Соло для влюбленных. Певица

Бочарова Татьяна

Как трудно сделать выбор между любящим мужем и карьерой. Карьерой, с которой связано столько надежд. Но порой и надежды в один миг могут рухнуть как карточный дом, когда любимый оказывается не тем, за кого себя выдает… Когда светлые чувства оборачиваются холодным расчетом… И только настоящая любовь того, ЕДИНСТВЕННОГО, способна сотворить чудо…

 

1

– Лариса Дмитриевна! Лариса Дмитриевна, вы меня слышите?

Лариса с трудом заставила себя выйти из тупого оцепенения, охватившего ее, точно плотный, густой туман.

– Да, я вас слышу.

– Пожалуйста, ознакомьтесь. Это записано с ваших слов. Читайте внимательно. Может быть, что-то зафиксировано неверно или неточно. – Высокий, плечистый майор, наверняка любимец женщин, протянул Ларисе листок протокола. Красивый, высокий лоб, строгий очерк скул, открытый, дружелюбный взгляд спокойных, серых глаз. Мужчина смотрел на Ларису с сочувствием и пониманием.

Она на мгновение представила, как выглядит со стороны: нарядный, вызывающе открытый сарафанчик, тщательно и ярко накрашенное лицо, искусно уложенные волосы – и контрастом ко всему этому пробивающаяся сквозь макияж мертвенная бледность, растерянный вид. Действительно, зрелище, внушающее жалость.

Лариса взяла у оперативника бумагу. Строчки прыгали перед глазами, ей пришлось изучать написанное несколько минут.

– Да, все так и есть. – Она вернула протокол красавцу майору. – Все правильно. Только цвет. Он не серый, как здесь написано, а серебристый.

– Исправим, – серьезно сказал плечистый. – Большое вам спасибо, Лариса Дмитриевна. Мы, конечно, будем искать этого подонка и, надо полагать, найдем. Но вы, как свидетель по делу, должны будете посещать прокуратуру.

– Часто? – испугалась Лариса.

– Точно сказать не могу, – мягко отозвался майор. – Раза два, три, может, и больше. Так что будьте добры оставить контактный телефон, по которому с вами можно будет связаться. – Он достал из нагрудного кармана авторучку и вложил ее в Ларисины пальцы. – Вот тут, – лист протокола снова оказался перед Ларисиным лицом.

Дрожащей рукой она нацарапала домашний номер, подумала секунду и приписала рядом мобильный!

– Это на случай, если меня не окажется дома. Я часто допоздна задерживаюсь на работе.

Во взгляде майора появилось любопытство. Видимо, его заинтересовало, что за работа такая у этой красивой, хорошо одетой и ухоженной барышни. Однако вслух он ничего не сказал, еще раз– просмотрел протокол и удовлетворенно кивнул:

– Это все.

– Я могу идти? – поинтересовалась Лариса.

– Да, конечно. Еще раз примите нашу благодарность.

Он козырнул и, повернувшись, пошел к группе оперативников, стоящей у милицейского «мерса».

Лариса чуть помедлила, потом на ватных ногах поплелась на другую сторону улицы, где у обочины сиротливо притулилась ее старенькая «ауди».

Пискнула сигнализация. Лариса распахнула дверцу и устало опустилась на сиденье. За сорок минут разговора с милиционерами воздух в наглухо закрытом салоне нагрелся до немыслимой температуры. Голую Ларисину Спину обожгло, но она даже не поморщилась. Равнодушно взглянув на себя в зеркальце, машинально поправила выбившуюся из прически прядь. Потом долго, неловко расстегивала маленькую, кокетливую сумочку, шарила в ней в поисках сигарет.

Закурив, она опустила боковое стекло до предела вниз, уселась поудобнее, положила обе руки на руль, стараясь унять в них противную, мелкую дрожь. Когда наконец это удалось, Лариса выкинула окурок в окно, вздохнула и плавно выжала сцепление. Машина мягко тронулась и понеслась по почти пустой улице. Было пятое августа, воскресенье, девять часов утра…

 

2

Накануне в субботу, четвертого августа, жара в Москве и ее пригородах достигла своего апогея. Противореча всем нормам и законам природы, столбик термометра поднялся на отметку тридцать пять градусов, и это лишь в тени. А на солнце красная ниточка уходила далеко за сорок. На улицах плавился асфальт, как в Ялте. Измученные зноем москвичи, по каким-либо причинам не сумевшие выбраться на уикенд за город, в благословенную прохладу фруктовых садов, на чем свет стоит кляли капризный столичный климат. Одно дело, когда тридцать градусов жары в июле, самом жарком месяце лета! Но август!

Лариса, то и дело останавливаясь в пробке, с легкой паникой поглядывала из окна «ауди» на бесчисленную вереницу перегревшихся машин, стоявших с открытыми капотами вдоль обочины кольцевой дороги. У своих автомобилей нетерпеливо топтались взмокшие от зноя водители, дожидаясь, пока их транспортные средства остынут.

От опасения пополнить ряды этих страдальцев, а также после ссоры с родителями на даче у Ларисы тупо ныл левый висок. Хуже нет, когда тебя в двадцать шесть лет от роду начинают воспитывать, да еще так, как это делает отец. Именно отец, а не мама. Та только молча смотрит грустными глазами. А вот папа – дело другое. Ему, всю свою жизнь проработавшему на одном месте, в оборонном «почтовом ящике», поступок дочки кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Шутка ли: от мужа отказалась. И от какого мужа! Богатого, красивого, непьющего, влюбленного в нее без памяти. Отец с самого начала был полностью солидарен с Павлом в его требовании, чтобы она ушла из «Оперы-Модерн». Дескать, такая работа жены позорит всякого порядочного мужика. Стыд один, почти голяком по сцене бегать, всякую пакость изображать с чужими мужчинами. Певица ты, ну и пой себе арии да романсы. А развратничать нечего.

Что поделать, в глазах отца и Павла Ларисина работа у Мишки Лепехова, главного режиссера модного музыкального театра «Опера-Модерн», выглядела сплошным развратом.

Теперь, уже спустя полтора года после развода, отец все никак не мог простить Ларисе, что та предпочла работу благополучной семье и налаженному быту. Он страстно мечтал о внуках, а Лариса и Павел так и не успели обзавестись ребенком. И более того, в ближайшем будущем упрямая дочь, похоже, не собиралась обустраивать личную жизнь. Проще говоря, Лариса упорно не желала ни выходить замуж, ни даже знакомиться с кандидатами на роль супруга, которых неустанно подыскивали ей родители.

Собственно, из-за одного такого кандидата и разгорелась последняя ссора. Антон, живший на даче по соседству, был врачом и неплохо зарабатывал на хозрасчетном отделении в одной из московских больниц. На Ларису он давно бросал томные и страстные взгляды, вызывавшие у нее почему-то лишь неудержимые приступы смеха. Родителям же, и особенно Дмитрию Леонидовичу, Антон очень нравился. Надежный, непьющий и внешне весьма представительный. Что еще нужно бабе для счастья?

Как раз в эту субботу у Антона случился день рождения. С утра он сгонял в станционный магазинчик, затарился выпивкой и закуской и стал громко жаловаться, что всему этому добру суждено пропасть, потому что из города в такую жару к нему на дачу никто не доедет.

Антонина Петровна тут же включилась в спектакль и предложила горемыке-новорожденному отпраздновать знаменательное событие у них. Мол, рядом две женщины, неужели они стол одинокому человеку не накроют?

Антона долго уговаривать не пришлось – он мигом явился на соседский участок с бутылками и разной вкусной снедью. Навстречу ему спешил довольный Дмитрий Леонидович, уже предвкушающий приятный вечер за рюмочкой на тенистой террасе.

И надо же было Ларисе нарушить всю эту идиллию! Она вовсе не собиралась оставаться на даче в субботний вечер и хлопотать за праздничным столом в качестве радушной хозяйки. У нее были совершенно другие планы.

Мишка Лепехов, гениальный, сногсшибательный Мишка, выдумщик, фантазер и фанатик новаторства в оперном жанре, в начале августа задумал постановку «Риголетто» Верди, где предложил Ларисе главную роль. В опере оказалось достаточно любовных сцен, а так как Мишка проявлял остроумие и оригинальность именно в этих сценах, спектакль обещал быть аншлаговым. Труппа буквально загорелась новой идеей главрежа и согласна была начать репетировать несмотря на жару. Премьеру наметили на самое начало сентября, времени оставалось в обрез, и первое знакомство с материалом назначили на воскресенье. Поэтому, приехав на дачу к родителям в субботу утром, Лариса намеревалась в тот же день вечером вернуться обратно в Москву. Мишка любил репетиции проводить рано утром, пока чувствовал себя особенно свежим и полным сил.

Обо всем этом, конечно не вдаваясь в подробности, и поведала Лариса возмущенным родителям. Реакция их была ужасна. Мама сразу часто заморгала, будто собираясь расплакаться, и ушла в дом. Отец долго и нудно читал Ларисе мораль. Та молча собирала сумку с нужными вещами и молчала. Жалость к отцу боролась в ней с раздражением против него, и, наконец, победило второе. Лариса сорвалась и нагрубила Дмитрию Леонидовичу. Хлопнув дверцей машины и даже не поцеловав на прощание мать, она уехала.

Ей повезло. «Ауди» хоть и была семилетней, но жару переносила стойко и ни разу не встала нигде по пути. Лариса остановилась у подъезда, вылезла на раскаленный, несмотря на вечер, воздух, чувствуя себя донельзя усталой и разбитой.

На лавочке возле дома сидели две старушки. Одна из них, Галина Степановна, тучная, с отекшими, распухшими ногами-тумбами, была Ларисиной соседкой по лестничной площадке. Она сладко улыбнулась беззубым ртом, однако маленькие, глубоко посаженные глазки цепко рассматривали Ларису с головы до ног.

– Красавица наша приехала! – елейно пропела старуха, кивая проходящей мимо Ларисе. – Чего ж в такое пекло в город? Завтра же выходной. Отдыхала бы в холодке, а то здесь не продохнуть.

– Работа, Галина Степановна, работа, – улыбнулась Лариса в ответ, – расслабляться некогда.

– Ну, с Богом, раз работа, – согласилась бабка, вздыхая.

Обольщаться насчет соседкиной доброжелательности не приходилось. Лариса отлично знала, что, как только она скроется в лифте, обе старушенции тотчас же самозабвенно начнут перемывать ей кости, называя уже не красавицей, хорошо еще, если только сукой и потаскухой.

Ларису это нисколько не волновало. За пять лет работы в театре она выслушала много нелицеприятного, и не только от мужа и родителей, но и от своей лучшей школьной подруги и годами проверенной институтской компании. Дружба с Полинкой постепенно сошла на нет, однокурсники-вокалисты один за другим перестали звонить. Павел был последним в этой цепочке. После его ухода Лариса окончательно смирилась с тем, что ее пристрастие к «Опере-Мо-дерн» вряд ли будет оценено по достоинству кем-то, не имеющим к театру отношения. Поэтому последние полтора года она общалась лишь с членами лепеховской труппы, единственными, у кого находила понимание.

Пустая квартира встретила Ларису духотой, несмотря на то что все форточки были настежь открыты. Лариса скинула в коридоре увесистую спортивную сумку, сняла удобные босоножки на низкой платформе, которые надевала, когда приходилось вести машину, и босиком прошла прямо на кухню. В холодильнике стояла запотевшая бутылка «Аква минерале». Она налила полный стакан, подумав, набросала туда несколько кубиков льда из морозилки и с наслаждением сделала пару глотков. Но спохватившись, что от холодного заболит горло, вытащила из кухонного шкафчика длинную соломинку и, продолжая через нее потягивать освежающий напиток, отправилась в ванную.

Дикая жара и дорога вымотали из Ларисы все силы. Она сняла насквозь промокшую от пота одежду и встала под прохладный душ, с удовольствием ощущая, как упругие струи прогоняют из тела усталость. Так она стояла до тех пор, пока к ней не вернулась всегдашняя бодрость и окончательно не утихла боль в виске. Тогда Лариса сделала воду погорячей, взяла с полки шампунь и принялась намыливать длинные пепельно-русые волосы.

Из душа она вышла раскрасневшаяся, полностью расслабившаяся и абсолютно спокойная. Черт с ней, с этой ссорой на даче! Она не будет об этом думать. Ни об этом, ни о злобных старушенциях у подъезда, ни о переставшей звонить Полинке и тоскливой тишине в пустой квартире по вечерам. Она сделала свой выбор и ни о чем не жалеет.

Лариса принесла с кухни большое красное яблоко и, уютно устроившись с ногами в кресле, с аппетитом принялась за него. В это время рядом на столике затренькал телефон. Лариса сняла трубку:

– Я слушаю!

– Ларка! Ну наконец-то ты приехала! А то я весь вечер трезвоню тебе, и все без толку, – как всегда, громкий и веселый голос Милы бодро грянул Ларисе в самое ухо. – Как доехала? Машина не встала? Страшная жара! Я просто таю, как шоколадка «Баунти», – Мила продолжала тараторить без остановки, не дожидаясь ответных Ларисиных реплик.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Мила Калитина, театральное меццо-сопрано и единственная ныне Ларисина подруга, отличалась по жизни излишней многословностью, а попросту говоря, болтливостью. Качество это, однако, ничуть Милу не портило, а скорее, наоборот, очень шло к ней. В свои тридцать два Мила имела внешность подростка – мальчишеская, узкобедрая фигура, короткие, пегие вихры, озорно вздернутый нос. И ровно сто слов в минуту. Лариса улыбнулась трубке:

– Да, жара кошмарная. Я доехала, как в страшном сне. Ты-то как?

– Я-то? Я, как всегда, в полном порядке. Что мне сделается? Готовишься?

Мила имела в виду завтрашнюю репетицию. Конечно, надо бы подготовиться, попеть партию или хотя бы проиграть ее себе на фортепьяно. Но пока что у Ларисы не хватало на это сил. Может быть, потом, попозже, вечером…

– Готовлюсь, – не моргнув глазом, соврала Лариса и откусила от румяного яблочного бока.

– Молодец, – завистливо вздохнула Мила, – а я что-то никак себя собрать не могу. Опять с Сережкой разругались. Так наоралась на него – аж охрипла. Как завтра петь буду?

Сережка был Милиным сыном, рожденным ею в очень юном возрасте, всего семнадцати лет от роду. Она с ним ссорилась и мирилась по десять раз на дню. За нарочито радостным голосом подруги Лариса отчетливо расслышала уныние и грусть.

– Споешь, не волнуйся, – утешила она Милу. – Скажи лучше, не в курсе, кого Мишка на Герцога взял? Я его об этом еще в пятницу спрашивала, но тогда он еще ничего определенного сказать не мог. Звонила ты ему?

– Конечно, – сразу оживилась Мила.

– И что?

– А ты сидишь или стоишь?

– Сижу, – Лариса опешила от такого странного вопроса.

– На чем сидишь? – не унималась Мила. – На диване?

– В кресле. Хватит издеваться.

– Ну, тогда держись за подлокотники, да покрепче. Знаешь, кто будет твоим партнером, дорогая моя Джильда? – Мила выдержала театральную паузу и торжественно проговорила: – Ситников!

– Кто это? – Фамилия Ларисе показалась знакомой.

– Да ты что, девушка! Не знаешь, кто такой Глеб Ситников? Гран-при конкурса «Золотая лира». Его в июле каждый день по каналу «Культура» показывали. Красавчик с ангельским голосом! Мишка, оказывается, уже давно его пригласил, но держал все в тайне. Спонсоры театра квартиру ему сняли на весь репетиционный период. Вот так!

Лариса озадаченно покачала головой. Глеб Ситников… Ах, нуда. Всероссийский конкурс «Золотая лира» проходил в июле в это время, когда Лариса со своим очередным кавалером ездила в Туапсе. Это был один из тех быстротечных и ни к чему не обязывающих романов, которые один за другим возникали у нее в течение последних полутора лет. По возвращении в Москву роман так же легко угас, как и начался, но конкурс, о котором шумели в певческих кругах, она полностью пропустила. Ситникова Лариса видела лишь раз по телевизору, он давал интервью журналистам. В памяти осталось нечто смутное, никаких особых чувств не вызывающее. И вот теперь…

– Значит, Ситников, – задумчиво проговорила в трубку Лариса. – Что ж, я рада.

– Еще бы не рада! – ехидно произнесла Мила. – Смотри не упади к его ногам в первый же день!

– Еще чего! – заносчиво возразила Лариса. – Пусть он падает к моим ногам. И вообще, провинциальный тенор – это не в моем вкусе.

Ну-ну, – насмешливо поддакнула Мила. – Ладно, подруга. Пойду я, мне ужин пора готовить, парня кормить. Сын как-никак, хоть и стервец порядочный. Бывай, до завтра.

Лариса положила трубку и в рассеянности несколько раз подбросила на ладони недоеденное яблоко. С ума сойти – ей предстоит петь с победителем всероссийского конкурса! И ведь у Ситникова все еще впереди – наверняка будут и победы на международных конкурсах, он же, кажется, совсем молодой, тридцати нет. Для вокалиста это детский возраст. Герцог в «Опере-Модерн» – только начало в бесконечной череде блестящих теноровых партий.

– Будет о чем вспомнить в старости, – сама себе сказала Лариса.

Она поднялась с кресла, сменила махровый банный халат на тонкий шелковый пеньюар. Затем уселась за пианино, раскрыла клавир Верди и два с половиной часа упорно и кропотливо проходила один за другим сложные места в партии. К одиннадцати глаза у нее начали слипаться, и Лариса улеглась в постель.

Проснулась она сама, без будильника, ровно в половине седьмого. Настроение было отличным. Лариса не спеша приняла душ, позавтракала, оделась и тщательно накрасилась. Придирчиво оглядела себя в зеркало и, удовлетворенная, спустилась вниз, к машине.

За ночь жара немного спала, и Лариса с удовольствием вдохнула свежий утренний воздух.

Она выехала со двора и помчалась по широкому шоссе. Народ по случаю зноя и воскресенья словно вымер, трасса и тротуары были почти пусты, легкий ветерок влетал в открытое окошко, приятно обдувая лицо и лохматя Ларисины волосы. Впереди показалась поливалка, ползущая по дороге, точно гигантская ощетинившаяся ежиха. Она медленно вращала щетками и разбрызгивала вокруг веселые водяные брызги. Лариса обогнала ее и унеслась далеко вперед.

На перекрестке замигал желтый сигнал. Лариса, плавно притормаживая, перешла в правый ряд – метров через двадцать после светофора ей предстояло свернуть в переулок.

Желтый свет сменился на красный. Пешеходный переход также был пуст. Но вот на расчерченную полосками мостовую ступила девочка лет восьми-девяти. На ней была оранжевая джинсовая юбка и яркая зеленая майка. В руках – большая хозяйственная сумка, из тех, какие носят «челноки». В глаза Ларисе бросилась странная девчоночья прическа – множество коротких хвостиков, схваченных разноцветными резинками и смешно торчащих в разные стороны.

«Куда она в такую рань?» – удивленно подумала Лариса, терпеливо дожидаясь, пока светофор перемигнет обратно на зеленый.

…Он появился невесть откуда, точно вырос из-под земли. Серебристый, низкобрюхий «опель» с торчащей позади, будто рапира, антенной. Прежде чем Лариса успела что-нибудь понять, сверкающий на солнце автомобиль, не сбавляя бешеной скорости, пронесся мимо «ауди». Болезненно и надсадно взвизгнули тормоза, одновременно с этим машина ткнулась носом вперед, и затем послышался всего один короткий, высокий крик, от которого Ларису будто парализовало.

Наступила мертвая тишина. Ларисе казалось, что время остановилось. «Опель» стоял рядом, в левом ряду, и она отчетливо, точно в наведенный на резкость бинокль, видела его серо-серебристый бок, полуспущенное тонированное стекло окна, за которым виднелась черноволосая голова водителя, упавшего от толчка лицом на руль. Сверху, над головой, прилепленный на присоску к лобовому стеклу, слегка покачивался маленький малахитово-зеленый краб, растопыривший тонкие щупальца. Ларисе показалось, что крабьи красные глаза-бусинки смотрят прямо на нее. Она судорожно вдохнула воздух, пытаясь сбросить навалившуюся на нее неподвижность, и в тот же самый момент водитель вскинул голову. Взревел мотор, «опель» рванулся с места и через несколько мгновений растаял вдали, точно мистический и зловещий «Летучий Голландец».

На негнущихся ногах Лариса вылезла из машины. Девочка лежала в двух метрах от перехода, почти у самого тротуара, широко раскинув руки и неловко подвернув под себя правую ногу. Лариса с ужасом заметила, что ни с одного из хвостиков не слетела резинка. Они так и торчали в разные стороны, словно многочисленные смешные рожки.

Тишина вокруг стала постепенно наполняться возгласами и криками. Надрывно воя, приехала «скорая», а немного позднее вращающий мигалками милицейский «мерс». Лариса глядела, как переносят на носилки девочку, как с головой закрывают черным брезентом, как потом грузят носилки в салон машины…

Она не заметила, в какой момент подошел к ней широкоплечий красавец майор, а сразу услышала его речь, обращенную к ней.

– Майор Кузнецов, – опер козырнул, внимательно оглядывая Ларису. – Девушка, вы здесь были с самого начала. Вы видели, что произошло?

– Да, – Лариса с трудом разлепила пересохшие губы.

– Видели сам наезд?

– Да.

– Можете рассказать, как все было? – мягче спросил плечистый.

– Да.

– Тогда, прошу вас, пройдемте со мной.

Он осторожно, но твердо взял Ларису под локоть и повел к своей машине.

– Я вас слушаю, – красавец раскрыл блокнот. – Расскажите все, что видели. Старайтесь ничего не упустить. И пожалуйста, не волнуйтесь.

– Это был серебристый «опель», – сказала Лариса. – Номер я не запомнила. Он ехал на огромной скорости, не меньше ста тридцати, я думаю. За рулем – длинноволосый брюнет. Лица не видно было. И… краб.

– Краб? – в недоумении переспросил майор.

– Краб. Сувенир или талисман, какие вешают на лобовое стекло. Такой зеленый, с красными глазами.

– Понятно, – майор щелкнул ручкой и застрочил в блокноте.

 

3

На репетицию она приехала почти с часовым опозданием. Припарковала машину во дворике бывшего кинотеатра, ныне перестроенного и безраздельно отданного в распоряжение «Оперы-Модерн». Толкнула тяжелую, обитую железом дверь и оказалась в пустынном, прохладном вестибюле.

Только тут ее окончательно отпустило, перестало гулко биться сердце, исчезла дрожь в руках. Так бывало всегда: стоило Ларисе переступить порог театра, как она чувствовала словно некую волшебную силу, от которой подпитывалась, становилась сильной, спокойной и уверенной.

