Полное собрание стихотворений

Блок Александр Александрович

Стихотворения 1905 года

 

 

«Шли на приступ. Прямо в грудь…»

Шли на приступ. Прямо в грудь Штык наточенный направлен. Кто-то крикнул: «Будь прославлен.» Кто-то шепчет: «Не забудь!» Рядом пал, всплеснув руками, И над ним сомкнулась рать. Кто-то бьется под ногами, Кто – не время вспоминать... Только в памяти веселой Где-то вспыхнула свеча. И прошли, стопой тяжелой Тело теплое топча... Ведь никто не встретит старость — Смерть летит из уст в уста... Высоко пылает ярость, Даль кровавая пуста... Что же! громче будет скрежет, Слаще боль и ярче смерть! И потом – земля разнежит Перепуганную твердь.

Январь 1905

 

«Улица, улица…»

Улица, улица... Тени беззвучно спешащих Тело продать, И забвенье купить, И опять погрузиться В сонное озеро города – зимнего холода. Спите. Забудьте слова лучезарных. О, если б не было в окнах Светов мерцающих! Штор и пунцовых цветочков! Лиц, наклоненных над скудной работой! Всё тихо. Луна поднялась. И облачных перьев ряды Разбежались далёко.

Январь 1905

 

Болотные чертенятки

Я прогнал тебя кнутом В полдень сквозь кусты, Чтоб дождаться здесь вдвоем Тихой пустоты. Вот – сидим с тобой на мху Посреди болот. Третий – месяц наверху — Искривил свой рот. Я, как ты, дитя дубрав, Лик мой также стерт. Тише вод и ниже трав — Захудалый черт. На дурацком колпаке Бубенец разлук. За плечами – вдалеке — Сеть речных излук... И сидим мы, дурачки, — Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед. Зачумленный сон воды, Ржавчина волны... Мы – забытые следы Чьей-то глубины...

Январь 1905

 

«Я живу в отдаленном скиту…»

Я живу в отдаленном скиту В дни, когда опадают листы. Выхожу – и стою на мосту, И смотрю на речные цветы. Вот – предчувствие белой зимы: Тишина колокольных высот... Та, что нынче читала псалмы, — Та монахиня, верно, умрет. Безначально свободная ширь, Слишком радостной вестью дыша, Подошла – и покрыла Псалтирь, И в страницах осталась душа. Как свеча, догорала она, Вкруг лица улыбалась печаль. Долетали слова от окна, Но сквозила за окнами даль... Уплывали два белых цветка — Эта легкая матовость рук... Мне прозрачная дева близка В золотистую осень разлук... Но живу я в далеком скиту И не знаю для счастья границ. Тишиной провожаю мечту. И мечта воздвигает Царицу.

Январь 1905

 

Повесть

В окнах, занавешенных сетью мокрой пыли, Темный профиль женщины наклонился вниз. Серые прохожие усердно проносили Груз вечерних сплетен, усталых стертых лиц. Прямо перед окнами – светлый и упорный — Каждому прохожему бросал лучи фонарь. И в дождливой сети – не белой, не черной — Каждый скрывался – не молод и не стар. Были как виденья неживой столицы — Случайно, нечаянно вступающие в луч. Исчезали спины, возникали лица, Робкие, покорные унынью низких туч. И – нежданно резко – раздались проклятья, Будто рассекая полосу дождя: С головой открытой – кто-то в красном платье Поднимал на воздух малое дитя... Светлый и упорный, луч упал бессменный — И мгновенно женщина, ночных веселий дочь, Бешено ударилась головой о стену, С криком исступленья, уронив ребенка в ночь... И столпились серые виденья мокрой скуки. Кто-то громко ахал, качая головой. А она лежала на спине, раскинув руки, В грязно-красном платье, на кровавой мостовой. Но из глаз открытых – взор упорно-дерзкий Всё искал кого-то в верхних этажах... И нашел – и встретился в окне у занавески С взором темной женщины в узорных кружевах. Встретились и замерли в беззвучном вопле взоры, И мгновенье длилось... Улица ждала... Но через мгновенье наверху упали шторы, А внизу – в глазах открытых – сила умерла. Умерла – и вновь в дождливой сети тонкой Зычные, нестройные звучали голоса. Кто-то поднял на руки кричащего ребенка И, крестясь, украдкой утирал глаза... Но вверху сомнительно молчали стекла окон. Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя Кто-то гладил бережно ребенку мокрый локон. Уходил тихонько. И плакал, уходя.

Январь 1905

 

Твари весенние

(Из альбома «Kindisch

…»

[11]

Т. Н. Гиппиус)

Золотисты лица купальниц. Их стебель влажен. Это вышли молчальницы Поступью важной В лесные душистые скважины. Там, где проталины, Молчать повелено, И весной непомерной взлелеяны Поседелых туманов развалины. Окрестности мхами завалены. Волосы ночи натянуты туго на срубы И пни. Мы в листве и в тени Издали начинаем вникать в отдаленные грубы Приближаются новые дни. Но пока мы одни, И молчаливо открыты бескровные губы Чуда! о, чуда! Тихонько дым Поднимается с пруда... Мы еще помолчим. Утро сонной тропою пустило стрелу, Но одна – на руке, опрокинутой в высь, Ладонью в стволистую мглу — Светляка подняла... Оглянись: Где ты скроешь зеленого света ночную иглу? Нет, светись, Светлячок, молчаливой понятный! Кусочек света, Клочочек рассвета... Будет вам день беззакатный! С ночкой вы не радели — Вот и всё ушло... Ночку вы не жалели — И становится слишком светло. Будете маяться, каяться, И кусаться, и лаяться, Вы, зеленые, крепкие, малые, Твари милые, небывалые. Туман клубится, проносится По седым прудам. Скоро каждый чертик запросится Ко Святым Местам.

