую Караффа плел все эти годы, будет разрублена одним ударом. Победит его основной соперник в борьбе за папский престол, выбранный его злейшим врагом — императором. Нельзя терять ни единого дня: Караффа торопит французского союзника предпринять ответные шаги. Он хочет сохранить status quo, замедлить темп и начать игру заново.

Король Франции, Генрих II, следуя примеру собственного отца, возобновил союз с протестантскими князьями. Караффа побуждает его продолжить и войну, но нам оказывают сильнейшее сопротивление: финансы страшно расстроены, соотношение сил внутри страны внушает тревогу, король все больше и больше отворачивается от событий в Италии. Глава «Святой службы» должен продемонстрировать все свое искусство, чтобы изменить результат игры, который может стать для него фатальным.

В воздухе явно ощущается: вот-вот должны быть сведены счеты. Тот, кто победит, без сомнения, поспешит избавиться от соперника. Ведутся самые интенсивные подсчеты: каждый голос может оказаться решающим. Все обещают всем золотые горы. Распределяемые привилегии и оставшееся время — решающие факторы в этой партии.

Караффа, должно быть, переживает тяжелый момент, когда судьба явно улыбается столь ненавистному императору: кажется, можно физически ощутить его мрачное настроение и ледяную решимость. Здесь, в Витербо, напротив, лица людей напряжены значительно меньше, распространилась уверенность в том, что неминуемо будет сжато то, что было посеяно издревле, как они любят называть ожидаемый ими финал. Англичанин раздает улыбки и немногочисленные краткие фразы, в то время как внутри у него все кипит от восторга.

Витербо, 7 сентября 1549 года

Фарнезе умирает долго. Спиритуалисты топчутся на месте, их улыбки становятся все более натянутыми: ожидание изнуряет их. Они боятся событий, способных нарушить существующий баланс, который пока что в их пользу. Они боятся — никто и не скрывает этого — любого шага Караффы.

И у них существуют на то причины. У старого театинца всегда найдется в запасе секретное extrema ratio оружие в войне, которую он не может проиграть, — «Благодеяние Христа».

Если не останется другого выхода, он использует его без малейших колебаний. Он дал мне распоряжение глядеть в оба, но свои планы пока держит в тайне.

Он может использовать «Благодеяние» для лобовой атаки на Пола и спиритуалистов, обвинив англичанина в том, что он является действительным автором книги, преданной Собором анафеме. Он может задавить нескольких мелких рыбешек из витербоского круга, чтобы заставить его исповедоваться и признаться в собственных грехах. Но ему придется сделать это сейчас, что означает подставиться самому. Это будет весьма рискованно, а Караффа не любит подставлять себя под вражеский огонь. Насколько я его знаю, он найдет другой путь: будет распускать слухи, все более и более навязчивые, все более и более подробные, о возможных последствиях восхождения Реджинальда Пола на Святой престол. Папа, поддерживающий доктрины, преданные анафеме Тридентским собором… Картины разложения и распада, мрачные знамения, предвещающие устрашающий, неразрешимый конфликт, трагическое ослабление Римско-католической церкви, полная ее зависимость от светской власти — от императора.

Печальная картина, которая должна устрашить многих, перетянуть голоса избирателей на противоположную сторону.

Караффа лишь тогда вступит в игру, когда конклав будет идти полным ходом, и лишь в качестве того, кто обеспечит порядок и высшую справедливость. Караффа Поборник Справедливости и Сторонник Мира.

Мне страшно смешно от этого.

Рим, 10 ноября 1549 года

Павел III Фарнезе мертв. Одна из самых влиятельных династий в Европе прекратила свое существование.

Длительная агония, а теперь все затаили дыхание, словно в предчувствии чего-то неминуемого. Вопрос больше не в том, какая семья будет в будущем держать бразды папской власти, не это сейчас поставлено на кон. Ставка слишком велика — роль Римско-католической церкви, концепция власти, которую она будет осуществлять. Мы пришли к концу эпохи и к глубочайшей конфронтации двух фракций, двух противоположных концепций христианства.

Бесспорно лишь одно: вернуться в прошлое невозможно.

Больше нет знатных семейств, которые будут сменять друг друга, заключая династические союзы и порывая между собой отношения, осталась только необходимость поддерживать равновесие между множеством сил, институтов, систем и новой реальностью, которая постоянно возникает вокруг. Лютеранская церковь, кальвинистская со своими последователями, инквизиция, благотворительные ордена, иезуиты с этим пресловутым Игнасио, который никого не оставит в покое. И все это перед лицом превратности судьбы целых империй, королевств, княжеств.

Поэтому даже такие злейшие враги с полностью противоположными взглядами, как Караффа и Пол, понимают, что церковь должна стать чем-то иным, нежели она была до сих пор. Они смотрят вперед, гораздо дальше старых моделей и прежних образцов.

Рим, 29 ноября 1549 года

Кардиналы собрались на конклав. В закоулках Рима делают ставки на фаворита, Пола.

Я поставил на противоположную сторону.

Следуя распоряжениям Караффы, я обхожу группы священников, клириков, просто любопытных и зевак, игроков и простолюдинов, толпящихся на площадях. Я дезориентирую их с помощью болтовни об истинных авторах «Благодеяния Христа». Я далеко не одинок.

Спиритуалисты постараются разыграть партию как можно скорее, используя задержку французских кардиналов. Их путь труден, как по морю, так и по суше, он проходит по землям императора, мешающего их прибытию.

Не имея возможности противостоять спиритуалистам числом, Караффа должен будет вселить мыслимые и немыслимые страхи в души колеблющихся.

Рим, 3 декабря 1549 года

Черный дым. Двадцать один голос за Пола. Им нужно двадцать восемь, чтобы набрать необходимые две трети.

Как новости умудряются просачиваться наружу, всегда остается тайной, но, без сомнения, по крайней мере дважды в день они распространяются — точнейшие и детальнейшие.

Рим, 4 декабря 1549 года

Черный дым. Пол заполучил двадцать четыре голоса. Вероятность сговора высока, ряды смыкаются, но ходят слухи, что вот-вот прибудут французские кардиналы. Если Караффе удастся оттянуть выборы Пола хотя бы еще на один день, англичанин может оказаться не у дел.

Рим, 5 декабря 1549 года

Распространяются слухи, что Караффа выдвинул обвинение.

Не в лобовой атаке — это не его стиль. Скорее, было сделано предупреждение, предложение подумать, какой опасности можно избежать. Он конечно же изложил благожелательно настроенным слушателям, каким парадоксом, какой страшной проблемой станет избрание папой соавтора «Благодеяния Христа», книги, преданной анафеме Собором. Он, без сомнения, нарисовал этим старцам ужасающие картины войны между папами и епископами, уже пережитой церковью в прошлом.

Он посеял сомнения в тех, кто отвечал англичанину на его змеиную улыбку.

Голосование сегодня после полудня.

Он передал мне свое послание. Всего несколько слов, но и их вполне достаточно, чтобы представить напряжение старого театинца. Спиритуалисты заключили с тремя нейтральными кардиналами соглашение: если Пол получит двадцать шесть голосов, они тоже проголосуют за него. Если это произойдет, мне приказано немедленно отправляться к главе ордена доминиканцев.

Если это случится, это означает конец всему.

Голосование через час.

Нервничаю, убивая время.

Двадцать пять голосов. Им не хватило одного голоса, всего одного.

Они долго смотрят друг на друга.

Больше не поднялась ни одна рука.

Черный дым.

Рим, 6 декабря 1549 года

Французские кардиналы на конклаве. Теперь Полу не победить.

Мы висели на волоске, но он не порвался.

Рим, 14 января 1550 года

Полное истощение. Они сидят там взаперти уже сорок восемь дней. К соглашению так и не пришли: каждый день называют новые имена, даже те, о ком никто никогда и не думал.

Делаются ставки на тех, кому не пережить конклав. Облеченные громадной властью старцы, испускающие дух в собственных покоях, провонявших мочой и экскрементами. Представляю старческие лица, немощные тела, затуманенные умы. Идеальный вариант для Караффы.

Рим, 8 февраля 1550 года

Белый дым.

Nuntio vobis magnum gaudium. Habemus papam. Sibi nomen imposuit Iulius III. Семьдесят три дня — для того, чтобы дождаться середины века и достичь компромисса, — папой стал архиепископ Джованни Мария дель Монте. Под именем Юлий III.

 

ГЛАВА 32

Феррара, 21 марта 1550 года

Мы молча проскальзываем в переулок, не оглядываясь назад. Останавливаемся, чтобы сделать вид, что болтаем, — нас никто не преследует.

Идем дальше до нужного дома — три удара, потом — еще один.

— Кто там?

— Пьетро и Тициан.

Дверь открывается — перед нами круглое лицо с курчавой бородой и остроконечными усами.

— Заходите, заходите. Мы давно вас ждем.

Он ведет нас через мастерскую, загроможденную инструментами и рабочими скамейками, пол засыпан стружкой, хрустящей у нас под ногами.

По лестнице мы поднимаемся в его жилище: нас ждут четверо, завербованные в прошлом году и перекрещенные Тицианом лично.

Плотник предлагает нам стулья, от которых пахнет свежеоструганной древесиной.

— Ты им все объяснил?

— Лучше, если ты тоже сделаешь это…

Я киваю прежде, чем он успевает закончить фразу.

Внимательно оглядываю их — почтительные лица.

— Все очень просто. Мы с Пьетро планируем собрать все общины на собор. Нам надо познакомиться друг с другом, знать, сколько нас. — Некоторые вздрагивают. — До сих пор я только крестил. Проповедовал и крестил, не прекращая этого ни на миг. Пьетро за последние месяцы обошел все великое герцогство и болота вдоль и поперек. А теперь пришло время собраться. А вам — внести в дело свою лепту.

Один из них, не смущаясь, прерывает меня:

— Когда?

Неодобрительные взгляды остальных, но я не обращаю на это внимания:

— Осенью. Где, мы еще решим. Но прямо сейчас надо отправиться в болота, чтобы установить контакт со всеми общинами отсюда до Абруцци. Каждое братство пришлет по два представителя. Место, которое мы выберем для собора, будет объявлено, как только все соберутся в Ферраре. Не стоит подвергаться бессмысленному риску.

* * *

Феррара, 21 марта 1550, часом раньше

— Зачем этот собор?

— Мы должны знать, сколько нас. Нам надо организоваться.

— Это опасно. Тициан, инквизиция…

— Инквизиции едва известно, кто я такой. О тебе не известно ничего, и, без сомнения, она и не подозревает, насколько нас много. Не волнуйся. Просто продолжай постоянно использовать мое имя — это единственное, что должны знать братья.

— Но, если одного из них схватят, ты первым и поплатишься.

— Я. Только я, и никто другой. Ты же их знаешь: их не интересуют прозелиты, им нужны ересиархи.

Мы оба смеемся.

— Да сохранит нас Господь, но собор увеличит опасность, что всех арестуют.

— Он будет проведен в подполье. Выслушай меня внимательно, Пьетро: именно поэтому я хочу, чтобы было только по два представителя от общины. Нас должно быть не меньше пятидесяти, но не больше сотни.

— А если мы просто подождем, посмотрим, какой будет политика нового папы? Мы не знаем, на чью сторону он станет: ревностных или спиритуалистов…

— Он не собирается становиться ни на чью сторону.

— Что?

— Он не встанет ни на одну сторону, я его знаю. Он не присоединится ни к одной из партий — это самый трудный путь, потому что ему придется угождать всем, а интересы одних противоречат интересам других.

— Как… Когда ты познакомился с папой?

— Еще до его избрания. Мы говорили с ним очень долго. Он разделяет нашу точку зрения по поводу инквизиции. Он против методов Караффы и его друзей. Он знает, что если развязать им руки, то пострадает множество невинных. Он обещал мне лично похлопотать перед генералом бенедиктинцев по поводу освобождения Фонтанини.

— Какого Фонтанини? Бенедетто из Мантуи? Автора «Благодеяния Христа»?

— Сейчас он вновь на свободе. Разве это не доказывает тебе, что стало чуть легче дышать? Мы должны провести собор как можно быстрее, до того, как status quo вновь нарушится, возможно даже, папе свяжут руки. Я почти уверен, что Юлий III с реформаторами, но он не может ни сказать этого, ни сделать чего-то в открытую, так как понимает, что его избрание — лишь результат компромисса. Поэтому ему и приходится вести себя соответствующим образом. Как это ты там говоришь? Служить и нашим и вашим.

— Если ты считаешь, что это нужно, я на твоей стороне.

Пьетро Манельфи идет рядом со мной по виа делла Вольте. Я познакомился с ним во Флоренции — клирик из Марша, весьма беспокойный подданный папы. Зараза спиритуализма пристала к нему много лет назад, заставив бросить семинарию и все быстрее и быстрее скатываться за ту тонкую грань, что отделяет мистические откровения от ереси. Я предоставил ему ответы на вопросы, которых он домогался, и он привязался ко мне, как собака к хозяину, — первый ученик Тициана. Чтобы устроить ему проверку, я послал его в родные края — вербовать последователей. Потом он вернулся ко мне сюда, полный надежд. Он молится слишком часто, но обладает уникальной памятью: помнит родные города, имена и занятия всех крещенных им, помогая мне поддерживать связь между общинами. Он рассказывает мне обо всем — за пределами Феррары все знают только мистического Тициана. Если кого-то и схватят, никто не предаст других собратьев — лишь одного Тициана, зайца, мишень.

Мы проходим под арками, изогнувшимися над узкой улочкой. Улицей, где никогда не спят: днем — из-за страшного шума, устраиваемого кожевенниками, кузнецами и сапожниками, ночью — из-за соблазнительных ляжек и сисек. Мы молча проскальзываем в переулок, не оглядываясь назад. Останавливаемся, чтобы сделать вид, что болтаем, — никто нас не преследует.

Идем дальше до нужного дома — три удара в дверь, потом — еще один.

— Кто там?

— Пьетро и Тициан.

* * *

В Ферраре все идет своим чередом. Это город, где все происходит в своем размеренном ритме, где все гармонично и взаимосвязано. Но он не похож на Венецию. В Венеции все сложно, в Венеции невозможно и шагу ступить, не наступив на любимую мозоль какой-нибудь «шишке».

Феррара крошечная, она прильнула к реке, но в ее древних переулках все равно можно запутаться. В Ферраре свободнее, можно сказать, проще, нет таких толп, меньше стражников и шпионов. В Венеции за тобой все время следит чей-то взгляд, здесь — нет. Ты спокойно идешь, и тебе не надо постоянно останавливаться, делая вид, что перепутал улицы, чтобы проверить, не совершил ли еще кто-то вслед за тобой той же глупейшей ошибки. Полезная привычка, но ненужная в Ферраре, здесь можно расслабиться. Эрколе II всегда растягивает рот в самой подобострастной улыбке при виде папы, но в то же время позволяет находить в своем городе убежище самым острым и опасным умам Италии. Он безумно любит свой дворец, полный писателей и ученых, и никогда не позволит осквернить гробницу Лодовико Ариосто, которого здесь почитают как святого. Должно быть, ему страшно обидно, что при его дворе нет людей такого калибра. Потом еще, есть Рената, вдова Альфонсо д'Эсте, которая не лицемерит, скрывая свои симпатии к кальвинистам. Многим беглецам удалось скрыться за юбками этой принцессы, избежав преследования стражников и инквизиции.

Как и в Венеции, евреям не причиняют никакого вреда, но здесь они больше занимаются ростовщичеством, одалживая деньги под меньший процент, чем их собратья в лагуне, и их дела процветают. Деньги находятся в обороте, не прекращающемся ни на секунду, а это верный признак, свидетельствующий о благополучии города. Так же осуществляется и правосудие, без многочисленных магистратов, полиции и судов, которым требуются многие месяцы, чтобы определить собственные компетенции и собственный гонорар в случае драки, повлекшей за собой смерть. Здесь все делается быстро: если ты привлек к себе чрезмерное внимание, тебя выдворяют за границу. Если ты кого-то убил, тебя ведут к палачу, старому пьянице, живущему у крепостной стены и во время работы напевающему себе под нос похабные куплеты. Если двоим надо свести счеты, они назначают встречу в дуэльном переулке, вход в который с обеих сторон перекрывают калитки: входят двое, выходит только один. Все делается без чрезмерного шума, не нарушая будничного ритма жизни города.

Мой анабаптист здесь — просто как рыба в воде.

Я завербовал с полдюжины адептов — не только из жителей Феррары, — готовых отправиться в другие города, чтобы распространять новую веру и повторно крестить. В то же время, я не забываю и о личной жизни, встречаясь с Беатрис в ее доме, куда пробираюсь через заднюю дверь.