В сплошь зеркальной стене отразилась высокая, стройная девушка с красиво уложенными в пучок на затылке волосами, соблазнительно обнаженными плечами и миловидным, но бледным лицом. Лариса слегка кивнула своему зеркальному двойнику и быстрым шагом двинулась к лестнице на второй этаж мимо пустующего гардероба.

Она уже поставила ногу на нижнюю ступеньку, когда сверху послышались торопливые шаги. Лариса подняла голову и увидела спускающегося к ней молодого мужчину. Он был в светлых летних брюках и светло-кремовой рубашке с короткими рукавами, темноволосый, с приветливым и слегка растерянным лицом.

Лариса посторонилась, чтобы пропустить парня, полагая, что перед ней один из многочисленных фанатов театра, которые осаждали помещение оперы ежедневно с утра до вечера, пытаясь прорваться на репетиции и завязать знакомства с певицами. От таких субъектов не спасала даже охрана, год назад нанятая Лепеховым. Мишка, несмотря на свой кроткий нрав и ангельский характер, научился безжалостно избавляться от навязчивых поклонников.

Однако молодой человек неожиданно остановился, не дойдя до Ларисы пары шагов, и проговорил, явно смущаясь:

– Простите, тут абсолютно никого нет, и я, кажется, заблудился. А охранник говорит, что он новенький и знать ничего не знает. Вы не подскажете, где проходит репетиция?

– Репетиция чего? – уточнила Лариса на всякий случай.

– Верди. Здесь сегодня должны репетировать Верди, и я… мне…

Лариса еще раз мельком взглянула на парня, и у нее в голове зародилась смутная догадка. Красивое, точеное лицо, выразительные карие глаза, идеально очерченные, чувственные губы. И голос – мягкого, певучего тембра, слегка упирающий на «о».

– Вы приглашены петь в «Риголетто»? – перебила она мнущегося парня.

– Да, – обрадовался тот, – я…

– Я знаю, вы Глеб Ситников, – Лариса улыбнулась. – Верно?

– Верно, – парень был явно ошеломлен, но и польщен одновременно. – Только откуда…

– Ну, вас узнать нетрудно. Вы же известная персона, столько раз мелькали на экране. Вся наша труппа видела вас и слышала ваш великолепный голос.

– И вы? – уточнил Ситников.

– Нет. Я – нет, к сожалению. Но я доверяю вкусу своих коллег.

– Значит, – Ситников первый раз за их разговор тоже улыбнулся, и улыбка у него вышла совершенно очаровательной, мягкой, чуть смущенной и одновременно озорной, – значит, вы поете в труппе? Вы солистка?

– Более того, – засмеялась Лариса, кивая. – Я – та самая бедная малютка Джильда, без памяти в вас влюбленная!

– Вот это да! – Ситников театрально всплеснул руками и легко перескочил через оставшиеся ступеньки. Теперь он стоял совсем рядом с Ларисой, почти касаясь ее рукой. Ростом он был чуть выше ее, но казался очень стройным благодаря изящной и гибкой фигуре. Темные глаза его смеялись и глядели на Ларису с непонятной смесью застенчивости и дерзости.

Под этим взглядом она ощутила легкое волнение. Оно было приятным, от него слегка закружилась голова, и вдруг захотелось без причины смеяться, что Лариса и сделала.

С минуту они так и стояли друг напротив друга и весело, беззаботно хохотали. Потом Лариса в изнеможении оперлась рукой о перила и проговорила:

– Собственно говоря, непонятно, чему мы радуемся. Репетиция идет уже больше часа. Интересно узнать, почему вы опоздали в первый же день?

– Несчастный случай, – развел руками Ситников.

Лариса вздрогнула. Боже, как она могла забыть? Шутливые слова парня напомнили ей трагедию, произошедшую по пути в театр. Неужели после всего того, чему она недавно была свидетелем, можно вот так стоять и заливаться идиотским хохотом?

– Кроме шуток, – холодно сказала она, – что случилось? Ведь вас же вызывали в половине девятого, так?

– А я и не шучу, – пожал плечами Глеб. – Вот.

Он осторожно отвел со лба прядь волос, и Лариса увидела на загорелой коже свежую ярко-красную ссадину.

– Где это вы так? – сочувственно поинтересовалась она.

– Да, – досадливо отмахнулся Ситников, – я иногда бываю страшно рассеян. Не заметил открытой дверцы шкафчика в ванной. Ерунда такая, а кровь хлестала битых полчаса.

– Чуть ниже, и могли бы попасть в висок, – заметила Лариса.

– Слава богу, не попал, – улыбнулся Глеб. – А почему опоздали вы? Тоже несчастный случай?

– Да, – мрачно подтвердила Лариса. – Не будем об этом. Лучше пойдемте в зал, не стоит испытывать терпение Лепехова. – И побежала вверх по лестнице.

Ситников шел за ней след в след.

– Правду говорят, у вас в спектаклях все ходят полностью голые? – услышала за спиной его голос Лариса.

– Не все и не полностью, но не без этого. Впрочем, не буду ничего рассказывать, сам увидишь.

– Тебе это нравится? – Глеб так же легко перешел на «ты» и на последней ступеньке обогнал Ларису, заглядывая ей в лицо.

– Нравится что?

– Ну… обнажаться на сцене. И что на тебя все смотрят.

Это моя работа, – просто сказала Лариса. – Я ведь не просто обнажаюсь, а еще и пою. И не шансоньетки или попсу, а сложные оперные партии. Это нельзя – разделять, тут все связано воедино, ради одной цели – создать образ, который бы трогал зрителя. Мне сложно объяснить тебе словами, ты потом сам поймешь.

– Чего тут непонятного? – усмехнулся Глеб, останавливаясь. – Нам куда? Туда или вон туда?

Перед ними был длинный коридор второго этажа. Репетиционный зал находился слева.

– Туда, – Лариса указала на плотно обитую дерматином дверь, и Глеб широко распахнул ее перед ней.

Первый, кто бросился в глаза Ларисе, был красный от жары и возбуждения Мишка Лепехов, стоящий перед сценой, воздев кверху руки и вдохновенно подняв голову. Поза выглядела комичной для не знакомого с характером главрежа, но не для Ларисы, проработавшей в театре много лет. Краем уха она услышала, как тихонько фыркнул за ее спиной Глеб, и незаметно дернула его за руку.

Труппа сидела в глубине зала, а на сцене, точно крепость, возвышался Артем Корольков, баритон, исполняющий в спектакле Риголетто. Он был голый по пояс, на его мускулистый торс сзади был нацеплен большой бутафорский горб, лицо выражало усталость и нетерпение. Видимо, Лепехов до печенок достал его поисками нового образа.

Артем первым заметил вошедших Ларису и Ситникова. Выражение лица его смягчилось, он выпрямился во весь свой огромный рост и проговорил, обращаясь к Лепехову:

– Вот они. Пришли. Теперь их помучай, а я возьму тайм-аут.

Лепехов моментально лишился своего вдохновенного вида и стал совершенно обыкновенным: маленьким, узкогрудым и очкастым, похожим на доходягу воробья. Невозможно было представить, что минувшей весной ему стукнуло пятьдесят два. Вообще-то артисты труппы, состоящей в основном из молодежи, должны были называть Лепехова Михаилом Григорьевичем, но холостой, бездетный, так и оставшийся вечным ребенком, он был для всех просто Мишкой, Мишей, иногда, в особо торжественных случаях, Михаилом.

– Лара! – закричал он на весь зал, оборачиваясь к опоздавшим солистам. – Что происходит? Где тебя носит и… и почему вы вместе, черт побери? Вы что, куда-то ходили вдвоем? Давно знакомы?

– Да нет, – спокойно и мягко произнес Глеб, – мы познакомились десять минут назад на лестнице.

– На какой еще лестнице? – взвился Лепехов. – Быстро на сцену! Время уходит.

– Прямо так сразу? – удивился Ситников. – Я ведь даже не распелся.

– У нас не всегда успеваешь распеться, – Лариса уже поднималась по шатким ступенькам на высокую, широченную сцену, – привыкай.

– Куда ж я денусь, привыкну.

Из реквизита на сцене были лишь широкие качели. Они висели на тросах, укрепленных под потолком. В самом углу стоял большой вазон с искусственными цветами.

– Я хотел представить вас труппе, но теперь уже нет времени, – Лепехов сделал нетерпеливый жест рукой, приглашая Глеба подойти поближе к краю сцены. – Итак, господа, Глеб Ситников, Гран-при «Золотой лиры», отныне наш замечательный Герцог. Прошу любить и жаловать.

Из зала раздались дружные аплодисменты. Ситников, слегка смутившись, наклонил голову.

– Споете нам? – задушевно поинтересовался Лепехов. – Ну, скажем, эту арию, из первого действия. А? – И, не дожидаясь ответа, обратился к сидевшей за роялем Зиночке Клеймштейн: – Зинуля, солнышко, сыграй нам…

Зина улыбнулась, кивнула главрежу и заиграла вступление к арии «Верь мне, любовь – это счастье и розы». В отличие от большинства музыкальных театров столицы, Лепехов принципиально ставил оперы только на русском языке.

В зале притихли, с любопытством и ожиданием уставившись на сцену. Лариса покосилась на Глеба. Тот был абсолютно спокоен, только с лица его сошло мальчишеское смешливое выражение, и оно стало серьезным и более строгим. Выждав положенные такты, он сделал шаг в глубь сцены и запел.

Ну и голос! Лариса так и замерла на месте. Глубокий и в то же время совершенно свободный, летящий далеко в зал. И культура пения высокая, слышно сразу. Фразы, интонация – все на уровне. Да, Гран-при ему дали не случайно. «Ла Скала» по нему плачет, это факт. Вот только бы убрать это оканье, а больше и придраться не к чему.

Лариса тихонько отошла в сторону и присела на качели. Слушать бы и слушать, как он поет! Настоящий Герцог, обворожительный, блестящий. Она видела, как вытянулось лицо у Мишки Лепехова, как в момент подобралась вся его жалкая, тщедушная фигура. Сидящая в зале Мила что-то шепнула на ухо Артему, тот кивнул, продолжая не отрываясь смотреть на сцену.

Глаза всей труппы были устремлены на Ситникова, даже Зина, забыв про стоящий на пюпитре клавир, играла вслепую.

Сам же Ситников, казалось, не замечал, какое производит впечатление. Он пел так просто и естественно, как дышал, по-видимому полностью перевоплотившись.

Наконец он закончил. Зина взяла последний аккорд, руки ее повисли в воздухе над клавиатурой.

Настала секундная пауза, затем из зала раздались крики «Браво» и аплодисменты. Хлопали от души все певцы и сама Лариса, так и не вставшая с качелей на протяжении всей арии.

– Замечательно! – искренне восхитился Миша. – К этому нечего добавить. Как приятно сознавать, что я не ошибся, предложив вам эту работу! Ларочка, что скажешь?

– Скажу, что я потрясена, – Лариса поднялась, подошла к Глебу вплотную, протянула руку. – Поздравляю. Ты доставил нам всем огромное удовольствие!

– Я очень рад, если это так, – улыбнулся тот.

Внезапно Ларисе показалось, что столь теплый и восторженный прием не слишком радует и удивляет Ситникова. Похоже, он привык к впечатлению, которое производит, и отлично знает себе цену, а все его смущенные улыбочки и растерянные жесты не что иное, как хитрые уловки, точно рассчитанная часть имиджа. Или ей кажется?

– Ладно, – произнес Лепехов, – с Герцогом все ясно. Займемся теперь вашими отношениями. Лара, ты готова спеть свое соло?

– Да, – кивнула Лариса, чувствуя невольное волнение. Нет, она, конечно, уверена в себе на все сто, и партию вчера прошла на совесть, и тембр голоса у нее оригинальный, красивый, все говорят. Но все же петь после такого выдающегося исполнения будет нелегко, это факт.

– Тогда, пожалуйста, будь добра, вернись на качели. Они на сцене специально для тебя.

– Интересно, – Лариса в упор взглянула на Глеба и снова уселась на качели.

И лишь только раздались знакомые трепетные звуки, имитирующие арфу, волнение как по волшебству исчезло. На смену ему пришло восхитительное спокойствие и подъем, точно она заразилась от Глеба его уверенностью и вдохновением.

Первая же взятая Ларисой высокая, чистая серебряная нота доказала ей, что так и есть. Голос звучал, как никогда, тело само находило естественные и грациозные позы, дышалось легко и свободно.

– Чудесно, – Лепехов дождался, пока в партии наступит пауза, жестом указал Зине, что нужно прервать игру. – Дальше будем фантазировать. Ты поешь о юноше, которого встретила в церкви и которым увлечена до потери чувств. Он только что почти признался тебе в любви и исчез. Так в оригинале. А мы представим себе по-иному. Герцог, изображающий из себя студента, Гвальтьера Мальде, не ушел, а лишь спрятался. Он дождался, пока нянька Джильды, прервавшая их свидание, выйдет из сада, и вновь появляется перед девушкой. Но он уже слышал, как она мечтает о нем, он прекрасно понимает, что ни в чем не встретит отказа. Улавливаешь мою мысль?

– Не совсем.

– Ну как же! Разве ты не понимаешь, все это чушь, что Герцог соблазняет Джильду после похищения! Он овладевает ею гораздо раньше, еще в саду! Да-да, в саду, прямо на качелях.

Лариса мельком взглянула на Глеба. На его лице читалось изумление.

– Что ты смотришь, как баран на новые ворота? – взорвался Лепехов, перехватив Ларисин взгляд. – Подойди к ней! Да поближе, поближе, она не кусается!

Глеб, улыбаясь, приблизился к Ларисе почти вплотную.

– Ну и давай, действуй! Девушка только что мечтала о тебе! Начни ее раздевать, что ли!

– Прямо на сцене? – пробормотал Ситников.

А где еще? – рассердился Лепехов. – Что вы будете делать вне сцены, меня не волнует. Мне интересно только то, что происходит во время спектакля. Давай, Зинуля, играй!

Зина ударила по клавишам, стараясь скрыть улыбку. По залу прокатился смешок, но Лепехов, обернувшись, сердито зыркнул на певцов.

– Как-то не ожидал я, что вот так буквально… – тихо сказал Глеб в самое ухо Ларисы.

– Не буквально, – в тон ему прошептала она, – просто обними меня. Это же театр, что тут такого? Ария кончится гораздо раньше, чем наши объятия перейдут во что-то более смелое.

В этот момент проигрыш кончился.

– Гва-альтье-ер Ма-альде-е, – запела Лариса и тут же почувствовала, как ей на голые плечи легли руки Глеба.

– О, дорого-ое и-имя!

Что с ней? Кажется, кружится голова. И перед глазами пелена. За ней, за этой пеленой, постепенно исчезает зал, Мила, Артем, Мишка Лепехов. Остаются только руки Глеба, нежные, теплые, сильные. Они все уверенней касаются тела Ларисы, отыскивают застежку спереди на сарафане, легко преодолевают преграды в виде маленьких матерчатых пуговичек. А она все продолжает петь, и ей кажется, что губы произносят не вымышленное, а настоящее имя…

…Нежная, страстная мелодия растаяла, отзвучал последний, хрупкий аккорд…

Кажется, она даже глаза закрыла?

Лариса словно вернулась с небес на землю, выпрямилась, мягко отвела в сторону руки Глеба, вопросительно посмотрела на главрежа.

– Очень хорошо, – ласково проговорил тот. – То, что нужно. Учитесь импровизировать. Теперь отдохните, посмотрим Маддалену.

Лариса, не глядя на Глеба, спустилась со сцены и уселась в зале с остальными.

– Отлично пела, – тихонько прошептал Артем, – молодчина.

– Спасибо, – кивнула Лариса.

Она сидела между Глебом и Корольковым, чувствуя все нарастающее смятение. Артем, словно угадывая ее состояние, повернулся, внимательно глядя в Ларисино лицо. Ей стало неловко. Артем Корольков, старый друг, надежный и преданный человек. Интересно, видел он, что произошло с ней на сцене?

А что произошло? Она и сама толком не может в этом разобраться. Знает лишь одно: никогда ни в одном из четырнадцати спектаклей, ни в одной эротической сцене она не теряла головы. А сегодня потеряла. Явно потеряла. И сейчас еще ее плечи и грудь хранят ощущение прикосновений Глеба, а в ушах звучит его голос. Бред какой-то.

– Ты опоздала, – так же тихо произнес Корольков. – Что-то случилось?

Лариса кивнула:

– Случилось.

– Что?

– Потом.

Воспоминания о сбитой девочке потускнели, померкли, ушли в глубину Ларисиного сознания. Тревожить их не хотелось. Хотелось думать о Глебе, о его объятиях под музыку Верди.

– Хорошо, – Артем послушно кивнул, – если понадобится помощь, скажи.

– Спасибо, Тема, – Лариса нашла огромную корольковскую ладонь, благодарно пожала и искоса взглянула на Глеба. Тот сидел в глубокой задумчивости, чуть щуря темные глаза, сцепив руки на коленях. Огорчен? Или презирает ее? А может, ему просто глубоко наплевать на все, что произошло, – роль как роль, и ничего больше.

На сцене Мила заливалась соловьем. По своему обыкновению, она была одета в короткие штаны-капри, подростковую майку с каким-то немыслимым рисунком и напоминала не пышнотелую красотку-соблазнительницу, а Гавроша на французских баррикадах. Лепехов что-то внушал ей на предмет выразительности жестов.

Спереди обернулся Женя Богданов, бас, поющий в опере эпизодическую партию Марулло, придворного синьора, друга Герцога, окинул Ларису и Глеба пристальным взглядом.

– Поздравляю, вы оба были неотразимы, – он подавил зевок. – Единственное, на что здесь стоило посмотреть с половины девятого утра.

Лариса усмехнулась, Глеб продолжал сидеть молча и неподвижно, будто уснул. Позади громко чихнул Костя Саприненко, бас, исполняющий роль наемного убийцы Спарафучиле. Мила допела до конца и умолкла.

– Кажется, на сегодня все, – сказала Лариса.

Она не ошиблась. Мишка легко заводился, горел своими идеями ярко, но долго работать не мог, терял продуктивность. Три часа были его пределом, после которого он скисал, становился вялым и, наконец, отправлялся в буфет пить кофе с бутербродами. Бутербродов этих Лепехов мог поглощать в невероятном количестве, и Ларису всегда удивляло, почему чудовищное Мишкино обжорство никак не отражается на его фигуре, состоящей сплошь из острых углов.

Так было и сейчас. Лепехов посмотрел в зал одуревшими глазами и устало махнул рукой:

– На сегодня все. Завтра собираемся в то же время. Попробуем пройти подряд первое действие. Всем спасибо и до свидания.

Народ с шумом поднялся со своих мест. К Ларисе подлетела Мила, на ходу взбивая свои пегие вихры.

– Это было нечто! – затараторила она, одновременно ухитряясь обнимать Ларису и пожимая руку Ситникову. – Ребята, о вас еще напишет пресса. «Новое слово в бессмертном творении Верди», – продекламировала она воображаемый газетный заголовок. – Тема, правда здорово?

– Лара всегда поет здорово, – пожал плечами Корольков.

– А молодой человек? – изумилась Мила. – Тебе не понравилось?

– Понравилось, – довольно сухо ответил Артем и, кивнув на прощание, поспешил к выходу. Лариса и Мила удивленно смотрели ему в след.

– Вы не обращайте на него внимания, – посоветовала Мила слегка растерянному Глебу, – он у нас всегда такой… немного того, замороженный, – она выразительно покрутила пальцем у виска. – Просто не умеет быть вежливым, разве что с Ларочкой, и все.

– Да я как-то спокойно отношусь к комплиментам в свой адрес, – засмеялся Глеб. – Нравится, как я пою, прекрасно, нет – ничего не поделать.

– Нравится, всем нравится, не напрашивайся на похвалу! Ничего, если я на «ты»?

– Нормально, – Глеб рассеянно покосился куда-то в сторону.

– Ты куда-то спешишь? – спросила Лариса.

– Нет. Скорее наоборот. Я бы хотел остаться, поговорить с режиссером. Так что не ждите. Завтра увидимся.

– Пока, – легко согласилась Мила и, подхватив Ларису под руку, потащила ее к двери.

– Подвезти тебя? – предложила Лариса, садясь в машину.

– Нет, я заскочу к отцу. А то целую неделю не была, он небось и не обедал ни разу за это время.

Отец Милы был вдовцом и жил прямо напротив «Оперы-Модерн», ровно через дом. Мила пару раз в неделю забегала к нему, убиралась в его холостяцком жилище, готовила еду.

– Ну, давай, – Лариса помахала Миле рукой. – Вечером звякни.

– Обязательно. А согласись, я была права! Верно же, Ситников – настоящий шедевр природы!

Выражение «шедевр природы» было придумано самой Милой и применялось исключительно к мужчинам, способным вызвать у нее восторг.

– Иди ты, – делано засмеялась Лариса, чувствуя, как зреет в ней твердое решение. – Обыкновенный окающий нижегородец, приехавший в столицу за удачей.

– Ну уж не очень-то обыкновенный, – ехидно возразила Мила и зашагала от Ларисы по направлению к тенистому зеленому дворику.

 

4

Лариса проводила подругу взглядом, дождалась, пока та скроется между домами, потом достала из пачки сигарету и закурила. Курить много Лепехов категорически не разрешал, поэтому обычно Лариса довольствовалась тремя-четырьмя сигаретами в день. Но сейчас курить хотелось просто смертельно, и Лариса решилась нарушить распорядок. Жадно затягиваясь, она внимательно поглядывала из окна на дверь театра, откуда должен был появиться Ситников.

Постепенно вышли все певцы труппы, кто еще оставался в зале после ухода Милы и Ларисы. Лариса докурила, выбросила окурок в окно, достала из сумочки пудреницу, помаду, не спеша подкрасилась и продолжала терпеливо ждать. Она твердо решила не уезжать без Глеба. То, что произошло с ней сегодня во время репетиции, не давало Ларисе покоя.

Павел был единственным мужчиной, который мог вызывать в ней такой трепет. Полтора года, как он ушел, а душа ее все тоскует о нем, невольно сравнивая с бывшим мужем каждого любовника. Ей казалось, что тоска и одиночество так и будут преследовать ее вечно, до самой смерти.

И вдруг час назад она поняла, что это не так. Существует человек, способный заставить ее волноваться, смеяться, желать его. Да-да, страстно желать, умирать от желания и в то же время сознавать, что интерес ее к Глебу не только чисто плотский, но и глубоко духовный. Нет, это нельзя упустить. Пусть сегодня же вечером ее постигнет разочарование, но по крайней мере она будет знать, что не прошла мимо важного в своей жизни.

Из дверей театра показался Богданов, зачем-то задержавшийся дольше всех. Он оглядел двор, заметил сидящую в машине Ларису, махнул ей рукой и заспешил к своей «десятке».

Через несколько минут на крыльцо вышел Ситников. Лицо его было мрачным и даже злым, совершенно непохожим на то, каким оно было сорок минут назад.