19 февраля 1905

 

«Иду – и всё мимолетно…»

Иду – и всё мимолетно. Вечереет – и газ зажгли. Музыка ведет бесповоротно, Куда глядят глаза мои. Они глядят в подворотни, Где шарманщик вздыхал над тенью своей. Не встречу ли оборотня? Не увижу ли красной подруги моей? Смотрю и смотрю внимательно, Может быть, слишком упорно еще... И – внезапно – тенью гадательной — Вольная дева в огненном плаще!.. В огненном! Выйди за поворот: На глазах твоих повязка лежит еще... И она тебя кольцом неразлучным сожмет В змеином логовище.

9 марта 1905

 

Песенка

Она поет в печной трубе. Ее веселый голос тонок. Мгла опочила на тебе. За дверью плачет твой ребенок. Весна, весна! Как воздух пуст! Как вечер непомерно скуден! Вон – тощей вербы голый куст — Унылый призрак долгих буден. Вот вечер кутает окно Сплошными белыми тенями. Мое лицо освещено Твоими страшными глазами. Но не боюсь смотреть в упор, В душе – бездумность и беспечность! Там – вихрем разметен костер, Но искры улетели в вечность... Глаза горят, как две свечи. О чем она тоскует звонко? Поймем. Не то пронзят ребенка Безумных глаз твоих мечи.

9 апреля 1905

 

Легенда

Господь, ты слышишь? Господь, простишь ли? — Весна плыла высоко в синеве. На глухую улицу в полночь вышли Веселые девушки. Было – две. Но Третий за ними – за ними следом Мелькал, неслышный, в луче фонаря. Он был неведом... одной неведом: Ей казалось... казалось, близка заря. Но синей и синее полночь мерцала, Тая, млея, сгорая полношумной весной. И одна сказала... «Ты слышишь? – сказала. — О, как страшно, подруга... быть с тобой» И была эта девушка в белом... в белом, А другая – в черном... Твоя ли дочь? И одна – дрожала слабеньким телом, А другая – смеялась, бежала в ночь... Ты слышишь, господи? Сжалься! О, сжалься! Другая, смеясь, убежала прочь... И на улице мертвой, пустынной остались. Остались... Третий, она и ночь. Но, казалось, близко... Казалось, близко Трепетно бродит, чуть белеет заря... Но синий полог упал так низко И задернул последний свет фонаря. Был синий полог. Был сумрак долог. И ночь прошла мимо них, пьяна. И когда в траве заблестел осколок, Она осталась совсем одна. И первых лучей протянулись нити, И слабые руки схватили нить... Но уж город, гудя чредою событий, Где-то там, далеко, начал жить... Был любовный напиток – в красной пачке кредиток И заря испугалась. Но рукою Судьбы Кто-то городу дал непомерный избыток, И отравленной пыли полетели столбы. Подходили соседи и шептались докучно. Дымно-сизый старик оперся на костыль — И кругом стало душно... А в полях однозвучно Хохотал Невидимка – и разбрасывал пыль В этом огненном смерче обняла она крепче Пыльно-грязной земли раскаленную печь... Боже правый! Соделай, чтобы твердь стала легче! Отврати твой разящий и карающий меч! И откликнулось небо: среди пыли и давки Появился архангел с убеленной рукой: Всем казалось – он вышел из маленькой лавки, И казалось, что был он – перепачкан мукой... Но уж твердь разрывало. И земля отдыхала. под дождем умолкала песня дальних колес... И толпа грохотала. И гроза хохотала. Ангел белую девушку в дом свой унес.

5 апреля 1905

 

«Ты в поля отошла без возврата…»

Ты в поля отошла без возврата. Да святится Имя Твое! Снова красные копья заката Протянули ко мне острие. Лишь к Твоей золотой свирели В черный день устами прильну. Если все мольбы отзвенели, Угнетенный, в поле усну. Ты пройдешь в золотой порфире — Уж не мне глаза разомкнуть. Дай вздохнуть в этом сонном мире, Целовать излучённый путь... О, исторгни ржавую душу! Со святыми меня упокой, Ты, Держащая море и сушу Неподвижно тонкой Рукой!

16 апреля 1905

 

«Я вам поведал неземное…»

Я вам поведал неземное. Я всё сковал в воздушной мгле. В ладье – топор. В мечте – герои. Так я причаливал к земле. Скамья ладьи красна от крови Моей растерзанной мечты, Но в каждом доме, в каждом крове Ищу отважной красоты. Я вижу: ваши девы слепы, У юношей безогнен взор. Назад! Во мглу! В глухие склепы' Вам нужен бич, а не топор! И скоро я расстанусь с вами, И вы увидите меня Вон там, за дымными горами, Летящим в облаке огня!

16 апреля 1905

 

Невидимка

Веселье в ночном кабаке. Над городом синяя дымка. Под красной зарей вдалеке Гуляет в полях Невидимка. Танцует над топью болот, Кольцом окружающих домы, Протяжно зовет и поет На голос, на голос знакомый. Вам сладко вздыхать о любви, Слепые, продажные твари? Кто небо запачкал в крови? Кто вывесил красный фонарик? И воет, как брошенный пес, Мяучит, как сладкая кошка, Пучки вечереющих роз Швыряет блудницам в окошко.. И ломится в черный притон Ватага веселых и пьяных, И каждый во мглу увлечен Толпой проституток румяных... В тени гробовой фонари, Смолкает над городом грохот... На красной полоске зари Беззвучный качается хохот... Вечерняя надпись пьяна Над дверью, отворенной в лавку.. Вмешалась в безумную давку С расплеснутой чашей вина На Звере Багряном – Жена.