Братья Микеш передают мне сообщения через Кью, хозяина «Горгаделло», самого популярного в городе трактира, сразу же за собором. Говорят, что сюда приходил, чтобы надраться, сам Ариосто, а кое-кто даже помнит, как он не раз декламировал отрывки из «Неистового Орландо». Кьюккьолино, прозванный Кью всеми, кого он удостаивает своим доверием или дает в кредит, — весьма впечатляющее создание. Глаза у него расположены с двух сторон головы, как у жабы, и смотрят в противоположных направлениях. Львиная грива из густых черных кудрей, спутанных и жестких, как щетина кабана, свешивается на лоб. Это большой человек, жизненно важный элемент в сложной мозаике этого города. Если у кого-то возникнут трудности, он может поговорить о них с Кью, и тот рекомендует человека, который почти наверняка решит проблемы. Кью — настоящий банк, хранящий тайны. Ему можно рассказать обо всем и при этом остаться уверенным, что он никогда не раскроет рта. Он собирает информацию в свои сейфы, а потом возвращает ее с процентами в виде советов, имен и адресов, куда ты можешь обратиться. И моя тайна тоже лежит в его банке. Ключ — несколько условных знаков. Вино — никаких новостей. Аквавита — важные новости.

Сегодня он предлагает мне аквавиту. На закате надо быть в доме Микешей.

Плетусь через весь город к своему дому. Маленькая комнатушка, где можно избавиться от маски Тициана и отдохнуть хотя бы несколько часов.

Развожу огонь в крохотном камине и ставлю туда воду — подогреть. Венеция приучила меня часто мыться, настолько, что это вошло в привычку. Неудобная и весьма дорогостоящая привычка для того, кто все время проводит в разъездах.

Стою голым, проверяя, что пятьдесят лет сделали с моим телом. Старые шрамы и несколько седых волосков на груди. К счастью, я никогда не позволял мышцам слишком расслабляться — в них есть еще сила, даже более надежная, более основательная и зрелая. Но ревматизм уже никогда не оставляет меня в покое. Только летом я еще умудряюсь кое-как справляться с ним, растягиваясь на солнце, как ящерица, и выпаривая из себя всю влагу этих низин. Кроме того, я открыл, что больше не могу до конца сгибать спину, не рискуя расплатиться острой болью, и по возможности избегаю ездить верхом.

Странно, как в старости учишься ценить самые будничные вещи — например, возможность побездельничать, удобно устроившись в кресле-качалке, в тени под деревом, или поваляться в кровати, стараясь выдумать достойный предлог, чтобы не вставать с нее.

Я тщательно вытираю каждую пядь собственной кожи, ложусь в постель и закрываю глаза. Легкая дрожь заставляет меня достать чистую одежду из сундука — единственного предмета мебели во всей комнате. На мне мой элегантный венецианский наряд. Шляпа с большими полями, полностью прячущими лицо, острый стилет надо повесить у пояса.

Звонят колокола — скоро надо идти.

* * *

Черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, пахнут духами. Я чувствую еще прижавшееся ко мне теплое тело, которое можно обнять и руками и ногами.

Они с трудом верят словам моего рассказа. Встреча с будущим папой, ходатайство об освобождении Фонтанини.

Я не вижу лица, но знаю, что она не спит и, возможно, улыбается.

Парадокс. «Или собор совершил ошибку, запретив „Благодеяние Христа“… Или папа — еретик», — так сказал Жуан.

Мне так бы хотелось ей что-то сказать, что-то о волнующем ощущении, щипцами сдавливающем мой живот и едва не заставляющем меня плакать.

Ни ревностный, ни спиритуалист. Юлий III — эквилибрист. В конечном итоге он будет с теми, кто одержит верх. Все игры пока продолжаются.

Я слишком стар, чтобы говорить о любви, вещи, которую в собственной жизни я отодвинул на задний план и которой всегда жертвовал, пренебрегая моментами близости, такими, как этот, возможностью продлить их на много лет, позволить им полностью изменить мою судьбу.

Как нам выйти из этой патовой ситуации? — спросил Дуарте. Что делать с «Благодеянием», если оно возглавляет список запрещенных книг, только что обнародованный венецианской инквизицией?

У нее все, должно быть, сложилось почти так же. В конечном счете наши истории чем-то похожи. Истории, которые мы не рассказываем друг другу. Вопросы, которых мы не задаем.

Самим перейти в наступление, сказала она. В очередной раз удивившая всех нас своей уверенностью. Инквизиция не может ничего сделать без разрешения местных властей. В Венеции знают, как защититься от вмешательства Рима. Идти вперед. Не останавливаться. Продолжать разжигать недовольство церковью.

Беатрис лежит неподвижно, предоставляя мне возможность слушать ее дыхание, словно мы оба знаем, что в действительности важно, словно мысли у нас полностью совпадают.

— Ты нашел его?

— Кого? — Мой голос звучит, как из пещеры.

— Своего врага?

— Пока нет. Но чувствую, что он рядом.

— Почему ты настолько уверен в этом?

Я ухмыляюсь:

— Лишь это дает мне силы не остаться здесь, с тобой, до самой смерти.

 

Дневник Q

Рим, 17 апреля 1550 года

Новый папа реформировал конгрегацию «Святой службы»: Караффа и де Купис, ревностные, Пол и Мороне, спиритуалисты, Червини и Сфондрато, нейтральные. Он хочет осчастливить всех и никого в частности. Юлий III — это временное соглашение, прикрытие, за которым ревностные и спиритуалисты будут бороться до полного поражения одной из сторон.

Караффа проводит все дни в напряженнейших переговорах, словно конклав все еще продолжается. Он написал мне, что гоняет там блох, «среди этих стариков, скорее мертвых, чем живых». Семьдесят четыре года, старше папы, и почти не спит.

Хотелось бы мне иметь его энергию. Вместо этого я здесь, в ожидании приказов, остаюсь уже много недель, совершая бесполезные прогулки по римским холмам, наслаждаясь теплой погодой этого времени года, как старый дурак, на склоне своих дней.

Я вновь написал инквизиторам половины Италии, чтобы собрать информацию о Тициане. По-прежнему ничего стоящего.

Рим, 30 апреля 1550 года

Тициан во Флоренции.

Пьер Франческо Риччо, мажордом и секретарь Козимо де Медичи.

Пьетро Карнасекки, старый знакомый, еще с Витербо, уже бывшей под судом в сорок седьмом и оправданный благодаря непосредственному заступничеству папы.

Бенедетто Варки, преподаватель Флорентийской академии, член группы «Пламенных» в Падуе.

Козимо Бартоли, консул Флорентийской академии, а также читатель «Благодеяния Христа».

Антон Франческо Дони, писатель, гонец, осуществляющий связь между Флоренцией и Венецией.

Пьетро Веттори, друг Марко Антонио Фламинио, переписывающийся с кардиналом Полом.

Якопо да Понтормо, выдающийся живописец, и его ученик Бронзино.

Антон Франческо Граццини, поэт, обличающий пороки церкви.

Пьетро Манельфи, клирик из Марша.

Лоренцо Торентино, печатник.

Филиппо дель Мильоре и Бартоломео Панчатичи, патриции.

Тесный круг флорентийских скрытых лютеран. Разные жизненные пути и разные ошибки, приведшие в одно и то же место: под могучее крыло покровителя, герцога Козимо де Медичи, мецената и злейшего врага Фарнезе, всегда готового вновь разжечь любые выступления против папы в собственных интересах.

Тициан всю прошлую зиму мутил воду в этом пруду. Там он и провел дни конклава, среди ближайших сторонников Реджинальда Пола.

Инквизиторы сообщили, что обществу всех остальных он предпочитает живописца Якопо да Понтормо и его подмастерья Бронзино.

Якопо да Понтормо, которому уже перевалило за шестьдесят, проводит дни и ночи в работе над тем, что, скорее всего, станет его величайшим творением, фреской в базилике Сан Лоренцо, заказанной Пьером Франческо Риччо для Козимо I. Труд над этим произведением окружает обстановка величайшей секретности, даже эскизы фрески привозят запечатанными. Только Бронзино и немногим другим дозволено смотреть на то, что делает маэстро.

Слухи, анонимные записки, доходящие до флорентийской инквизиции, как и бесцеремонное подглядывание некого не очень скромного священника, говорят: Понтормо детально представляет «Благодеяние Христа» на апсиде капеллы, где будет похоронен Козимо де Медичи.

После окончания конклава из Флоренции нет никаких новостей о Тициане.

Рим, 8 мая 1550 года

Караффа рассчитывает на французов. Но приходящие из Франции новости свидетельствуют, что Генрих II не может позволить себе возобновить войну против Габсбурга, в которой увяз его отец, так как она требует денег, а их-то никто не собирается ему предоставлять.

Караффа сообщает, что император стремится заключить соглашение с лютеранскими теологами, и, если ему это удастся, спиритуалисты еще могут победить.

Караффа хочет удалить Пола из Рима. Он просто мечтает, чтобы тот вообще оказался за пределами Италии.

Караффа утверждает, что в Англии вот-вот должна разразиться война за престолонаследие. Генрих VIII умер, оставив кучу дочерей, оспаривающих друг у друга корону.

Караффа считает, что необходимо подготовить почву для отвоевания Англии для католичества, причем сделать это таким образом, чтобы столь важная миссия была возложена именно на Пола.

Караффа велит, чтобы я отправился в Англию для установления контактов со сторонниками Марии Тюдор, преданной папе и Риму и намеренной бороться за корону со своими сводными сестрами.

Караффа называет эту миссию важнейшей и деликатной, настолько, что может поручить ее только самому верному своему слуге. Раньше он никогда не говорил со мной таким тоном.

Караффа преподносит раствор цикуты в серебряном кубке.

Раньше или позже это должно было произойти.

Караффа отвлек меня от более значительной партии, которую я разыгрывал с самого начала.

Звезда Коэле закатилась.

В Англию. Чтобы иметь дело с четырьмя невежественными и дурно одетыми дворянами.

В Англию. Операция «Благодеяние» уже не моя.

Мне кажется, я могу и не вернуться. Возможно, я так никогда и не попаду в Лондон. Где-нибудь по дороге, вдали от любопытных глаз, я случайно наткнусь на лезвие наемного убийцы. Мое время истекло. Тайны, накопившиеся за тридцать лет, испугают любого, намеренного начать новую главу в истории борьбы за абсолютную власть в Риме. Есть молодые, ни о чем не подозревающие фанатики: гислиеры, доминиканцы. Есть еще и иезуиты. Места для всех уже не хватает. Пора помахать на прощание рукой.

Я устал. Я напуган и изможден. Багаж готов, но я смотрю на него, словно он не мой. Несколько тряпок, унаследованных от жизни, которая заканчивается без излишнего шума. Эта мысль уже преследовала меня некоторое время, но я не думал, что все произойдет так быстро, а сердце будет буквально разрываться от столь банальных чувств. Не так к этому готовятся.

Хотелось бы оставить кому-нибудь эти страницы, свидетельствующие обо всем свершившемся. Но зачем? И кому?

Мы пробираемся по лабиринтам истории. Мы тени, о которых не упоминают хронисты. Нас попросту не существует.

Я пишу для себя. Исключительно для себя. Себе самому я посвящаю и оставляю этот дневник.

 

Дневник Q

Лондон, 23 июня 1550 года

Дни, заполненные дождем и переговорами. Тупые английские аристократы, плетущие интриги при свете дня, совершенно не способны к дипломатии. Они умеют владеть мечом, который здесь носят все, выставив на всеобщее обозрение. И больше ничего. Все решится лишь в смертельной схватке, а победит тот, кто наберет более многочисленную армию.

Три претендента, три партии. Совершенно невероятная расстановка сил.

Эдуард, маленький мальчик с короной на голове, выбравший своим учителем ни больше ни меньше как самого Мартина Буцера, величайшего лютеранского теолога. Мария, дочь Генриха VIII от первого брака с Екатериной Арагонской и, таким образом, наполовину испанка — предайнейшая подданная папы. Есть еще и молодая Елизавета, рожденная на крови своей матери Анны Болейн, которая, как видно по всему, в восторге от схизматического пути, избранного отцом.

Семьи, поддерживающие католичку Марию, весьма благожелательно отнеслись бы к возвращению в страну Реджинальда Пола, как паладина католицизма, и уже нашлись те, кто готовит для него Кентерберийский престол. В течение многих веков эти аристократы развлекались, по очереди полностью вырезая друг друга в клановых войнах, больше напоминающих варварские сражения кельтов, чем искусство политики.

Здесь хуже, чем в ссылке. Никаких новостей из Италии.

Нож наемного убийцы так и не нашел меня. Караффа дал мне еще немного времени. Или, возможно, все это — часть его Плана.

Решения, принятые стоиками, меня не касаются. Меня уже ничто не может разочаровать. Как не о чем и сожалеть.

Здесь постоянно идет дождь. Все время идет дождь. Остров, где нет времен года и все дни как две капли воды похожи один на другой.

Я умру где-нибудь в другом месте.

Лондон, 18 августа 1550 года

Моя миссия исчерпана. С моей точки зрения, здесь нет и не будет никакой стабильности: я возвращаюсь с массой обещаний и полной уверенностью в том, что английским дворянам абсолютно нельзя доверять. Мария не только видит в нас курицу, несущую золотые яйца: я встречал у нее и испанских советников. У Карла V есть сын, которого можно вновь женить, хотя он по крайней мере на десять лет моложе Марии. Если Караффа желает возвращения Пола на родину, он должен понимать, что это будет означать сближение Англии с Испанией, к огромному удовольствию императора.

Совершенная незаинтересованность в этих событиях помешала мне писать отчеты, которые я прежде регулярно отсылал в Рим, а теперь, когда пришло время отъезда, понимаю, что не слишком спешу вернуться.

Я хочу получить какое-то время, чтобы вновь пройти собственный путь. Понять, что вот-вот должно случиться.

 

ГЛАВА 33

Феррара, 2 сентября 1550 года

— Эрудиты, художники, поэты, книгопечатники. А также секретари благородных господ, преподаватели университетов, низшее духовенство. Существует целый мир, мир в подполье, вступивший в конфликт с церковью. Мир, существующий в перпендикулярной плоскости, проходящей через важнейшие точки, куда входят видные фигуры, занимающие значительные посты при дворах, распространители идей и советники правителей. Все недовольные усилением власти инквизиции и кардиналов из числа непримиримых. Нет города, где не было бы своего кружка, объединяющего откровенно недовольных, и где не понимали бы того, что удушающая петля затягивается. Это вальдесианцы Неаполя, скрытые кальвинисты во Флоренции, друзья Пола в Падуе, венецианские сторонники реформации. А есть еще Милан, Феррара… Правители, подобные Козимо де Медичи и Эрколе II д'Эсте, используют эти брожения духа и этих деятелей как барьер, чтобы держать инквизицию подальше от своих границ, но в то же время сами вынуждены открыть в своей политике эру либерализма и веротерпимости. Древняя власть знатных семейств может оказаться очень полезной для сдерживания наступления новой власти — инквизиции. Эти аристократические семейства воспринимают вмешательство Рима как глаз любопытного, нахально заглядывающий к ним в дом, как нежелательное вмешательство, ограничивающее их власть. Заметив рост народного недовольства привилегиями духовенства и церковной иерархией, они наверняка решат направить его против трибуналов «Святой службы».

Главная задача для нас, баптистов, и состоит в том, чтобы преодолеть уже ставшую хронической нерешительность этих кружков, буквально подогнать их палками, заставить выйти на свет Божий, пока не стало поздно.

Но существует еще и народное недовольство, распространяющееся не только в деревнях, но и повсюду вокруг. Инстинктивное, естественное отвращение к чрезмерной власти духовенства, вытекающее из ужасающих условий, в которых живет народ. Построить мост между евангелическим духом плебеев и их недовольством — нелегкая задача, которую мы и должны выполнить.

Это не обязательно будет происходить при свете дня, скорее нам придется действовать с удвоенными мерами предосторожности, скрывая наши намерения и нашу веру. Наш собор и послужит для того, чтобы уже в ближайшем будущем обеспечить единство всех общин, разбросанных по полуострову. Он состоится в Венеции в октябре и будет подпольным. Меня там не будет.

— Как?! Ты единственный, кто может объединить все братства! Ты авторитет для всех…

— За меня будет говорить документ, который я доверю тебе. Если я действительно являюсь единственным представителем духовной власти, мне лучше остаться в тени. Чтобы Тициана не знали в лицо, но почувствовали силу его слов.

Манельфи почтительно опускает взгляд и разглаживает бумагу на столе. Заметки, сделанные мелким почерком. Они станут голосом Тициана на совете итальянских анабаптистов.

 

Дневник Q

Антверпен, 3 сентября 1550 года

Лодевик де Шалидекер, он же Элоизий Пруйстинк, он же просто Элои.