«Что это с ним?» – удивилась Лариса, и тут же ее осенила догадка: наверняка Ситников обсуждал с Лепеховым гонорар за сольную партию. В театре платят не бог весть сколько, в основном народ работает за престиж и популярность. Труппу главреж подбирал долго и придирчиво, много людей за эти годы побывало на репетициях и ушло. Остались лишь избранные, те, для кого «Опера-Модерн» больше, чем работа, скорее, сама жизнь.

Конечно, восходящая звезда Ситников наверняка жаден до денег. Ведь ему нужно на ноги становиться в Москве, стало быть, он рассчитывал на то, что его работа будет должным образом оплачена. И ошибся.

Лариса тихонько посигналила. Глеб поднял голову, оглядел двор, заметил Ларису за рулем «ауди». Лицо его слегка просветлело. Он подошел ближе:

– Отличная машина. Выглядит совсем новой.

– Ей семь лет, – улыбнулась Лариса. – Садись.

– Нам может быть не по пути, – неуверенно возразил Глеб, – я живу в Марьино.

– Это не имеет ровным счетом никакого значения, – спокойно проговорила Лариса, убирая сумочку с соседнего сиденья. – Мы поедем ко мне. Нужно же как-то отметить наше партнерство и начало сезона. Или ты против?

– Да нет, – пожал плечами Глеб, – не против.

Ни на его лице, ни в голосе Лариса не уловила никакой особой радости. Он распахнул дверцу и уселся рядом с ней в уже знакомой Ларисе позе: свободно уронив руки на колени и сцепив пальцы.

Она не могла до конца понять это его спокойствие, плавно и неуловимо переходящее то в безразличие, то, наоборот, в оживление и интерес. Что кроется за этой простотой – только ли простота или умелая игра умного, тонкого и одаренного человека?

Ей хотелось разгадать его двойственность, докопаться до сути, и оттого Глеб становился Ларисе интересней с каждой минутой.

Она крутанула руль, и автомобиль, сделав красивый вираж, плавно выехал на магистраль.

– Классно водишь, – уважительно заметил Глеб. – Давно за рулем?

– Год.

– Ничего себе! – Он присвистнул. – Я права получил лет пять назад, а до сих пор чувствую себя на водительском сиденье, точно на электрическом стуле. Прирожденная бездарность.

– У меня был хороший учитель, – просто сказала Лариса. – Правда, меня он близко к машине не подпускал, но наблюдать за тем, как он водит, было увлекательней самого крутого шоу.

– Кто ж такой? – усмехнулся Глеб.

Муж. Я села за руль спустя полгода, как он ушел, и оказалось, что водить машину для меня проще простого. Он словно заложил в меня некую программу, и она сработала.

– Жаль, что в меня никто не заложил такой программы, – весело засмеялся Глеб. Помолчал, внимательно разглядывая свои руки, потом тихо спросил: – Он ушел от тебя к другой женщине?

– Просто ушел, – Лариса притормозила на светофоре, слегка обернулась к Глебу. – Он слишком близко к сердцу воспринимал мою работу в театре. Не мог понять, зачем мне все это нужно. Требовал выбрать: он или лепеховская опера.

– И ты выбрала оперу? – уточнил Ситников.

– Как видишь, – Лариса усмехнулась. – За тем перекрестком хороший магазин. Заедем? У меня дома в холодильнике только минералка.

Они вышли у небольшого, недавно отстроенного супермаркета, взяли бутылку французского шампанского, большую коробку фруктового мороженого, связку бананов. Обременять желудок более тяжелой пищей по случаю жары не хотелось, к тому же профессия приучила обоих быть в еде весьма сдержанными.

Дома Лариса сразу же положила шампанское прямо в морозилку, бананы нарезала кружочками, а моментально расплывшееся мороженое выложила на тонкие стеклянные блюдечки. Поставила всю эту красоту на расписной поднос и принесла в гостиную на низенький столик у дивана.

Глеб тем временем ходил по просторной двухкомнатной Ларисиной квартире, с любопытством оглядывая дорогой и нарядный интерьер, картины и фотографии, висящие на стенах, большой музыкальный центр новейшей модели, полки с дисками и аудиокассетами.

Лариса уселась в кресло, наблюдая за красивыми, гибкими движениями Глеба. В его пластике было что-то кошачье, одновременно некая расслабленность и упругость, странным образом сочетающиеся. Наконец он осмотрел все и сел напротив Ларисы.

– У тебя тут шикарно, – он сделал широкий жест руками, обводя комнату, – глаз радуется.

– Все это покупал муж. Из моего тут лишь кассеты и диски. Да еще пластинки там, в шкафу. Он все оставил, когда уходил.

– Какое благородство! – насмешливо заметил Глеб.

– Не знаю, – рассеянно проговорила Лариса, – я его об этом не просила.

– Когда мой папаша уходил от нас с матерью, он унес даже покрывала на кровати, – Глеб аккуратно взял в руки блюдечко с мороженым, подцепил ложкой раскисшую розовую массу. – Мне было всего пять лет, но я хорошо запомнил. Мы сидели в четырех голых стенах, и мать плакала. А я радовался, что не нужно будет застилать по утрам кровать. Очень вкусное мороженое.

Ларисе вдруг захотелось обнять его, погладить по голове, как ребенка. Она с трудом сдержала себя.

– Шампанское в морозилке сейчас лопнет! Я пойду достану, а ты возьми фужеры. Вон там, в стенке.

– Понял, – Глеб не спеша поднялся, подошел к сверкающей хрусталем горке.

Лариса принесла запотевшую, ледяную бутылку. Глеб отодрал серебряную бумажку, ловко и беззвучно вытащил пробку.

– За что пьем?

– За нас.

– Тогда за нас, – серьезно повторил Глеб и осторожно коснулся своим бокалом Ларисиного. Хрусталь тихо и мелодично звякнул. Воцарилось молчание.

Я хочу танцевать, – решительно сказала Лариса и щелкнула клавишей магнитофона. Над комнатой поплыл хрипловатый голос Патрисии Каас.

Лариса встала, держа фужер с недопитым шампанским за тонкую ножку, пристально глядя Глебу в глаза.

– Хорошая музыка. – Он сидел, удобно развалившись в кресле, похлопывая рукой по подлокотнику кресла в такт песни.

– Тогда поднимайся, – она протянула руки, коснулась его ладоней.

– Послушай, – Глеб крепко сжал пальцы Ларисы, продолжая сидеть неподвижно, слегка притянул ее к себе, – я не знаю, как у вас принято. Если мы по спектаклю любовники, то значит…

– Не будь занудой, – прошептала она, наклоняясь к нему, – у нас принято вот так…

Их губы встретились, руки Глеба обхватили Ларису за талию. Она почувствовала, как возвращается восхитительное ощущение легкости и гармонии, охватившее ее сегодня утром на сцене. Все кругом провалилось, исчезло в тумане, и лишь темные, ставшие бездонными глаза Глеба все приближались, одновременно точно магнитом притягивая Ларису к себе…

…Ей казалось, что давно настала ночь. Черная, глухая, скрывшая их от всего мира, поглотившая все посторонние звуки. Но когда она очнулась, за окнами было абсолютно светло. Тихо, завораживающе пел магнитофон, на ковре лежал опрокинутый бокал и подсыхала маленькая лужица пролитого шампанского. На столике в блюдцах застыла розоватая жидкость.

– Мороженое растаяло, – тихо проговорила Лариса.

– Пусть, – Глеб улыбнулся, отвел с ее лица распустившуюся светлую "прядь. – Джильда, вы неотразимы!

– Вы тоже, Герцог.

Оба засмеялись. Кассета, щелкнув, кончилась. Лариса села на диване, не отрывая глаз от красивого, безмятежного лица Глеба.

– Как ты поешь! Ты где учился?

– До шестнадцати лет нигде. Я оканчивал последний класс школы, когда моей тогдашней подружке пришла в голову идея, что она непременно должна стать оперной примой. Ее предки владели у нас в городе сетью продуктовых магазинчиков и зашибали приличные бабки. Поэтому в один прекрасный день моя герлфрендша заявилась ко мне с толстым конвертом, полным баксов, и велела сопровождать ее на дом к профессору, у которого она якобы хочет прослушаться.

Мне тогда было совершенно все равно, где проводить время, и мы пошли. Профессор жил на окраине и оказался старым грибом, наподобие того, который в фильме «Приходите завтра!». Смотрела?

– Конечно, – Лариса улыбнулась. – Дальше что было?

– Дальше будущая Мария Каллас принялась распевать какие-то вокализы бедному дедку. Он слушал и морщился, точно от зубной боли. А я сидел в углу на диванчике и умирал со смеху.

Наконец старичок не вынес и стал горячо уговаривать мою подружку ни в коем случае не становиться певицей. Он говорил, что это черная, неблагодарная и безденежная работа, которая займет все силы и мало что принесет взамен, – Глеб вздохнул и усмехнулся. – Как он был прав, я узнал только теперь, через многие годы.

А тогда… тогда я не мог придавать серьезного значения его словам, настолько сам профессор выглядел чудаковатым и смешным. Подружка стала умолять его все же начать с ней заниматься и под конец сунула ему под нос пухлый конверт. Это решило исход дела. Бедный старик скривился, как будто слопал незрелую сливу, и согласился давать моей милой уроки два раза в неделю. Довольная, она собиралась уже уходить, но тут профессора что-то дернуло. То ли он был зол на себя, что так легко купился за зелененькие, то ли музыкантское нутро ему что-то подсказало… Не знаю. Но вдруг он обратился ко мне:

– Молодой человек, а вы что же, не поете?

– Пою, – ответил я шутки ради.

– Ну так спойте, не стесняйтесь, раз уж все равно пришли.

Я петь всегда любил, но репертуар у меня был неподходящий для профессорского уха – одна попса да блатные песенки. Единственным, что хоть как-то подходило по ситуации, были «Подмосковные вечера» и «Джамайка» – мать с утра до вечера крутила пластинку Робертино Лоретта на нашем стареньком, раздолбанном проигрывателе.

Я изложил профессору свою «программу». Он милостиво согласился послушать. Я думал, он будет хохотать как безумный, но он, дождавшись, когда я закончу, почему-то закашлялся. Кашлял старикан долго, я уже испугался, как бы он не помер на наших глазах. Но тут он пришел в себя. И предложил мне заниматься у него так же, как и моя подружка. Я возразил, что у нас денег нет вовсе, но он огорошил меня, заявив, что будет учить меня бесплатно, причем, не два, а три раза в неделю. Подружка от зависти позеленела, представь, она-то готовилась к этому визиту целый месяц!

– И ты согласился? – со смехом полюбопытствовала Лариса.

– Да. Мы занимались прилежно до самых вступительных экзаменов в Институт искусств. А потом я поступил, а моя соученица провалилась. Больше мы с ней не общались.

Старичок был чрезвычайно доволен, твердил что-то про связки, про природное дыхание. Мне, честно говоря, это было до полной фени. Просто мать дома запилила, в аттестате были одни тройки, а тут – возможность учиться в вузе, пусть и музыкальном, но все-таки!

Лишь отучившись год, я стал понимать, что к чему. Например, что мой смешной старичок – один из самых маститых вокальных педагогов в регионе. К нему отовсюду приезжали на прослушивание, но выбирал он очень немногих. Если ему предлагали деньги, брал без стеснения, а потом заваливал на вступительных точно так, как мою подружку. Он ничего не боялся – слишком важной фигурой был для города, своего рода местным достоянием.

Меня он учил с нуля. Я ведь даже ноты твердо не знал, не то что там четверти и восьмые! Об этом разговору не было. Одним словом, точно как Фрося Бурлакова.

Но он умел объяснять так, что все становилось ясно. Наверное, потому и стал таким знаменитым, что имел этот талант – в двух словах сказать самую суть.

Третьекурсником я впервые принял участие в общегородском конкурсе и… победил. Потом был областной конкурс, за ним – региональный. И наконец, тот самый, последний… – Глеб замолчал, думая, вероятно, о чем-то своем. Потом взглянул на часы. – Наверное, мне пора. Уже пятый час. От тебя до моего Марьина наверняка не меньше полутора часов. Надо еще партию посмотреть и спать завалиться пораньше. Терпеть не могу рано вставать.

– Теперь придется, – Лариса прислонилась головой к его плечу, задумчиво глядя в потолок.

Глеб обнял ее. Потом тихонько отстранился.

– Пора.

– Останься, – попросила она, – тебе незачем сейчас уходить.

– Вот так сразу?

– И до театра от меня гораздо ближе.

– Ну разве что… – он усмехнулся и поцеловал ее в губы…

Посреди ночи Лариса проснулась с давно позабытым ощущением покоя и тихой радости. Квартира преобразилась. Она больше не была пустой и холодной. Теперь каждый ее уголок наполнился уютом. Тем особым уютом, который тонко чувствует женщина, когда в ее жилище находится близкий ей мужчина.

 

5

– Это вроде кори, – определила Мила, – налетит, потреплет и отпустит. Главное, чтобы не было осложнений.

Они с Ларисой сидели в узенькой, тесной женской гримерке. Только что кончился пробный прогон первого действия, и Лепехов объявил получасовой перерыв, прежде чем перейти к более подробной работе над отдельными номерами.

За дверью в коридоре слышался шум, шаги, смех, а здесь, в гримерке, было тихо и, главное, прохладно – окна комнаты выходили в тенистый двор.

На повестке дня у девушек стояли ураганно начавшиеся отношения Ларисы с Ситниковым.

– Точно, корь, – тоном знатока заверила подругу Мила, глядя в зеркало и аккуратно стирая влажной ваткой потекшую от жары тушь с глаз.

– Старовата я для кори, – Лариса скептически поджала губы. – Знаешь, Милка, я ведь ничего не берусь утверждать. Не хочу высоких слов, меня от них тошнить начинает. Просто…

Просто тебе классно, – улыбнулась Мила, оглядывая сияющее лицо подруги, – и это видно невооруженным взглядом. Что ж, дай, как говорится, тебе Бог! Если честно, я не сомневалась, что все будет именно так еще до начала всяких репетиций.

– Неужели я такая предсказуемая? – полушутливо-полувсерьез обиделась Лариса.

– Да нет, просто я, в отличие от тебя, видела его по телевизору. Много раз. Мимо такого трудно проскочить, не заметив.

– А ты бы проскочила? – Лариса выжидающе глянула на Милу, сосредоточенно рассматривающую в зеркале свое отражение.

– Я? – Та обернулась, выщипанные в ниточку брови ее удивленно взлетели вверх. – Шутишь? Мы в разных весовых категориях.

– Имеешь в виду возраст?

– Не только. Всякое. Нет, девушка, этот кадр персонально для тебя, у меня в этой Жизни другие задачи, – Мила отвернулась обратно к зеркалу, и Лариса увидела в отражении, как напряглось, словно застыло, ее лицо.

В дверь постучали.

– Девчонки, пора!

Кажется, это был Саприненко, его густой, раскатистый бас.

– Ты готова? – спросила Лариса, продолжая внимательно вглядываться в лицо Милы. Но оно уже стало прежним, веселым и беззаботным.

– Да. Пошли.

Большинство народа уже сидело в зале. На сцене под аккомпанемент Зины Глеб исполнял навязшее у всех в зубах «Сердце красавицы склонно к измене», но делал это так непосредственно и вдохновенно, что Лариса невольно заслушалась.

Да, у него, несомненно, огромный талант. Не зря старик профессор взялся учить его «от сохи». Мила права – такого, как он, нельзя не заметить.

Она тихонько прошла в зал и села в предпоследнем ряду. Интересно, понимает Глеб, что никто из труппы в подметки ему не годится? Ну, может быть, это она слишком, про подметки, но то, что он однозначно лучше и профессиональней солистов, много лет работающих в театре, факт! Бесспорный, ясный всем факт. Однако никаких замашек капризного премьера Ситников не проявляет. Значит, звездная болезнь его еще не коснулась. Знать бы почему!

Глеб закончил арию, и, как вчера, зал разразился аплодисментами.

Лепехов светился от удовольствия. Он прослушал еще пару дуэтов, сделал Зине несколько замечаний по темпу и характеру аккомпанемента и отпустил всех до послезавтра. Вторник был театральным выходным. Этот день Мишка Лепехов посвящал самостоятельной работе над произведением: запирался дома с клавиром и наушниками, а певцы занимались сами, иногда собираясь дуэтами или трио, либо просто подчищали интонацию, сидя за фортепьяно.

Едва Мила с Ларисой поднялись со своих мест и направились к выходу, в Ларисиной сумке запищал мобильник. Она отошла в сторону. Женский голос, приветливо поздоровавшись, представился:

– Весняковская Татьяна Сергеевна. Лариса Дмитриевна, я следователь городской прокуратуры. Позавчера вы стали свидетелем дорожно-транспортного происшествия. Вести это дело поручено мне. Мы должны с вами увидеться. Вчера вечером я звонила, но никто не снял трубку.

Вчера, как только они с Глебом вошли в квартиру, Лариса отключила телефон.

– Да, – сказала она в трубку, – да, я поняла вас. Когда я должна приехать и куда?

– Вам удобно через час? Тогда записывайте адрес. Вам будет выписан пропуск, так что обязательно возьмите паспорт.

Лариса, морщась от досады, записала в блокнот улицу и номер дома и вежливо попрощалась. У нее были совсем другие планы на весь остаток дня. Впрочем, скорее всего, визит в прокуратуру не займет много времени. И ехать совсем недалеко.

К ней навстречу шел Глеб. Волосы его были влажными, видно, он только что освежился под краном. Глаза весело блестели.

Мила, стоявшая чуть поодаль и болтавшая с сопрано Ирой Смакиной, бросила на Ларису выразительный взгляд и, взяв собеседницу под руку, пошла к дверям.

– Ну, как твои ощущения? – улыбнулась Глебу Лариса. – Нравится петь у Лепехова?

– Даже очень. Ты домой?

– Нет. Нужно съездить по одному делу в прокуратуру. Слушай, ты можешь поехать туда со мной и подождать, пока я освобожусь. Это недолго. Не больше часа, а может, и того меньше. А потом… – она, слегка прищурившись, кокетливо поглядела на него, – потом мы могли бы сходить куда-нибудь пообедать и расслабиться. Как ты смотришь на такое предложение?

Глеб неопределенно пожал плечами:

– Если ты о ресторане, то я в нулях. К сожалению, не могу тебя пригласить никуда, разве что в «Макдоналдс».

– Только не в «Макдоналдс», – весело засмеялась Лариса. – Успокойся, я располагаю кое-какими средствами. Если не слишком шиковать, то на приличный вечер вдвоем вполне хватит. А потом, когда разбогатеешь, вернешь долг в виде такого же вечера.

Глеб натянуто улыбнулся и кивнул. В дверях показался Корольков. Он пристально оглядел зал и направился прямо к Ларисе и Глебу.

– Уходишь? – Он явно продолжал не замечать Ситникова, обращаясь к одной лишь Ларисе, несмотря на то что они стояли рядом.

– Ухожу. Ты что-то хотел?

– Я? Нет, ничего… – Артем на мгновение замялся, покосился на Глеба. – Пока, – он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Снова обернулся к Ларисе. – Лепехов велел нам с тобой порепетировать. Дуэт из первого действия и, если успеем, второе. Ты как завтра?

– Нормально.

Глеб медленно направился к дверям, и Лариса нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

– О'кей. Позвони мне завтра, ладно, Тема?

– Конечно. С утра?

– Можешь с утра. – Она приветливо кивнула Королькову и побежала вслед за Глебом. Лариса нагнала его уже на выходе, взяла под руку, но, прежде чем она вышла в коридор, что-то заставило ее обернуться. Артем так и стоял там, где они только что разговаривали, внимательно и напряженно глядя ей вслед.

…Машину пришлось припарковать на платной стоянке – просто так в центре встать было некуда. Лариса захлопнула за собой дверцу, сунула в окошко Глебу ключи:

– Держи. На случай, если надоест сидеть и вздумаешь пройтись погулять.

– Да нет, – возразил тот, лениво развалившись в кресле. – Я лучше посплю.

– Не выспался? – Лариса ласково провела рукой по его волосам.

– Да уж. Сама знаешь, кто в этом виноват, – Глеб поймал ее руку, на мгновение слегка сжал. – Ладно. Только давай быстрей, а то здесь самое пекло, поджарюсь, тебя ожидаючи.

– Я мигом.

Татьяна Сергеевна Весняковская оказалась весьма приятной дамой, почти Ларисиного возраста, может, чуть постарше. Она сидела за столом в просторном кабинете на третьем этаже. На ней было легкомысленное, открытое платье, что удивило Ларису, ожидавшую увидеть наглухо застегнутый форменный ворот и погоны на плечах.

Как и ожидала Лариса, беседа со следователем получилась короткой. Весняковская попросила ее еще раз повторить свой рассказ о том, как была сбита девочка, поинтересовалась, не видела ли Лариса в момент происшествия рядом других машин, подробно расспросила про зеленого краба на лобовом стекле и этим удовлетворилась.

Говорила Весняковская неторопливо, при этом ее симпатичное, немного одутловатое лицо с крупными веснушками на переносице оставалось спокойным и бесстрастным. Тщательно зафиксировав слова Ларисы в протоколе, она вежливо поблагодарила ее и пообещала, если понадобится, вызвать на следующей неделе.

Выйдя из кабинета, Лариса с облегчением вздохнула, стараясь прогнать тяжелые воспоминания, которые пробудила в ней беседа со следователем. Ей удалось это лишь отчасти, и то потому, что внизу в машине ждал Глеб. Лариса вздохнула и поспешила вниз по лестнице.

Глеб не спал, вопреки своему обещанию. В руке он держал трубку сотового телефона. Очевидно, разговор был серьезный, потому что Ларису, подошедшую сзади, Глеб не заметил, продолжая сосредоточенно слушать собеседника. Выражение его лица Ларису удивило и испугало – оно было точь-в-точь таким же мрачным и угрюмым, как вчера, на ступенях театра после репетиции.

Глеб увидел ее, слегка вздрогнул от неожиданности и почти сразу же нажал на отбой, не попрощавшись.

– Кто это? – с тревогой спросила Лариса.

– Да так, – он недовольно отмахнулся, – квартирная хозяйка. Решали кое-какие проблемы, – Глеб отвел глаза в сторону.

Лариса поняла, что он врет. Врет явно, неприкрыто и, что всего неприятнее, неумело.

В сердце тут же проник противный холодок. Что, собственно, она о нем знает? Они знакомы второй день, а она уже выдумала себе целую легенду про него, про его тяжелую жизнь, не может ни о чем другом думать. Право, стоит остановиться, пока не поздно, поглядеть на все трезво, открытыми глазами.

Глеб спрятал телефон в карман, откинул со лба темную прядь волос, сладко потянулся.

– Минут пятнадцать я все-таки поспал, – он улыбнулся. Ясно, открыто, чуть с озорством – как могут улыбаться только дети. – Ну, так мы едем, куда хотели, или нет? Лариса почувствовала, как знакомо, сладко начинает кружиться голова.