16 апреля 1905

 

Болотный попик

На весенней проталинке За вечерней молитвою – маленький Попик болотный виднеется. Ветхая ряска над кочкой Чернеется Чуть заметною точкой. И в безбурности зорь красноватых Не видать чертенят бесноватых, Но вечерняя прелесть Увила вкруг него свои тонкие руки. Предзакатные звуки, Легкий шелест. Тихонько он молится, Улыбается, клонится, Приподняв свою шляпу. И лягушке хромой, ковыляющей, Травой исцеляющей Перевяжет болящую лапу. Перекрестит и пустит гулять: «Вот, ступай в родимую гать. Душа моя рада Всякому гаду И всякому зверю И о всякой вере». И тихонько молится, Приподняв свою шляпу, За стебель, что клонится, За больную звериную лапу, И за римского папу. Не бойся пучины тряской — Спасет тебя черная ряска.

17 апреля 1905

 

«На весеннем пути в теремок…»

На весеннем пути в теремок Перелетный вспорхнул ветерок, Прозвенел золотой голосок. Постояла она у крыльца, Поискала дверного кольца, И поднять на посмела лица. И ушла в синеватую даль, Где дымилась весенняя таль, Где кружилась над лесом печаль Там – в березовом дальнем кругу — Старикашка сгибал из березы дугу И приметил ее на лугу. Закричал и запрыгал на пне: «Ты, красавица, верно, ко мне' Стосковалась в своей тишине!» За корявые пальцы взялась, С бородою зеленой сплелась И с туманом лесным поднялась Так тоскуют они об одном, Так летают они вечерком, Так венчалась весна с колдуном.

24 апреля 1905

 

«Вот на тучах пожелтелых…»

Вот на тучах пожелтелых Отблеск матовой свечи. Пробежали в космах белых Черной ночи трубачи. Пронеслась, бесшумно рея, Птицы траурной фата. В глуби меркнущей аллеи Зароилась чернота. Разметались в тучах пятна, Заломились руки Дня. Бездыханный, необъятный Истлевает без огня. Кто там встанет с мертвым глазом И серебряным мечом? Невидимкам черномазым Кто там будет трубачом?

28 мая 1905

 

Война

Вот поднялась. В железных лапах Визжит кровавой смерти весть. В горах, в долинах, на этапах Щетиной заметалась месть. Не в силах мстительная гордость Противостать тому кольцу, Чьи равнодушие и твердость Встречают смерть лицом к лицу. И вот в парах и тучах тучных, Гремя вблизи, свистя вдали, Она краями крыльев звучных Пускает ко дну корабли. Но в воплях исполинской бури, В мечте бойца, в его крови, Одушевительница фурий — Она вздыхает о Любви.

28 мая 1905

 

Влюбленность

Королевна жила на высокой горе, И над башней дымились прозрачные сны облаков. Темный рыцарь в тяжелой кольчуге шептал о любви на заре, В те часы, когда Рейн выступал из своих берегов Над зелеными рвами текла, розовея, весна. Непомерность ждала в синевах отдаленной черты. И влюбленность звала – не дала отойти от окна, Не смотреть в роковые черты, оторваться от светлой мечты «Подними эту розу», – шепнула – и ветер донес Тишину улетающих лат, бездыханный ответ. «В синем утреннем небе найдешь Купину расцветающих роз», — Он шепнул, и сверкнул, и взлетел, и она полетела вослед. И за облаком плыло и пело мерцание тьмы, И влюбленность в погоне забыла, забыла свой щит. И она, окрылясь, полетела из отчей тюрьмы — На воздушном пути королевна полет свой стремит Уж в стремнинах туман, и рога созывают стада, И заветная мгла протянула плащи и скрестила мечи, И вечернюю грусть тишиной отражает вода, И над лесом погасли лучи. Не смолкает вдали властелинов борьба, Распри дедов над ширью земель. Но различна Судьба: здесь – мечтанье раба, Там – воздушной Влюбленности хмель. И в воздушный покров улетела на зов Навсегда... О, Влюбленность! Ты строже Судьбы! Повелительней древних законов отцов! Слаще звука военной трубы!

3 июня 1905

 

«Она веселой невестой была…»

Она веселой невестой была. Но смерть пришла. Она умерла. И старая мать погребла ее тут. Но церковь упала в зацветший пруд. Над зыбью самых глубоких мест Плывет один неподвижный крест. Миновали сотни и сотни лет, А в старом доме юности нет. И в доме, уставшем юности ждать, Одна осталась старая мать. Старуха вдевает нити в иглу. Тени нитей дрожат на светлом полу. Тихо, как будет. Светло, как было. И счет годин старуха забыла. Как мир, стара, как лунь, седа. Никогда не умрет, никогда, никогда... А вдоль комодов, вдоль старых кресел Мушиный танец всё так же весел, И красные нити лежат на полу, И мышь щекочет обои в углу. В зеркальной глуби – еще покой С такой же старухой, как лунь, седой. И те же нити, и те же мыши, И тот же образ смотрит из ниши — В окладе темном – темней пруда, Со взором скромным – всегда, всегда... Давно потухший взгляд безучастный, Клубок из нитей веселый, красный... И глубже, и глубже покоев ряд, И в окна смотрит всё тот же сад, Зеленый, как мир; высокий, как ночь, Нежный, как отошедшая дочь... «Вернись, вернись. Нить не хочет тлеть. Дай мне спокойно умереть».