По профессии кровельщик.

Подозреваемый в распространении еретических книг, в отрицании существования Бога, в отрицании первородного греха, в утверждении совершенства мужчин и женщин, в осуществлении кровосмешения и во внебрачном сожительстве.

Сожжен на костре, как еретик, 22 октября 1544 года вместе с многочисленными членами своей секты, так называемыми лоистами.

Его имя всплывает несколько раз в анналах властей Антверпена вместе с именами Давида Йориса, Йоханнеса Денка и нескольких местных дворян и богатых купцов.

Уже в тридцатых годах многие его сподвижники и последователи были арестованы.

Несмотря на свое скромное происхождение, Пруйстинк стал одним из столпов антиклерикальной деятельности Антверпена, хотя был ненавистен и лютеранам.

Он был судим и приговорен к незначительному наказанию в феврале 1526 года по доносу Лютера, который, после встречи с ним в Виттенберге, написал властям Антверпена, чтобы сообщить, какую опасность тот представляет. Благодаря отречению он полностью избежал наказания и даже тех мягких, формальных санкций, которые пытались к нему применить.

В 1544 году его подвергли пыткам, дабы заставить признаться в греховных делах и богохульных мыслях.

Он так и не назвал своих сообщников или последователей, тем самым подписав себе смертный приговор.

Приговор был утвержден Николасом Буцером, доминиканцем, снявшим с него последние показания.

Немец, которого я ищу, мертвец, заполнивший целую папку в архивах инквизиции Антверпена.

Этот мертвец сейчас возглавляет самый роскошный бордель Венеции.

Этот немец, которого я ищу, побывал в этих краях во время восстания анабаптистов.

Антверпен, 4 сентября 1550 года

Сейчас Николас Буцер — правая рука главного инквизитора Антверпена.

Лет сорок, высокий, сухощавый, с взглядом человека, привыкшего держать в своих руках судьбы людей.

Он выслушал меня весьма любезно. Он вспомнил все, без уклончивых недомолвок, практически все подробности невероятной истории.

Антверпенский ересиарх был человеком хитрым, образованным, способным сплести сложные сети интриг как в отношениях с чернью, так и с городской знатью. Даже сейчас многие считают его мучеником и героем. Если в порту просто упомянуть имя Элои, народ по-прежнему улыбается.

Элои-кровельщик был весьма своеобразным еретиком. Он отвергал грех с помощью остроумных аргументов, которые трудно опровергнуть. Казалось, он хотел создать рай на земле. Ему даже удалось добиться того, чтобы богатые ремесленники и торговцы делились своим товаром и собственностью с городским плебсом. Непревзойденный мастер в искусстве проворачивать трюки, плести интриги и убеждать. Его последователи в Антверпене жили все вместе в домах, предоставленных в их распоряжение богачами. По прошествии ряда лет многие десятки мужчин и женщин прошли через общину лоистов. Элои давал приют всем, не важно, от каких превратностей судьбы кто скрывался. Очень необычный еретик, противник экстремистских, кровавых крайностей анабаптизма. Тем не менее несколько беженцев из Мюнстера и из банды Батенбурга нашли у него приют. Великолепный мошенник и лицемер, он мог бы далеко пойти, если бы не перешел дорогу очень опасным людям.

Об этом в протоколах нет ни единого слова. Сложная схема мошенничества, нанесшая ущерб банкам Фуггера, фальшивые векселя, сотни тысяч флоринов. Невероятная вещь: сами банкиры затрудняются объяснить, как все произошло. И это до сих пор не совсем ясно.

Украденное так и не было возвращено.

В этом предприятии у Элои был партнер. Некий немецкий купец по имени Ганс Грюэб, исчезнувший бесследно.

Фуггер не мог позволить себе, чтобы об этой афере узнали, поэтому ему пришлось обратиться к инквизиции. Приказ принять меры против лоистов пришел непосредственно из Рима.

Не все они были арестованы. Полагают, что многие из них бежали в Англию.

Что касается бывших участников мюнстерской коммуны, трудно сказать, сколько из них стало лоистами. Запротоколировано лишь, что один из них некоторое время тому назад умер в тюрьме. Некий Бальтазар Мерк.

Имена других неизвестны. Их не было среди арестованных.

Неизвестный немецкий торговец, партнер Элои.

Невероятное мошенничество в отношении банкиров самого императора.

Так и не возвращенные деньги.

Двуличная, лицемерная стратегия.

Старый боец из Мюнстера.

Мальчик и статуя.

Тициан-анабаптист.

Антверпен, 7 сентября 1550 года

Тайна возвращает меня в прошлое. К стенам Мюнстера.

Возможно, это помрачение разума, события, которые я случайно связал между собой. Погоня за мертвецом.

За кем? Им мог оказаться и я сам. Последняя охота, чтобы оттянуть неминуемый конец. Что делает человек, когда понимает, что уже мертв? Прежде всего, он должен расплатиться по старым счетам. Окончательно выбросить из головы воспоминания, которые уже стираются в памяти. Уйти подальше от стен этой крепости.

В грязном рву моя жизнь висит на волоске и на перепачканных руках, отчаянно цепляющихся за землю. Наглая усмешка под усами наемника, приставившего лезвие к моему горлу.

Запах мокрой травы; я, как насекомое, распластан на ничейной земле — между городом и всем остальным миром. Обратной дороги нет. Впереди — неведомое: продажная армия наемников, готовых стрелять в каждого, кто выйдет за пределы этих стен.

Грязь, по которой скользят пальцы: главные крепостные башни, лучшие места для вторжения.

Твоя жизнь не стоит ломаного гроша, так он сказал мне, можешь считать, что ты уже мертв.

Я пылко описывал ему каждое укрепление, каждый проход, смены караула и время обходов охраны, количество стражников у каждых ворот.

Возможно, ты и продлишь свою жизнь, побывав в палатке у капитана, сказал он и рассмеялся. Ударил меня и потащил дальше.

Капитан фон Даун спас мне жизнь, предоставив мне шанс.

Вот что он сказал, дословно: если этой ночью ты сумеешь взобраться на стены и вернуться живым, ты докажешь, что тебе можно доверять.

Вот так и свершилось это предательство: втайне расчетливо планируемое с моего прихода в город сумасшедших, где я прожил с ними бок о бок больше года.

Последние месяцы голода и безумия, скрытые за мрачным пятном, вымараны памятью. Все это время я никогда не оглядывался назад, в прошлое, а через пятнадцать лет пытаюсь вспомнить слова и лица этих людей… Возможно, это потому, что я пытался скрыть от себя самого, что и сам заразился, на какое-то мгновение, там, в этом рву, что безумие поразило и меня, отвлекая разум от поставленной задачи. Возможно, это потому, что в те дни я мог провалиться самым жалким образом, заколотый наемником епископа, который вместо этого по какой-то прихоти судьбы решил оттащить меня к своему капитану.

В те дни, что последовали за всеобщей резней, епископ фон Вальдек, вновь ставший абсолютным правителем Мюнстера на троне из сложенных в штабеля трупов, постоянно повторял, что таких, как я, героических защитников христианства никогда не забудут и воспоют и в литературе, и в искусстве.

Он знал, что врет, сукин сын. Все следы таких, как я, стираются. Исполнителей, готовых спускаться в клоаки, куда их посылают знатные господа обделывать свои грязные делишки.

Тогда я попросил моего господина, несущего знамя Христа, отозвать меня из этих земель, подальше от этих ужасов, изранивших мое тело и разрушивших мою веру.

Сейчас, больше не веря ни во что, я должен вернуться туда, чтобы мои шрамы открылись вновь.

 

ГЛАВА 34

Равенна, 10 сентября 1550 года

Свидетельства бедности всегда похожи друг на друга как две капли воды. Тощие, оборванные дети. Пустые животы, босые ноги. Крошечные ловкие ручонки, выпрашивающие милостыню. Младенцы, привязанные платками за спиной, чтобы не отрываться от работы… Женщины, наполняющие мешки зерном, стоя в нем по колено внутри большой цистерны с урожаем этого года.

Несколько стариков, костлявых, скрюченных, косоглазых.

Покрытая высохшей грязью дорога, ведущая из южных ворот. Прижавшиеся к крепостной стене лачуги, как бесформенные и уродливые опухоли города, которые постепенно редеют по пути к равнине.

Не видно ни одного мужчины. Должно быть, все в поле, сгребают в стога солому для постелей на предстоящую зиму или сено для скота своих господ.

Только трое грузят мешки в повозку — сгорбленные потные спины.

Лачуги предместья. Провонявшее дерево и тростник, слепленные между собой грязью с комарами.

Я ломаю хлеб с сыром, лежавший в сумке, и раздаю детям, толпящимся вокруг. Совсем малыши — едва научились ходить, а те, что постарше, пытаются рогатками разогнать воробьев, атакующих цистерну с зерном. Один из самых шустрых дарит мне свое оружие.

Я приветствую их всех улыбкой и благословением. Едва заметные кивки в ответ.

Трое мужчин недоверчиво посматривают на меня. Все они приземистые и коренастые, с большими головами.

Бедность обезличивает.

Свист эхом отражается от стен.

Взгляды всех устремляются к воротам. Троица спешит накрыть повозку большим куском мешковины.

Возбуждение нарастает, мужчины яростно ругаются.

Вот-вот что-то должно произойти.

Конный отряд вылетает из-под арки. Я насчитываю с дюжину всадников. Доспехи с копьями выставлены на всеобщее обозрение. Знамя с гербом епископа.

Они решительно продвигаются вперед, несмотря на протесты женщин, но все же останавливаются, не решаясь ехать дальше, — слышны возбужденные крики.

Одна из женщин, наполнявших мешки, противостоит командиру отряда.

Они кричат друг на друга на неграмотной латыни, смешанной с местным жаргоном, почти непонятным.

— …получить десятую часть зерна…

— …в середине месяца…

— …все раньше и раньше…

— …мы больше не намерены ничего платить…

— …никаких рассуждений…

— …его преосвященство приказал…

Трое мужчин так и стоят у повозки. Вид у них озадаченный. Один из них взбирается на козлы, двое других надежно закрепляют груз пеньковыми веревками.

Сборщик налогов замечает их.

Он указывает в их направлении, что-то бормоча себе под нос.

Женщина хватает вожжи и резко их дергает.

Этот мерзавец бьет ее хлыстом в лицо.

Я вскакиваю на шаткую скамейку:

— Грязный сукин сын!

Ублюдок оборачивается — но я уже прицелился.

Камень попадает ему прямо в лицо.

Он падает на шею лошади, хватаясь за лицо руками, а все вокруг словно срываются с цепи, закрутившись в адской карусели. Мальчишки одновременно выпускают камни, словно выстроившиеся в линию лучники. Женщины подползают под лошадей, перерезая им подпруги маленькими ножичками. Повозка срывается с места и стремглав несется прочь, словно за ней черти гонятся. Истекающий кровью ублюдок орет:

— Держи ее! Держи ее!

Кони встают на дыбы, падают на землю, на стражников обрушивается град камней. В воздух вздымаются палки, орудия труда. С полей бегут мужчины, привлеченные криками.

Двое грузивших телегу жестом показывают, чтобы я следовал за ними. Они ныряют в просвет между лачугами. Мы быстро проходим несколько переулков, постоянно сужающихся, я прикрываю тыл, влетаем внутрь какой-то прогнившей и источенной червями хижины, выходим с другой стороны, на берег речушки, чуть шире сточной канавы.

Там узкая и хрупкая плоскодонка… Скорее в нее! Они толкают лодку шестами как сумасшедшие, сыпля проклятиями, которых я не понимаю.

Впереди нас ждет чаща соснового бора.

 

Дневник Q

Мюнстер, 15 сентября 1550 года

Юдефельдертор — ворота, через которые провозят товары. Крестьяне въезжают со своим урожаем, торговцы выезжают с изделиями ремесленников. Повозки, загруженные тканями. Говорят, что самая прибыльная в Мюнстере отрасль вновь бурно развивается, но никто уже не помнит Книппердоллинга, бывшего главу гильдии ткачей.

На улицах толпятся мужчины и женщины, разыгрывая сцены будничной жизни.

Монастырь Убервассер теперь стал больницей. Возможно, какая-то из монашек и осталась жить там. Но можно не сомневаться — там теперь нет ни Тильбека, ни Юдефельдта, двух бургомистров-лютеран, забаррикадировавшихся внутри монастыря во время анабаптистского восстания.

На главной площади, в центре города, собор и ратуша по-прежнему стоят друг напротив друга. Собор был полностью реставрирован, украшен статуями и шпилями, столь возвышающими Римско-католическую церковь и приводящими ее в такой восторг. У городского муниципалитета — отряды стражников, их присутствие ощущается повсюду.

Потом — рыночная площадь. Прилавки вытянулись в линию по периметру, каждый торговец демонстрирует свой товар. Голоса… Кто-то выкрикивает цены, кто-то торгуется.

Церковь Святого Ламберта.

Три клетки висят на колокольне. Пустые…

Никто на них не смотрит.

Бокельсон, Книппердоллинг, Крехтинг.

Один я торчу тут, задрав голову, не думая о времени, а все проходят мимо: кто-то направляется к прилавкам, кто-то заходит в церковь.

Никто не смотрит на них…

Прошлое висит прямо над головами. И если кто-то осмелится поднять их, клетки всегда будут на своем месте, чтобы никто и ничто не забыл.

Мюнстер — напоминание для всех христиан: все возвращается на круги своя, от зла не остается ни следа, кроме вечных символов страшной кары.

Перед тем как тела Бокельсона — царя Давида, Книппердоллинга — министра юстиции Сионского царства и Крехтинга — царского советника выставили в клетках, их пытали раскаленными клещами, их пронзили кинжалы палача.

В стенах церкви больше не звучит эхо проповедей Бернарда Ротманна, пастора восстания. Тех проповедей, которые он всегда начинал с истории о ребенке и о статуе Христа.

Бесполезно выяснять, что с ним стало, — его тело так и не было найдено в штабелях трупов.

Мне почти хочется, чтобы он, такой же старый, как и я сам, оказался разгуливающим по Италии Тицианом.

Но тогда он, по крайней мере, должен был излечиться от сумасшествия, которым я заразил его. Долгие дискуссии в том нефе об обычаях древних героев Библии, о многоженстве, о том, что Закон Моисеев не подлежит обсуждению, разожгли огонь безумия.

Бернард Ротманн, духовный вождь жителей Мюнстера, пастор повстанцев, враг номер один епископа Вальдека. Но потом — стремительное падение в пучину отчаяния и Апокалипсис, откуда нет выхода. Нет. Это не Ротманн. Жив он сейчас или мертв, он попросту никогда не сумел бы пройти весь этот путь с самого начала.

Если бы во всем этом Содоме нашелся хотя бы один праведник, город был бы спасен.

Но этот самый человек так и не вернулся сюда. Только поэтому мне удалось сделать то, что я сделал, живя бок о бок с придворным теологом и направляя его по дороге, ведущей к гибели. И даже сегодня я уверен, что лишь ускорил неизбежное.

Единственный праведник ушел от нас.

Он спасся от кошмара и от безумной бойни.

Я смотрю на площадь с лестницы Святого Ламберта. Прилавки, сваленные в кучу и образующие баррикады, факелы, оружие, приказы, выкрикиваемые с одного конца площади на другой…

Надежды и иллюзии анабаптистов, поднявших восстание на этой площади, — Ротманн, Матис и Бокельсон предали их.

Не я. Я предал лишь одного праведника.

Именно на эту площадь я должен был вернуться, чтобы свести собственные счеты с человеком, которым я был когда-то. Не в аудитории Виттенберга и уж тем более не в палаццо Витербо. Томас Мюнцер, Реджинальд Пол: наивность, подобная сумасшествию пророков, предательская сама по себе. Никакого чувства реальности в отношении возможных последствий собственных действий: этих дней и этих поступков, никакой ответственности за тех, кого они вдохновили.

Лучше бы он свел со мной счеты — он, а не нож Караффы. Но тогда ты должен был остаться в живых, как-то пережить пятнадцать лет поражений и выжить даже во время голландского восстания. Должно быть, ты был принят в общину лоистов в Антверпене, ты должен был избежать мести Фуггера и, захватив с собой плоды той нашумевшей аферы, вновь появился в Венеции, стране беженцев, стал управляющим роскошным борделем и одновременно под именем Тициана начал путешествовать по Италии, распространяя анабаптизм.

Да. И турка можно обратить.