«Корь, – подумала она. – Мила права, это корь! Только бы без осложнений!»

 

6

Ему опять снился этот странный сон. Как всегда, он начинался со смутного, неопределенного ощущения тревоги, опасности. И как всегда, не возможно было понять, откуда грозит эта опасность. Он не мог предугадать ее, хоть и старался, изо всех сил старался, напрягал волю, упорно вглядывался в зыбкую темноту сновидения.

И оттуда, из мрака, навстречу ему, вновь выплывало т о лицо. Лицо, которое, наверное, будет видеться ему до самой смерти и никогда не оставит в покое.

Эти странные, затуманенные глаза, тонкие, пересохшие, вытянутые в ниточку губы, бледный лоб, покрытый испариной… Постепенно чернота вокруг тает, превращаясь в серый песок. Бесконечный, безграничный песок, сплошь покрытый оспинами начинающегося дождя. Болезненным изломом на мокром песке неловко вывернутая рука, бессильно вытянутые ноги в черных ботинках.

Видение набирает силу, становится все ярче и отчетливей, точно хорошо выдержанная в проявителе фотография. Все реальней взгляд страшных, пустых глаз, все неотвратимей кривая улыбка.

Он хочет что-нибудь сделать, со всех сил ударить кулаком по этому лицу, смять, растерзать тщедушную, жалкую фигуру, скрючившуюся на мокром песке. Но руки словно свинцом налиты, и нет ни малейшего шанса сделать ими хотя бы крошечное движение. Все тело немеет, голос застревает глубоко в горле. Он знает, что произойдет дальше, и это приводит его в такой ужас, что становится невозможно дышать. Опять на его глазах в бесчисленный раз свершится кошмар, и опять он не в силах будет остановить его!

Последняя, безнадежная попытка хотя бы закричать.

Получается слабый, едва слышный стон….

…Артем открыл глаза и услышал этот стон. Свой стон. И еще какой-то странный, жалобный, тихий звук. Он с трудом повернул голову чуть вправо: рядом с тахтой на ковре сидела Степанида, огромная ротвейлерша, и едва слышно поскуливала. Преданные карие глаза смотрели на Артема с невыразимой любовью и состраданием.

Он пошевелил затекшими руками.

– Ну, Стеша, перестань. Перестань, все в порядке. Я знаю, я тебя напугал. Сейчас я встану, и мы пойдем гулять.

При слове «гулять» собака вздрогнула, коротко гавкнула и стремительно завертела хвостом.

– Сейчас, Стеша, сейчас, девочка…

Надо подняться. Снова начать собирать себя по частям. Что поделать, август. В августе он всегда видит этот сон, он уже привык к этому, научился бороться с собой. Только вот зачем? Не лучше ли было бы однажды просто не проснуться?

Стеша взвизгнула и облизала Артему ладонь. Он медленно поднялся с низкой тахты, стараясь ступать твердо и уверенно, прошел в ванную. Включил на полную мощность кран с холодной водой. Глянул в зеркало.

Белый как мертвец, а глаза – красные, воспаленные. Да, Артем Владимирович, так, пожалуй, и до Кащенко недалеко!

Он попробовал усмехнуться, но лицо точно маска стянула.

Артем глубоко вздохнул, зачерпнул полную пригоршню воды и умылся. Подумал секунду и сунул под ледяную струю голову.

Сначала помогло. Тело сразу стало оживать, кожа обрела пластичность, руки и ноги – силу. Однако минут через пять тяжесть вернулась. Тогда Артем побрел на кухню, достал из навесной полки наполовину пустую бутылку коньяку, налил и выпил залпом одну за другой две стопки, не закусывая. Средство было проверенным и помогало в девяноста случаях из ста.

Он осторожно прислушался к себе: кажется, и на этот раз помогло. Артем нерешительно глянул на остатки коричневой жидкости в бутылке, потом закрыл ее и вернул на место. Две стопки – норма, а больше – это уже смахивает на алкоголизм, тем более с утра.

Слава богу, сон преследует его не ежедневно или ежемесячно, а всего раз-другой в году и лишь только в августе. А то он бы давно сошел с ума. Впрочем, Артему и одного раза вполне хватает:..

Стеша терпеливо сидела рядом, и. лишь смешной, тонкий хвост, который ротвейлерам полагается отрезать, легонько бил по полу, демонстрируя истинное состояние ее собачьей души. Артем залез в холодильник, достал кусок колбасы, масло, сделал себе пару бутербродов, а колбасный остаток отдал Стеше, хотя миска ее была с вечера полной. Для Степаниды ничего не жалко, она – единственное близкое Артему существо, с тех пор как четыре года назад умерла мать.

– Уже идем, – пообещал он собаке и отправился в комнату. Через три минуты он вышел оттуда в джинсах и футболке, снял с крючка в прихожей поводок, надел на шею собаки, повизгивающей от нетерпения.

Теперь он был почти совсем спокоен. Не в его правилах жаловаться или роптать. Сон снится ему затем, чтобы он не забывался. Да он и так все хорошо помнит и ни на что не надеется. К вечеру он полностью вернется в свое обычное состояние спокойной безнадежности. Он – просто робот, которого окружающие принимают по ошибке за человека. Робот, умеющий лишь выполнять свои деловые функции, но у которого никогда уже не будет никаких человеческих чувств…

Артем нагнулся, чтобы зашнуровать кроссовки, и тут его что-то забеспокоило. Что-то было не так. Нечто мешало полному возвращению в роботообразное состояние. Какая-то крамольная, вольнолюбивая мысль. Он попробовал уцепиться за нее, но мысль ускользала, не давалась.

Отчаявшись понять себя, Артем махнул рукой, поднялся и открыл дверь. Стеша ураганом вынеслась на площадку. Он вышел следом за ней, вставил в замок ключ и тут же понял, о чем подсознательно думает все время, почти с момента пробуждения.

Лариса. Она обещала, что сегодня будет репетировать с ним. Она попросила его позвонить. Как он мог об этом забыть! Вот что мешает ему снова стать полностью замороженным, окончательно уйти в себя.

Значит, сегодня у него будет праздник. Пусть тайный, маленький, но праздник.

Артем решительно распахнул так и не запертую дверь и переступил через порог, не обращая внимание на залившуюся возмущенным лаем Стешу. Прямо в кроссовках зашел в комнату, снял телефонную трубку, набрал номер. В ответ раздались длинные, тягучие гудки.

Нет дома? В такую рань?

Артем нажал на рычаг, снова накрутил диск. Он насчитал девять гудков, но упорно не вешал трубку. Наконец в телефоне что-то щелкнуло, и Ларисин далекий тихий голос произнес:

– Я слушаю.

Он не сразу ответил, и она повторила громче:

– Але! Говорите!

– Это я. Привет.

– Артем, ты? – Голос был веселый, вовсе не сонный. Значит, не разбудил.

– Тебя едва слышно, – сказала Лариса. – Как дела?

– Нормально.

– Ты, как всегда, очень разговорчив, – она засмеялась. Слишком громко и чересчур звонко, как показалось Артему.

– Ты не забыла? – медленно проговорил он. – Мы хотели встретиться, порепетировать.

– Что? – переспросила она, все еще со смехом. – Репетировать? А, ну да, конечно. Я что-то позабыла… подожди…

– Я подожду, – согласился Артем.

– Да нет, – мягко ответила Лариса, – это я не тебе… Послушай, – в ее голосе послышалась неловкость, – давай мы в следующий вторник, ладно? Или в пятницу после прогона. А то сегодня у меня никак… – в трубке раздался треск и невнятный шепот.

– Хорошо, – спокойно сказал Артем. – Тогда в следующий вторник. Как настроение?

– Отличное, – она вздохнула с явным облегчением.

Артем давно уже все понял.

– Ну пока, – сказал он в трубку, – до завтра.

– До свидания, Темочка. Ты не волнуйся, если Лепехов будет приставать, вали все на меня. Я сама с ним объяснюсь.

– Хорошо.

Он повесил трубку. Что ж? с праздником не вышло. А на что он, собственно, надеялся? Разве могут у него быть какие-то праздники? Ему остался только августовский сон, вечное напоминание о его вине, страшной, непоправимой вине, которую сам себе он никогда не простит.

 

7

Глеб уехал от Ларисы во вторник вечером.

Накануне они чудесно провели время в недавно открывшемся ресторанчике-погребке неподалеку от Ларисиного дома. Она давно уже присмотрела это милое и уютное заведение и пару раз бывала здесь одна, ужинала, пила кофе. Ей нравилось тут все: и обслуживание, умелое и ненавязчивое, и приличная публика, и интересно составленная развлекательная программа, а главное, вполне приемлемые цены.

Лариса и Глеб просидели в погребке почти до полуночи, а потом отправились к Ларисе домой. Ночь получилась бессонной, сумбурной и сумасшедшей, как и предыдущая. Однако к утру Лариса чувствовала себя свежей и бодрой как никогда.

Она приготовила легкий завтрак, который был уничтожен с завидным аппетитом. Затем часа два они с Глебом откровенно валяли дурака, изображая совместные сцены из разных действий и пытаясь сфантазировать, как бы трактовал их Лепехов. То, что получалось, кажется, превосходило самые смелые режиссерские замыслы.

Вдоволь напевшись и насмеявшись, они прогулялись до магазина, купили кое-что к обеду и продолжили свое веселое добровольное затворничество.

Словом, полтора дня пролетели, как на крыльях.

Около семи вечера Глеб засобирался домой. Лариса хотела было удержать его, но он неожиданно проявил непреклонность, сказав, что его ждут важные дела.

Спорить с ним она не стала, но, лишь только захлопнулась дверь и в квартире впервые за три последних дня наступили тишина и безмолвие, Ларису охватила тоска. Чтобы избавиться от нее, она с энтузиазмом принялась за хозяйственные дела.

Пять лет жизни с Павлом, более всего любившим и ценившим уют и комфорт, сделали из Ларисы отменную чистюлю. В общем-то она и сама не терпела беспорядка в квартире, немытых полов, пыльной мебели. И сейчас, увлеченно орудуя шваброй и пылесосом, до блеска натирая зеркало и кафель на кухне, Лариса чувствовала даже некоторое удовольствие. Ее радовало сознание того, что она не сидит бесцельно, в унынии ожидая, когда наступит завтрашнее утро и можно будет вновь увидеться с Глебом, а занята полезным делом, незаметно поглощающим время, оставшееся до их встречи.

Совсем поздно вечером, когда все вокруг блестело, а в крышку кастрюли можно было наблюдать за своим отражением, Лариса все-таки не выдержала и набрала номер Глеба, наспех записанный им перед самым уходом. Но ей никто не ответил. Мобильного номера она не спросила, поэтому надежду поговорить с Глебом пришлось оставить до утра.

Перед тем как лечь, Лариса все-таки позвонила ему еще раз, но телефон по-прежнему молчал. Это было неприятно, потому что свой уход Глеб мотивировал именно необходимостью быть вечером дома. Ей сразу вспомнились таинственный разговор его по сотовому в машине и та поспешность, с которой он нажимал на кнопку сброса, не желая, чтобы она, Лариса, слышала, о чем он говорил.

Но ведь полтора дня Глеб был с ней рядом, полтора дня они смеялись вместе, вместе ели и пили, были одной плотью и кровью, и ничто не стояло между ними! Ничто! Так стоит ли быть столь подозрительной, разыскивать его, шпионить за ним, точно стерва-жена за неверным мужем? Тем более что Глеб ей вовсе не муж. Да ей и не нужно, чтобы он был им. Достаточно того, что дни пролетают, как во сне, и хочется, чтобы поскорее наступило завтра.

С этой мыслью Лариса уснула. Спала она крепко, без сновидений, честно отсыпаясь за все предыдущие ночи.

 

8

Утром ее разбудил не будильник, а телефонный звонок. «Глеб!» – первое, что она подумала спросонья, поспешно вскочила, схватила трубку. Но это оказался не Глеб. Звонил Павел. Скучным, будничным голосом, каким всегда говорил с Ларисой после своего ухода, он сообщил, что находится сейчас поблизости и минут через двадцать зайдет за какими-то книгами, оставшимися на антресолях. Спросил, не возражает ли она против его столь раннего визита.

Лариса не возражала. С тех пор как они развелись официально, Павел заходил сюда, в свою прежнюю квартиру, раз пять или шесть. Кое-какая его одежда До сих пор так и осталась лежать в шкафу на верхних полках, пересыпанная шариками нафталина. Остались старые, ненужные бумаги и документы, которые Лариса не стала выбрасывать, а Павел не спешил забирать, пара папок с любительскими рисунками – в свободное время он увлекался живописью и неплохо рисовал с натуры.

Каждый из таких приходов бывшего мужа был серьезным испытанием для Ларисиных нервов. Он заходил в прихожую, и дом сразу преображался, словно радуясь возвращению настоящего хозяина. Оживали картины, мебель, каждая безделушка на высоком дубовом комоде, каждая со вкусом продуманная деталь интерьера – все это они некогда покупали вместе, радуясь, как дети, любой удачной покупке, придавая значение всякой смешной мелочи.

Лариса с трудом сдерживала себя, чтобы привычно не выбежать навстречу, не прижаться щекой к его щеке, не разреветься от одиночества и тоски и одновременно от радости, что он пришел, что снова здесь, стоит рядом, и куртка на нем все та же, серая, из тонкой, вкусно пахнущей кожи. Но она молча стояла на пороге гостиной, улыбалась приветливо и сдержанно, наблюдала, как Павел обычной своей уверенной походкой двигается по комнатам, спокойно и даже весело отвечала на его вопросы о том, как она живет. Потом она неизменно предлагала ему выпить кофе, и он неизменно отказывался, глядя при этом куда-то в сторону. На этом его визит заканчивался. Он уходил, коротко и сухо попрощавшись, она оставалась. Пару раз он поинтересовался, не нужны ли ей деньги, и если да, то пусть не стесняется и в любой момент обратится за помощью.

Ей не нужны были его деньги, только он сам. Только он и то время, когда они были так счастливы, когда оба учились в институтах и он встречал ее вечером на Арбате. А потом они долго гуляли по бывшему Калининскому, по набережной, и Ларисе жутко хотелось мороженого, а было нельзя, потому что садились связки и преподавательница ругалась. И тогда Павел покупал-таки ей это мороженое, они ехали домой и долго растапливали его в блюдечке, пока не получалась белая, сладкая жидкость.

Не было тогда ни обид между ними, ни ссор, ни этих ужасных и бесконечных выяснений отношений, не надо было выбирать: любимый человек или любимая работа…

После таких посещений Лариса неделю чувствовала себя больной, разбитой, раздражалась на всех и даже на Лепехова, злиться на которого было практически невозможно. Потом постепенно все проходило, и жизнь возвращалась в привычную колею.

…Лариса взглянула на часы. Ровно восемь. До ухода в театр оставалось чуть больше полутора часов – Лепехов стал человеком и назначил репетицию на четверть одиннадцатого. Что ж, у Павла в распоряжении будет достаточно времени.

Она вдруг с удивлением обнаружила, что думает о нем не так, как всегда, а совершенно спокойно и отстранение И даже с некоторой досадой за то, что он разбудил ее в такую рань.

Прежде такого никогда не было. Когда бы Павел ни пришел, Лариса всегда тайно ждала этого момента, дорожила каждой минутой его пребывания рядом. Почему теперь все изменилось? Неужели благодаря Глебу? Не может быть, ведь она знает его всего три дня.

Не переставая удивляться себе, Лариса быстро собралась, позавтракала и в ожидании прихода Павла попробовала снова дозвониться Глебу. Трубку по-прежнему никто не брал, из чего Лариса заключила, что дома он не ночевал либо уже выехал в театр. Второе было маловероятным, учитывая его нелюбовь к раннему вставанию.

Павел пришел ровно через двадцать минут после своего предупредительного звонка, демонстрируя тем самым присущую ему всегда пунктуальность. Лариса открыла ему дверь, внимательно прислушиваясь к себе. Боли не было. Не было волнения, тоски, вообще ничего. Перед ней стоял чужой человек, совершенно ей безразличный, который не вызывал у нее никаких эмоций. Единственное ее желание -чтобы он поскорее забрал то, что ему нужно, и ушел, а она наконец поехала бы на репетицию, увидела бы там этого вруна несчастного, и пусть посмеет не сказать ей, где ошивался весь вечер и ночь!

– Ты опять не поставила машину в гараж, – вместо приветствия произнес Павел.

Он еще воспитывать ее будет с утра пораньше! Лариса вызывающе скрестила руки на груди.

– По-моему, это теперь моя машина, – холодно проговорила она. – Я не могу каждый вечер ехать на ней в гараж, а потом тащиться до дому пять остановок на автобусе. К тому же не забывай, что утром мне надо будет проделать тот же путь, но в обратном направлении. И вообще, здравствуй, для начала!

– Здравствуй, – невозмутимо кивнул Павел, проходя в коридор. – Машина, безусловно, твоя, и ты вольна делать с ней, что пожелаешь. Но я бы на твоем месте не был столь ленивым и ездил бы пять остановок до гаража и обратно. Это лучше, чем ездить своим ходом до самой работы.

– Что ты хочешь этим сказать? – не поняла Лариса.

– Только то, что пока ты спала ночью, какой-то гад свинтил с твоей старушки оба передних колеса, – он сочувственно посмотрел на вытянувшееся Ларисино лицо и прибавил: – Придется покупать. Я попробую заняться этим завтра.

– Не надо, – Лариса уже овладела собой, – завтра я куплю сама.

– Брось, Лара, к чему этот выпендреж? – Павел снял ботинки и прошел на кухню. – Это не женское занятие.

Значит, этим займется мужчина, – спокойно сказала Лариса, входя за ним следом. – Дать стремянку?

– Спасибо, я и с табуретки достану, – Павел влез на табурет и потянулся к дверцам антресолей, расположенных в стене над притолокой. – И что, достойный мужчина?

– Достойный для чего? – саркастически уточнила Лариса. – Для того, чтобы колеса поставить?

– Да нет, вообще.

– А это, прости, не твое дело, – Лариса улыбнулась, подошла к плите. – Хочешь кофе?

– Да нет, спасибо, – Павел уже вытащил с полки то, что искал: связка книг оказалась прямо под рукой. Он захлопнул дверцы антресолей, спрыгнул вниз, стряхнул пыль с верхнего переплета – Я пойду. Может, тебя подвезти?

– Нет.

– Ну, как знаешь, – он прошел обратно в коридор, не спеша натянул ботинки, распахнул дверь. – Ты сегодня какая-то странная. Давно это с тобой?

– Недавно, – сказала Лариса, глядя на него в упор и наслаждаясь ощущением свободы и независимости. Пройдено. Забыто. Ушло. И никогда больше не будет беспокоить. Пока, – она кивнула и, не дожидаясь, пока он захлопнет дверь, прошла в комнату.

В окно четвертого этажа хорошо был виден двор и красная Ларисина «ауди». Под ее днище кто-то заботливо подложил две аккуратные стопочки кирпичей. «Сволочи! – подумала Лариса, с грустью глядя на бедную обездвиженную машину. – Теперь придется брать частника, иначе на репетицию не успеть».

За спиной грянул телефон. Господи, ну кто еще с утра пораньше?!

– Але! – сердито сказала Лариса.

– Еще не уехала?

Она едва не подскочила. Наконец-то! Легок на помине.

– Ты откуда? Из дома? Где был весь вечер? Я тебе звонила.

– Нет, я не из дома, – Глеб слегка понизил голос. – А что, соскучилась?

– Еще чего! Очень надо!

– А я – да. Слушай, подхвати меня на машине у Садового кольца в районе Павелецкой. Через полчаса успеешь?

– Нет, не успею, – ехидно ответила Лариса, – у меня колеса свистнули, целых два. Так что придется тебе своим ходом, не обессудь!

– Елки зеленые! И как ты теперь?

– Как все. Возьму тачку.

– Ну, ясно. Тогда знаешь что, я слегка задержусь, ты Лепехову скажи, чтоб не волновался, я приеду обязательно, только чуть позже. Заберу из сервиса свою развалюху.

– Какую еще развалюху?

– Машину.

– А у тебя есть? – удивилась Лариса.

– Купил, как приехал в Москву, у одного знакомого. Всю конкурсную премию на нее грохнул, а она два дня покаталась и встала. Пришлось чинить. Вчера еще готова была, да я поленился забрать. А сегодня возьму, раз такое дело. Только, чур, до театра я, так уж и быть, доеду как-нибудь, а назад ты меня повезешь. Идет?

– Идет, – засмеялась Лариса, – смотри, осторожно, не грохни свой автомобиль. Москва – не Нижний Новгород.

– Все будет нормально, – успокоил Глеб, – сервис почти рядом с театром. До встречи!

– Счастливо!

Лариса повесила трубку и, подхватив сумочку, поспешила к двери.

 

9

Она все же опоздала, хотя и незначительно. Застряла в пробке на кольце. Водитель, молодой белобрысый парень, то и дело выключал двигатель, раздраженно поглядывая в окно на скопление машин.

Лепехов, однако, на Ларисино опоздание никак не отреагировал. Он был полностью поглощен сценой Спарафучиле и Маддалены. Той, в которой красотка уговаривает своего брата-бандита пощадить Герцога, а лучше убить вместо него первого встречного, кто войдет к ним в дом.

– На сцене стоял необъятных размеров стол. За ним, понурившись, сидел Саприненко – Спарафучиле, с ног до головы закутанный в черное. На столе в весьма фривольной позе полулежала Мила. Лепехов носился вокруг них взад-вперед, то приседая на корточки, то, наоборот, вытягивая шею и поднимаясь на цыпочки. Он сильно смахивал на фотографа, получившего возможность сделать уникальные кадры.

Зина тихонько наигрывала аккомпанемент, Мила и Костя подавали свои речитативные реплики, которые Лепехов то и дело прерывал своими указаниями.

– Мила, руку! – просил он, приближаясь к столу справа. – Руку подними. Выше, еще выше! Вот так, хорошо. Костя, не веселись! Тебе деньги заплачены за убийство, ты честный бандит, ты должен их отработать! Просьба сестры для тебя – что острый нож. А ты ухмыляешься, как придурок!

– Так он и есть придурок,.– возразил Саприненко, прерывая пение. – Бандюга, что с него взять!

Э нет, – запальчиво заспорил Лепехов. – Это нынешние бандиты сплошь придурки бритоголовые. А в те времена профессия наемного убийцы была не из легких и требовала недюжинного ума. Трудно свой хлеб добывал человек и репутацией опять же дорожил! Вот так, Костик. Поэтому давайте все сначала, и посерьезней. Мила, старайся быть поэротичнее.

Мила со стола поглядела в зал на вошедшую подругу, и скроила такую физиономию, что Лариса невольно прыснула. И тут же увидела Артема. Он сидел у самой сцены в первом ряду и, обернувшись, смотрел на нее. Смотрел спокойно и внимательно, точно чего-то ожидая. Лариса вспомнила, как нахально профилонила вчера их репетицию, и ей стало стыдно. Сама она не помнила, что плела Артему по телефону, ведь рядом стоял Глеб и шептал ей на ухо всякую чепуху.