3 июня 1905 (1915)

 

«Полюби эту вечность болот:…»

Полюби эту вечность болот: Никогда не иссякнет их мощь. Этот злак, что сгорел, – не умрет. Этот куст – без истления – тощ. Эти ржавые кочки и пни Знают твой отдыхающий плен. Неизменно предвечны они, — Ты пред Вечностью полон измен. Одинокая участь светла. Безначальная доля свята. Это Вечность Сама снизошла И навеки замкнула уста.

Июнь 1905

 

«Белый конь чуть ступает усталой ногой…»

Белый конь чуть ступает усталой ногой, Где бескрайная зыбь залегла. Мне болотная схима – желанный покой, Будь ночлегом, зеленая мгла! Алой ленты Твоей надо мной полоса, Бьется в ноги коня змеевик, На горе безмятежно поют голоса, Всё о том, как закат Твой велик. Закатилась Ты с мертвым Твоим женихом, С палачом раскаленной земли. Но сквозь ели прощальный Твой луч мне знаком? Тишина Твоя дремлет вдали. Я с Тобой – навсегда, не уйду никогда, И осеннюю волю отдам. В этих впадинах тихая дремлет вода, Запирая ворота безумным ключам. О, Владычица дней! алой лентой Твоей Окружила Ты бледно-лазоревый свод! Знаю, ведаю ласку Подруги моей — Старину озаренных болот.

Июнь 1905, Новоселки

 

«Болото – глубокая впадина…»

Болото – глубокая впадина Огромного ока земли. Он плакал так долго, Что в слезах изошло его око И чахлой травой поросло. Но сквозь травы и злаки И белый пух смежённых ресниц — Пробегает зеленая искра, Чтобы снова погаснуть в болоте. И тогда говорят в деревнях Неизвестно откуда пришедшие Колдуны и косматые ведьмы: «Это шутит над вами болото. Это манит вас темная сила». И когда они так говорят, Старики осеняются знаменьем крестным, Пожилые – смеются, А у девушек – ясно видны За плечами белые крылья.

Июнь 1905

 

«Не строй жилищ у речных излучин…»

Не строй жилищ у речных излучин, Где шумной жизни заметен рост. Поверь, конец всегда однозвучен, Никому не понятен и торжественно прост. Твоя участь тиха, как рассказ вечерний, И душой одинокой ему покорись. Ты иди себе, молча, к какой хочешь вечерне, Где душа твоя просит, там молись. Кто придет к тебе, будь он, как ангел, светел, Ты прими его просто, будто видел во сне, И молчи без конца, чтоб никто не заметил, Кто сидел на скамье, промелькнул в окне. И никто не узнает, о чем молчанье, И о чем спокойных дум простота. Да. Она придет. Забелеет сиянье. Без вины прижмет к устам уста.

Июнь 1905

 

«Потеха! Рокочет труба…»

Потеха! Рокочет труба, Кривляются белые рожи, И видит на флаге прохожий Огромную надпись: «Судьба». Палатка. Разбросаны карты. Гадалка, смуглее июльского дня, Бормочет, монетой звеня, Слова слаще звуков Моцарта. Кругом – возрастающий крик, Свистки и нечистые речи, И ярмарки гулу – далече В полях отвечает зеленый двойник. В палатке всё шепчет и шепчет, И скоро сливаются звуки, И быстрые смуглые руки Впиваются крепче и крепче... Гаданье! Мгновенье! Мечта!.. И, быстро поднявшись, презрительным жестом Встряхнула одеждой над проклятым местом; Гадает... и шепчут уста. И вновь завывает труба, И в памяти пыльной взвиваются речи, И руки... и плечи... И быстрая надпись: «Судьба»!

Июль 1905

 

Старушка и чертенята

Побывала старушка у Троицы И всё дальше идет, на восток. Вот сидит возле белой околицы, Обвевает ее вечерок. Собрались чертенята и карлики, Только диву даются в кустах На костыль, на мешок, на сухарики, На усталые ноги в лаптях. «Эта странница, верно, не рада нам — Приложилась к мощам – и свята; Надышалась божественным ладаном, Чтобы видеть Святые Места. Чтоб идти ей тропинками злачными, На зеленую травку присесть... Чтоб высоко над елями мрачными Пронеслась золотистая весть...» И мохнатые, малые каются, Умиленно глядят на костыль, Униженно в траве кувыркаются, Поднимают копытцами пыль: «Ты прости нас, старушка ты божия, Не бери нас в Святые Места! Мы и здесь лобызаем подножия Своего, полевого Христа. Занимаются села пожарами, Грозовая над нами весна, Но за майскими тонкими чарами Затлевает и нам Купина...»

Июль 1905

 

У моря

Стоит полукруг зари. Скоро солнце совсем уйдет. – Смотри, папа, смотри, Какой к нам корабль плывет! – Ах, дочка, лучше бы нам Уйти от берега прочь... Смотри; он несет по волнам Нам светлым – темную ночь... – Нет, папа, взгляни разок, Какой на нем пестрый флаг! Ах, как его голос высок! Ах, как освещен маяк! – Дочка, то сирена поет. Берегись, пойдем-ка домой... Смотри: уж туман ползет: Корабль стал совсем голубой... Но дочка плачет навзрыд, Глубь морская ее манит, И хочет пуститься вплавь, Чтобы сон обратился в явь.