Теперь я могу спокойно возвращаться в Рим, чтобы встретить свою судьбу, которая всегда ждет использованных, изможденных и постаревших слуг. Банальный финал жизни, прожитой в гуще событий, слишком грандиозных, чтобы принимать в расчет тревожные чувства какого-то шпиона на закате его карьеры. Перед лицом всего этого, перед этими клетками можно сказать, что я никогда и не жил, никогда не проявлял особого мужества, особо не рисковал, даже в дни своего подлого и превосходно продуманного предательства — самого грандиозного предприятия, которое могут вообразить только безумно отважные люди. Безупречный расчет шпиона… И преданность лейтенанта капитану, которым он восхищался с первого дня… Эти дни переполнены воспоминаниями, единственными, которые наполнены противоречивыми чувствами, как и сама жизнь… Воспоминаниями, от которых я старался держаться подальше — ничтожный исполнитель грандиозного Плана. Пришло время окончательно разгадать эту тайну, так оно и есть. Наверное, мне следовало убить тебя тогда. Только так я мог бы выразить свое восхищение твоими действиями. Только так я мог бы удержаться от желания через пятнадцать лет, почти на склоне своих дней, вновь увидеть огонь в твоих глазах, грудью встретить холодную сталь твоей шпаги, Капитан Герт из Колодца.

 

ГЛАВА 35

Сосновый бор в Классе, в окрестностях Равенны,

9 октября 1550 года

Луны нет. Я с трудом различаю блеск самых больших волн на берегу.

Малькантон, напротив, пытливо всматривается в темноту, словно может без проблем определять, что впереди и какое расстояние нас разделяет. Трудно сказать, сколько ему лет — обветренное лицо моряка, с которого не сходит озабоченное выражение. Руки как у паука, и шрам, протянувшийся от глаза до плеча. Кто-то, должно быть, безуспешно пытался оторвать ему голову. Кто-то, скорее всего, очень пожалевший об этом. Малькантон, зона бедствий, северо-запад, откуда приходит непогода, губящая урожаи, штормы, топящие корабли. Если кого-то заинтересует его истинное имя, он вполне может отправиться на главную площадь Равенны, чтобы прочитать его, где оно выставлено на всеобщее обозрение вместе с ценой, назначенной за его голову.

И все остальные тоже могут похвастаться, как высоко их оценили. Мельга и Гуачин, братья Рази, больше года разыскиваются за убийство таможенника.

Тамбокк, не больше двадцати лет, с ангельским личиком и немереной силой. Законченный мошенник, унаследовавший от отца это ремесло вместе с ненавистью к властям и к священникам. Он скрылся от нас за стволом дерева — вглядывается в ночь за нашими спинами. Все звуки из соснового бора: стук и шелест ветвей — он распознает один за другим.

Эта узкая полоска из смешанных между собой земли и моря совпадает с границей. Она проходит между Венецией, Феррарой и Папским государством и в то же время остается ничейной территорией, где голову сломаешь от разных пошлин, таможенных сборов и налогов, которые все господа пытаются наложить на все товары, перевозимые транзитом или выращиваемые на этой земле. В результате, бедняки здесь угнетены больше, чем где-либо, а транспорт и торговля чахнут.

Именно поэтому все здесь занимаются контрабандой.

Все здесь знают каждую пядь земли на равнинном побережье от дельты По до Римини. Возможные места высадки, многочисленные молы, старые заброшенные каналы римских времен, дающие возможность проникать далеко на сушу, в глубь мшистых болот, простирающихся на многие мили под густым пологом девственного соснового бора. Настоящий лабиринт из комаров и воды, где лишь поставленные вне закона могут ориентироваться, не сходя с ума от ненадежных ориентиров и многочисленных, прекрасно замаскированных ловушек.

Не только далматинские купцы, но и венецианские заинтересованы в ведении дел с контрабандистами Романьи. Никакого бесконечного ожидания в портах, никаких непомерных налогов или таможенных сборов, никакого процента с оборота, который выплачивается местным «шишкам».

Все прячется очень быстро. В случае поимки контрабандистам не только грозит серьезнейшее наказание — они рискуют самой жизнью.

Но лишь благодаря этой невидимой торговой сети народ здесь не умирает от голода. Жизнь контрабандиста выбирают из-за мрачной бедности, из бессознательной, но прекрасно мотивированной ненависти, которую все и каждый в этих местах питают к властям. Почти всегда речь идет о людях, которые уже обвиняются в каком-то преступлении, разыскиваются и вынуждены прятаться в чаще соснового бора, чтобы не попасться стражникам.

Здесь не найдется ни одной женщины, старика или крестьянина, который не защищал бы их, хотя бы своим упрямым молчанием. Потому что часть всего, что находится в обращении, регулярно распределяется между населением. Это и есть единственная таможенная пошлина.

Перед тем как епископ спускает с цепи сборщиков налогов, чтобы вытрясти из крестьян десятину с урожая, часть его прячется контрабандистами в многочисленных тайниках в лесу, чтобы сделать начисляемую дань менее тяжкой и обеспечить выживание общины зимой.

Именно это и произошло месяц назад, когда нагрянула свора стражников, которых науськивают на крестьян с каждым годом все раньше и раньше.

Именно Малькантон, Гуачин и Мельга были теми мужчинами, которые должны были доставить зерно в потайные склады на болотах.

Одной пращи и точного прицела вполне хватило, чтобы завоевать прочное доверие этих людей. Все, что потребовалось, это немного огня в крови.

Безлунная ночь. Мы затаились в ожидании сигнала факелов. Я, промокший и продрогший до костей, кутаюсь в плащ, а Малькантон не спускает с моря пристального взгляда.

Мельга, лоцман, уже подготовил лодку: весла в уключинах.

Его брат держит фонарь, готовый просигналить в ответ.

Тамбокк, кажется, даже уши развернул в направлении сосен.

Для них эта ночь означает начало нового дела, которое страшно их удивило и даже вызвало их любопытство.

Они и помыслить о таком не могли. Они смеялись. Задавали уйму вопросов. Запрещено? И почему? Именно этого никто из них просто не понимает.

Нет. Они действительно никогда не думали, что на контрабанде книг можно делать немалые деньги.

 

Дневник Q

Рим, 1 ноября 1550 года

Осталась еще одна последняя работа, которую надо сделать. Караффа приберег ее для меня. Столь же деликатная и важная, как и все остальные миссии. Возможно, даже в большей степени. Настолько важная, что он не может поручить ее никому, кто не заслужил такого доверия, а лишь самому достойному из своих воинов. Он знает, так как не раз подвергал меня испытаниям, что я постоянно делаю все с максимальной отдачей. После выполнения этой последней миссии я смогу наслаждаться заслуженным отдыхом, само собой разумеется, столько, сколько захочу.

Я принял это предложение с энтузиазмом. На этот раз старику не удалось прочесть мои мысли.

Поганые евреи, эти ненавистные паразиты, нераскаявшиеся убийцы Христа, всегда обращающиеся в истинную веру лишь для собственного удобства, лишь для того, чтобы продолжать извлекать выгоду из своих грязных делишек, сказал он. Зараза, поразившая изнутри весь христианский мир. Зараза, которую пора искоренить. И начать надо оттуда, где она пустила корни глубже всего.

В Венеции.

Он сказал, что благодаря моим отчетам вновь понял, что я и есть тот человек, который больше всего подходит для этой миссии. В действительности важность этого вопроса стала для него столь очевидной после того, как он прочел, какое богатство накопили семьи этих гнусных ростовщиков. Он уже какое-то время обдумывал наиболее подходящий способ решения проблемы, а теперь плод созрел, все готово, все договоры уже подписаны.

Принятие Индекса запрещенных книг на территории Светлейшей — очевидный признак того, что венецианские власти наконец-то поняли необходимость компромисса, отказавшись от спеси и чванства, которые всегда их отличали. И мотив вполне ясен: патрицианские семейства Венеции по горло в долгах, их благосостояние полностью зависит от кошельков банкиров, маранов. Долги такого размера можно погасить, лишь уничтожив кредиторов. Сделка свершается к взаимному удовлетворению: для Караффы — это демонстрация силы «Святой службы» в городе, где враждебнее всего относятся к вмешательству Рима, прелюдия к той железной власти, которую инквизиция собирается установить в каждой католической стране; для венецианцев — оздоровление финансов за счет конфискации собственности богатых евреев.

Механизм уже запущен. Инквизиция и венецианские магистратуры начали привлекать к суду отдельных второстепенных членов общины сефардов по обвинению в скрытом исповедовании иудаизма. Но есть и крупные рыбы, к которым трудно подобраться.

Для того чтобы подкопаться под них, нужен кто-то такой, как я. Некто с тридцатилетним стажем тайной войны за плечами, тот, кто может создать в различных слоях городского населения враждебность в отношении евреев, обвинив их во всех грехах и подготовив почву для всестороннего наступления, в которое ринется все общество.

Я воспринял его предложение с энтузиазмом.

Я скрыл свое удивление, узнав, что мое время продлилось.

Я продемонстрировал ему маску фанатика, к которым я больше не принадлежу.

Последняя работа перед заслуженным отдыхом.

Последняя подлость.

Оставленная про запас для того, кто всегда был посвящен в тайны Караффы.

Я думал, что пришел мой конец. Мне дали отсрочку. На какое время? И почему?

Сильные, изголодавшиеся доминиканцы, толпящиеся в этих коридорах, не способны на такие интриги. Они слишком фанатичны. Гордясь доверенными им делами, они не способны применять тонкие стратегии, хотя и очень надежны в слепом преследовании добычи. Все — лишь при дневном свете. Караффа готовит их к самому важному наступлению в спиритуальной войне. К сведению счетов после десяти лет тщательного планирования. Здание, в строительстве которого я участвовал, закладывая камень за камнем, будет закончено другими, и очень быстро. Возобновление деятельности Собора, которого так жаждет император, станет тем мигом, когда Караффа раскроет карты, развернув фронтальную атаку против спиритуалистов. Взволнованные и решительные лица и голоса молодых послушников, возглавляемых Микеле Гисльери, стервятником, который, по планам старика, должен взлететь очень высоко, свидетельствуют, что дело не терпит отлагательств — момент наступления близок, скоро всем колебаниям будет положен конец.

Я не буду участвовать в розыгрыше этой партии, потому что мне известны все предыдущие ходы: Караффа прекрасно знает, что двое способны хранить тайну лишь тогда, когда один из них мертв.

В то же время он доверяет мне последний из грязных крестовых походов, от которых меня уже тошнит: срочно найти нового врага и повернуть против него воинство Христово. Каждому, кто поддастся на уговоры вступить в эту битву, гарантирована щедрая компенсация: богатства ее жертв и билет в рай. Венецианцы первые, все остальные непременно должны последовать за ними.

Передо мной, как обычно, поставлена задача — подготовить почву для первого решающего хода или для первой бойни. Потом мне не останется ничего другого, кроме как хранить все тайны. В двух локтях под землей.

Я принял его предложение с энтузиазмом. Еще осталось время, чтобы разгадать последнюю загадку. На этот раз я не буду прежним, не знающим устали и всегда добивающимся успеха слугой, которого всегда знал Караффа. Тайна и ее непременная разгадка займут все оставшееся мне время.

 

ГЛАВА 36

Побережье Романьи, 5 февраля 1551 года

— В Далмации нас ожидал триумфальный успех, друзья и соучастники! — Перна запускает камень прыгать по поверхности воды. — Народ там совершенно ничего не понимает в еде. Понятно? Зато тщательно выбирает, что читать. Если мы и впредь будем продвигаться такими же темпами, мы станем знаменитыми поставщиками самой распространенной после Библии книги.

Холодный ветер пахнет ночью, морем и смолой. Мы устроили на берегу встречу с Пьетро Перной и Жуаном Микешем, чтобы обменяться новостями и обговорить планы на ближайшее будущее. Настоящая встреча пиратов, как и много лет назад на голландском побережье. Моя рука медленно скользит по мокрому песку, солнце тоже неторопливо скользит, опускаясь за сосновым бором.

Мы входим в хижину рыбака. Внутри уже разведен огонь. С потолка свисают сети, развешанные для просушки.

Я пытаюсь поймать взгляд Жуана:

— Есть новости от Деметры?

Он, обернувшись, кивает:

— Эта госпожа пытается сделать из тебя богача. В последний раз, когда я заходил в «Карателло», там не было ни одного свободного стола. Насколько мне известно, она процветает — я не слышал, чтобы кто-то пытался доставить ей неприятности.

— А тут, в Романье? — Перна трясет меня за плечо. — Надеюсь, ты не потерял восхитительнейшее Санджовезе Сангве ди Буэ. Говорят, это просто сказка, capito?

Вытаскиваю бутылку из сумки и откупориваю у него под носом. Пожалуйте, угощайтесь на здоровье.

Перна делает несколько торопливых жадных глотков.

— Я должен был вылезать из своей норы и тащиться черт его знает куда лишь для того, чтобы ты предложил мне еще немного своего шикарного вина. А что еще хорошего в этой глуши, среди болот?

— Население этих краев ненавидит духовенство до глубины души. Я познакомился с самыми разными людьми, перекрестил крестьян и рыбаков, торговцев и пьяниц: все они одинаково упрямы, у них всех горит огонь в крови. Поднять восстание в этих землях будет не слишком сложно.

Жуан:

— А как насчет «Благодеяния»?

— Грузы приходили регулярно. И продавались хорошо. Я осуществляю перевозки через здешних контрабандистов. Грубые люди, свирепые с виду, ругающиеся так, что мне трудно их понять, но очень практичные и близкие к народу. Никто из них не умеет ни читать, ни писать, но все очень быстро поняли, насколько выгодно это дело.

Жуан свистит сквозь раковину и качает головой:

— Так надежнее. Я думаю, тебе нужно еще какое-то время попутешествовать по стране.

Я смотрю на него в ожидании объяснения.

— Власти прослышали про собор анабаптистов. Пока никто из нас не арестован, но угроза явно ощущается в воздухе. Венеция полна стражников, шпионов, доносчиков, никому нельзя доверять… После обнародования Индекса они глаз не спускают в первую очередь с печатников, книги больше не могут обращаться с прежней легкостью. К тому же есть еще одна новость: несколько обращенных евреев, наших друзей, людей, которых мы хорошо знаем, арестованы по обвинению в скрытом исповедовании иудаизма. Начались первые процессы, на данный момент пока только против отдельных личностей, без особого шума, но есть и очевидные признаки чего-то нового. Первое черное облако, сулящее бурю, — несокрушимое наступление святой инквизиции, как это уже было в Испании и в Португалии.

Перна:

— Твой друг, папа, слишком уж образованный — до скверного образованный — человек, не похож на того, кто может стать обычной платной шлюшкой «Святой службы». Он может продаться лишь за что-то грандиозное, capito? Нельзя же так просто давать себя обманывать.

Микеш:

— Я использую все дипломатические средства, которые только имеются в моем распоряжении, чтобы прощупать настроения купцов, ведущих с нами дела. Пытаюсь возбудить у них реальную озабоченность насчет пагубных последствий нашего неожиданного предания суду. Но я не уверен, что этого достаточно. Дипломатия и коррупция в такой момент необходимы, но их не всегда бывает достаточно. Лучше быть готовым к любому возможному исходу. Однако если учитывать, откуда дует ветер, тебе лучше пока держаться подальше от Венеции.

— Согласен, но не слишком долго. Я здесь потихоньку начинаю сходить с ума, по-настоящему превращаясь в пророка преклонных лет. Тициан уже посеял достаточно семян — они закончились. Собор анабаптистов одобрил союз общин, несогласных с церковью. Круги, в которые входят виднейшие люди каждого государства полуострова, оказывают давление на собственные правительства. Выдающийся живописец, с которым я имел честь подружиться, Якопо да Понтормо, пишет фрески на тему «Благодеяния Христа» в капелле, где будет похоронен Козимо де Медичи. Восхитительное произведение, я видел эскиз и часть уже законченных фресок, которые он не показывает никому. Все общины действуют: камни разбросаны — последствия мы вскоре увидим. Но действительно нужно, чтобы вы рассказали мне обо всем, что произошло в Венеции. Важны и малейшие детали.

Мы сидим в молчании. Прибой убаюкивает наши сонные мысли, головы у всех тяжелые. Наши длинные-длинные тени скользят по стенам до потолка.

Перна вдруг поднимает голову, словно разбуженный каким-то неожиданным звуком. Его крошечные глазки покраснели от усталости.

— А можно мне еще капельку того божественного нектара?

 

Дневник Q

Венеция, 24 февраля 1551 года

В Венеции я всего лишь один среди многих. Шпион — в стране шпионов. Тут много таких, которые наблюдают, записывают, а потом докладывают каждый своему хозяину по очереди — зачастую они служат многим господам одновременно. Турки, австрияки, англичане: нет ни одной властной структуры, партии или коммерческого предприятия, не заинтересованного в том, чтобы иметь свои глаза и уши в каждом уголке этого города. Все шпионят за всеми в запутанной одновременной игре на двух, трех или четырех досках. И внутри целого лабиринта стратегий и союзов самых непримиримых противников мне придется выявить общий интерес, чтобы все воспылали желанием вырезать евреев.