Она потихоньку, стараясь ступать бесшумно, пробралась к первому ряду, поздоровавшись с Артемом, села рядом.

– Ты еще не пел?

– Еще нет, – он улыбнулся. – Кажется, Костян сейчас Мишу укокошит. Он его достал с этой бандитской честностью до печенок, вся сцена на три минуты, а они репетируют полчаса.

Саприненко действительно злился. Он больше не улыбался, а угрюмо смотрел куда-то вбок, мимо Милы, тщетно воссылающей ему свои мольбы о пощаде Герцогу.

Лариса собралась было тихонько засмеяться, но вдруг остановилась, пораженная тем, что увидела на сцене. Перед ней действительно был Спарафучиле. Не примитивный бандит-качок, а страшный наемный убийца, углубленный в себя, усталый, непоколебимый. С потемневшим, каменным лицом, сгорбившись, он восседал за столом, вполуха внимая просьбам Маддалены.

Воистину Лепехов был гениален и знал, чего хотел. Кажется, и Корольков заметил трансформацию Саприненко, молча глядел на сцену, не говоря больше ни слова.

Лепехов, достигнув цели, застыл у кулис, и Костя с Милой допели до конца в полной тишине.

– Ладно, – Мишка махнул рукой, – годится. Пойдет. Давайте теперь беседу Риголетто и Джованны. Артем, Ирочка, идите сюда!

Корольков и Ира поднялись на сцену, и началась столь же длительная работа над эпизодом, где Риголетто строго-настрого наказывает служанке беречь Джильду как зеницу ока.

Тихо скрипнула дверь в коридор. Лариса быстро обернулась. В зал вошел Глеб. Она вздохнула с облегчением. Все то время, что шла репетиция, Лариса никак не могла побороть волнение за него: как он доедет до театра по московским улицам с их сумасшедшим движением?!

Она незаметно поманила Глеба рукой. Тот подошел, сел возле Ларисы, потихоньку взял ее руку, повернул ладонью вверх.

– Вот, держи.

В Ларисину ладонь уютно улеглась связка машинных ключей.

– Заводится с пол-оборота, – похвастался Глеб, – но как вы тут ездите, я ума не приложу. Дважды чуть не врезался, пока доехал.

– Глеб! – крикнул со сцены Лепехов. – Ну-ка подпой Ирине. Там, где ты ее хочешь подкупить, чтобы она привела тебя в сад к Джильде. Давай поживее.

– Ну вот, – тихо проворчал Глеб, неохотно поднимаясь с места, – вздохнуть спокойно нельзя.

Однако на сцену к Артему и Ирочке он вышел, как всегда, веселый и улыбающийся.

Лариса в который раз за эти дни наблюдала, как при первых же звуках его голоса невольно подтягивались, оживлялись все певцы труппы, и те, что сидели в этот момент в зале, и те, которые были на сцене. Она была почти уверена, что следующей Лепехов попросит выйти ее, и чувствовала нетерпение. Ей как никогда хотелось петь. Быть на сцене рядом с Глебом, слушать, как сплетаются воедино их голоса, полностью перевоплотиться в свою героиню, юную, страстную, влюбленную…

– Лара! – вкрадчиво позвал Лепехов.

Как хорошо, что на свете есть Мишка, его «Опера-Модерн», музыка Верди, такая простая и такая волнующая…

И снова они с Глебом пели сцену в саду на качелях, а потом Лариса пела одна свою арию из второго действия и слушала, как поет Глеб. Лепехов почти не делал им замечаний, молча стоял у края сцены, и лицо его было сосредоточенным и удовлетворенным..

Такой удачной репетиции Лариса не помнила. Прошло без малого три часа, а об усталости не было и речи. Наоборот, голос все набирал силу, словно открылось второе дыхание. Довольный Мишка использовал посетившее актеров вдохновение на полную катушку и ухитрился прогнать два действия целиком.

– Если так дальше пойдет, – пропыхтел он в конце, вытирая пот, стекавший по лбу, – через недельку можно будет подключать оркестр и переходить в концертный зал.

Работа на сегодня закончилась, Лепехов отправился в свой любимый буфет восполнять потерянные калории, а труппа поспешила на выход.

Глеб потянул Ларису за руку в коридор:

– Пойдем скорее, покажу тебе мою красавицу. Она у меня как новенькая, даром что пять лет откаталась.

– Подожди, – попробовала задержаться Лариса. – Я с Милой сегодня парой слов переброситься не успела. Да и вообще, не попрощалась ни с кем. Куда так спешить?

Никуда, – Глеб быстро оглянулся по сторонам, в глазах его промелькнуло что-то, похожее на беспокойство.

Лариса удивленно покосилась на него, но нет, лицо Глеба уже стало по-прежнему веселым и беззаботным. А может, ей вообще это показалось?

– Хорошо, идем, – неожиданно для самой себя проговорила она и первая вышла из зала, так и не простившись с ребятами.

– Ключи у тебя? – спохватился Глеб, когда они уж спускались со ступенек кинотеатра во двор. – Не потеряла?

– Да здесь они, – Лариса на ходу раскрыла сумочку, вытащила Глебовы ключи, нащупала на брелке кнопку сигнализации. – Ну, показывай, где твое, приобретение.

– Вот.

Ей показалось, что она раздвоилась и видит сама себя как "бы со стороны. Видит, как продолжает идти к машине, улыбаясь Глебу и болтая о всякой ерунде. Как нажимает на кнопку, залезает в салон, удобно устраивается на мягком велюровом сиденье. Вставляет ключ, плавно трогает педаль газа, пристально смотрит в зеркальце заднего вида.

А в это время другая она стоит на месте как вкопанная. Стоит, не в силах шевельнуться, и широко открытыми глазами смотрит туда, куда указал ей Глеб. На жемчужно-серебристый «опель» с торчащей позади антенной. Он совсем близко от нее, всего в пяти шагах, и Лариса отчетливо видит фары, похожие на квадратные глаза и чисто вымытое лобовое стекло. И висящего на нем над самым рулем малахитово-зеленого краба с огненным взглядом.

Почему она молчит? Почему не закричит, не повернется, не побежит прочь?..

– Осторожней! – Глеб перехватил руль из ее рук, и Лариса увидела, как в полуметре от корпуса машины проскользнул большой раскидистый тополь, стоящий во дворике театра. – Нет, зря я тобой так восхищался. Перехвалил.

– Прости, – она вырулила на улицу. – Что-то в глазах рябит.

– Перепела, – засмеялся Глеб и обнял Ларису за плечи. – Ну что, хорошо идет, верно?

– Неплохо. Когда ты приехал в Москву?

– Что?

– Я говорю, как давно ты в Москве? Неделю?

– Нет, конечно. Почти три. Сразу после конкурса рванул, как только Лепехов позвонил.

– И машину купил три недели назад?

– Практически да. А что? Почему тебя это интересует?

Краб мерно покачивался, поблескивая красными бусинками. Глупо было все это спрашивать. И так ясно.

– Ты никому не давал водить в последнее время?

Последняя маленькая надежда. Вдруг за рулем в тот день был не он? Кто-то другой, с такими же черными, до плеч, волосами? Ну вдруг?

– Говорю ж тебе, она два дня поездила и встала. Стояла у меня во дворе, а неделю назад я ее в сервис отвез. Кому я мог ее давать?

Врет! Снова врет. Еще бы ему не врать! Сбил ребенка – и удрал, как последний трус. Ничтожество, подонок!

– Ты какая-то странная, – Глеб попытался заглянуть ей в лицо.

Она уже сегодня слышала, что странная. Черт возьми, куда она его везет? К себе домой? Зачем?

– Может быть, ты все-таки поговоришь со мной? Эй! Язык проглотила?

Только не смотреть на него. Не смотреть, не оборачиваться. И голоса его не слышать. Пусть замолчит. Может быть, если она не будет ему отвечать, он замолчит?

– Ну и крыса ты, Лариса!

Она незаметно смахнула навернувшиеся на глаза слезы. Машина въезжала во двор ее дома.

– А у меня колеса не упрут? – забеспокоился Глеб, оглядывая пострадавший Ларисин автомобиль.

– Надеюсь, что нет, – она, не оборачиваясь, зашла в подъезд. Какое счастье, что на лавочке нету Галины Степановны, только беседы с ней Ларисе сейчас не хватает.

Щелкнул замок. Вспыхнул свет в просторной прихожей.

– Ну поцеловать-то тебя, по крайней мере, хоть можно?

Что ж, кто-то ведь и в тюрьму ездит на свидания, и любит сидящих там бандитов, воров и убийц. Целует их, обнимает, спит с ними.

– Пойдем в комнату, – шепнул Глеб ей на ухо. – Не будь ты такой замороженной! Похоже, ваш Лепехов из тебя последние соки выжал…

За стеной у соседей на полную громкость врубился телевизор. Слов было не разобрать, в комнату долетал лишь неясный, монотонный вой. Было сумрачно, несмотря на шесть часов вечера: на улице наконец разразился грозовой ливень, по оконному стеклу струились водяные потоки.

Лариса долго, не отрываясь, смотрела на спящего рядом Глеба. Он спал тихо, дыхание его было спокойным и ровным, как у ребенка.

Она последний раз взглянула на него и осторожно слезла с дивана.

Зашла на кухню, прикрыла распахнутую настежь форточку, взяла полотенце, вытерла со стола лужицу, набрызганную дождем.

Сверкнула молния, и почти сразу же за окном грохнуло. Эпицентр грозы был совсем рядом, во дворе под ветром в три погибели гнулись деревья.

Лариса налила себе стакан воды из чайника, села за стол, сделала глоток, поморщилась. Вода была теплой и пресной на вкус.

Что-то надо делать. Но что? Поехать в прокуратуру к Весняковской, сообщить ей, что она, Лариса, знает, кто является убийцей девочки? Навсегда лишиться того, что приобрела за эти сумасшедшие дни?

Нет, она не сделает этого. Сегодня она поняла, что он значит для нее, тот человек, который мирно спит сейчас в ее постели. Человек, в один момент излечивший ее от тоски по ушедшему мужу, сделавший ее жизнь яркой и радостной, как в ранней юности.

Потерять его? Ни за что. Лучше смириться и терпеть, уговорить себя, что он не так уж и виноват – не справился с управлением, испугался ответственности. Кто ж ее не боится? Кому хочется сидеть в тюрьме? Никому. А ему особенно. Он должен быть на свободе, должен петь, радовать людей своим голосом, делать карьеру. «Шедевр природы».

Лариса с горечью усмехнулась. Знала бы Мила, как оказалась права. Похоже, она, Лариса, действительно упала к ногам Глеба. Никогда ни к кому не падала, а тут вдруг упала. И подниматься не хочется, ну нисколечко.

Она вздохнула, выпила залпом весь стакан, сполоснула его под краном. Вернулась обратно в комнату, легла рядом с Глебом. Аккуратно отодвинула у него со лба темные волосы. Ссадина уже зарубцевалась, но все еще была заметна. Та самая ссадина, якобы от удара о дверцу шкафа в ванной. На самом деле Глеб разбил голову, упав на руль от сильного толчка машины. И капот «опеля» свежевыкрашен. Как раз то место, которое ударило несчастную девочку.

Глеб во сне заворочался с боку на бок, открыл глаза, сонно взглянул на Ларису.

– Уже утро?

– Нет, еще только вечер. Ты просто уснул посреди бела дня.

– А что так гудит?

– Это дождь. Гроза. Спи.– Она обняла его, словно пытаясь закрыть, заслонить от всего мира, от его собственного страшного проступка, от реальности, которой отныне объявила войну.

 

10

Одна за другой пролетели незаметно две недели. Репетиции набрали обороты, и спектакль зрел в рекордные сроки, обещая быть готовым к началу сентября. Лепеховское рвение невольно увлекло всех. Работали, не считаясь с усталостью, практически без выходных, отпевая в день по четыре-пять часов вместо положенных трех.

Артем все больше проникался образом, который создал ему Лепехов. Первоначальное раздражение на главрежа прошло, роль стала понятной и удобной, как становится удобной, комфортной много раз ношенная одежда. В таких случаях вокалисты говорят про партию, что она впета.

Но сейчас Артем осознавал, что партия не просто хорошо, крепко выучена. Она была прожита, прочувствована до самой мельчайшей подробности, до деталей.

Артему нравилось, что Лепехов отошел от традиционной трактовки Риголетто как уродливого, мерзкого, старого шута, отвратительного в своей злобе на весь мир и проявляющего человеческие стороны натуры только по отношению к собственной дочери, Джильде. В постановке «Оперы-Модерн» главреж приблизил Риголетто к другому персонажу того же Гюго, по драме которого Верди написал свою знаменитую оперу. Этот герой был всем известный Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери». Именно его свойствами, в том числе и внешними, наделил Лепехов Риголетто в исполнении Королькова. Не хилый, злобный старец, а мрачный, угрюмый великан, отгороженный от людей стеной непонимания, собственным уродством, таинственный, пугающий своей фантастической силой и в то же время скрывающий на дне души преданность и нежность. Именно таким виделся Лепехову главный герой Верди, и именно таким он больше всего подходил самому Артему, с его почти двухметровым ростом, развитой мускулатурой и немногословностью, которую правильнее было бы назвать молчаливостью.

Словом, Артем увлекся и с головой ушел в работу. Сон больше не снился, и он почти совсем успокоился. Утром и днем пропадал в театре, по вечерам долго гулял со Стешей, беседуя с ней о том о сем и, в частности, о своей роли. Ротвейлерша внимательно слушала, помахивая пощаженным хвостом и время от времени отвечая хозяину негромким гавканьем. Такой диалог вполне устраивал обоих, и собаку, и человека.

Единственным, что вызывало у Артема негативные эмоции, было присутствие на репетициях Ситникова. Он и сам не мог объяснить себе, почему так раздражает его этот «плейбой», как с первого же знакомства Артем окрестил про себя Глеба. Не признать, что поет новый тенор великолепно, Корольков не мог, не глухой же он, в самом деле, слышит, какой у парня голос. Дай Боже каждому, явный талант, спору нет. Да и характер Ситников имел уживчивый, не выпендривался перед остальными солистами труппы, был достаточно уважителен к театральным «старичкам» – так в молодежной «Опере-Модерн» называли тех, кому было за сорок: Саприненко, Славу Медведева, второго баритона, меццо-сопрано Ольгу Ковалеву и еще пару человек. Чрезмерным зазнайством Глеб тоже не страдал, и поэтому причин для плохого к нему отношения у Артема не должно было быть. И тем не менее, лишь только Ситников появлялся в репетиционном зале, Артем испытывал неприятное и тягостное чувство, вызывавшее в нем самом стыд и отвращение к себе. В глубине души он прекрасно знал, в чем истоки его неприязни к партнеру.

Отношения Глеба с Ларисой давно перестали быть тайной для кого бы то ни было из солистов. Они приезжали в театр вместе, вместе уходили домой, в перерыве часто стояли в коридоре обнявшись или просто сидели рядом, тихонько беседуя о чем-то своем. Ни удивления, ни осуждения это ни у кого не вызывало: роман между певцами, исполняющими главные лирические роли, – вещь естественная и закономерная.

И однако именно из-за нее, Ларисы, Артем терпеть не мог Ситникова. Он упорно не желал сам себе признаться в этом. Ревность? Ерунда, какая у него может быть к ней ревность, если не было ничего. Никаких отношений, ни даже полслова намеков, ничего. Просто дружба, хорошая, крепкая дружба, какая иногда возникает между коллегами по работе.

Да и вообще, о чем говорить! Ревность – это чувство, страсть, это совсем не по его адресу. У него, Артема, никаких чувств нет и быть не может. Все осталось там, в далеком прошлом. В том прекрасном прошлом, в котором не было августовского сна, одиночества, разговоров со Стешей. И нечего сопли распускать, все равно не поможет.

Так Артем убеждал сам себя, и ему это почти удавалось. Почти потому, что какая-то часть его рассудка все-таки противилась этим уговорам.

Так или иначе, но Артем старался избегать Ситникова, разговоров с ним и даже к Ларисе подходил, только когда Глеба рядом с ней не было.

Сам же Глеб, наоборот, стремился сойтись с Артемом поближе, и это раздражало Королькова еще больше.

На одной из репетиций Глеб проявил особую настойчивость в своем стремлении завязать с Артемом беседу. Дело было в перерыве. Артем и еще несколько певцов сидели за столиком в буфете и не спеша пили кофе. Глеба среди них не было. Он вошел в буфет десятью минутами позже, один, без Ларисы. Очевидно, та осталась в гримерке приводить себя в порядок перед новым выходом на сцену: репетиции теперь шли в костюмах и почти полном гриме.

Глеб взял себе чашку кофе и прямиком направился к компании. Тон за столом задавал Саприненко, известный любитель анекдотов, смешных и пикантных историй и вообще наиболее разговорчивый из всех собравшихся. Костя пересказывал очередной курьез из своей богатой любовными приключениями личной жизни. Остальные вяло и молча внимали ему, поглядывая каждый в свою чашку. Байки Саприненко многие слышали уже не один раз. Кроме того, все устали от многочасового пения в душных костюмах и жары, которая так и не проходила, а, казалось, только становилась сильней с каждым днем.

Глеб пододвинул к столику соседний стул, втиснулся между Артемом и Медведевым, поющим в опере графа Монтероне, проклятье которого оказалось пророческим для Риголетто. Саприненко, обрадовавшись новому слушателю, удвоил свои усилия, прибавляя к рассказу разнообразные красочные подробности. Глеб, которому вокал давался поразительно легко за счет природного широкого дыхания, выглядел намного свежее других и с готовностью стал смеяться над Костиными прибаутками, периодически пытаясь втянуть в беседу и сидящего слева от него Артема. Тот на обращенные к нему реплики Ситникова отвечал односложно – «да» и «нет»,. Однако Глеб и Костя разошлись не на шутку, заразили своим весельем Медведева, и вскоре за столом царило буйное ржание. Теперь все трое травили анекдоты, один другого похабней, сами же хохотали над ними и разрабатывали идею, не взять ли прямо сейчас по пятьдесят граммов по случаю жары и нечеловеческой усталости.

!: Артем отвернулся от Ситникова и перехватил угрюмый взгляд Женьки Богданова, направленный на ребят и Глеба. Видимо, его тоже коробило от такого неуемного, фонтанирующего смеха. Евгений вообще был Артему симпатичен. Такой же молчаливый, как и сам Корольков, Богданов всегда отличался среди певцов труппы своей колоссальной начитанностью. Он мог наизусть крыть цитатами из творчества практически любого писателя, будь то Пушкин, Булгаков или кто-нибудь из современных. Когда он что-нибудь рассказывал, слушать его было крайне интересно. Случалось это довольно редко. Обычно же Богданов сразу после репетиций уходил, вежливо попрощавшись со всеми, во время перерывов сидел в зале с книгой или журналом, иногда они с Артемом перекидывались партией в шашки, причем Богданов неизменно побеждал.

В «Риголетто» Евгению досталась лишь эпизодическая роль, но, несмотря на это, он присутствовал в зале на всех репетициях, тем самым вызывая у Артема уважение. Немного нашлось бы людей, которые, будучи лишь частично заняты, согласились бы ежедневно посещать театр без обид и амбиций по поводу того, что им не хватило сольных партий.

Евгений еще пару минут послушал застольную беседу, затем встал, вынул сотовый и отошел в сторону, к окну. Артем, оставшийся один среди общего веселья, почувствовал себя совсем скованно и поспешил вслед за Богдановым.

Тот уже набрал номер и ждал ответа. Артем, чтобы не мешать, направился к буфетной стойке за новой чашкой кофе. В принципе он знал, кому звонит Богданов. В Астрахани у него жила одинокая, больная сестра, и Женя поддерживал с ней связь почти ежедневно. Раз в месяц, а то и чаще Богданов встречал на вокзале поезд из Астрахани. С проводником сестра пересылала в Москву различный мелкий товар, закупленный у себя в городе оптом по знакомству или со скидкой. Товар предназначался для продажи в столице, где все идет втридорога. Богданов забирал присланное сестрой у проводника, в свою очередь отдавал ему деньги, вырученные за продажу предыдущих вещей, а новую партию реализовывал в течение месяца с помощью знакомых торговок на рынке. Артем догадывался, что суммы, посылаемые в Астрахань Евгением, несколько превышают истинную стоимость сестриного товара, и считал, что Богданов поступает абсолютно верно и благородно. Пусть больная, пожилая женщина думает, что ее не содержат Христа ради, а лишь помогают достойно существовать. Сам Артем на месте Жени, наверное, поступал бы точно так же, будь у него на свете хотя бы один близкий человек, о котором можно было бы позаботиться. Но такого человека у Артема не было, а потому он относился к родственной миссии Богданова с большим уважением.

Буфетчица, совсем юная девица с шикарной рыжеватой косой, перекинутой через плечо, и ярко подведенными глазами, протянула Артему стоящую на блюдечке чашку:

– Пожалуйста, ваш кофе.

Он поблагодарил, взял чашку из наманикюренных рук девицы, вернулся обратно к окну. Богданов действительно говорил с сестрой.

– Я слышу, – обратился он к трубке. – Поезд пятьдесят седьмой, вагон третий, прибывает в Москву в девять ровно. – Богданов сделал пометку ручкой в раскрытом на подоконнике блокноте – Проводницу зовут Валя Да, понял, понял, не Галя, а Валя. Валентина. Не беспокойся, все будет в порядке. Береги себя. О'кей, пока.

Он нажал на кнопку и спрятал телефон Артему показалось, что Евгений выглядит усталым Лицо его было чуть желтоватым и осунувшимся, под глазами залегли синяки.

– Какая сегодня духота, – пожаловался Богданов, видя, что Артем смотрит на него с сочувствием, – а тут еще правый бок прихватило с самого утра Так и тянет прилечь, а нужно еще на вокзал ехать после репетиции.

Теперь, внимательно приглядевшись к коллеге, Артем ясно увидел, что белки глаз Богданова слегка желтоваты.

– Не тошнит? – спросил он Евгения, ставя чашку на подоконник.

– Поташнивает, – признался тот. На лбу у него выступила испарина.

– Тебе нужно срочно лечь. И хорошо бы вызвать врача, – сказал Артем.

– Обойдется, – отмахнулся Богданов и взялся рукой за подоконник, – не впервой.

– Не обойдется. Это печеночный приступ, возможно, разлилась желчь. И температура может подскочить в любой момент.

– Ты прямо как доктор, – Богданов криво, через силу усмехнулся. Видно было, что ему на самом деле очень скверно, рука, вцепившаяся в подоконник, слегка подрагивала, губы пересохли, в лице не было ни кровинки. – Откуда ты знаешь, что это именно печень?

– Знаю, – спокойно проговорил Артем. – И знаю еще кое-что. Если сию минуту не вызвать «скорую», то часа через три, возможно, придется тебя оперировать.