Июль 1905

 

Балаганчик

Вот открыт балаганчик Для веселых и славных детей, Смотрят девочка и мальчик На дам, королей и чертей. И звучит эта адская музыка, Завывает унылый смычок. Страшный черт ухватил карапузика, И стекает клюквенный сок.

Мальчик

Он спасется от черного гнева Мановением белой руки. Посмотри: огоньки Приближаются слева... Видишь факелы? видишь дымки? Это, верно, сама королева...

Девочка

Ах, нет, зачем ты дразнишь меня? Это – адская свита... Королева – та ходит средь белого дня, Вся гирляндами роз перевита, И шлейф ее носит, мечами звеня, Вздыхающих рыцарей свита. Вдруг паяц перегнулся за рампу И кричит: «Помогите! Истекаю я клюквенным соком! Забинтован тряпицей! На голове моей – картонный шлем! А в руке – деревянный меч!» Заплакали девочка и мальчик, И закрылся веселый балаганчик

Июль 1905

 

Поэт

Сидят у окошка с папой. Над берегом вьются галки. – Дождик, дождик! Скорей закапай! У меня есть зонтик на палке! – Там весна. А ты – зимняя пленница, Бедная девочка в розовом капоре... Видишь, море за окнами пенится? Полетим с тобой, девочка, за море. – А за морем есть мама? – Нет. – А где мама? – Умерла. – Что это значит? – Это значит: вон идет глупый поэт: Он вечно о чем-то плачет. – О чем? – О розовом капоре. – Так у него нет мамы? – Есть. Только ему нипочем: Ему хочется за море, Где живет Прекрасная Дама. – А эта Дама – добрая? – Да. – Так зачем же она не приходит? – Она не придет никогда: Она не ездит на пароходе. Подошла ночка, Кончился разговор папы с дочкой.

Июль 1905

 

Моей матери

Тихо. И будет всё тише. Флаг бесполезный опущен. Только флюгарка на крыше Сладко поет о грядущем. Ветром в полнебе раскинут, Дымом и солнцем взволнован, Бедный петух очарован, В синюю глубь опрокинут. В круге окна слухового Лик мой, как нимбом, украшен. Профиль лица воскового Правилен, прост и нестрашен. Смолы пахучие жарки, Дали извечно туманны... Сладки мне песни флюгарки: Пой, петушок оловянный!

Июль 1905

 

«Старость мертвая бродит вокруг…»

Старость мертвая бродит вокруг, В зеленях утонула дорожка. Я пилю наверху полукруг — Я пилю слуховое окошко. Чую дали – и капли смолы Проступают в сосновые жилки. Прорываются визги пилы, И летят золотые опилки. Вот последний свистящий раскол — И дощечка летит в неизвестность... В остром запахе тающих смол Подо мной распахнулась окрестность.. Всё закатное небо – в дреме, Удлиняются дольние тени, И на розовой гаснет корме Уплывающий кормщик весенний... Вот – мы с ним уплываем во тьму, И корабль исчезает летучий... Вот и кормщик – звездою падучей — До свиданья!... летит за корму...

Июль 1905

 

«В туманах, над сверканьем рос…»

В туманах, над сверканьем рос, Безжалостный, святой и мудрый, Я в старом парке дедов рос, И солнце золотило кудри. Не погасал лесной пожар, Но, гарью солнечной влекомый, Стрелой бросался я в угар, Целуя воздух незнакомый. И проходили сонмы лиц, Всегда чужих и вечно взрослых, Но я любил взлетанье птиц, И лодку, и на лодке весла. Я уплывал один в затон Бездонной заводи и мутной, Где утлый остров окружен Стеною ельника уютной. И там в развесистую ель Я доску клал и с нею реял, И таяла моя качель, И сонный ветер тихо веял. И было как на Рождестве, Когда игра давалась даром, А жизнь всходила синим паром К сусально-звездной синеве.

Июль 1905

 

Осенняя воля

Выхожу я в путь, открытый взорам, Ветер гнет упругие кусты, Битый камень лег по косогорам, Желтой глины скудные пласты. Разгулялась осень в мокрых долах, Обнажила кладбища земли, Но густых рябин в проезжих селах Красный цвет зареет издали. Вот оно, мое веселье, пляшет И звенит, звенит, в кустах пропав! И вдали, вдали призывно машет Твой узорный, твой цветной рукав. Кто взманил меня на путь знакомый, Усмехнулся мне в окно тюрьмы? Или – каменным путем влекомый Нищий, распевающий псалмы? Нет, иду я в путь никем не званый, И земля да будет мне легка! Буду слушать голос Руси пьяной, Отдыхать под крышей кабака. Запою ли про свою удачу, Как я молодость сгубил в хмелю... Над печалью нив твоих заплачу, Твой простор навеки полюблю... Много нас – свободных, юных, статных Умирает, не любя... Приюти ты в далях необъятных! Как и жить и плакать без тебя!

Июль 1905

Рогачевское шоссе

 

«Не мани меня ты, воля…»

Не мани меня ты, воля, Не зови в поля! Пировать нам вместе, что ли, Матушка-земля ? Кудри ветром растрепала Ты издалека, Но меня благословляла Белая рука... Я крестом касался персти, Целовал твой прах, Нам не жить с тобою вместе В радостных полях! Лишь на миг в воздушном мире Оглянусь, взгляну, Как земля в зеленом пире Празднует весну, — И пойду путем-дорогой, Тягостным путем — Жить с моей душой убогой Нищим бедняком.