И как мне это сделать?

В то же время я тренирую собственный мозг с помощью интриг, служащих вместо гимнастики, участвуя в договоре между Караффой и венецианцами.

Три дня назад Совет десяти выслал из Венеции братьев барнабитов и ангелических сестер по обвинению в передаче сведений, полученных на исповеди, губернатору Милана, Ферранте Гонзага, вассалу императора. Таким образом, Караффа избавился от конкурента, лишив Карла V глаз и ушей в Венеции. Изощренность старого театинца попросту ужасает. Он не только очистил поле боя от врагов, готовясь к более масштабному сражению, но и позволил венецианцам подтвердить свою репутацию, гласящую, что они и сами могут уладить свои внутренние дела и не позволят никакого вмешательства извне, даже со стороны Рима. Старик делает вид, что раскаивается, одновременно все сильнее стягивая петлю.

Я в Венеции уже пару месяцев. Я не часто выхожу куда-то лично, но за мои деньги всегда найдутся глаза, наблюдающие за всем, что меня интересует. За борделем покойного ересиарха из Антверпена — в первую очередь. О нем не слышно ни звука, как не осталось и ни малейшего следа: он стал еще более призрачным, чем раньше. Надо быть внимательным. Собирать новую информацию о Тициане. И одновременно выполнять поставленную передо мной задачу.

Венеция, 9 марта 1551 года

Мои платные информаторы из кабинетов магистратуры по делам иностранцев сообщили о необычном наплыве в город в октябре прошлого года. Сомнительные личности, небогатые ремесленники, торговцы, мелкое духовенство, эрудиты, в том числе и прибывшие издалека. С сотню тех, чье присутствие трудно объяснить происходящими в Венеции событиями. Ни один из них не задержался больше чем на неделю. Черная дыра в местных архивах.

Их имена ничего не говорят. За одним исключением. Пьетро Манельфи, сын Ипполито Манельфи, ученого-духовника из Анконы.

То же самое имя, что мелькало среди других приспешников скрытых протестантов Флоренции.

Этот кружок часто посещал Тициан между 1549 и 1550 годами.

След.

Сообщить это имя инквизиторам пограничных областей: Милана, Феррары, Болоньи.

Венеция, 16 марта 1551 года

Доставлено послание от старшего инквизитора Романьи.

Нескольких ремесленников из Равенны допросили по поводу крещения взрослых. Они утверждают, что слышали о неком Тициане, занимавшемся этим, не больше месяца назад, где-то на низинах, окружающих город. Они также утверждают, что вышеупомянутый Тициан высказывался против власти духовенства и собственности церкви. Они говорят, что он завоевал симпатии плебса, который, со своей стороны, всегда готов дать возможность себя обмануть, лишь бы устроить волнения.

Венеция, 18 марта 1551 года

Сообщение от инквизитора Феррары.

Он утверждает, что имя Тициана Крестителя известно в определенных кругах этого города.

Венеция, 21 марта 1551 года

Вся ночь была посвящена размышлениям над стратегией, которую стоит применить против евреев. Возможно, этот способ подействует.

Написать Караффе.

Письмо, отправленное из Рима в Венецию, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 22 марта 1551 года.

Мой многоуважаемый господин.
Из Венеции, дня 22 марта 1551 года.

Трех месяцев моего пребывания в этом мерзком и абсурдном городе оказалось достаточно, чтобы подсказать мне единственную стратегию, которую можно на практике применить против евреев. В связи с этим я спешу дать Вашей Милости отчет, чтобы Вы могли выразить свои мудрейшие суждения по этому поводу и дать мне возможность вновь служить нашим общим целям.
Q

Баланс сил в Венеции настолько же сложен и запутан, как и лабиринт ее водных путей. Нет ни единой новости, ни события, более или менее секретных, которые не достигли бы, по своим каналам, глаз или ушей шпиона, иностранного соглядатая или купца, находящегося на платной службе у кого-то из власть имущих. Я и сам для получения тщательно скрываемой информации был вынужден использовать тот же метод. На все дела, регулярно ведущиеся здесь официально, при свете дня, приходится такой же, если не больший, объем махинаций, контрабандных превозок и теневых договоров, касающихся всех сторон жизни Светлейшей. Султан имеет своих шпионов на Риальто, точно так же как и английский король, и император Карл. Гонзага имеет собственных информаторов даже в кругах венецианского духовенства, как прекрасно известно Вашей Милости. Крупные торговцы действуют в тени, чтобы не упустить выгодных договоров и не увидеть, как сулящие необыкновенную выгоду возможности испаряются как дым. Никто, будь то принц или торговец, не сможет выжить в Венеции без собственной сети квалифицированных шпионов, способных оперативно сообщать обо всех новостях деятельности внешних и внутренних сил в Республике святого Марка.

Евреи играют в этой иерархии далеко не последнюю роль, напротив, их принадлежность Венеции лишь наполовину, роль банкиров и финансистов, двойное вероисповедание делают их столпами коммерческой и политической жизни города. Подобное положение, с одной стороны, создает видимость их независимости, но одновременно указывает и на их слабые стороны.

Многие из еврейских семей обратились в христианскую веру лишь для того, чтобы устранить всевозможные препятствия своим делам и защитить себя от каких-либо нападок. Подобное лицемерие может само по себе быть выдвинуто в качестве обвинения против них и стать источником антипатий самых разных слоев общества. К этому мы можем присовокупить и тот факт, что турки часто обращаются к таланту еврейских финансистов, поручая им представлять в Венеции свои интересы. У нас есть великолепнейший пример Мендесов, уже обвинявшихся в распространении «Благодеяния Христа» , которые поддерживают коммерческие и дипломатические отношения с султаном. Если попытаться связать богатейшие еврейские семьи с сетью турецких шпионов, действующих на территории Республики, будет совсем несложно представить их властям как участников заговора, угрожающего государственным интересам Венеции.

Так как евреи — непревзойденные эксперты убеждать людей, что их крах обернется крахом для всех, необходимо, чтобы все поняли, какие выгоды принесет осуществляемая против них широкомасштабная операция. Если мы припишем все интриги евреям, каждый сможет вести собственные дела со спокойной совестью. Никто не сможет не оценить всей пользы подобной стратегии.

Ложное обвинение в не имеющих места переговорах позволит венецианцам конфисковать деньги евреев, наполняющие сейфы страны. Обвинение в заговоре с султаном исключит возможное вмешательство христианских держав в их защиту.

С нетерпением ожидаю совета Вашей Милости, рассчитывая и на дальнейшее Ваше благоволение.

Венеция, 2 апреля 1551 года

Фронда начинается.

Микеле Гисльери — в Бергамо. Местный епископ, Соранцо, обвиняется в попустительстве распространению «Благодеяния Христа» в собственной епархии. Экземпляр этой запрещенной книжонки найден и в его личной библиотеке.

Гисльери будет пытать его, пока тот не сломается.

Венеция, 21 апреля 1551 года

Епископ Комо тоже под следствием. И в его приходах распространение «Благодеяния Христа» не встречало никаких препятствий.

Спиритуалисты кривят рты. Они никак не ожидали лобовой атаки.

Доминиканца Гисльери спустили с цепи.

Как и можно было ожидать, Караффа дождался возобновления деятельности Тридентского собора, чтобы пойти в решительное наступление.

Венеция, 16 мая 1551 года

Пали и епископы Аквилеи и Отранто.

Им предъявлено то же самое обвинение.

Голова летит за головой, стратегия Караффы не встречает никаких препятствий. Это выгодно вдвойне: освободить церковь от ее внутренних врагов и одновременно разрушить планы императора, который решил поставить на возобновление деятельности этого собора все.

Венеция, 25 июня 1551 года

Под ударами доминиканца, нового молота Христианства, пала величайшая скала — Мороне, епископ Модены, член конгрегации «Святой службы», ближайший сподвижник и советник Реджинальда Пола, бывший еще несколько месяцев назад независимой фигурой.

Всем, находящимся под следствием, придется подумать, как защищаться. А всем остальным стоит бояться. После падения таких людей никто не может чувствовать себя в безопасности. Никто из притронувшихся к яду «Благодеяния Христа» не останется безнаказанным.

Плоды, созревшие благодаря моему труду, падают один за другим. Меня следовало убить уже давно, чтобы я хранил под землей тайны операции, разработанной несколько десятилетий назад.

Неосторожность, или, возможно, излишняя самонадеянность, или даже горячее желание окончательно сокрушить врага. Мне остается еще немного времени, чтобы пронзить распятием сердца евреев.

Венеция, 10 июля 1551 года

Новое письмо — от инквизитора Романьи. О присутствии немца по имени Тициан сигнализировали из местечка Баньякавалло, между Имолой и Равенной.

Венеция, 29 июля 1551 года

Все в городе только и говорят о расследовании, ведущемся против кардиналов-спиритуалистов. Подобная новость потрясет всех и каждого: выдвинув обвинение против епископа Бергамо, Соранцо, Рим установил свое знамя в границах Светлейшей, и это сделал Гисльери, человек Караффы, в обход венецианских инквизиторов.

В то же время и мои анонимные письма местной инквизиции начали приносить свои первые плоды: к евреям стали относиться с неким предубеждением, распространяются слухи об исполнении маранами древних религиозных ритуалов как и о нелицеприятных сторонах деятельности богатейших еврейских семейств. Община торговцев Венеции не поддерживает этих слухов — их дела слишком тесно связаны с еврейскими банкирами. Начавшиеся трибуналы питают враждебность населения, которая, как представляется, вполне может распространиться. Но чтобы заставить пламя разгореться, нам нужна искра.

Я пристально наблюдаю за несколькими левантинцами, которые при данных обстоятельствах могут оказаться весьма полезными. Правильно инструктированный турок, который признается венецианским властям в том, что он шпион султана, находящийся на содержании богатой еврейской семьи, должен вызвать желательную реакцию.

Венеция, 8 августа 1551 года

Инквизитор Феррары пишет, чтобы сообщить о присутствии Пьетро Манельфи в этом городе герцогов Эсте.

Венеция, 21 августа 1551 года

Караффа лично выступил перед публикой. Перед всем собором он обвинил спиритуалистов в бездействии, в том, что они никогда не мешали распространению «Благодеяния Христа». Он утверждает, что ни Пол, ни его друзья вообще не желали признавать книжонку Фонтанини еретической из-за своего намерения добиться воссоединения с лютеранами. Он обвинил их в попустительстве распространению протестантских идей. Серьезнейшее обвинение.

Старый театинец никогда не вступал в бой сам. Если спиритуалисты вовремя не отреагируют, они обречены на поражение.

 

ГЛАВА 37

Феррара, 11 сентября 1551 года

Виа делла Гаттамарча, улица Гниющих Котов. Имена людей ничего не говорят, названия мест, как правило, очень выразительны.

Страшная вонь от навоза и разложения падали. Оставшиеся от кошек скелеты, рассыпающиеся пучки перьев, когда-то бывшие цыплятами, еще до того, как крысы обглодали их косточки. Дерьмо повсюду, почти невозможно не вляпаться. Сюда не приходит никто, если ему не надо свести тайных счетов или обстряпать какие-то грязные делишки. Пешеходные пути для нормальных людей находятся внутри зданий: целые кварталы, туннели и галереи в сложной конструкции из жилых домов, контор, мастерских и лавок. Эта узкая улочка — настоящая сточная канава для экскрементов, протекающая на открытом воздухе.

Пьетро Манельфи возбужден, мелочен, напуган.

— …И довольно часто у меня возникало ощущение, что за мной следят, шпионят. Но хуже всего, как я уже говорил тебе, все эти постоянные вопросы, мое имя обсуждают в тавернах. Люди, которых я никогда не видел, задают мне вопросы. А потом еще… вот что говорят: даже за городом, в Романье, в Марше, стали заарканивать целые общины. Все это явно ощущается в воздухе: существует список запрещенных книг, а весь этот бордель начался вокруг «Благодеяния Христа». События просто не должны были развиваться таким образом… Вы же сами говорили, этот папа будет более умеренным, а вместо этого создается впечатление, что никто больше не чувствует себя в безопасности, даже кардиналы, не говоря уж о нас… Уж слишком много повсюду вокруг шатается людей, все выпытывающих и выспрашивающих… Они начали охоту на нас, они что-то готовят. Даже здесь. Ты видел, что случилось с Джорджо Сикуло? Герцог сжег его и глазом не моргнув. В Венеции, в Совете, говорят о признании нашей веры, но как только ты попадаешь им в руки, что они делают? Они пытают тебя раскаленными щипцами, а если тебе посчастливится, бросают в тюрьму до конца твоих дней.

— Хватит, Пьетро! Я понимаю твое беспокойство: ты чувствуешь, как за тобой охотятся, но зловоние этой клоаки, где ты назначил мне встречу, полностью затуманило твой разум. Ты что же, вообразил, что римское духовенство будет нашим союзником?! Или что правители будут компрометировать себя, выгораживая нас? Тогда зачем же нам вообще скрываться? Ты не понимаешь, что они напуганы? Такова их стратегия: подозревать всех, чтобы те, у кого существуют причины бояться, сделали неверный шаг и позволили себя обнаружить!

От него тоже воняет — потом и страхом.

— Но если меня схватят?! Я не хочу окончить свою жизнь, как Сикуло!

— Говори обо мне, только обо мне, и все отрицай. Говори, что это я забил тебе голову ложными верованиями, что ты был слаб, а я искушен в выдаче откровенной лжи за истинную доктрину.

Он возбужденно заламывает руки:

— А если возьмут тебя?

Я поднимаю его над землей, прижав к стене — мы «стоим» лицом к лицу:

— Послушай меня, Пьетро, уезжай из Феррары. Возвращайся в Марш. Запрись в каком-нибудь монастыре, заберись на вершину горы, спрячься в каком-нибудь месте, где ты будешь чувствовать себя в безопасности, чтобы твои страхи остались в прошлом, ушли безвозвратно. Я не люблю трусов, которых парализует уже от чрезмерного количества вопросов. — Я отпускаю его, и он, скрючившись, сползает по стене. — Страх может стать союзником, если он делает тебя более хитрым и изощренным. Если же ты попросту наложишь полные штаны, враг найдет тебя по запаху дерьма.

Я ухожу, подальше от этой невыносимой вони.

 

ГЛАВА 38

Феррара, 2 октября 1551 года

Кью налил водку. Шутка, а затем сразу же прощание — быстрее в резиденцию Микешей.

Беатрис стоит напротив большой вольеры. Индийский дрозд клюет яблоко у нее из рук.

Каждый раз, увидев ее, я понимаю, почему больше не хочу отправляться в путь, чтобы вербовать таких типов, как Манельфи. Я стою и смотрю на нее в ожидании, когда же она заметит мое присутствие.

— Людовико! Ты пугаешь меня. Что случилось? Почему ты такой грязный?

— Прости меня, но у меня не было времени придать себе более респектабельный вид.

— У меня для тебя записка от Жуана.

— Жуана-Жуана.

Я моментально разворачиваюсь к клетке, а Беатрис лопается от смеха:

— Просто поразительно, как им удается подражать голосам людей.

Она вручает мне запечатанное письмо.

На первый взгляд — самая настоящая белиберда: набор фраз, воспевающих прелести сельской жизни.

— Попробуй вот с этим, — Беатрис вручает мне тонкую металлическую пластинку размером со страницу с крошечными дырочками. — Это наш семейный шифр. Мы уже много лет используем его, чтобы защититься от излишне любопытных глаз. Наложи «сито» на страницу.

В пространствах, вырезанных в пластинке, видны отдельные слова, обрывки фраз, слоги, неожиданно обретающие смысл.

Новая… гончая… с римских полей… немец… охотник… из самых изощренных. Он все изучает… читает… советует. Он всегда — внутри… зверинца… никогда не показывает… лица… Помогает пастырям считать своих овец… отделять зерна от плевел. Он служит хозяину… не нося… черных одежд. Не пытайся… вернуться… в лагуну. Они ищут… живописца. Скоро будут… и другие новости.

Человек Караффы, помогающий венецианским инквизиторам. Немец. Мирянин.

Он ищет Тициана.

Коэле.

Мы будем там.

Сделать то, что я должен.

 

Коэле

ГЛАВА 39

Венеция, 6 октября 1551 года

Глухая ночь. Джудекка кажется длинным языком с домами и деревьями, вытянувшимися к небу. Лодка тихо скользит под маленьким мостиком в направлении Ка-Барбаро. Я велю лодочнику остановиться и привязать канат к свае.

Быстро расплачиваюсь — время дорого — и отталкиваю лодку подальше от берега, рискуя свалиться в воду.

Мои шаги стучат по доскам, как барабанная дробь. Вот она дверь.