– Тьфу! Типун тебе на язык, – проворчал Богданов, однако слова Королькова его явно озадачили – Вообще-то я и правда расклеился, – он оторвал руку от подоконника и попытался сделать шаг навстречу Артему, но тут же сморщился от боли и пошатнулся. Корольков подхватил его под руку и подвел к ближайшему столику.

– Все, я вызываю «неотложку». Присядь пока.

Богданов послушно опустился на стул, прижимая ладонь к правому боку.

Пока Артем по телефону вызывал «скорую», вокруг столпился немногочисленный бывший в буфете народ. Все наперебой интересовались, что случилось, сочувственно качали головой, давали советы. Кто-то раздобыл таблетку эссенциале и пытался всучить ее Богданову в совокупности со стаканом воды.

– Ничего не нужно, – Артем решительно отодвинул от Евгения руку, протягивающую новомодное лекарство. – Единственное, что можно в таких случаях, – стакан минеральной воды. Боржоми, например.

Буфетчица с рыжей косой, услышав его слова, тут же открыла бутылку и принесла наполненный до краев стакан. Богданов отпил несколько глотков и помотал головой:

– Больше не могу, а то сейчас вывернет наизнанку.

– Больше не надо, – успокоил его Артем.

«Скорая» приехала через полчаса. Врач, сухопарая, носатая женщина предпенсионного возраста, мельком оглядела Богданова, пощупала ему живот и, подтверждая диагноз, поставленный Артемом, проговорила:

– Спазм желчного пузыря. Нужно в больницу. Денька три отлежитесь, а там, как пойдет.

После того как «неотложка» укатила, подняв столбик пыли, Артем немного постоял во дворе, глядя вслед удаляющейся машине, затем отправился обратно в зал, где Лепехов уже начинал прогон третьего действия.

Первой шла сцена у дома Спарафучиле, в которой Риголетто и пришедшая с ним Джильда тайком наблюдают за неверным Герцогом, явившимся на свидание к красотке Маддалене.

Артем и Лариса отошли на авансцену, а на самой сцене, все возле того же длинного стола, происходило объяснение Герцога с Маддаленой, то есть Глеба с Милой.

Зина, игравшая сегодня в последний раз перед тем, как ее заменит оркестр, перевернула очередную страницу и заиграла вступление.

Артем поглядел на стоящую рядом Ларису. Она едва заметно улыбнулась На мгновение Артему показалось, что на самом дне ее глаз затаилась какая-то тень, то ли печали, то ли тревоги. Он попытался приглядеться пристальней, но в это время наступил его черед петь. После нескольких реплик Риголетто, обращенных к дочери, в квартет вступали Герцог и Маддалена. Глеб, прохаживаясь взад-вперед перед столом, начал уверять Милу – Маддалену в своей любви и верности.

– «Вижу, сударь, без сомненья, вы смеетесь надо мною!» – кокетливо вертясь перед ним, запела Мила.

– «То же мне твердил, неверный!» – вплела в ансамбль свою партию Лариса, не отрывая глаз от Глеба, теперь уже обнимающего Милу за талию.

Артема вдруг охватило странное ощущение того, что происходящее сейчас на сцене вовсе не спектакль, не вымысел, не прихоть композитора и режиссера, а сама жизнь. Жизнь, в которой рядом с ним страдает Джильда – Лариса, по которой играючи скользит повеса Герцог – Глеб, где неумело и оттого грубо и жалко пытается завлечь мужчин Мила. И где сам он, Артем – Риголетто, наблюдает за этим с тайной болью, не в силах что-либо изменить или исправить.

Он даже зажмурился на мгновение, до того ярким было это чувство, и допел до конца на автопилоте.

Квартет закончился. Артем по очереди оглядел одного за другим его участников. Да нет, кажется, у него от жары крыша поехала. Обыкновенные люди, усталые, выложившиеся, которые только что играли свои роли. Просто роли, и не более того.

Однако на протяжении всего оставшегося действия его продолжала преследовать непонятная, смутная тревога.

Наконец репетиция подошла к концу. Артем проводил взглядом Ларису и Глеба, покидающих зал в обнимку, постоял немного на месте без всякой цели и побрел на выход.

У дверей его догнала Мила.

– Домой?! – то ли спросила, то ли объявила она.

– Домой.

– Поехали вместе.

Они были соседями, жили почти в одном дворе в рядом стоящих домах.

Мила уютно ухватила Артема под руку. Ростом она с трудом доставала ему до плеча. Они вышли в холл, Милины каблуки гулко зацокали по плиточному полу.

– Что там стряслось с Богдановым? – Она, не останавливаясь, на ходу взглянула в зеркало, быстрым жестом взбила прическу. – Говорят, что-то ужасное?

– Приступ холецистита. Думаю, что через неделю он окончательно оклемается.

– Говорят, ты его чуть ли не спас! Ты что, разбираешься в медицине?

– Да нет, просто имею в таких делах кое-какой опыт.

Мила уважительно покивала головой.

Разбирается ли он в медицине! Еще бы ему не разбираться в ней, когда… Впрочем, откуда все они могут знать? Незачем вспоминать, все это опять же осталось там, в другой жизни, до того как было бледное лицо на мокром песке…

Подошел троллейбус. Салон был почти пустым, лишь на двух передних сиденьях развалилась подвыпившая компания подростков, две девчонки и трое парней. Все пятеро громко гоготали, ребята нещадно матерились, девчонки пронзительно визжали. Парни с вызовом оглянулись на вновь вошедших, но, оценив рост и комплекцию Артема, не стали нарываться и слегка поутихли.

Мила, как всегда, болтала, не требуя от собеседника ответных реплик, что было очень удобно. Артем слушал ее вполуха, погрузившись в свои мысли.

Жарко. Стеша, наверное, совсем измучилась. И соскучилась. Уже вторая неделя, как он возвращается домой лишь к вечеру. Целый день собака дома одна. Сегодня ей будет небольшой презент – в перерыве Артем взял в буфете говяжьей вырезки на смену вечному «Педигри»…

Почему Лариса так смотрела тогда, во время вступления к их квартету? Ведь у них с Ситниковым, кажется, все на пятерку с плюсом. Отчего же это смятение в глазах? Или все-таки показалось? Наверное, показалось…

– …Надо на вокзал, – громко закончила Мила фразу, начало которой Артем не уловил. – Там хороший курс почти всегда. Ведь правда?

– Правда, – подтвердил Артем, вовремя догадавшись, что она говорит про обменный пункт. Слово «вокзал» вызвало в нем какую-то неясную ассоциацию. Странно, вроде у него не было никаких дел, связанных с поездкой на вокзал.

Троллейбус сильно тряхнуло на повороте, девчонки завизжали громче. А, понятно, в чем дело. Это же Богданову надо было на вокзал. Он должен был встретить поезд. Артем даже номер его помнит – пятьдесят седьмой. И вагон – третий. Проводница Валя напрасно будет ждать, что за переданным с ней товаром кто-то придет. Женьке сейчас явно не до сестриных тряпок, или что там еще она посылает брату в столицу.

Внезапно Артему пришла в голову мысль, что он вполне мог бы выручить Богданова в этой ситуации. В самом деле, не возвращаться же передаче обратно в Астрахань. Времени уйма, поезд приходит только в девять вечера, а сейчас без малого шесть. Он все успеет. Побывает дома, покормит Стешу, погуляет с ней и сгоняет на вокзал. Что еще ему делать? Дома сидеть весь вечер, снова думать о Ларисе и Глебе? Лучше провести время с пользой для людей.

Он довел Милу до ее подъезда, за весь их совместный путь сказав не более десяти слов. Однако она отнюдь не выглядела обиженной. Чмокнула Артема в щеку на прощание, повернулась и побежала в парадное. А он зашагал к себе домой.

Намеченный в троллейбусе план Артем выполнил полностью. Нарезал мясо аппетитными ломтями, устроил Стеше пир. Потом долго гулял с ней по округе, стараясь компенсировать свое длительное отсутствие. В половине восьмого он поджарил себе яичницу, выпил чаю и ровно в восемь уехал на вокзал.

Поезд уже стоял на платформе, грязный, с покрытыми пылью оконными стеклами. Пассажиры только что вышли. На полу опустевших тамбуров валялся мусор, бумажки, бутылки. Проводники стайками стояли у вагонов, некоторые нетвердо держались на ногах.

Артем отыскал третий вагон. Рядом с ним никого не было. Он зашел внутрь. Купе проводников было заперто, из крана напротив капал кипяток, занавеска – на ближнем окне сорвалась и висела боком.

Артем прошелся по коридору, на всякий случай заглядывая в раскрытые двери купе. Там тоже было пусто. Так и не найдя Валю, он снова вернулся на платформу и направился к группе проводников, стоивших у первого вагона.

Их было четверо. Усатый мужик средних лет курил, то и дело сплевывая себе под ноги. Рядом молодой, белобрысый парень тискал тощую крашеную девицу в мятой голубой форме со съехавшим набок галстуком. Чуть поодаль, но явно принимая участие в общем разговоре, стояла другая девушка, стройная, высокая брюнетка. В отличие от своей товарки, вид она имела подтянутый и аккуратный.

Артем понадеялся, что черноволосая и есть Валя, которая отошла от своего вагона к друзьям.

– Ребята, – обратился он к расслабляющейся компании, – не подскажете, где можно найти проводницу третьего вагона? Ее Валентиной зовут.

Брюнетка не повела ухом. Зато тощая девица оживилась. Она оттолкнула белобрысого, норовившего залезть ей под блузку, и поглядела на Артема из-под густо и неряшливо накрашенных ресниц.

– Валька-то? Пойдем, отведу. Да пусти ты, козел белесый! – цыкнула она на бесцеремонного ухажера. – Пардон, это я не вам! – Крашеная улыбнулась, обнажив полный рот сверкающих металлических зубов, и, слегка пошатываясь, зашагала по платформе в хвост поезда. Блондинистый приятель тощей девицы рассеянно и тупо поглядел ей вслед, негромко икнул и, переместившись вбок, ухватил за грудь черноволосую подружку своей прежней пассии.

Артем невольно усмехнулся и поспешил следом за своей провожатой.

– Тебе Валька зачем сдалась? – на ходу оборачиваясь, полюбопытствовала та, кокетливо стреляя на Артема глазами, под одним из которых отчетливо проступал запудренный фингал. – Знакомый будешь ей или кто?

– По делу, – коротко пояснил Артем.

– По какому такому делу? – захохотала девица, замедляя шаг и пристраиваясь сбоку. – Ладно дурить-то! В поезде, что ль, познакомились? Да? Я Вальку знаю, ей всегда везет на знакомства. Вон, глянь, какого отхватила! – Она снова захохотала, и Артему стало ясно, что девчонка пьяна в доску, хоть каким-то невероятным образом держится на ногах.

– Далеко еще? – Он забеспокоился, что крашеная с пьяных глаз позабыла, куда идет. – Где ж она пропадает, ваша Валентина? Ей положено в третьем вагоне быть.

– А здесь! – насмешливо и с вызовом проговорила девица и указала на последний вагон. – Обожди, щас! – Она постучала кулаком по плотно занавешенному окну. Спустя несколько секунд одна из шторок приоткрылась, и в окне показалось девичье лицо.

– К тебе, – прокричала крашеная, сложив ладони рупором.

На лице девушки отразилось удивление. Она махнула рукой, приглашая подождать. Шторка упала.

– Видал, чем твоя знакомая занята? – развязно поинтересовалась тощая. – Это она с Лехой, бригадиром поезда. Теперь морду ей набьешь или как?

Почему-то Артема задело то, с какой легкостью и даже радостью крашеная закладывает подругу. Девушка в окне показалась ему вполне приличной. И лицо симпатичное, слегка ошалевшее, почти детское.

– Слушай, – обратился он к золотозубой проводнице, – тебя как звать?

– Вика, – с готовностью ответила та.

Так вот, Вика, шла бы ты по своим делам. За то, что проводила, спасибо, а на все остальное зря надеешься. Я девушкам морду не бью. Ясно?

– Вполне, – Вика хихикнула.

– Чего смешного? – Артем улыбнулся. Уж больно комично выглядела тощая, размалеванная Вика.

– Да так. Представила себе… Такой, как ты, если двинет, небось костей не соберешь. Надежно с тобой девчонкам-то, как за каменной стеной.

Артем почувствовал, как от этих мимолетных слов гулко застучало в висках. Как она его! В самую точку, сама того не желая! Гнилая оказалась стена, вовсе не каменная, не надежная. Ну и хватит об этом!

В тамбуре показалась Валя. Вблизи она выглядела еще миловидней, прямые русые волосы до плеч, серые глаза, редкие веснушки на курносом носу. Она одернула форму, легко и мягко спрыгнула с подножки.

– Вы ко мне?

– Я за посылкой, – Артем сделал шаг к ней навстречу. На Валином лице отразилось удивление.

– За посылкой? Вы?

– Ну да. Ведь вам передавали посылку в Астрахани?

Валя на секунду заколебалась, словно прикидывая что-то в уме. Потом сказала неуверенно:

– Мне описывали другого человека. Не вас.

– Тот, про кого вам говорили, должен был быть ниже ростом, темноволосый. Чуть постарше меня. Он заболел, попал в больницу. Я его знакомый.

– Я должна отдать ящик вам? – В глазах проводницы мелькнуло что-то, похожее на испуг.

«Боится, что ей не заплатят за работу», – догадался Артем.

– Да, отдайте посылку мне. Мы обо всем с вами договоримся. Где находится ящик? Тут?

Нет, он у меня в купе. В моем вагоне. Вам придется подойти со мной, одной мне не дотащить, он тяжелый.

– О чем речь!

Артем покосился на Вику, увлеченно слушавшую весь его разговор с Валей, и двинулся обратно к головному вагону. Молоденькая проводница молча шла рядом, время от времени бросая на Артема настороженные взгляды. Поравнявшись с третьим вагоном, девушка вынула из кармана форменной блузки ключ, вошла внутрь и отперла закрытую дверь купе.

– Вот, – она кивнула на внушительных размеров картонный ящик, стоявший на полу, под нижней полкой.

– Спасибо, – Артем нагнулся, вытащил посылку из-под сиденья.

Весила она будь здоров, тащить такой груз в общественном транспорте ему совершенно не хотелось. Придется брать машину.

Девушка стояла у окна купе, скрестив руки на груди, и по-прежнему молчала, выжидающе глядя на Артема. Он спохватился, полез в карман, достал бумажник, вынул оттуда три сторублевые купюры и протянул проводнице:

– Возьмите, это вам за хлопоты.

Валя слегка попятилась, лицо ее вытянулось, глаза растерянно заморгали.

«Мало, что ли, ей?» – удивился Артем и прибавил к трем бумажкам четвертую.

– Пожалуйста, возьмите, – он почти насильно вложил ей в ладонь деньги. – Еще раз спасибо и до свидания.

– До свидания, – почти шепотом проговорила Валя, глядя на Артема странно округлившимися глазами.

Он поудобней перехватил ящик и вышел из вагона.

Чудная, однако, девчонка. Может, Богданов платил проводникам больше? Хотя вряд ли, какая это работа, чтоб за нее получать большие деньги? Ну взяла коробку, провезла ее в своем купе. Разве это хлопоты?

и;. Артем не спеша пересек привокзальную площадь и вышел на улицу, по которой неслись машины. Ему пришлось пройти немного вперед, чтобы миновать зону, где висел знак запрещающий остановку. Достигнув места, где можно было беспрепятственно тормознуть частника, Артем скинул наконец на землю свою ношу.

Сзади кто-то легонько тронул его за плечо. Он обернулся. Рядом стояла Валя. Она была все в той же форменной короткой серой юбке, но вместо блузки с погончиками успела надеть открытый бирюзовый топик. Серые глаза смотрели на Артема пристально и решительно.

– Что-нибудь случилось? – Он с удивлением оглядел девушку.

– Нет, ничего, – она улыбнулась. – Просто… захотелось вас догнать.

– Зачем? – спросил Артем и понял, что выглядит как идиот.

– Ну, я подумала… – Валя замялась, но взгляда не отвела. – Хорошо бы… кто-нибудь показал мне Москву. Я ведь первый раз здесь. Работаю недавно. У нас всего сутки свободные, – она снова улыбнулась, мягко, обезоруживающе.

Вообще она была славная, эта Валя, совсем еще молоденькая и какая-то трогательная. Обижать ее не хотелось. Почему не показать ей столицу-матушку, раз уж и так сегодняшний день полон приключений?

– Предложение принято, – Артем улыбнулся ей в ответ. – Только есть два «но».

– Какие «но»? – Она испуганно вскинула светлые брови.

– Во-первых, давай на «ты». А во-вторых, с этим ящиком по городу не погуляешь. Нужно от него избавиться.

– Можно оставить его у меня, в гостинице, – с готовностью предложила Валя. – Тут близко.

– Не годится, – покачал головой Артем. – Лучше сделаем так. Поймаем машину и завезем посылку ко мне домой. Это тоже недалеко, минут двадцать – двадцать пять езды напрямую. А затем я к твоим услугам. Идет?

На круглом, простеньком личике девушки снова, как и недавно на перроне, отразилась кропотливая работа мысли. Потом она тряхнула головой и решительно произнесла:

– Идет.

– Ну и прекрасно, – Артем поднял руку, и тут же рядом затормозил голубой «Москвич».

Действительно, через двадцать минут они уже входили в Артемову квартиру. Артем поставил ящик на галошницу, и в этот момент в прихожей с рычанием появилась Стеша. Уши ее встали торчком, губа приподнялась, обнажая желтоватые клыки.

– Ой, – Валя испуганно прижалась спиной к входной двери, с лица ее мигом сбежала краска, и веснушки на носу стали видны отчетливей. – Я боюсь. Она меня загрызет.

– Не бойся, она не тронет, – Артем осторожно взял Валю за руку. Ее ладонь оказалась неожиданно большой для такой хрупкой фигурки. Кожа на ладони была загрубевшей, шершавой. – Фу, Стеша! Фу, кому говорю!

Собака тут же смолкла и удалилась в комнату.

– Она у тебя злая? – робко спросила Валя, так и не решаясь отойти от двери.

– Да нет, – Артем пожал плечами. – Просто не любит чужих. Ты проходи, не стесняйся. Предлагаю выпить по чашке кофе с бутербродами.

– Хочешь, я тебя накормлю? – оживилась Валя, скидывая туфли. – Что у тебя есть из продуктов?

– Все есть, – засмеялся Артем, – но ты не суетись. Не в кухарки же я тебя привел.

– Ерунда, – Валя уже раскрыла холодильник и придирчиво изучала его содержимое. – Я люблю готовить. И времени много это не займет. Отбивные будешь? У тебя тут свежее мясо в морозилке.

– Ну давай, – сдался Артем. Он уселся за стол, наблюдая, как Валя разделывается с остатками Стешиной вырезки, сначала размораживая ее в микроволновке, затем нарезая кусочками и отбивая молотком. Делала она все это действительно ловко и умело, так что Артем невольно залюбовался ее точными, уверенными движениями. Как давно в его доме никто не хозяйничал вот так, у плиты.

– Ты один живешь? – проницательно осведомилась Валя, прикрыв шкворчащую сковородку крышкой.

– Один.

– Для мужика у тебя здесь чисто, – похвалила она и скомандовала: – Ставь тарелки.

После сытного ужина, состоявшего из румяных, сочных отбивных и салата, а также пары чашек крепкого, обжигающего кофе, Артем понял, что ни на какую прогулку по Москве они не поедут.

– Вкусно? – Валя подсела ближе, руки ее обвили его шею, волшебным образом утратив свою шершавость и став вдруг необычайно мягкими и ласковыми.

– Вкусно. – Он вдохнул идущий от ее волос едва уловимый, холодноватый аромат духов, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, как меркнут в сознании мысли о Ларисе, Ситникове, обо всем на свете…

…Ему снилось что-то очень светлое. Судя по нереальной яркости красок, из глубокого детства. Кажется, это была бабушкина деревня. Точно, деревня. Он отчетливо видел пруд, заросший камышом, изумрудно-зеленую траву на берегу, апельсиново-желтое солнце. По траве навстречу шла стайка гусей, ослепительно белых, с красными перепончатыми лапками. Главный гусак, идущий впереди, угрожающе разинул клюв. Послышалось грозное, глуховатое рычание.

«Что за глупость? – во сне подумал Артем. – Гуси не рычат. Они гогочут. Вот так: га-га-га.

Но вожак все наступал на Артема, продолжая рычать, громче и громче…

. …Артем открыл глаза. В комнате было совершенно темно. Из коридора доносилось яростное рычание Стеши. Вали рядом не было. В следующее мгновение он различил ее тихий, жалобный голос, что-то неразборчиво говоривший собаке.

Артем вскочил, вышел в коридор. Валя стояла, вжавшись спиной в дверь, прижимая к груди ящик с посылкой. Лицо у нее было совершенно белым.

– Я… в ванную хотела, – виновато и жалобно пролепетала она, – а она… вот… Ты не сердись, я ее… от нее… ящиком…

– Степанида! – строго произнес Артем. – Я же сказал!

Стешу словно ветром сдуло.

– Иди в ванную-то, – Артем посмотрел на девушку ободряюще и тут только заметил, что она полностью одета и даже в туфлях. Интересно, для чего наводить марафет, если собираешься отправиться в ванную?

Он взял из дрожащих Валиных рук ящик, поставил обратно на галошницу и повторил как можно мягче:

– Ну чего ты? Не бойся, она больше не выйдет. Иди, куда хотела.

– Н-нет, – будто через силу выдавила Валя, – Я, пожалуй, пойду.

– Куда? – изумился Артем. – Ночь ведь. Ты на часы глядела? Небось часа два или три. Метро уже закрыто.

– Я машину возьму, – Валя цепко взялась за дверную ручку.

– А с чего такая спешка? Ты же говорила, у вас целые сутки?

– Я передумала. – Она смотрела на него, точно затравленный зверек.

Что с ней? Вспомнила о бригадире поезда? Боится, что тот приревнует? Кажется, в их проводницкой компании с девчонками не церемонятся, если исходить из слов тощей крашеной Вики.

– Ну, как знаешь, – он пожал плечами.

Девушка юркнула за дверь. На лестнице раздался дробный стук каблучков, сменившийся тишиной.

Артем вернулся в комнату, взглянул на будильник: так и есть, два тридцать. Дуреха, ей-богу. Наверное, не надо было ее отпускать. А впрочем, не маленькая, сама сюда напросилась, сама и убежала. Кажется, она не так уж плохо ориентируется в Москве для своего первого раза.

Артем лег обратно в постель, закрыл глаза, пытаясь снова погрузиться в мир детских впечатлений. Но сон больше не шел. Проворочавшись с боку на бок до пяти утра, Артем окончательно распростился с надеждой уснуть и включил телевизор. Большинство каналов не работало, по одному шел какой-то американский боевик, который он и просмотрел машинально до той поры, пока стрелка на часах не Достигла семи.