Июль 1905

 

«Утихает светлый ветер…»

Утихает светлый ветер, Наступает серый вечер, Ворон канул на сосну, Тронул сонную струну. В стороне чужой и темной Как ты вспомнить обо мне? О моей любови скромной Закручинишься ль во сне? Пусть душа твоя мгновенна — Над тобою неизменна Гордость юная твоя, Верность женская моя. Не гони летящий мимо Призрак легкий и простой, Если будешь, мой любимый, Счастлив с девушкой другой... Ну, так с богом! Вечер близок, Быстрый лет касаток низок, Надвигается гроза, Ночь глядит в твои глаза.

21 августа 1905

 

«Оставь меня в моей дали…»

Оставь меня в моей дали. Я неизменен. Я невинен. Но темный берег так пустынен, А в море ходят корабли. Порою близок парус встречный, И зажигается мечта; И вот – над ширью бесконечной Душа чудесным занята. Но даль пустынна и спокойна — И я всё тот же – у руля, И я пою, всё так же стройно, Мечту родного корабля. Оставь же парус воли бурной Чужой, а не твоей судьбе: Еще не раз в тиши лазурной Я буду плакать о тебе.

Август 1905

 

«Осень поздняя. Небо открытое…»

Осень поздняя. Небо открытое, И леса сквозят тишиной. Прилегла на берег размытый Голова русалки больной. Низко ходят туманные полосы, Пронизали тень камыша. На зеленые длинные волосы Упадают листы, шурша. И опушками отдаленными Месяц ходит с легким хрустом и глядит, Но, запутана узлами зелеными, Не дышит она и не спит. Бездыханный покой очарован. Несказанная боль улеглась. И над миром, холодом скован, Пролился звонко-синий час.

Август 1905

 

«Девушка пела в церковном хоре…»

Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою. Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал, Как белое платье пело в луче. И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам, – плакал ребенок О том, что никто не придет назад.

Август 1905

 

«В лапах косматых и страшных…»

В лапах косматых и страшных Колдун укачал весну. Вспомнили дети о снах вчерашних, Отошли тихонько ко сну. Мама крестила рукой усталой, Никому не взглянула в глаза. На закате полоской алой Покатилась к земле слеза. «Мама, красивая мама, не плачь ты! Золотую птицу мы увидим во сне. Всю вчерашнюю ночь она пела с мачты, А корабль уплывал к весне. Он плыл и качался, плыл и качался, А бедный матросик смотрел на юг: Он друга оставил и в слезах надрывался, — Верно, есть у тебя печальный друг?» — «Милая девочка, спи, не тревожься, Ты сегодня другое увидишь во сне. Ты к вчерашнему сну никогда не вернешься: Одно и то же снится лишь мне...»

Август 1905

 

«Там, в ночной завывающей стуже…»

Там, в ночной завывающей стуже, В поле звезд отыскал я кольцо. Вот лицо возникает из кружев, Возникает из кружев лицо. Вот плывут ее вьюжные трели, Звезды светлые шлейфом влача, И взлетающий бубен метели, Бубенцами призывно бренча. С легким треском рассыпался веер, — Ах, что значит – не пить и не есть! Но в глазах, обращенных на север, Мне холодному – жгучая весть... И над мигом свивая покровы, Вся окутана звездами вьюг, Уплываешь ты в сумрак снеговый, Мой от века загаданный друг.

Август 1905

 

Пляски осенние

Волновать меня снова и снова — В этом тайная воля твоя. Радость ждет сокровенного слова, И уж ткань золотая готова, Чтоб душа засмеялась моя. Улыбается осень сквозь слезы, В небеса улетает мольба, И за кружевом тонкой березы Золотая запела труба. Так волнуют прозрачные звуки, Будто милый твой голос звенит, Но молчишь ты, поднявшая руки, Устремившая руки в зенит. И округлые руки трепещут, С белых плеч ниспадают струй, За тобой в хороводах расплещут Осенницы одежды свои. Осененная реющей влагой, Распустила ты пряди волос. Хороводов твоих по оврагу Золотое кольцо развилось. Очарованный музыкой влаги, Не могу я не петь, не плясать, И не могут луга и овраги Под стопою твоей не сгорать. С нами, к нам – легкокрылая младость, Нам воздушная участь дана... И откуда приходит к нам Радость, И откуда плывет Тишина? Тишина умирающих злаков — Это светлая в мире пора: Сон, заветных исполненный знаков, Что сегодня пройдет, как вчера, Что полеты времен и желаний — Только всплески девических рук — На земле, на зеленой поляне, Неразлучный и радостный круг. И безбурное солнце не будет Нарушать и гневить Тишину, И лесная трава не забудет, Никогда не забудет весну. И снежинки по склонам оврага Заметут, заровняют края, Там, где им заповедала влага, Там, где пляска, где воля твоя.

1 октября 1905

Лесной

 

«В голубой далекой спаленке…»

В голубой далекой спаленке Твой ребенок опочил. Тихо вылез карлик маленький И часы остановил. Всё, как было. Только странная Воцарилась тишина. И в окне твоем – туманная Только улица страшна. Словно что-то недосказано, Что всегда звучит, всегда... Нить какая-то развязана, Сочетавшая года. И прошла ты, сонно-белая, Вдоль по комнатам одна. Опустила, вся несмелая, Штору синего окна. И потом, едва заметная, Тонкий полог подняла. И, как время безрассветная, Шевелясь, поникла мгла. Стало тихо в дальней спаленке — Синий сумрак и покой, Оттого, что карлик маленький Держит маятник рукой.