Стучу.

Никого.

Стучу сильнее.

Шум из окна, открывающегося у меня над головой.

— Кто это там?

— Это я, Людовико. Я вернулся.

Неожиданно дверь распахивается, мерцающий свет падает на ствол пистолета.

— Дуарте, это я!

Он трет сонные глаза:

— Черт возьми! Ты сумасшедший?! Что ты тут делаешь?

— Я должен поговорить с Жуаном.

Я вхожу в сад. С лестницы раздается шум.

— Кто это?

— Это Людовико!

Ругательство на португальском.

На нем тончайшая рубашка, отороченная кружевом, волосы рассыпались по плечам.

— Почему ты вернулся? Я же тебе писал…

— Я знаю, что ты мне писал. Но время не терпит. Мы должны поговорить.

Жуан нажимает на глаза большим и указательным пальцем.

— Ах, черт возьми, ты сумасшедший. Заходи.

Он проводит меня к столу:

— Инквизиция расследует дело о соборе, проводившемся твоими друзьями, анабаптистами. Имя Тициана упоминалось уже неоднократно. Заявиться сюда — глупейший поступок с твоей стороны.

Он ворошит угли в камине. Потом садится, продолжая тереть глаза, чтобы прогнать сон.

Даже то, как он смотрит на меня, ясно говорит — он ждет объяснений.

— Ты давно знаешь о немце?

Он с трудом сдерживает зевок.

— Уже несколько недель. К нему невозможно подобраться, его никто не видел.

— Когда он появился в Венеции?

— Не знаю. Месяцев шесть назад, возможно раньше.

Я ругаюсь себе под нос:

— Я бы сказал, в то время, когда начались аресты евреев.

Выражение лица Жуана моментально становится серьезным.

— Говорят, это советник инквизитора по особым делам. Он проводит все свое время за чтением книг, которые печатают в Венеции, чтобы отыскать там малейший намек на ересь.

— Забудь об этих слухах. Дела обстоят намного хуже.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе не кажется странным, что Рим посылает в Венецию своего человека и неожиданно начинаются аресты евреев?

Он вскакивает, как ни странно, совершенно проснувшийся, делает несколько нервных шагов, опустив глаза к полу.

— Ты считаешь, что они сговорились нас КАСТРИРОВАТЬ?

— Это очевидно. И если речь идет о немце, которого я подозреваю, это человек Караффы. Лучший.

Он проводит рукой по подбородку и громко фыркает.

— Если так оно и есть, мы должны будем разузнать это наверняка. Но уже какое-то время становится все труднее и труднее получать информацию. Словно вокруг нас образуется пустыня. И будто этого недостаточно, за нами постоянно следят. Даже «Карателло» постоянно находится под наблюдением. Мне придется приставить к их шпионам своих соглядатаев.

Он останавливается, избегая моего взгляда.

Я давлю:

— Расскажи мне все.

— Откуда-то взялся турок, мелкий мошенник, крутившийся вокруг Арсенала. Прекрасное средство — вымазать всех нас дерьмом. Он утверждает, что получал деньги у богатого еврея за то, что передавал туркам сведения о венецианском флоте.

Участившийся пульс заставляет меня стиснуть зубы.

— Нам придется что-то предпринять, Жуан. Пока еще не слишком поздно.

Его колотит дрожь. Он берет длинный теплый халат и надевает его. Золотые арабески блестят в свете пламени камина, когда он вновь погружается в свое кожаное кресло.

От сна не осталось ни малейшего следа, тон его голоса вновь стал обычным.

— Говори, что у тебя на уме.

 

Дневник Q

Венеция, 20 октября 1551 года

Три дня назад Пьетро Манельфи неожиданно сдался инквизитору Болоньи.

 

ГЛАВА 40

Венеция, 2 ноября 1551 года

Парнишка прекрасно знает, что он должен сделать. Парнишке десять лет. Как только прозвонит колокол, он должен доставить в палаццо записку с условным знаком — оттиском змеи, обвившейся вокруг лезвия меча. В записке говорится:

«Немец в Венеции. Место и время те же».

Парнишка знает, он должен настаивать, чтобы его превосходительство принял его немедленно, иначе его выпорют. Он будет всхлипывать: господин, который послал его, сказал, что это срочно, что иначе «и у меня и у тебя» будут неприятности.

Парнишка с золотистыми локонами до плеч, зубами белыми как первый снег, хитрая бестия: он настаивает, плачет, отдает то, что должен был передать, и вот его уже и след простыл.

Место — церковь Сан Джованни за Турецким Фондако.

Человек без лица пунктуален. Как и было условлено, он садится в исповедальне и ждет.

С другой стороны решетки плешивый коротышка начинает исповедоваться, рассказывая свою историю.

Он говорит о своей грешной жизни, о том, как редко посещал мессы, о том, сколько лет не был на исповеди. Но церкви ему нравятся, они навевают ощущение умиротворения, и в особенности эта. Она такая крохотная, такая удаленная от городской суеты, что ему хочется облегчить свою совесть.

Человек без лица ругается про себя. Он ждал совсем не эту педантичную шавку с тосканским акцентом.

Он молча сидит, ожидая, пока тот окончит.

Голос квакает о том, как его обладатель не смог преодолеть искушения перед азартными играми. О том, какой это тяжкий камень для души — выиграть громадные деньги, и о необходимости использовать их на благие дела.

Что-то с трудом проскальзывает под решеткой, сверкает в свете, струящемся сквозь полог, балансирует на краю и, наконец, словно совершив невероятное усилие, отскакивает ему в ладонь.

Человеку без лица не по себе.

Обладатель голоса рассыпается в благодарностях, ему действительно нужно было избавиться от этой тяжкой ноши, но, по счастью, всегда найдутся такие святые люди, расположенные тебя выслушать. Наконец голос затихает. Его последние слова напоминают о том, что рано или поздно всем нам предстоит явиться перед лицом Всевышнего.

Исповедальня пуста.

Человек без лица вскакивает на ноги. Выходит в неф — никого.

Он раскрывает ладонь, сжимающую монету. Надписи выгравированы на ней с обеих сторон: ему приходится поднести ее к глазам, чтобы разобрать их. Они сделаны на его языке.

«ОДИН ГОСПОДЬ, ОДНА ВЕРА, ОДНО КРЕЩЕНИЕ.

ИСТИННЫЙ ЦАРЬ НАД ВСЕМИ ЛЮДЬМИ.

СЛОВО СТАЛО ПЛОТЬЮ.

МЮНСТЕР. 1534»

Человек без лица вырывается из церкви.

Яркий свет ослепляет его. Он останавливается. От коротышки не осталось и следа.

Царство Сиона. Мюнстер. Венеция.

Между ними — океан времени, заполненный тайной.

Немец… Носящий имя мертвеца.

Призрак, доставивший сюда эту монету.

Затем все происходит слишком быстро, слишком неожиданно, под ясным небом, отражающимся в брусчатке мостовой.

Крохотная площадь неожиданно оживает, даже в воздухе ощущается какое-то необычное возбуждение. Молодые здоровяки с искаженными гримасами ярости лицами, словно безумные, выбегают с противоположных сторон: камзолы Николотти против камзолов Кастеллани. Первые оскорбления, ругательства, несколько ударов, в воздухе уже мелькают палки, затем клубок из переплетенных между собой тел сошедших с ума людей заполняет всю сцену.

Человек без лица, ошеломленный, спиной к стене пытается выбраться через узенький переулок, идущий вдоль церкви Сан Джованни.

Рядом с ним, словно из-под земли, возникает гигантское создание, подталкивающее его в этом направлении. Человек без лица отступает, потрясенный невероятным зрелищем — женщина, высотой метра в два, в шляпе, перегораживающей весь переулок, над которой возвышается высоченная прическа Медузы Горгоны, с белым лицом и глазами подведенными ярко-синим. Окрашенные кармином соски направлены прямо ему в лицо. Высоченные цоколи… Она выступает на них, как на ходулях, и смеется.

Человек без лица больше не верит собственным глазам. Он разворачивается и пытается ускорить шаг в постоянно сужающемся переулке.

В конце его ждет парнишка. Он изо всех сил машет ему рукой: идите же, господин, идите сюда.

Парнишке десять лет, и он знает, что ему делать.

Человеку без лица не остается ничего иного, как направиться к этому сияющему водопаду золотистых кудрей. Когда он видит открывающуюся справа дверь, ведущую во тьму, возвращаться уже поздно. Прямо ему в мошонку упирается нож, который этот парнишка держит твердой рукой.

Человек без лица больше не верит своим глазам.

Его передают брату-сефарду: лезвие кинжала теперь упирается ему в горло. У этого мужчины тонкие и правильные черты лица, на котором играет какое-то подобие улыбки. Дверь закрывается у него за спиной. Человек без лица спускается по узкой лестнице в направлении слабого света факела. Он ощущает прогорклый запах плесени, сырость пробирает его до костей.

Верный друг сефарда накидывает ему на голову капюшон и завязывает руки за спиной. Никто не произносит ни слова.

Его усаживают на неустойчивую скамейку.

Человек без лица больше ничего не видит, он утрачивает чувство времени. Брат-сефард говорит, что ему надо подождать, объяснения обязательно последуют — но в надлежащий момент, никак не раньше. Затем вновь повисает молчание.

Целую вечность спустя раздаются три удара в дальнем конце подвала. Брат-сефард и его друг берут его под руки, поднимают и волокут куда-то по узкому проходу. Человек без лица не оказывает никакого сопротивления: ноги больше не слушаются его. Он чувствует покачивание лодки на воде. Его грузят в лодку.

Горбун опускает шест в воду и направляет лодку в окутанный тьмой лабиринт каналов.

Человеку в капюшоне неизвестно, какая участь его ожидает.

Сефарда ждут в убежище, особняке, выходящем на Сакка-делла-Мизерикордиа. Человека в капюшоне высаживают из лодки и сопровождают в дом. Быстрые спуски и подъемы по лестницам, и его усаживают в удобное кресло.

Сефард сидит напротив. Человек в капюшоне чувствует аромат сигары и видит слабый свет.

У сефарда — изысканные манеры, он умеет ясно излагать свои мысли. Он говорит, что досадное положение пленника сделает всякого, даже самого сильного из мужчин, неспособным предсказать свое ближайшее будущее. Если же в подобное положение попадает тот, кто привык распоряжаться судьбами других, нетрудно представить, насколько это ему неприятно. В любом случае, кое-какая информация, которая поможет объяснить происходящее, без сомнения, немного облегчит камень у него на сердце.

Сефард говорит, что в Венеции необходимо соблюдать особую осторожность в выборе доносчиков. Что здесь, в Венеции, профессия доносчиков, возможно, самая распространенная после проституции, можно даже сказать, что она практически ничем не отличается от последней. В Венеции доносчики быстро меняют хозяев. Впрочем, шпиону нужны лишь приличный заработок и гарантии собственной безопасности; любой, кто предложит ему их, вправе пользоваться его услугами. Так что, вполне возможно, все теперешние неудобства являются лишь следствием скудной оплаты, предложенной инквизиторами, или же чрезмерной щедрости их врагов. И самое смешное во всем этом, что столь щедрая компенсация затрат за труды была предложена теми, кого постоянно обвиняют в скаредности и в жадности.

Человек в капюшоне слышит, как его собеседник расхаживает по кругу.

Несколько мгновений спустя голос раздается вновь. Он говорит, что доверяться непроверенным доносчикам, без сомнения, — беспечность, но и не только это. Еще большая глупость — не оставлять своим врагам путей к отступлению. Накидывать аркан на шею целой общины, обещая ее членам в ближайшем будущем лишь смерть и страдания, — это обязательно должно было вызвать самую непредсказуемую реакцию. Войны бывают не только религиозными, война — еще и изысканное искусство дипломатии, которое из нее вытекает. А уж в этом искусстве, к своему великому сожалению, евреи были вынуждены преуспеть. Если тебя окружают, тебе приходится вырабатывать стратегию выживания, перед лицом смерти приходится бороться.

Сефард заявляет, что им еще о многом предстоит поговорить, например, об этом турке, который бахвалится, что получает от них деньги за то, что шпионит в пользу султана. Но всему свое время. Потому что вначале, после нескольких часов отдыха, его ожидает новое путешествие.

Человека в капюшоне укладывают на жесткую кровать, и он проваливается в беспокойный сон.

 

ГЛАВА 41

Венеция, 3 ноября 1551 года

Холодные лучи рассвета.

Я пристально изучаю невысокие пенистые волны лагуны, которые должны принести мне Поражение. Поставить меня перед его лицом.

Остров Сан-Микеле. Церковь, ограда, кладбище.

Дело всей жизни сконцентрировано всего в нескольких днях. Разыгрывается последняя партия, и никто не может предугадать ее исхода.

Любая потеря темпа может стать фатальной. Старого баптиста, зайца-еретика, Тициана, наконец-то выследили. Его охотник — в Венеции. Евреи угодили в капкан, из которого одна дорога — на эшафот.

Десятилетия интриг и наступлений, предательств и поражений, терзаний, страхов и мучений уничтожаются одним ударом. Пророки и царь на один роковой день; кардиналы и папы, и новые папы; банкиры, князья, торговцы и предсказатели; интеллектуалы, художники, и шпионы, и советники, и сводники. Повсюду, но для всех — одна война. Они, и я среди них, были самыми счастливыми. Они воспользовались привилегией — сражаться в ней. Оборванцы или благородные, ублюдки или герои, бесчестные шпионы или защитники униженных, грязные наемники или пророки нового времени, они, объятые верой, сами выбирали поле боя, заставляли разгораться костры надежд и тщеславия. И на этом поле они встречали того, кто кромсал их тела, разрубая на куски; находили веру, предававшую их в последний момент; пламя, становившееся костром, на котором они горят сегодня. Они сами были виновны в превратностях собственной судьбы, как и в неизбежности собственной гибели. День за днем они наполняли чашу ядом, который в конце концов убьет их.

И все же мы должны просить прощения за слишком благосклонную к нам судьбу. Разработать последний план. Попытать счастья в этом финальном безумном выходе на сцену.

Ждать осталось не долго. Слабый свет рассвета начинает очерчивать надгробия и белые кресты, выстроившиеся боевыми рядами и тянущиеся к воде.

Колокольня Сан Микеле нависает над плоским островом, вытянувшись к звездам, которые гаснут одна за другой. Ветер с моря горбатит мой шерстяной плащ, забравшись под него. Крайняя усталость ощущается во всем теле и в пульсирующей боли под правым глазом. Мое внимание приковано к каждой мелочи, малейшей детали — мне просто необходим перерыв после всех бесконечных бессонных ночей, проведенных бок о бок с Жуаном, когда мы планировали эту операцию в мельчайших подробностях. Вдали возвращаются лодки рыбаков, старающиеся держаться открытого моря, подальше от отмелей, которые образуются во время отлива. Первые чайки поднимаются в воздух или садятся на холодную воду.

Мне, наверное, следовало испытывать напряжение, возбуждение. Вместо этого я чувствую лишь усталость, ревматические боли и даже какую-то нерешительность. Возможно, в глубине души я даже не хотел узнать это. Я бы лучше сохранил подозрение, существовавшее у меня все эти годы. Перевернул бы страницу и начал бы не столь беспокойную историю, состоящую из мягких постелей и встреч с любимыми людьми. Уполз бы подальше от поля боя и наконец-то отдохнул.

Но мертвые вернутся, чтобы спросить с меня. Все эти лица, настаивающие, чтобы их помнили, и повторяющие, что последний оставшийся в строю должен свести счеты. Выяснить правду. Возможно, я должен сделать это в большей степени для них, чем для себя, для тех, кто остался на поле боя, для пророков, обманутых собственными пророчествами, для крестьян, использовавших мотыги вместо мечей, для ткачей, ставших солдатами, чтобы лишить власти князей и епископов, для товарищей всей моей жизни. Я должен сделать это и ради евреев, необычного народа, пилигримов без цели, с которыми мне выпало пройти последний участок пути.

Или нет. Иногда я думаю, что все это лишь иллюзия, помогавшая мне продолжать идти, отыскивать новые дороги, не останавливаться, чтобы признать, что больше всего меня предали годы.

Или, быть может, это и то и другое вместе. Я больше не придаю вещам такого значения, как прежде. Хотя и надо бы. Теперь, когда я вот-вот должен получить подтверждение тому, что я так долго пытался выяснить, теперь, когда история может подойти к своему логическому завершению. А я почти не хочу этого. Потому что я знаю, что почти наверняка разочаруюсь. Разочаруюсь оттого, что достиг конца, разочаруюсь, узнав человека, тридцать лет продававшего нас врагу. Это абсурдно, глупо, но больше всего я хочу попросить его вспомнить прошлое, вновь заставить появиться передо мной все эти лица. Он единственный, кто действительно знает мою историю, кто еще может рассказать мне о той прежней страсти, о той надежде. Глупое и банальное желание старика. Ничего больше. Или, возможно, лишь усталость тянет меня назад, старый сон, затуманивший разум.