Приняв душ и позавтракав, Артем отыскал в телефонном справочнике телефон больницы, куда отвезли Богданова, позвонил. Ему сообщили, что у больного состояние средней тяжести, что в данном случае являлось нормой.

Повесив трубку, Артем сходил в коридор, принес оттуда ящик, аккуратно развязал веревку, которой он был перевязан. Внутри плотными рядами, одна на другой, лежали лаковые, расписные шкатулки.

Артем взял одну из них в руки, повертел, разглядывая. Что ж, неплохой товар. Неизвестно, почем брала его в Астрахани богдановская сестра, но в Москве на рынке он, Артем, видел такие шкатулочки и по пятьсот рублей, и даже дороже. Наверное, от такого бизнеса получается неплохая выручка.

Он аккуратно закрыл ящик, снова завязал веревку, оставив неупакованной одну шкатулку, ту, которую только что разглядывал. «Оставлю на память», – решил Артем, полагая, что Женька не будет против такой платы за его услуги. Потом он кликнул Стешу, минут двадцать погулял с ней во дворе, после чего собрался и отправился в театр.

 

11

Богданов пробыл в больнице четыре дня, а на пятый его выписали. За эти дни Артем один раз навестил Евгения. Ничего серьезного у того, слава богу, не оказалось, выглядел он гораздо лучше, правда, желтизна с лица еще сошла не полностью, но по палате и по коридору Богданов передвигался без труда.

Артем поспешил сообщить ему о своей поездке на вокзал. Честно говоря, он ожидал, что Женька обрадуется больше. Кажется, Богданов остался даже недоволен его, Артема, помощью. Во всяком случае, по его постному лицу и молчанию, которым он встретил сообщение Артема, можно было сделать вывод, что для Богданова лучше было бы, если бы ящик с сестриной посылкой отправился обратно в Астрахань, не найдя адресата.

Артем несколько удивился такой реакции на проявление дружеской помощи, но списал это на счет болезни и плохого богдановского самочувствия.

Впрочем, Евгений к концу пребывания Артема в больничной палате и сам, видно, понял, что проявил невежливость, и принялся благодарить его за услугу. Прежде чем Артем ушел, они договорились, что он привезет посылку к Богданову домой, как только того выпишут.

Свое обещание Артем выполнил в ближайший вторник. С утра погулял со Стешей, поработал над партией, а после поймал возле дома машину и поехал к недавно выписанному на больничный Богданову.

Евгений жил в кирпичном пятиэтажном доме сталинской постройки, мрачноватом, сером, но выстроенном некогда на совесть. И тепло, и звукоизоляция в квартирах были на высоте. Несмотря на жару, в доме царила прохлада, а из-за стен не долетало ни единого постороннего звука от соседей, что было удивительным для Артема, привыкшего к постоянному шуму сбоку, снизу и сверху в своей панельной семнадцатиэтажке.

На сей раз Богданов встретил его преувеличенно вежливо и радушно, как бы стараясь загладить свое поведение в больнице. На ящик, который Артем втащил в прихожую, Евгений едва взглянул, а сразу пригласил гостя в комнату пить чай.

Было видно, что он готовился к приходу Артема. В большой комнате на низеньком, овальном столе стоял изящный поднос с чашками, затейливым фарфоровым чайником в виде домика и сахарницей. Кроме того, здесь же стояли ваза с фруктами и плоская плетеная тарелка с разнообразным печеньем.

– Присаживайся, – пригласил Артема Богданов, осторожно опускаясь в широкое, мягкое кресло с деревянными подлокотниками. – Угощайся, чем Бог послал. Столько хлопот из-за меня, просто не знаю, как благодарить.

– Ерунда, – Артем улыбнулся и уселся в такое же кресло напротив.

Он никогда раньше не заходил к Евгению и теперь с интересом осматривал квартиру. Надо сказать, здесь было на что посмотреть. Комната, в которой они сидели, оказалась очень просторной, не меньше двадцати двух метров. Отделка и весь интерьер тщательно выдержаны в строгих, сдержанных тонах, причем господствовал серо-голубой цвет. Его имели и обои, которыми были оклеены стены, и обивка мягкой мебели, и плотные портьеры на больших, чисто вымытых окнах. Комнату украшали разные симпатичные мелочи в виде маленьких столиков с расставленными на них безделушками, фотографиями и подсвечниками, небольшого фонтанчика с подсветкой, фикуса в кадке у окна и прочих вещей, не имеющих практического значения, но создающих в. жилье неповторимый уют.

В нише мебельной стенки Артем заметил пару иконок в золотых окладах и подумал, что, имея такое благосостояние, Богданов вполне мог бы помогать сестре совершенно безвозмездно. Речь о нужде тут явно не шла. Напротив, по всему было видно, что хозяин квартиры привык жить с комфортом и даже некоторой роскошью.

Евгений, в это время не спеша помешивающий ложечкой в чашке, заметил взгляд Артема, устремленный на иконки, и улыбнулся:

– Это от родителей. Как и все здесь, что ты видишь. Стараюсь не разбазарить накопленное предками. О том, чтобы приумножить, конечно, и разговору нет, с нашими-то доходами.

– А кто были твои родители? – полюбопытствовал Артем.

– Отец был физиком, весьма крупным в советское время и засекреченным. А мама просто домохозяйкой. Помню, она ежедневно протирала здесь каждую статуэтку, мыла подоконники и накрывала к обеду вон там, – Евгений указал на высокий дубовый стол в углу, окруженный четырьмя тяжелыми, монументальными стульями. – Это было традицией. Мы никогда не обедали на кухне, только здесь, в гостиной.

– Красиво у тебя, – согласился Артем, беря с тарелочки маленькое печенье в форме засахаренного сердечка. – Ты когда теперь на работу?

– Недельку-другую посижу дома, отдохну, – усмехнулся Богданов. – Постановка от моего отсутствия не сильно пострадает, роль-то с овечий хвостик: Как у вас дело, движется?

– Движется, – кивнул Артем. – Премьера назначена на четвертое сентября. Уже поем под оркестр.

– Ну и славно, – Богданов поднялся, подошел к стенке, достал из ящика шашечную доску. – Сыграем? А то все на бегу да на подоконниках. Когда еще случай подвернется.

– Давай, – согласился Артем.

У Богданова ему нравилось, было уютно и спокойно, уходить не хотелось. Они разложили на столике доску, расставили шашки и начали партию. Игра шла почти молча, так как ни один, ни другой не любили много разговаривать. Лишь иногда Богданов комментировал вслух особо удачные ходы. Артему такая безмолвная, спокойная игра позволяла расслабиться, принося настоящее удовольствие.

Они с Евгением сыграли подряд шесть партий со счетом четыре два. Конечно, счет был в пользу Богданова, как, впрочем, и всегда..

– Еще? – Евгений улыбнулся, сгребая в кучку побитые шашки.

– Можно, – Артем кивнул.

– Тогда я пойду вскипячу еще чаю.

– Сиди, – Артем поднялся, взял остывший чайник. – Я сам. Где у тебя кухня?

– Направо по коридору. Не бойся, не заблудишься. – Женя удобно откинулся на спинку кресла, потянулся к лежащему здесь же на столе телефону.

Артем вышел из комнаты. Богдановская кухня оказалась такой же объемной, как и гостиная, только мебель, в отличие от нее, здесь была современной. Артем поставил чайник на конфорку, зажег газ. С холодильника с утробным мурлыканьем спрыгнул большой, пушистый кот. Почему он все это время находился здесь, а не в мягком кресле, оставалось загадкой. Кот потерся об Артемовы ноги и, учуяв, видно, собачий дух, недовольно мяукнув, отошел. Сунулся в свою плошку, наполовину наполненную кусочками «Вискаса», брезгливо фыркнул, потом, подумав, все же принялся за еду.

Из комнаты едва слышно донесся голос Богданова. Он с кем-то разговаривал по телефону. Чайник, закипая, начал посвистывать. Артем снял с крючка цветастую прихватку, взял ею раскалившуюся ручку чайника, аккуратно обошел обедающего кота и направился обратно в комнату.

У самых дверей он слегка притормозил. Богданов еще не кончил говорить, и беседа, судя по последним словам, долетевшим до Артема, была не деловой, а сугубо личной.

– Я очень соскучился, – в голосе Евгения послышались непривычные Артему мягкие интонации. – Сколько уже мы не виделись? Нет, не три дня, а гораздо больше. Друг мой, у тебя такая короткая память! – Он помолчал, выслушивая телефонный ответ. Потом проговорил еще мягче: – Ну, когда ты приедешь? Завтра? А почему не сегодня? Да, я так хочу. Да! Ну хорошо. К восьми. Я буду ждать.

Целую, – Артем услыхал, как трубка легла на рычаг. Ему было неловко. Получалось, что он невольно подслушал разговор Богданова. Оказывается, у него роман и, как видно, серьезный. Женщина, которой он только что звонил, явно много значит для Евгения. Это слышно по тону его голоса и видно из того, что Богданов не смог дождаться, пока Артем уйдет, и воспользовался паузой в их общении, чтобы позвонить подруге.

Надо же, как странно, никак нельзя было подумать про Женьку, что он способен на такое романтическое, сильное чувство. В театре он знаменит своим гордым одиночеством и отсутствием интереса к противоположному полу. Поговаривали, что у него была жена и даже ребенок, но они расстались. Впрочем, это могло быть как правдой, так и выдумкой. Что ж, хорошо, что у Женьки есть личная жизнь, не известная никому в коллективе, но, судя по всему, наполненная и интересная.

Артем поудобней перехватил чайник и вошел в гостиную. Богданов стоял у окна, лицо его было отрешенным и одновременно просветленным. Артема он не заметил. Тот тихонько кашлянул. Евгений вздрогнул, взгляд его на мгновение посуровел, затем выражение лица стало привычно спокойным и приветливым.

– Уже готово? – Он кивнул на чайник в руках Артема.

– Да. Но мне, кажется, пора. Я и так засиделся. Тебе нужно отдыхать, ты еще не совсем оправился после приступа. Как-нибудь я зайду.

– Да посиди еще, – запротестовал Богданов. – Полдня впереди. Куда торопиться?

Однако Артем видел, что Евгений рад его словам. Видно, после разговора со своей пассией ему больше не хотелось ни играть в шашки, ни распивать чаи в обществе коллеги по работе. Что ж, его вполне можно понять.

– Нет, Жень, я все-таки пойду, – твердо проговорил Артем, пристраивая чайник на лежащую на столике подставку. – Дел много, и Стеша скучает одна.

– Ты о ней прямо как о ребенке, – засмеялся Богданов.

– Она и есть мой ребенок, – серьезно сказал Артем. – Ну, будь здоров и смотри соблюдай диету. Не то тебя опять скрутит.

– Ладно, доктор, учту твои рекомендации, – насмешливо проворчал Богданов, протягивая Артему руку.

Артем вышел в большой и пыльный двор. Настроение отчего-то стало поганым. Будто и не сидели они вдвоем с Женькой в уютной гостиной, не играли в шашки, ловя от этого кайф, не пили чай. Артем и сам не мог понять, отчего ему так мерзко на душе. Или зависть взяла к Жене из-за того, что ему есть с кем вот так нежно, ласково и требовательно говорить по телефону? Богданову есть, а ему, Артему, нет. И не будет. Ну и что? Зато дома его ждет Стеша, единственный преданный друг. Ей ничего не надо объяснять, она принимает его таким, какой он есть, не требуя слов, не помня обид.

И Артем невольно ускорил шаг, спеша поскорее добраться до дома, спрятаться в надежную раковину, отгородившую его от окружающей жизни.

 

12

Лариса чувствовала, как с каждым днем Глеб все глубже и прочнее входит в ее жизнь. Они практически не разлучались, лишь иногда он уезжал по вечерам, ссылаясь на дела. Утром он неизменно приходил в театр на репетицию, и после нее они снова ехали к Ларисе домой.

Она тщетно искала в Глебе хоть какие-то признаки беспокойства, тревоги, указывающие на то, что его волнует преступление, им совершенное. В его поведении не было и следа этого беспокойства. Пел он с каждым днем все лучше и лучше, ел с аппетитом все, что готовила ему Лариса, а оставаясь с ней наедине, смешил так, что у той начинал болеть живот. Вообще Глеб был мастер повеселиться, и вечер с ним вдвоем пролетал мгновенно.

Лишь иногда, довольно редко, на него находило что-то. Какое-то не то уныние, не то оцепенение. Тогда он вдруг становился малоподвижен, молчалив, рассеян. Отвечал Ларисе невпопад, сидел в кресле, уставившись в одну точку. Как правило, после такого упадка Глеб на время исчезал. Где он бывал в эти вечера и ночи, Лариса не знала. Дома у него телефон никогда не отвечал, молчал и мобильный. Лишь один раз она дозвонилась до Глеба по сотовому номеру и после долгих сигналов услышала в трубке его далекий, показавшийся ей чужим голос.

– Привет, – мягко сказала Лариса, отчего-то чувствуя вину, будто она не имела права разыскать его в этот поздний ночной час.

– Привет. – На том конце повисло молчание.

– Ты занят? – спросила она, сознавая, что говорит глупость. Чем он мог быть занят в час пятнадцать ночи?

– Да, – сухо ответил Глеб, – увидимся завтра. Гуд бай.

– Бай, – машинально повторила Лариса и повесила трубку.

Все эти странности могли значить лишь одно: у нее все-таки есть соперница. Иначе где Глеб может проводить целиком ночи?

На следующий день Лариса особенно пристально приглядывалась к нему, стараясь выискать следы пребывания у другой женщины. Но их не было. Не было ни даже самого слабого запаха духов, который предательски хранит на себе одежда, ни других мелких улик, по которым женщина может определить, что ее возлюбленный делит постель не только с ней одной. Глебу никогда никто при Ларисе не звонил на сотовый, хотя он всегда держал его включенным, и это тоже лишний раз доказывало, что других женщин у него нет.

Она пробовала поговорить с ним начистоту, требовала объяснить, где он пропадал накануне, но Глеб виртуозно и умело переводил разговор на другую тему или обращал все в шутку. Поссориться с ним было невозможно, да и ей этого не хотелось. Она, как только видела Глеба, его лучезарную улыбку, так сразу забывала о своих подозрениях. А возвращался после своих коротких отлучек он всегда в приподнятом настроении и бывал с Ларисой особенно ласков и внимателен.

Спектакль между тем зрел, как на дрожжах. Репетировали в концертном зале, иногда по пять часов кряду. После таких репетиций Лариса чувствовала себя до того вымотанной, что едва добиралась до гримерки. Мила, роль которой была несоизмеримо меньше, тоже еле ползла со сцены, вполголоса честя неуемного Лепехова, называя его маньяком, садистом и извергом. Другие солисты выглядели не лучше, и лишь один Глеб, казалось, не испытывал от многочасового непрерывного пения никакого дискомфорта. Порой Лариса просто поражалась его выносливости – рубашка на нем промокала насквозь, волосы прилипали ко лбу, лицо становилось бледным, но, несмотря на все это, Глеб продолжал весело улыбаться, дурачился, передразнивая то одного, то другого певца труппы, и изображал их, кстати, очень похоже и даже талантливо. До прихода Глеба в труппу самым работоспособным и физически крепким из солистов-мужчин считался Артем, но теперь Глеб явно перепевал и его. При всем этом Ситников обладал на сцене удивительно легким характером: никогда не принимал близко к сердцу порой довольно язвительные замечания Лепехова и безропотно готов был повторять одно и то же место десятки раз, в отличие, например, от той же Милы или Саприненко, позволявшего себе открыто возмущаться, если его заставляли петь что-либо повторно.

Такие профессиональные качества Глеба вызывали у Ларисы искреннее восхищение и являлись гармоничным дополнением его личного обаяния.

Ближе к двадцатым числам августа Лепехов дал труппе еще один выходной помимо вторника. Он пришелся на воскресенье и был Ларисе очень кстати: с дачи каждый день звонила мама, уговаривая приехать хоть на пару часов. Отец после скоропалительного отъезда дочери третью неделю мучился гипертонией, ворчал, изводил мать, нарочно нагружая себя тяжелой физической работой по огороду, делать которую ему было категорически запрещено, мотивируя свое упрямство тем, что Ларисе нет дела до дачного хозяйства и родительских нужд. Поэтому в подаренное Лепеховым воскресенье она скрепя сердце собралась, уселась в машину с уже замененными передними колесами и покатила на ненавистную дачу налаживать с отцом дипломатические отношения.

Лариса звала с собой Глеба, но тот отказался, ссылаясь на то, что все детство провел на грядках, окучивая картошку и выпалывая сорняки.

Она особо и не настаивала, повторяя про себя все один и тот же веский аргумент в пользу личной свободы каждого в их союзе: Глеб ей не муж, она ему не жена, и никто из них не имеет права насильно навязывать другому свое желание или мнение.

Как Лариса и предполагала, выходной прошел скверно. С Дмитрием Леонидовичем вместо перемирия получился еще больший конфликт. Он с места в карьер стал упрекать дочь в том, что за весь август она пробыла на даче два дня, да и те не полностью. Мать напрасно старалась взять на себя роль буфера.

Лариса смотрела на них с тоской и тайным раздражением. Господи, как могло оказаться, что ее родители и она такие разные, совершенно чужие друг другу? Ведь они, эти люди, родили ее, они ее растили, не спали ночей, когда она болела. Они же наверняка любят свою единственную дочь. Так почему же им так необходимо мучить ее, доводить до белого каления своими комментариями ее образа жизни?

Ответа на эти вопросы Лариса найти так и не смогла, но к вечеру поняла одно: бесполезно пытаться что-то склеить, безнадежно объяснять. Тот, кто не хочет тебя понять, не сделает это, даже если ему долго и доступно все объяснять на пальцах. В таком случае лучше уйти, чтобы не трепать нервы себе и другим.

Лариса молча дослушала до конца гневные тирады Дмитрия Леонидовича, после чего натянула на водопроводный кран длинный шланг и отправилась в теплицу поливать желтеющие с одного бока помидоры – маленькие, точно фиги. Она никогда не могла взять в толк, зачем родителям нужно было с февраля расставлять по всем подоконникам бесчисленные половинки от молочных пакетов, наполненные землей, долго и упорно поливать проклюнувшуюся чахлую рассаду, с величайшими предосторожностями перевозить ее на машине в огород, а затем все лето ежедневно поливать, пропалывать, прищипывать и обрывать лишние листья. Так повторялось из года в год, и результат ежегодно был одинаков: маленькие, зеленые плоды, которые нужно было успеть собрать до наступления первых холодных ночей, разложить на газетах по всему чердаку и терпеливо ждать, пока выращенный продукт покраснеет.

Героически потрудившись на родительских угодьях, Лариса сходила на пруд, не успевший еще зазеленеть, несмотря на конец августа, вволю поплавала там, потом вернулась на участок, выпила чаю с испеченными матерью плюшками и с сознанием исполненного долга уехала в Москву. С отцом она так и не помирилась, но по крайней мере на сей раз не нагрубила ему в ответ.

Чем ближе подъезжала она к городу, тем большее чувствовала облегчение. За те десять часов, что она была оторвана от привычного уклада цивилизованной жизни, Лариса успела смертельно соскучиться по театру, Лепехову, репетициям, а главное, по Глебу.

Ей вдруг жутко захотелось увидеться с ним прямо сейчас. Она, продолжая одной рукой держать руль, другой достала телефон, набрала знакомый, давно выученный наизусть номер. На сей раз Глеб откликнулся сразу, но сказал, что приехать сейчас не может.

Расстроенная, Лариса доехала до дома, и тут ее ждало еще одно огорчение. На автоответчике было оставлено сообщение от Весняковской, которая просила Ларису обязательно заехать к ней завтра днем.

Это был удар ниже пояса. Лариса надеялась, что следовательша удовлетворилась ее повторным рассказом и больше вызывать не станет. В прокуратуру . Ларисе идти не хотелось. Еще бы! Одно дело, когда ты беседуешь с представителями власти как свидетель, проходящий по делу. И совсем другое, если имя преступника, которого ищут, тебе отлично известно. Тут ты уже получаешься не свидетелем, а соучастником.

Лариса почувствовала, как ею овладевает страх. Сердце гулко и быстро стучало, пальцы похолодели, несмотря на жару. Вдруг она выдаст себя? Она никогда не умела врать в глаза и не любила это делать. На память сразу пришел рекламный клип, где девушка-агент проходит тест на детекторе лжи. «Мы ведь знаем, что она лжет!» – восклицал голос за кадром. Далее тот же голос удивлялся, как хитрой шпионке удается обман, на что девушка, не моргнув глазом, отвечала: «Рексона! Она никогда меня не подводит!»

Жаль, что в реальной жизни нельзя воспользоваться дезодорантом, для того чтобы отвести от себя всякие подозрения! А впрочем, чепуха все это! Чего ей бояться? На лбу у нее не написано, что она что-то знает. «Опель» стоит в Ларисином гараже, давно, с того самого дня, как она увидела машину Глеба в первый раз. Пусть он там и стоит полгода, а то и год, пока дело не закроется. Ужасно, что так все вышло, но ведь девочку уже не вернешь.

Лариса еще долго уговаривала себя, пока не успокоилась окончательно. Весняковская не должна ни о чем догадаться, и Лариса постарается, чтобы так и вышло. Постарается ради Глеба, который даже не подозревает, что первая их встреча произошла вовсе не в вестибюле театра, а на перекрестке, где случилась трагедия.

Наконец ей удалось прийти в себя окончательно. Перед тем как лечь спать, Лариса поставила в видеомагнитофон кассету с записью итальянского фильма-оперы «Риголетто». Она много раз смотрела запись и сейчас прокручивала отдельные отрывки и эпизоды, которые ей особенно нравились. Под конец просмотра в голову Ларисе пришла мысль, поразившая ее. Получалось, что весь их роман с Глебом происходил в точности по сценарию спектакля. Джильда знакомится с Герцогом в храме. Но для нее, Ларисы, театр Лепехова и есть храм. Именно здесь, на ступенях, ведущих вверх, в зал, она увидела его и с самого первого взгляда поняла, что не сможет пройти мимо. И теперь точно так же, как Джильда своего возлюбленного, она готова выручить Глеба из беды, в какой-то мере принять удар на себя. Разница лишь в одном: Джильда, не задумываясь, идет на смерть, чтобы спасти Герцога, а Ларисе предстоит взять на душу тяжелейший грех и обмануть правосудие. Ей-богу, одно стоит другого!

…Фильм закончился, пустой экран замерцал черными и серыми полосками. Лариса будто очнулась от забытья. Господи, что она такое несет? Какой храм? При чем здесь ее смерть? Все просто, проще не бывает. Ей понравился мужчина, она не хочет его терять. И аналогии с оперой здесь вовсе ни при чем.

Пора спать. Завтра предстоит день не из легких, и к черту излишнюю эмоциональность. Спать.