4 октября 1905

 

Эхо

К зеленому лугу, взывая, внимая, Иду по шуршащей листве. И месяц холодный стоит, не сгорая, Зеленым серпом в синеве. Листва кружевная! Осеннее злато! Зову – и трикраты Мне издали звонко Ответствует нимфа, ответствует Эхо, Как будто в поля золотого заката Гонимая богом-ребенком И полная смеха... Вот, богом настигнута, падает Эхо, И страстно круженье, и сладко паденье, И смех ее в длинном Звучит повтореньи Под небом невинным... И страсти и смерти, И смерти и страсти — Венчальные ветви Осенних убранств и запястий... Там – в синем раздольи – мой голос пророчит Возвратить, опрокинуть весь мир на меня! Но, сверкнув на крыле пролетающей ночи, Томной свирелью вечернего дня Ускользнувшая нимфа хохочет.

4 октября 1905

 

«Вот Он – Христос – в цепях и розах…»

Вот Он – Христос – в цепях и розах — За решеткой моей тюрьмы. Вот Агнец Кроткий в белых ризах Пришел и смотрит в окно тюрьмы. В простом окладе синего неба Его икона смотрит в окно. Убогий художник создал небо. Но Лик и синее небо – одно. Единый, Светлый, немного грустный — За Ним восходит хлебный злак, На пригорке лежит огород капустный, И березки и елки бегут в овраг. И всё так близко и так далёко, Что, стоя рядом, достичь нельзя, И не постигнешь синего Ока, Пока не станешь сам как стезя... Пока такой же нищий не будешь, Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг, Обо всем не забудешь, и всего не разлюбишь, И не поблекнешь, как мертвый злак.

10 октября 1905

 

«Так. Неизменно всё, как было…»

Так. Неизменно всё, как было. Я в старом ласковом бреду. Ты для меня остановила Времен живую череду. И я пришел, плющом венчанный, Как в юности, – к истокам рек. И над водой, за мглой туманной, — Мне улыбнулся тот же брег. И те же явственные звуки Меня зовут из камыша. И те же матовые руки Провидит вещая душа. Как будто время позабыло И ничего не унесло, И неизменным сохранило Певучей юности русло. И так же вечен я и мирен, Как был давно, в годину сна. И тяжким золотом кумирен Моя душа убелена.

10 октября 1905

 

Митинг

Он говорил умно и резко, И тусклые зрачки Метали прямо и без блеска Слепые огоньки. А снизу устремлялись взоры От многих тысяч глаз, И он не чувствовал, что скоро Пробьет последний час. Его движенья были верны, И голос был суров, И борода качалась мерно В такт запыленных слов. И серый, как ночные своды, Он знал всему предел. Цепями тягостной свободы Уверенно гремел. Но те, внизу, не понимали Ни чисел, ни имен, И знаком долга и печали Никто не заклеймен. И тихий ропот поднял руку, И дрогнули огни. Пронесся шум, подобный звуку Упавшей головни. Как будто свет из мрака брызнул, Как будто был намек... Толпа проснулась. Дико взвизгнул Пронзительный свисток. И в звоны стекол перебитых Ворвался стон глухой, И человек упал на плиты С разбитой головой. Не знаю, кто ударом камня Убил его в толпе, И струйка крови, помню ясно, Осталась на столбе. Еще свистки ломали воздух, И крик еще стоял, А он уж лег на вечный отдых У входа в шумный зал... Но огонек блеснул у входа... Другие огоньки... И звонко брякнули у свода Взведенные курки. И промелькнуло в беглом свете, Как человек лежал, И как солдат ружье над мертвым Наперевес держал. Черты лица бледней казались От черной бороды, Солдаты, молча, собирались И строились в ряды. И в тишине, внезапно вставшей, Был светел круг лица, Был тихий ангел пролетавший, И радость – без конца. И были строги и спокойны Открытые зрачки, Над ними вытянулись стройно Блестящие штыки. Как будто, спрятанный у входа За черной пастью дул, Ночным дыханием свободы Уверенно вздохнул.

10 октября 1905

 

«Вися над городом всемирным…»

Вися над городом всемирным, В пыли прошедшей заточен, Еще монарха в утре лирном Самодержавный клонит сон. И предок царственно-чугунный Всё так же бредит на змее, И голос черни многострунный Еще не властен на Неве. Уже на домах веют флаги, Готовы новые птенцы, Но тихи струи невской влаги, И слепы темные дворцы. И если лик свободы явлен, То прежде явлен лик змеи, И ни один сустав не сдавлен Сверкнувших колец чешуи.

18 октября 1905

 

«Еще прекрасно серое небо…»

Еще прекрасно серое небо, Еще безнадежна серая даль. Еще несчастных, просящих хлеба, Никому не жаль, никому не жаль! И над заливами голос черни Пропал, развеялся в невском сне. И дикие вопли: «Свергни! О, свергни!» Не будят жалости в сонной волне.. И в небе сером холодные светы Одели Зимний дворец царя, И латник в черном [12] не даст ответа, Пока не застигнет его заря. Тогда, алея над водной бездной, Пусть он угрюмей опустит меч, Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной За древнюю сказку мертвым лечь...