На горизонте появляется лодка, направляющаяся прямо к острову.

Что ж, пришло время покончить со всем этим.

Горбун пришвартовывает барку к крошечному мостику. Человеку в капюшоне помогают сойти на берег. Сефард развязывает ему руки и снимает капюшон. Потом возвращается обратно и вновь садится в лодку.

Старик трет запястья, часто мигая покрасневшими глазами. На его лице лежит печать измождения, седые волосы спутаны. Он поднимает руку ко лбу и растирает глубокий шрам, потом поднимает взгляд на меня.

Я пытаюсь соскрести годы с его лица.

Коэле.

Он заговаривает первым:

— Операция, достойная Капитана Герта из Колодца.

— Когда ты понял это?

Ладонь массирует старую рану.

— Я возвращался в Мюнстер. — Он кашляет, плотнее заворачиваясь в темный плащ. — Я искал тебя много лет, а в конце концов именно ты нашел меня.

— Но ты меня уже вычислил.

— Это было не слишком сложно: Тициан Креститель, сводник с именем еретика. Антверпен, выжившие в Мюнстере… Три дня назад я получил последнее подтверждение. Прекрасно сооруженная западня. Только ты мог подготовить ее.

— Мне рассказывали, что ты погиб в Мюнстере, пытаясь прорвать блокаду епископа.

Он прислоняется к одному из надгробий: руки на коленях, взгляд устремлен в землю. И он, как и я сам, уже слишком стар для таких холодных рассветов. К тому же теперь у него не осталось причин не вспоминать о прошлом.

— Ты ушел от нас весной тридцать четвертого искать деньги и амуницию в Голландию. Ты оказал мне услугу: мне бы очень не хотелось видеть, как и тебя бы увлекло в бездну, которую я собирался разверзнуть. Я прибыл в Мюнстер с заданием: присоединиться к анабаптистам в их борьбе с епископом, стать одним из них со всеми вытекающими последствиями, помочь им превратить город в Новый Иерусалим и в подходящий момент заставить их надежды развеяться как дым. Я представился Бернарду Ротманну, внеся солидное пожертвование на благо общего дела, и рассказал, что я наемник, не бывший в Мюнстере много лет. Если он и не поверил в мою историю, деньги сделали свое дело.

Я смотрю на этого сгорбившегося старика, с трудом узнавая в нем человека, которому я доверял охрану рыночной площади в те дни, когда мы брали Мюнстер. Это лишь осколок, оставшийся от моего лейтенанта, Генриха Гресбека.

Он продолжает:

— Я связался с тобой, потому что мне рассказали, ты сражался с Томасом Мюнцером: ты был единственным, которого приходилось брать в расчет. Приход Матиса, его скорая кончина и избрание Бокельсона его преемником намного облегчили мою работу. Нужно было только, чтобы ты тоже ушел. Я стал доверенным лицом Бернарда Ротманна, превратившегося в простую тень пылкого проповедника, поднимавшего анабаптистов против епископа. Мне пришлось вспомнить лекции Виттенберга, когда я проводил с ним дни и ночи в дискуссиях о порядках Нового Сиона, об обычаях библейских патриархов, чтобы помочь его больному разуму породить фатальное безумие.

Это оказалось не слишком сложно: вскоре после того как Бокельсон провозгласил себя новым Давидом, царем Сиона, по предложению придворного теолога Ротманна, он ввел полигамию, чтобы восстановить обычаи отцов. Это и стало концом. Не помню, сколько женщин было казнено из-за отказа подчиниться новым порядкам. Об этих месяцах у меня сохранились самые смутные воспоминания, как о дурном сне. Голод… Дома, где устраивали обыски, чтобы отыскать последнюю горбушку хлеба… Дети-судьи с печатью смерти в глазах, которые могли показать на любого неугодного, прямо на улице. Бледные, истощенные призраки горожан, почти бессознательно тащившиеся через весь город. Я мог бы уйти уже тогда, и конец наступил бы сам по себе. Но вместо этого, словно по какому-то волшебству, я почувствовал, что последний акт милосердия могу совершить только я. Именно я был обязан положить конец агонии.

Он выпрямляет спину с таким трудом, словно на его плечах лежит тяжелейший груз. Взгляд сфокусирован на какой-то точке в лагуне.

— Я прыгал по стенам, преодолел полмили, отделявшие город от линии фронта епископа, рисковал получить пулю, мок во рву и проторчал там с час, уверенный, что, подняв голову, превращусь в прекрасную мишень для наемников фон Вальдека. Меня схватили, и я избежал смерти, лишь слепив из глины модель крепостных стен и указав, где их можно штурмовать. Этого оказалось недостаточно: мне пришлось доказать справедливость своих слов, взобравшись ночью на стены и вернувшись невредимым. Помнишь? Ты же сам поручил мне проверку оборонительных сооружений. Я изучал их пядь за пядью. Только я мог сделать это. Совершить этот благородный жест пришлось мне.

Он снова скрючивается под тяжестью собственного веса.

Я протягиваю ему пожелтевшие страницы, рассыпающиеся между пальцев. Он читает, отодвинув листы от глаз на большое расстояние и сильно прищурившись.

— И ты хранил их все это время… — Он отдает мне обратно письма, написанные Томасу Мюнцеру двадцать лет назад.

— Ты уже тогда служил Караффе?

— Я был лишь одним из камешков мозаики, собиравшейся в течение многих десятилетий. Когда меня завербовали, я был всего лишь скромным помощником библиотекаря в Виттенбергском университете. Мне поставили задачу — не спускать глаз с Лютера. Тогда очень немногие люди понимали, как может разбушеваться этот тупой и никчемный монах-августинец. Караффа первым взял в расчет, что немецкие князья смогут использовать его как таран для штурма ворот Рима и для наказания спесивого отпрыска, которому Фуггер купил императорскую корону. В столь сложной ситуации передо мной поставили задачу — возбудить у злейшего врага Лютера, Томаса Мюнцера, желание разжечь пламя крестьянского восстания против князей и отступника, ставшего их придворным. Когда восстание распространилось на всю Германию, Рим выиграл время, и Караффа попытался убедить кардиналов в том, насколько опасен Лютер. Но затем ситуация изменилась. Мальчишка-император оказался более амбициозным, чем ожидалось: его положение паладина католицизма на территории, простирающейся от Испании до Богемии, сделало его в глазах Рима значительно более опасным, нежели мелкие германские княжества. С этого момента защитники Лютера превратились в потенциальных союзников против императора. В то же время и восставшие крестьяне уже внушали страх. С крестьянской войной надо было покончить. Эти письма послужили хорошей смазкой для всего механизма. Они стали моим вкладом в эту битву, способствовав моему продвижению по службе.

Постаревший Гресбек переводит дыхание, снова кашляет и смотрит на меня. На его лице появляется ухмылка.

— После взятия Рима в двадцать седьмом Караффа извлек из собственной способности к предвидению все возможные преимущества, теперь никто не осмеливался возражать ему, он с самого начала был прав: лютеране — пропащие люди, которых совершенно не испугало отлучение и которые разграбили папскую резиденцию. Он начал понемногу сосредоточивать в своих руках власть, поднимаясь все выше и выше в церковной иерархии и используя все новые и новые меры предосторожности.

Эти слова вылетают у меня сами собой:

— Сеть собственных шпионов в каждой стране.

Он кивает:

— Ему всегда удавалось получить информацию раньше всех остальных благодаря множеству наблюдателей, которых он держал во всех важнейших местах. Повсюду, где происходило что-то более-менее значимое, можно смело биться об заклад, у старика был свой человек.

Я прерываю его:

— Зачем он приказал тебе покончить с анабаптистами Мюнстера? Какое отношение они имели к Риму?

— Рим повсюду, Герт. В вас постоянно живет бунтарский дух, отказ подчиняться стоящим у власти. Лютер проповедовал безусловное повиновение. Вполне достаточно: с правителями всегда можно договориться. Но не с вами, вы постоянно стремитесь сбросить их иго, проповедуя свободу и неподчинение, а Караффа просто не мог позволить подобным идеям распространяться и впредь. Благодаря моим детальнейшим отчетам он понял, какую силу представляют организованные массы, увидел, что может натворить даже один-единственный Проповедник, такой как Томас Мюнцер. Анабаптистов надо было уничтожить до того, как они превратились в серьезную угрозу.

— В конце тридцатых Караффа отозвал всех своих шпионов. Монастырь театинцев стал местом вашего сбора.

Он заметно удивлен:

— А ты действительно молодец. — Дрожь сотрясает его плечи, но он продолжает говорить: — Мы были нужны в Италии. Караффа вот-вот должен был заставить папу одобрить его проект воссоздания «Святой службы». Мотивы были самыми благородными: противодействовать распространению ереси новыми средствами. В действительности же старик собирался использовать все эти средства для борьбы со своими внутренними врагами в Риме. Ставка на кону была высочайшей.

— Святой престол.

Дрожь пробирает и меня.

— И устранение всех его соперников. Англичанин Пол задал ему хлопот, оказавшись по-своему крепким орешком, но Караффа великолепно разыграл карты, которые были у него на руках. И переиграл его. Мы висели на волоске, но нам это удалось.

— «Благодеяние Христа».

— Вот именно. Я курировал эту операцию с самого начала. По крайней мере, до того, как вновь не понадобился Караффе. Мы с самых первых дней знали, что за Фонтанини с его книжонкой стоит кружок Пола и его друзей. Мы понимали, что кардиналы-спиритуалисты прочитают эту книжонку и будут использовать ее в своей деятельности для сближения с лютеранами. Если бы им это удалось, Карл V объединил бы под своими знаменами весь христианский мир в крестовом походе против Оттоманской империи, и ныне у него не было бы иных врагов. Но Пол не стал папой, и сегодня спиритуалисты падают один за другим под ударами инквизиции. И на этот раз старому театинцу удалось всех обхитрить: он направил против врага его собственное оружие.

Солнце встало над лагуной: кроваво-красный диск разливает по воде свой свет. Мысли беспорядочно теснятся в моем разуме, прорываясь наружу, но я должен заставить себя сдержаться. Я должен помнить — время слишком ценно.

— Что общего имеют со всем этим евреи? Караффа заключил с венецианцами договор, так?

Снова кивок в знак согласия, его глаза впадают все глубже и все больше щурятся от усталости.

— Евреи — это разменная монета. От их уничтожения выиграют все: если маранов признают виновными в тайном исповедании иудаизма, венецианцы смогут конфисковать их имущество. Караффе преподнесут их на серебряном блюдечке, а взамен он водрузит в Венеции стяг инквизиции, провернув столь грандиозную операцию в стране, повсеместно известной своей независимостью от Рима. Очень немногих властелинов в Европе не бросит в холодный пот, когда они узнают подобную новость. Ты снова играешь не на той стороне, Капитан.

Тишина, только ленивый плеск прибоя и крики чаек.

— И в этом и заключалась твоя миссия? Уничтожить евреев?

Тень омрачает его взгляд, словно он говорит через силу, его голос — едва различимое бормотание:

— За этим я и был послан в Венецию.

Усталость завладела всем моим телом, от раскалывающей голову боли она кажется еще сильнее: я прижимаю пальцы к вискам и тоже вынужден прислониться к надгробию, чтобы удержаться на ногах.

Генрих Гресбек изучает горизонт, затем оборачивается и смотрит на меня — годы не пощадили и его, эта бессонная ночь оказалась слишком длинной для нас обоих.

— И какой же будет награда на этот раз?

Он улыбается:

— Быстрый конец, возможно.

— И это награда самому верному слуге?

Он пожимает плечами:

— Только я знаю всю историю с самого начала: Караффа не может рисковать, по-прежнему оставляя меня в обращении. Не сейчас, когда он готовится окончательно взять всю власть в свои руки.

Мой взгляд скользит по надгробиям. На каждом из них я мог бы прочесть имя товарища, мог бы вновь пройти все повороты пути, приведшего меня сюда. Но я не испытываю ненависти. У меня больше не осталось сил кого-то презирать. Я смотрю на Генриха Гресбека и вижу только старика.

 

ГЛАВА 42

Венеция, 3 ноября 1551 года

Лодка вновь устремляется в открытое море. Бернардо и Дуарте гребут в унисон, а Себастьяно сидит на корме, в любой момент готовый оттолкнуться шестом, чтобы избежать мели или сменить курс. Жуан — на носу, рядом со мной. Человек в капюшоне сидит напротив меня.

Где-то еще в миле за городом нас ожидает один из грузовых кораблей Микешей, мы плывем в тишине, нарушаемой лишь ударами весел по воде и криками чаек.

Итак, заканчивается дуэль, длившаяся всю жизнь?

С галеона Микешей нам сбрасывают канат и веревочную лестницу. Еще в лодке я слышу, как Гресбек разражается просто неприличным смехом, показавшимся мне предвестником смерти. Наверняка и Жуану тоже, потому что, всего на миг утратив свою привычную улыбку, он шипит:

— ¿ Porque cono te ries?

— Господа, я знаю, вам есть о чем поговорить. Но, к сожалению, ситуация не позволяет нам пускаться в воспоминания.

Он смотрит Гресбеку в лицо:

— Как вы уже поняли, ваше превосходительство, я и есть Жуан Микеш. Тот самый, которого вы пытались уничтожить.

Гресбек не поворачивает головы, не говорит ни слова.

В этот день знаменитая улыбка Жуана не так уж и часто сияет на его лице.

— Ваш договор с десятью стервятниками из совета, возможно, и имеет такую ценность — для обеих сторон, — что вы готовы прибегать даже к глупейшему блефу. Как тот, что основан на исповеди… как его там? Танусин-бея, мне кажется, обвиняющего мою семью в содержании сети султанских шпионов в Венеции. Хотелось бы мне знать, из какой ямы с дерьмом вы его вытащили. Я представляю, насколько нетрудно было убедить какого-нибудь головореза заставить работать на вас.

Гресбек по-прежнему молчит, он совершенно бесстрастен.

Микеш продолжает:

— А как насчет процессов по поводу тайного исповедования иудаизма? Вы заставляете нас целовать крест, когда костры уже сложены и горят, а теперь приходите и заявляете нам, что мы проделывали все это лишь ради собственной выгоды, оставшись точно такими же, как и были. — Он кивает в подтверждение собственных слов. — Что ж. Вас прислали сюда из Рима, чтобы покончить с нами. А венецианцы позволяют вам это сделать, более того, они помогают вам в этом предприятии. Они совсем обезумели и сами мостят дорогу к собственной гибели. Мы с вами это прекрасно понимаем. Здесь нет ни одного торговца, который не вел бы дела с моей семьей в течение последних пяти лет. Нет ни одного шакала из заседающих в совете, который не брал бы у нас взаймы. Без евреев Венеция потеряет все свои торговые маршруты: султан перережет их один за другим, ее дела заглохнут — этот город превратится в простую полоску на карте, зажатую между империями. Эти спесивые аристократишки станут простыми провинциальными дворянчиками.

Он вздыхает:

— Но так оно и есть. Если уж так они решили, вы прекрасно понимаете, ваше превосходительство, что мы не сдадимся без борьбы. Купцам, зависящим от моего кошелька, уже объявлено, что они должны прекратить всю торговлю с Востоком, пока власти не прекратят открытую травлю евреев. А что касается вас лично, если ваш старый знакомый сказал правду, мне кажется, кардиналу Караффе придется на этот раз обойтись без своего лучшего агента.

Гресбек, тяжело дыша, продолжает смотреть на негр и глазом не моргнув, в выражении его лица нет вызова, одна усталость.

Жуан поднимается и, размышляя, бродит туда-сюда.

— Вы чертовски хитры и изощренны, мой дорогой господин, и, без сомнения, можете понять, в чем я заинтересован.

Он вновь садится на свое место. Тишина. Лишь плеск волн и едва слышный звук шагов на палубе. Солнечный свет, проникая в два больших окна, освещает капитанскую каюту: стол, два кресла, койку.

Подняться на ноги стоит мне непомерных усилий. Гресбек бросает на меня безмятежный взгляд. Я сажусь на край стола, отодвинув карту Адриатики. Пришел мой черед.