18 октября 1905

 

«Ты проходишь без улыбки…»

Ты проходишь без улыбки, Опустившая ресницы, И во мраке над собором Золотятся купола. Как лицо твое похоже На вечерних богородиц, Опускающих ресницы, Пропадающих во мгле... Но с тобой идет кудрявый Кроткий мальчик в белой шапке, Ты ведешь его за ручку, Не даешь ему упасть. Я стою в тени портала, Там, где дует резкий ветер, Застилающий слезами Напряженные глаза. Я хочу внезапно выйти И воскликнуть: «Богоматерь! Для чего в мой черный город Ты Младенца привела?» Но язык бессилен крикнуть. Ты проходишь. За тобою Над священными следами Почивает синий мрак. И смотрю я, вспоминая, Как опущены ресницы, Как твой мальчик в белой шапке Улыбнулся на тебя.

29 октября 1905

 

Перстень-страданье

Шел я по улице, горем убитый. Юность моя, как печальная ночь, Бледным лучом упадала на плиты, Гасла, плелась и шарахалась прочь. Горькие думы – лохмотья печалей — Нагло просили на чай, на ночлег, И пропадали средь уличных далей, За вереницей зловонных телег. Господи боже! Уж утро клубится, Где, да и как этот день проживу?.. Узкие окна. За ними – девица. Тонкие пальцы легли на канву. Локоны пали на нежные ткани — Верно, работала ночь напролет... Щеки бледны от бессонных мечтаний, И замирающий голос поет: «Что я сумела, когда полюбила? Бросила мать и ушла от отца... Вот я с тобою, мой милый, мой милый. Перстень-Страданье нам свяжет сердца. Что я могу? Своей алой кровью Нежность мою для тебя украшать... Верностью женской, вечной любовью Перстень-Страданье тебе сковать».

30 октября 1905 (1915)

 

«Прискакала дикой степью…»

Прискакала дикой степью На вспененном скакуне. «Долго ль будешь лязгать цепью? Выходи плясать ко мне!» Рукавом в окно мне машет, Красным криком зажжена, Так и манит, так и пляшет, И ласкает скакуна. «А, не хочешь! Ну, так с богом!» Пыль клубами завилась... По тропам и по дорогам В чистом поле понеслась... Не меня ты любишь. Млада, Дикой вольности сестра! Любишь краденые клады, Полуночный свист костра! И в степях, среди тумана, Ты страшна своей красой — Разметавшейся у стана Рыжей спутанной косой.

31 октября 1905

 

Бред

Я знаю, ты близкая мне... Больному так нужен покой... Прильнувши к седой старине, Торжественно брежу во сне... С тобою, мой свет, говорю... Пьяни, весели меня, боль! — Ты мне обещаешь зарю? Нет, с этой свечой догорю! Так слушай, как память остра, — Недаром я в смертном бреду... Вчера еще были, вчера Заветные лес и гора... Я Белую Деву искал — Ты слышишь? Ты веришь? Ты спишь? Я Древнюю Деву искал, И рог мой раскатом звучал. Вот иней мне кудри покрыл, Дыханье спирала зима... И ветер мне очи слепил, И рог мой неверно трубил... Но слушай, как слушал тогда Я голос пронзительных вьюг! Что было со мной в те года, — Тому не бывать никогда!.. Я твердой стопою всхожу — О, слушай предсмертный завет!.. В последний тебе расскажу: Я Белую Деву бужу! Вот спит Она в облаке мглы На темной вершине скалы, И звонко взывают орлы, Свои расточая хвалы... Как странен мой траурный бред! То – бред обнищалой души... Ты – свет мой, единственный свет Другой – в этом трауре нет. Уютны мне черные сны. В них память свежеет моя: В виденьях седой старины, Бывалой, знакомой страны... Мы были, – но мы отошли, И помню я звук похорон: Как гроб мой тяжелый несли, Как сыпались комья земли.

4 ноября 1905 (1915)

 

Сытые

Они давно меня томили; В разгаре девственной мечты Они скучали, и не жили, И мяли белые цветы. И вот – в столовых и гостиных, Над грудой рюмок, дам, старух, Над скукой их обедов чинных — Свет электрический потух. К чему-то вносят, ставят свечи, На лицах – желтые круги, Шипят пергаментные речи, С трудом шевелятся мозги. Так – негодует всё, что сыто, Тоскует сытость важных чрев: Ведь опрокинуто корыто, Встревожен их прогнивший хлев! Теперь им выпал скудный жребий: Их дом стоит неосвещен, И жгут им слух мольбы о хлебе И красный смех чужих знамен! Пусть доживут свой век привычно Нам жаль их сытость разрушать. Лишь чистым детям – неприлично Их старой скуке подражать.

10 ноября 1905

 

«Свободны дали. Небо открыто…»

Свободны дали. Небо открыто. Смотрите на нас, планеты, Как наше веселое знамя развито, Вкруг каждого лика – круг из света. Нам должно точить такие косы, Такие плуги, Чтоб уронить все слезные росы, Чтоб с кровью вскрыть земляные глуби Друзья! Над нами лето, взгляните — Безоблачен день, беззакатно светел. И солнце стоит высоко – в зените, И утро пропел давно уже петел. Мы все, как дети, слепнем от света, И сердце встало в избытке счастья. О, нет, не темница наша планета: Она, как солнце, горит от страсти! И Дева-Свобода в дали несказанной Открылась всем – не одним пророкам' Так все мы – равные дети вселенной, Любовники Счастья...

Ноябрь-декабрь (?) 1905