— Преимущество того, что мы зашли так далеко, состоит в том, что нам больше не надо обманывать друг друга. В пятьдесят лет у меня больше не горит священный бунтарский огонь в крови, и я не спал две ночи. Усталость поможет мне высказаться ясно, сведя слова к минимуму. — Прижимаю пальцы к вискам, чтобы хоть как-то облегчить головную боль. — Твоему хозяину семьдесят пять лет. Возраст, в котором большая часть людей уже гниет под землей. Меня действительно интересует, что же этот мерзкий старикашка готовит себе, своим людям и всем нам. Меня интересует, какой же план он в действительности вынашивал все эти годы. Искоренить ересь? Наказать нищих за то, что они пытаются выпрашивать милостыню? Создать трибуналы инквизиции, чтобы контролировать даже мысли людей? Мне хотелось бы знать, с какой целью он сосредоточил в своих руках такую власть? И даже теперь, когда головы кардиналов-спиритуалистов летят одна за другой, а в Венеции начинается наступление на евреев, мне интересно почему. Тут дело не в деньгах сефардов, не в делах Светлейшей, не в сведении счетов с врагами-спиритуалистами. И даже не в Святом престоле, Генрих. До сих пор Караффа никогда не выдвигал своей кандидатуры на трон понтифика. На кону в этой игре нечто большее, чем все это, вместе взятое. Что-то, нависшее черной тенью над нашими головами. Чтобы понять, что же здесь происходит, мы должны знать его план, и знать до конца.

Под усами Гресбека играет улыбка, в которой нет вызова.

Хрипло вздохнув, он начинает глубоким голосом:

— План. Тот, над которым Караффа работал всю свою жизнь. Та фраза, которая звучит и в проповеди последнего сельского священника, и написана на флагах армий, и на мечах завоевателей Нового Света, и на фасадах приходских церквей, и на кафедрах. — Эти слова звучат твердо, словно падают камни. — К вящей славе Господней.

Он слегка наклоняет голову:

— Установить порядок во всем мире. Позволить церкви святого Петра оставаться верховным судьей, решающим судьбы отдельных людей и целых народов. Лучше всех остальных Караффа понял, что лежало в основе ее тысячелетней власти. Простая мысль — страх перед Богом. Сложный и гигантский аппарат, который вобьет эту мысль в головы и в поступки людей. Распространять эту идею, контролировать развитие мысли, следить за всем, что творится в душах и в разумах, контролировать все, натравливать инквизицию на любую попытку преодолеть этот страх. Караффа взял на себя непосильную для человека ношу — обновить основы этой власти в свете наступления нового времени. Он намерен искоренить все недостатки в организации церкви, обратив их в ее сильные стороны. Лютер был и самым непримиримым его противником, и самым надежным его союзником. Не отвергая страх перед Богом, этот августинский священник дал всем понять: перемены необходимы. Первыми это поняли самые умные люди, такие как Караффа, такие как Пол, как основатели новых монашеских орденов. Лишь они одни участвуют в этой игре уже более тридцати лет. Караффе пришлось ответить соответствующим оружием на вызов, брошенный Лютером. И это породило конфликт: Пол и спиритуалисты хотели выступить посредниками лишь для того, чтобы сохранить единство христианского мира. А Караффа — нет. Он предпочел предоставить протестантов их собственной судьбе, но не допустить появления ни малейшей трещины в абсолютной власти Церкви: он был вынужден отвечать лютеранам ударом на удар, заботиться о чистоте собственных рядов и создавать новые институты, которые смогут ответить на брошенный вызов. Если бы спиритуалисты одержали победу, для Рима это означало бы потерю абсолютной власти. Если какому-то священнику или даже простому мирянину, такому, как Кальвин, было бы дозволено на равных дискутировать с Отцами Церкви, что стало бы с тысячелетним порядком? Что стало бы с Римско-католической церковью? Что произошло бы с Планом?

Гресбек останавливается, совершенно изможденный.

Микеш больше не в силах сдерживаться:

— Хотя мы и зашли так далеко, мой уважаемый господин, я позволю себе задать вопрос немного из другой области. Что стало бы с нами?

Тот же ледяной тон:

— Вами бы пожертвовали.

Я смотрю ему прямо в глаза:

— К вящей славе Господней.

— Вот именно. И на этот раз, герр Микеш, все будет совсем не так, как в Португалии, или в Испании, или в Нижних Землях. На этот раз с вами покончат раз и навсегда. Дело донны Беатрис уже запущено в производство; ее будут судить всего через пару дней. Венецианцев интересуют только ваши деньги. Караффа жаждет продемонстрировать власть инквизиции. Он желает лишить вас сил, создать вокруг вас пустыню и раздавить вас. Но так, чтобы это стало уроком для всех. Вы не сможете купить свободу, как делали в прошлом: люди Караффы неподкупны. Им поручена миссия, а свою работу они делают очень хорошо. Торговцам не испугать их бойкотом — они попросту ничего не значат. Вы правы: Венеция нанесет себе непоправимый ущерб. Но тот, кто не приспособится к новым временам, обречен на гибель.

Жуан почернел, он, выпрямившись, сидит на своем стуле, как статуя из красного дерева, не произнося ни слова.

Гресбек вновь обращается ко мне:

— И твоих анабаптистов сметут. Всех до единого.

— Невозможно.

— Идея Тициана была прекрасно продумана. Но совершенных планов не существует: довериться не тому человеку — обычная ошибка, за которую всегда приходится расплачиваться.

У меня в животе спазм.

— Две недели назад Пьетро Манельфи сдался инквизитору Болоньи. У него действительно превосходная память. Он выдал нам все имена, профессии и адреса членов секты. Естественно, он рассказал и о Тициане. Если он и в дальнейшем будет столь же полезен, то, возможно, заслужит прощение.

Я глубоко вдыхаю: в голове все перепуталось. Потом возникает предчувствие.

— Ты с ним встречался.

Он кашляет:

— Некоторое время я был на возбужденном против него процессе: я надеялся, что он выведет меня на тебя. Едва узнав эту новость, я поспешил в Болонью. И как раз успел встретиться с ним, так как Леандро Альберти, главный инквизитор, уже решил передать его в Рим, чтобы не брать на себя ответственность, расследуя столь важное дело. В данный момент Манельфи повторяет свои признания перед конгрегацией «Святой службы». Дни всех тех, кого он повторно крестил в эти годы, сочтены. — Взгляд его серых глаз перемещается с меня на Жуана. — А вы молодцы. Печатать «Благодеяние Христа», установить контакты со всеми этими интеллектуалами. Удар Понтормо оказался просто восхитительным. Анабаптизм был настолько абсурдной идеей, что она могла сработать. Но вам не удалось сделать этого. Не удалось, так как вы пошли против Караффы.

Жуан элегантным жестом моментально вытаскивает шпагу из ножен:

— Тогда, ваше превосходительство, позвольте мне по крайней мере получить удовольствие, лично отправив вас в преисподнюю, лишив возможности насладиться лицезрением плодов собственного труда.

Гресбек неподвижен. Он даже не смотрит на лезвие.

Я поднимаю руку:

— Нет. Ты нам еще не все сказал. Ты знал, какая судьба тебя ожидает, ты знал это уже тогда, когда посмотрел мне в глаза. Ты можешь молчать. Ты можешь ничего не сказать и встретить свою смерть, заставив нас всех страдать от неуверенности.

Он улыбается:

— Мое время истекло, Герт. Как только евреев поставят на колени, Караффа прикажет убить меня. Я слишком много знаю.

— Но ведь есть еще что-то, так?

— Не существует превосходных планов. Не бывает ни одной интриги, застрахованной от непредвиденных обстоятельств. Неожиданности случаются всегда: мелочь, которая может разрушить все в последний момент из-за того, что о ней забыли или не обратили на нее должного внимания, внезапно превращается в ключ, с помощью которого можно разобрать весь механизм.

Жуан опускает шпагу:

— О чем вы говорите?

Гресбек:

— И у меня больше нет прежнего огня в крови, Герт. Я уже мертв. Покончишь ли со мной ты или наемные убийцы Караффы — не слишком большая разница. Всю свою жизнь я выполнял приказы. Но я все же могу позволить себе другой конец, чем тот, что ждет меня за ближайшим углом. Я могу предоставить эту привилегию тебе, капитан Герт, сопернику и врагу всей моей жизни.

— Почему?

— Потому что мы две стороны одной и той же монеты, потому что мы оба сражались на одной и той же войне, и никто из нас не вышел победителем. На поле боя господствует Караффа, надежды голодранцев растоптаны в грязи, но даже Коэле должен уйти со сцены.

На этот раз улыбаюсь я: слова слетают с моего языка легко, словно сами собой:

— Ты ошибаешься, Генрих. Хотя в это довольно легко поверить, мы с тобой совершенно не похожи друг на друга. Ты сражался на чужой войне, всегда подчинялся приказам, выполнял свою часть чьего-то Плана. Ты кому-то служил всю свою жизнь ради цели, воплощения которой в жизнь ты так и не увидишь — и в этом твое поражение. Ты сам не сражался на поле боя, как тысячи нищих и еретиков, боровшихся против своих господ и против власти Рима. У тебя ничего не осталось — даже удовлетворения от того, что ты сделал. Именно поэтому ты и должен дать мне последний шанс, потому что это и твой последний шанс вернуть себе жизнь, которую ты продал другому.

Он долго молчит. Наконец его рука скользит под куртку, и он вручает мне лист бумаги.

— Манельфи выдал нам не только имена своих собратьев по вере. Встретившись с инквизитором, он рассказал одну историю. Историю о еретике, путешествовавшем по округе и повторно крестящем людей, и о кардинале, впоследствии ставшем папой. История, которая, если будет услышана нужными людьми, разрушит весь План Караффы.

* * *

Et in primis interrogatus de quis eum initiavit doctrinae anabaptistae, respondit: [105]

Во Флоренции Тициан начал проповедовать мне анабаптистскую доктрину и повторно окрестил меня, заявив мне, что я не был действительно крещен в детстве, потому что тогда я не верил. Он рассказал мне о древнем поверье анабаптистов, по которому христиане не могут становиться судьями или господами, владеть принципатами или царствами. Это первый принцип анабаптизма. Но анабаптисты не отрицают божественного происхождения Христа, как и новых статей, принятых на Соборе, который проходил в Венеции, как я уже говорил.

Вышеупомянутый Тициан заявил, что анабаптисты пользуются благосклонностью Нашего господина Юлия III и что он может доказать это, так как встречался с ним до его избрания папой.

Interrogatus an credat dictum Ticianum convenisse ad cardinalem Ioannem Mariam Del Monte, respondit: [106]

Вышеупомянутый Тициан рассказывал мне, что проговорил с Его Преосвященством, кардиналом, целую ночь, обсуждая различные вопросы. И, в частности, печально известную книжонку «Благодеяние Христа» и ее автора, монаха Бенедетто Фонтанини из Мантуи. Тициан сказал мне, что спросил Его Преосвященство относительно содержания ереси в этой книге, и Его Преосвященство согласился с ним, что никакой ереси в ней нет. Item: [107] он попросил Его Преосвященство заступиться за вышеупомянутого Фонтанини, сидящего в карцере в Падуе, настаивая на его невиновности. Тот распорядился, чтобы Фонтанини освободили, и я поверил рассказу Тициана.

Item: Тициан — на короткой ноге со многими интеллектуалами, придворными и даже знатными господами, он пытался их всех убедить в преимуществах анабаптистской доктрины и в пользе, представляемой ставшей притчей во языцех книжонки «Благодеяние Христа». Это он проделал во Флоренции с придворными Козимо де Медичи, а также в Ферраре с принцессой Ренатой д'Эсте.

Item: подобная попытка убедить в угодности Господу анабаптистской доктрины была предпринята Тицианом, названным в моей исповеди, фамилии которого я не знаю, и в отношении Святого Отца. И по этой причине я знаю, что именно он принес анабаптистскую доктрину в Италию и постоянно путешествует по округе, проповедуя и обучая этой доктрине.

Он ждет, пока Жуан закончит читать.

— Эта самая удивительная часть исповеди Манельфи, признания, сделанного Пьетро Манельфи Леандро Альберти, инквизитору Болоньи. Один ее экземпляр уже попал в Рим вместе с самим раскаявшимся, и можете не сомневаться, он будет изъят одним из людей Караффы, как только попадется ему на глаза. Второй экземпляр с подписями допрашиваемого и допрашивающего я получил от того же Альберти с заданием доставить его Караффе собственноручно. Я скопировал этот отрывок перед тем, как положить все досье в филиал Фуггеров в Немецком Фондако. Это, без сомнения, самый ценный депозит, когда-либо хранившийся в их сейфах, и, к счастью, они даже не подозревают об этом. Там черным по белому написано, что человек, разыскиваемый всей инквизицией, баптист Тициан, имел возможность сблизиться с кардиналом дель Монте до его избрания папой и убедить его в отсутствии ереси в «Благодеянии Христа» до такой степени, что побудил его способствовать освобождению его автора. Фонтанини действительно покинул карцер благодаря вмешательству кого-то из сильных мира сего. Глава ордена бенедиктинцев близко знаком с папой дель Монте. Это может послужить убедительным доказательством правдивости рассказа.

Мой смех звучит, как еще одно подтверждение.

— Как ни абсурдно все это звучит, но так оно и есть.

Микеш все еще в недоумении:

— Но я не понимаю, почему же эта исповедь настолько ценна.

Гресбек отвечает совершенно серьезно:

— Гисльери со своими дружками прижимают к ногтю спиритуалистов одного за другим, как ответственных за распространение «Благодеяния Христа» в собственных епархиях. Караффа на Тридентском соборе открыто обвинил их в том, что они не только не препятствовали его распространению, но и во многих случаях способствовали ему. Как вы думаете, что произойдет, если сами инквизиторы узнают об интересе папы к автору и к содержанию «Благодеяния Христа»? Что случится, если кардиналы, находящиеся под следствием, услышат о существовании подобного свидетельства и сумеют защититься от выдвинутых против них обвинений?

Жуан нависает над столом:

— Караффе несдобровать. Но кто гарантирует, что подобный документ действительно существует?

— Ни вам, ни мне нечего терять.

 

ГЛАВА 43

Венеция, 5 ноября 1551 года

Двух дней бодрствования и всего восьми часов сна для пятидесятилетнего больного старика вполне достаточно, чтобы не суметь правильно зашнуровать камзол. Лишь с третьей попытки мне наконец удается справиться с этим будничным делом. Скапливаю в себе возбуждение, необходимое для того, чтобы справиться с усталостью.

Гресбек уже в прихожей, завернутый в плащ, он прислонился спиной к комоду с запрокинутой назад головой. Он глубоко дышит, словно пытаясь сконцентрироваться. Огнестрельного оружия у него не будет. Только кинжал. Он стар так же, как и я. Я могу ему доверять.

Пульсирующая боль в запястье, постоянно плотно забинтованном тонкой яркой восточной тканью, сложенной несколько раз так, чтобы она стала шириной с ладонь. Она закрывает чуть меньше половины предплечья.

Он войдет в агентство, не вызвав подозрений. У него там карт-бланш — Фуггер знает, с кем иметь дело.

Тонкие перчатки из черной кожи, мягкой и блестящей, подаренные мне юным Бернардо Микешем.

Таковы уж превратности судьбы — сведение счетов происходит совсем не так, как ожидаешь. Бросаю взгляд на свое отражение в роскошном зеркале — высотой в мой рост, но в два раза шире — в резиденции Микешей в самом конце Джудекки. Совсем не то, что ты хотел там увидеть. Редкая седая борода обрамляет мое лицо.

Он пробудет внутри ровно столько, сколько нужно, чтобы забрать досье: никаких рассюсюкиваний.

Из-за старой горбинки кончик моего носа немного смещен влево. Волосы забраны назад и смазаны маслом — подарком донны Беатрис. Пистолеты скрещены за поясом, я провожу рукой по рукоятке ножа, закрепленного за спиной.

Он выйдет ко мне и передаст мне небольшую полотняную сумку с документом внутри.

Прикрываю свое оружие, перекинув полу плаща через плечо. Взгляд на Генриха, отражающегося в зеркале — он в той же позе.

Себастьяно ждет нас в лодке.

После обмена мы выйдем с противоположной стороны Фондако к Большому каналу. Оттуда — в «Карателло». Затем — на материк.

Неожиданно появляется Жуан, и все становится на свои места. Кивок Гресбеку — мы отправляемся.

Мы поворачиваем в Рио-дель-Вин между куполами Сан Марко и колокольней Сан Дзаккария. Себастьяно правит лодкой, мы с Гресбеком сидим напротив друг друга. Он долго массирует шею, чтобы снять мышечное напряжение. Ни у кого не возникает необходимости говорить. С широкого речного русла мы сворачиваем в узкую, постоянно извивающуюся Рио-ди-Сан-Северо. Мы проходим под несколькими мостами, пока не попадаем в реку Сан-Джованни, потом налево, туда, где открывается канал, и все время прямо.

Едва очутившись на твердой земле, мы во весь дух помчимся к Тренто, поднимаясь по долине Бренты. Два дня галопом, останавливаясь лишь для смены лошадей, в сопровождении лучши