 

13

Утром от Ларисиного страха не осталось и следа. Голова была ясной, мысли стройными и четкими, словно за ночь ее сознание освоило новую программу и полностью овладело ею. Такое же точно холодное спокойствие и уверенность Лариса почувствовала год назад, впервые сев за руль оставленной Павлом машины. Она не преувеличивала, говоря Глебу о том, что никогда ни минуты не сомневалась в правильности своих действий за рулем.

Есть категория людей, отмеченных редким свойством. В обычной, повседневной жизни они кажутся вполне уязвимыми, мягкими и даже слабыми. Кто-то всегда превосходит их по властности, силе характера, быстроте принятия решений. Но, однако, мягкость эта только кажущаяся. Наступает определенный момент, когда требуется выдержка и хладнокровие, и вот тогда оказывается, что лучше их, покладистых и сговорчивых, никто этой выдержкой не владеет. Умение водить машину в данном случае очень показательно: с таким человеком за рулем ехать всегда легко и спокойно. Он не дергается, не делает лишних движений, умея одновременно не только полностью концентрироваться, но и вовремя незаметно расслабляться. Так же обстоит дело и с принятием решений. Один раз поставив перед собой цель, эти люди уже не отступят от нее, не будут колебаться, а: спокойно, шаг за шагом добьются ее осуществления.

Видимо, к такому типу людей принадлежала и Лариса. Она порой нервничала и сомневалась в себе, перед тем как окончательно сделать выбор, но, сделав его, становилась стойкой и упорной. Так было и в ее отношениях с мужем, когда она повергла в шок изумленного Павла, заявив, что не пойдет ни на какие компромиссы применительно к работе в театре. Так было, когда она впервые села за руль красной «ауди».

Так было и теперь.

Глеб, как всегда, опоздал минут на пятнадцать. Если он ночевал у Ларисы, то в театр они всегда приезжали вовремя, даже заранее. Но после ночного отсутствия его приходилось дожидаться всей труппе.

Певцы не злились, каждый находил, чем заняться в эти свободные минуты. Кто-то спешно догримировывался, кто-то потихоньку распевался, отойдя в дальний угол зала. Кто-то же просто точил лясы с компанией себе подобных.

Через некоторое время Глеб появлялся в зале, и тогда Лепехов начинал прогон. Последние недели к артистам труппы прибавился оперный оркестр. Оркестранты, в отличие от исполнителей сольных партий, к малейшим задержкам относились не столь спокойно. Почти все они работали в нескольких коллективах и дорожили каждой минутой своего времени.

Поэтому, вновь не обнаружив Глеба на месте, Лариса почувствовала легкую досаду на него: опять начнутся разговоры и упреки в его адрес, совершенно, кстати, справедливые.

Не успела ее досада по-настоящему разрастись и дотянуть до легкой сердитости, как Глеб появился в дверях. Он выглядел веселым и прямо с порога помахал ей рукой. Лариса кинула на него ледяной взгляд, делая вид, будто не замечает его приветственного жеста, но он как ни чем не бывало уже шел к ней, продолжая улыбаться.

Лепехов, занятый в это время разговором с дирижером оркестра, тут же засек появление одного из главных действующих лиц и велел начинать полный прогон спектакля, несмотря на то что Глеб не успел ни переодеться, ни наложить грим.

Солисты ушли за кулисы. Оркестр заиграл увертюру.

– Злишься? – шепотом спросил Глеб, наклонившись к Ларисе, поправляющей свой наряд Джильды, состоявший по замыслу Лепехова всего из нескольких деталей: длинной узкой юбки с разрезами до самого верха и почти полностью прозрачной, свободной блузки.

– Злюсь, – Лариса одернула юбку. – Ты каждый раз. заставляешь всех себя ждать.

– Да я не про то, – он обнял ее за плечи. – Я о том, что вчера не смог заехать. Не злись.

– Ладно, не буду. – Она все же попыталась освободиться от его рук, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе. – Отстань, – прошептала она, смеясь. – Сейчас твой выход. Ты и на премьере будешь петь в этих своих брюках и футболке?

– А разве плохо? – Глеб пожал плечами и тут же, выпустив Ларису, легкой походкой направился на сцену петь свою первую арию.

Подошла Мила, до сих пор тихонько стоявшая где-то сбоку. Выразительно глянула на подругу, хитро подмигнула:

– Ну и наглость! И ты все это терпишь?

Из ее слов Лариса сделала вывод, что Мила прекрасно слышала весь их диалог с Глебом.

– Тише! – Лариса сделала подруге жест замолчать. Глеб на сцене начал петь, и ей хотелось послушать. Эту арию Лариса слышала почти каждый день в течение последнего времени, но готова была слушать еще и еще.

– Прямо Пласидо Доминго! – Мила кивнула в сторону сцены. За ее язвительным тоном угадывалось плохо скрытое восхищение. – Интересно, а в других отношениях он также на высоте? А?

– Отстань, Милка! – Лариса состроила свирепое лицо. Она терпеть не могла обсуждать такие подробности, в отличие от Милы, которая, не скупясь на красочные эпитеты, описывала Ларисе своего нового любовника.

Мила насмешливо хмыкнула, но замолчала и отошла в сторону.

Лариса слушала красивый и мягкий голос, льющийся со сцены, и с каждой минутой становилась все более уверенной в правильности своего выбора. Глеба надо спасти. Спасти во что бы то ни стало, потому что он достоин этого.

После репетиции Лариса привезла Глеба к себе домой. Она твердо решила, что к Весняковской поедет одна, хотя Глеб был вовсе не против ждать ее в машине сколько угодно и где угодно. Как всегда, после своих таинственных отлучек он проявлял полнейшую сговорчивость и покладистость по отношению к Ларисе. Но слишком велико было в ней опасение даже близко подвозить Глеба к прокуратуре. Зачем это надо, чтобы в ее машине видели человека, похожего на того, которого она сама дважды описала милиционерам?

Лариса приняла душ, сменила свой веселенький сарафанчик на строгий, хоть и легкий летний брючный костюм и придирчиво оглядела себя в зеркало. Ну что ж-, вид что надо: ни тени неуверенности или тревоги. Пожалуй, сегодня ей предстоит сыграть самую неприятную из всех ее ролей. Но эта игра стоит свеч.

Она еще секунду постояла перед зеркалом, потом резко повернулась и зашла в комнату Глеб сидел перед телевизором, по-хозяйски развалясь в кресле и щелкая пультом.

– Я постараюсь скоро вернуться, – сказала ему Лариса, – а ты пока займись ужином. Картошки начисти. Ты картошку-то чистить умеешь?

– М-м, – неопределенно промычал Глеб, не отрываясь от экрана.

– Я спрашиваю, сможешь почистить картошку?

– Лучше вас, сударыня, раза в два.

– Так уж и в два! – ехидно возразила Лариса.

– К твоему сведению, я ее столько перечистил, пока мать с работы дожидался, – Глеб наконец обернулся к ней, отложил пульт на журнальный столик. – Не говорю уж про армию.

– Ты разве служил? – удивилась Лариса.

– Так точно. В военном ансамбле Еще вопросы будут?

– Нет. Картошку сваришь. В холодильнике ветчина, помидоры в ящике около мойки Если проголодаешься, ешь один, не жди меня.

– Конечно не буду! Слопаю все сам, а тебе оставлю шкурку от ветчины, чтобы не командовала, – он смотрел на Ларису в упор своим дерзко-насмешливым и одновременно ласковым взглядом.

Она показала ему кулак и вышла.

На пропускном пункте прокуратуры Ларису действительно ждал выписанный на ее имя пропуск. Кабинет Весняковской она отыскала быстро, хорошо запомнив с прошлого раза его местоположение. Очереди в коридоре не было. Лариса тихонько постучала и осторожно приоткрыла дверь.

Видимо, все же зрительная память подвела ее, и она ошиблась. Весняковской в кабинете не было. Вместо нее за столом сидел, углубившись в бумаги, мужик возрастом далеко за сорок, при погонах, с сероватым, обрюзгшим лицом.

– Простите, – проговорила Лариса.

Мужчина даже головы не поднял.

Лариса вышла в коридор, поглядела на дверь, потом сверилась с пропуском. Странно, и в бумажке, и на дверной табличке одна и та же цифра. Кабинет номер семнадцать. Выходит, она пришла верно. Что же тогда делает этот тип на месте Весняковской? Или та нечаянно перепутала время и назначила Ларисе прийти в не приемные часы?

Лариса вздохнула и вновь заглянула в кабинет. Мент все так же сосредоточенно корпел над бумагами.

– Извините, – проговорила Лариса, делая шаг по направлению к столу. – Здесь должна была быть следователь Татьяна Сергеевна Весняковская. Она просила меня зайти.

– Весняковская в больнице, – лаконично ответил серолицый. Голос у него был глуховатый и скрипучий.

– В больнице? – испугалась Лариса. – Что же с ней стряслось?

– Ничего, – спокойно ответил мужчина, что-то помечая ручкой на листе бумаги. – Она родила.

– Кого? – машинально поинтересовалась ошарашенная Лариса, хотя этот вопрос мало занимал ее. – Мальчика или девочку?

– Мальчика. – Мужик наконец поднял голову от стола и отложил ручку.

Так вот почему миловидное лицо Весняковской показалось Ларисе таким отекшим! Вот что означали разбросанные по ее щекам и носу крупные веснушки и легкомысленный, не отвечающий уставу наряд! ; Лариса вдруг почувствовала тревогу. Мужчина смотрел на нее теперь уже пристально и внимательно. Его блекло-серые, в тон лицу, глаза, утонувшие в набрякших складках век, казалось, буравили ее насквозь.

– Что же мне делать? – спросила Лариса, с досадой слыша растерянность в своем голосе и уже заранее догадываясь, что услышит в ответ.

– Дела следователя Весняковской переданы мне, – подтверждая худшие ее опасения, проскрипел серолицый, зачем-то проводя рукой по начинающим лысеть волосам, таким же блекло-серым, как лицо и глаза.

Лариса ощутила, как рассеиваются в дым ее самоуверенность и хладнокровие. Такого подвоха она не ожидала. Новый следователь не шел ни в какое сравнение с милой и приветливой Весняковской. Больше всего он смахивал на лагерного надзирателя. : – Прошу садиться, – пригласил серолицый Ларису и указал на стул около стола. На этом самом стуле она сидела в прошлый раз, отвечая на вопросы Весняковской.

Лариса пересекла кабинет, стараясь изо всех сил идти спокойно и с достоинством, и села, куда велел ей мужчина.

– Меня зовут Бугрименко, Петр Данилович, – скрипоголосый произнес свою фамилию через «ы» и слегка смягчив «г», так что у него прозвучало «Бухрьшенко», из чего Лариса заключила, что значительную часть своей жизни новый следователь провел далеко от столицы. – А вы у нас кто будете? – Он покосился в разложенные на столе записи и тут же ответил сам себе: – Данилец Лариса Дмитриевна. Так?

– Так, – подтвердила Лариса, ловя себя на том.

что ей невольно хочется положить руки на колени. Тон, которым говорил с ней Бугрименко, никак не годился для беседы со свидетелем. Скорее он был применим к человеку, находящемуся под следствием. Или, чего уж там, к уже осужденному на приличный срок.

К ее удивлению, больше следователь ничего не сказал, а снова молча углубился в бумаги. Повисло напряженное молчание, и чем дольше оно длилось, тем больше Лариса начинала нервничать. Наконец она не выдержала и, призвав на помощь всю свою волю, произнесла:

– Я полагаю, что должна вам еще раз повторить то, что уже рассказывала дважды: как произошла авария и погиб пешеход.

Лариса осталась довольна собой. Голос прозвучал твердо и спокойно. Она намеренно не сказала «погиб ребенок», а употребила безликое слово «пешеход», надеясь, что такая подмена позволит ей притупить эмоции, приглушить память. В эту минуту она чувствовала себя настоящей соучастницей преступления, хитро и расчетливо старающейся выпутаться из расставленных ей силков.

Бугрименко смерил Ларису холодным и безразличным взглядом и покачал головой:

– Нет. В третий раз пересказывать одно и то же не нужно. Здесь все записано в подробностях, – он ткнул в листы протоколов, лежащих перед ним.

– Что же тогда вы хотите? – с недоумением спросила Лариса.

– Только одного, – Бугрименко снова пригладил без того жидкую, прилизанную шевелюру. – Найти того, кто это сделал.

Его слова прозвучали как приговор. Неужели он что-то знает? Чушь! Откуда? Что ему может быть известно? Или Бугрименко следил за ней? Но как? Когда? Ведь он лишь сегодня получил это дело. Тогда почему он так смотрит на нее, почему говорит жестким, неумолимым, прокурорским тоном, будто подозревает ее в чем-то? И что значат его последние слова?

– Боюсь, что я ничем больше не смогу вам помочь, – выдавила Лариса. – Все, что я видела, я уже рассказала Татьяне Сергеевне, а еще раньше сотруднику милиции, прибывшему на место происшествия. Прибавить мне нечего.

– Совсем нечего?

– Совсем.

Бугрименко просветил ее, словно рентгеновский луч, своими маленькими, острыми глазками.

– Ну хорошо. Допустим. Но неужели вы не запомнили хотя бы несколько цифр номера машины, совершившей наезд? Ведь она остановилась практически рядом с вами.

– Она стояла рядом лишь несколько секунд, а потом сорвалась с места и унеслась.

– Тем более вы должны были заметить номер. Вы же оставались на месте и видели удаляющийся корпус машины и прикрепленный там номер. Как же так, Лариса Дмитриевна?

– Я была в шоке, – сказала Лариса. – Я не могла ни о чем думать, кроме… кроме… – она запнулась, не в силах закончить фразу.

– Кроме убитой девочки, – спокойно договорил за нее Бугрименко. – Положим, я это понимаю. Того, кто сидел за рулем, вы тоже не рассмотрели, хотя он находился в полуметре от вас. Виной этому все тот же шок, так?

– Да.

– Но тогда почему, позвольте вас спросить, вы так подробно, описываете игрушку, подвешенную на лобовом стекле? И форму, и цвет, столько подробностей! Странно, не так ли?

У Ларисы не осталось сомнений в том, что Бугрименко подозревает ее. Значит, он интересовался этим делом раньше, может, даже специально не показывался ей на глаза, подсунув вместо себя для отвода глаз беременную Весняковскую, следил за ней или поручил следить своим людям. Дождался, пока Лариса обнаружит себя, и теперь хочет взять ее в оборот.

Ею внезапно овладела злость. Истоком этой злости было отчаяние, но так или иначе, чувство вины и стыд отошли на задний план. Остался лишь гнев на Бугрименко за то, что он смеет так говорить с ней.

– Я не вижу в этом ничего странного, – резко произнесла Лариса. – Неужели вы не понимаете, этот зеленый краб был ужасен. Ничего более страшного я в своей жизни не видела. Он покачивался его глаза смотрели так, будто сам краб был живой! Он поглотил все мое внимание, целиком и полностью! – Она почти кричала.

Бугрименко молча слушал, не перебивая и не двигаясь.

– Что вы так смотрите на меня? – проговорила Лариса с ненавистью.

– Как? – Он пожал плечами.

– Будто я знаю, кто убил девочку, и не хочу вам сказать!

– Я этого не говорил.

Лариса спохватилась. Господи, что она делает? Ведь он именно этого и добивается! Она сто раз читала о таком в книгах и фильмы смотрела. Кажется, это называется психологическим давлением или психической атакой… Нет, атака – это во время боя… Черт возьми, она совсем запуталась.

Лариса беспомощно посмотрела на Бугрименко. Он был совершенно спокоен, но глаза-буравчики продолжали внимательно изучать ее.

– Простите, – сказала Лариса как можно равнодушней. – Кажется, я слишком близко принимаю к сердцу это происшествие.

– В этом нет ничего странного. – На мгновение ей показалось, что в глубине серых глаз следователя мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. И тотчас же лицо его вновь стало угрюмым и сердитым. – Я был бы больше удивлен, если бы вы остались равнодушны к трагедии, произошедшей на ваших глазах, Лариса Дмитриевна.

Ларисе захотелось, чтобы этот страшный человек, сидящий перед ней с видом прокурора, исчез, растворился, провалился сквозь землю. Невозможно слушать, что он говорит.

– Ладно, – Бугрименко полез в карман рубашки за сигаретами, – что с вас взять! Откуда хоть появился этот ублюдок, не помните? Прямо ехал или завернул из проезда? А может, он выехал слева, с тупиковой улицы?

– Слева, – быстро произнесла Лариса. Кажется, она действительно говорит правду, «опель» вынырнул из переулка, расположенного слева от основной магистрали. Почему-то она точно вспомнила об этом лишь теперь, когда Бугрименко задал свой вопрос. Глебу ее признание повредить не может. Он живет очень далеко от того места, где произошел наезд, и в переулке, по-видимому, оказался совершенно случайно. А Бугрименко пусть подавится этими подробностями.

– Вы уверены в том, что сейчас сказали? – Бесцветное лицо следователя слегка оживилось. – Не могли ошибиться?

– Нет, – твердо проговорила Лариса. – Я уверена.

– Ну, хорошо. Спасибо. Вы свободны. Возможно, я вызову вас еще. Всего хорошего.

До свидания. – Она вышла в коридор. На лбу выступила испарина, сердце бешено стучало. Как теперь быть? Можно ли сразу ехать домой, не будет ли за ней «хвоста»?

Она попыталась взять себя в руки. Глупости! Какой «хвост»? У милиции не хватает средств и людей распутывать тяжкие уголовные преступления. Кто станет следить за обыкновенной свидетельницей дорожно-транспортного происшествия? У нее просто нервы шалят, вот и все.

Лариса отыскала на этаже туалет, осторожно, стараясь не размазать подведенные глаза, умылась прохладной водой. Тщательно причесалась, подкрасила губы.

Никто не смеет подозревать ее! Никто не смеет за ней следить!

Стараясь не думать о Бугрименко и о сбитой девочке, Лариса спустилась по лестнице, вышла на улицу, села за руль. Прежде чем тронуться с места, она все-таки оглянулась по сторонам: никого подозрительного рядом не было, лишь на противоположной стороне тротуара взасос целовалась влюбленная парочка. Успокоенная, Лариса нажала на педаль, и машина понеслась к дому. Туда, где ждал ее Глеб.

 

14

Замок тихонько щелкнул, и дверь распахнулась. В квартире царила тишина. Лариса прошла по коридору, заглянула в большую комнату. Там было пусто. Удивленная, она приоткрыла дверь спальни, но Глеба не было и там.

Лариса почувствовала, как в сердце проникает противный холодок. Что бы это могло означать? Она на всякий случай зашла на кухню. На плите стояла плотно закрытая кастрюля. Лариса отодвинула крышку: из кастрюли повалил пар. Значит, огонь только недавно выключили. Куда же тогда делся Глеб? Ушел? Но почему? Зачем тогда он варил картошку, как они и договаривались?

Не сумев найти ответы на эти вопросы, Лариса вновь вернулась в комнату, подошла к окну. Штора в углу вдруг зашевелилась. Лариса взвизгнула от ужаса, и тут же на нее из-за занавески выскочил Глеб.

– Попалась! – Он обнял ее обеими руками.

– Ты что, с ума сошел? – Она попыталась освободиться, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе.

– Напугал я тебя? – Лицо его было довольным и веселым.

– Не то слово! – сердито ответила Лариса. – Что за детский сад такой! Тебе сколько лет?

– Двадцать четыре, – Глеб губами коснулся Ларисиных волос.

– Оно и видно, – пробормотала она, чувствуя, как постепенно отпускают ее напряжение и страх.

– Что тебе видно? – Он тихонько потянул ее от окна. – Ты почему так долго? Обещала же, что вернешься быстро!

– Я и вернулась. Ну куда ты меня тащишь? Пусти сейчас же!

– Не пущу, – он повернул ее к себе лицом. На мгновение Ларисе вспомнился Бугрименко, его холодный, пронзительный взгляд, потом это зловещее видение исчезло, заслоненное темными, блестящими глазами Глеба…

Недавно пережитый страх обострил все ее чувства, начисто лишил стыдливости и сдержанности. Она словно хотела полностью отрешиться от действительности, забыться, перестать думать, и ее лихорадочное, возбужденное состояние передалось Глебу. Оба точно с ума сошли. Никогда прежде Ларисины губы не шептали в полубреду таких фантастических слов, никогда ее тело не оказывалось в такой колдовской, невероятной власти другого человека, никогда от нее не исходило столь страстной, притягивающей силы…

…Потом они ужинали в комнате перед выключенным телевизором. Картошка удалась на славу. Она получилась рассыпчатой, да еще Глеб добавил прямо в кастрюлю мелко нарезанные дольки чеснока и укроп.

– Ну как? – самодовольно поинтересовался он, наблюдая за Ларисой, с аппетитом поглощающей одну за другой картофелины.

– Неплохо, – похвалила она. – Ты когда спрятаться успел? Пока я была в коридоре?

– Я просто увидел в окне твою машину, въезжающую во двор. Добавки хочешь?

– Хочу. – Тревожное настроение, в котором она вышла из кабинета Бугрименко, почти полностью прошло. Сейчас, когда она сидела в своей квартире, среди уюта и привычных, родных вещей, рядом с Глебом, непонятное и вызывающее поведение следователя перестало ее пугать. В конце концов, ей могло показаться, что Бугрименко что-то имеет против нее. Когда совесть нечиста, чудятся всякие неприятные вещи, кажется, что все тебя подозревают. Она, Лариса, должна понять это и постараться сохранить хладнокровие.

– Что ты делаешь столько времени в прокуратуре? – Глеб положил на Ларисину тарелку еще пару картофелин, ложкой подсыпал чесноку. – Ей-богу, даже любопытно.

– Да так, – неопределенно проговорила Лариса, – я же говорила, меня вызывают по делу, в котором я являюсь свидетелем.

– Столько раз?

– Всего два.

– А что за дело?

Лариса внимательно оглядела Глеба. Может быть стоит сказать ему? Пусть она мучается не одна, ведь это все ради него. Или не говорить, пожалеть? Интересно, как он поведет себя? Испугается? Замкнется? Станет умолять ее молчать? Она решила попробовать.

– Помнишь тот день, когда мы встретились впервые на ступеньках, ведущих наверх? Я тогда опоздала. Помнишь?

– И я, – Глеб кивнул, спокойно и с ожиданием глядя на Ларису.

– Так вот, я задержалась потому, что давала показания милиционерам. Когда я ехала в театр, на моих глазах автомобиль на светофоре сбил ребенка. Девочку. Это произошло примерно в четверть девятого, на перекрестке около метро «Шоссе Энтузиастов».

Она замолчала, глядя, какой эффект произвели на Глеба ее слова. На его лице не отразилось ровным счетом ничего: ни удивления, ни страха, ни беспокойства. Значит, она его недооценивала: за внешней беспечностью и почти детской непосредственностью кроется железная выдержка и воля, умение держать себя в руках. Похоже, он не собирался ни в чем признаваться ей, равно как и просить о молчании.

– Что стало с девочкой? – нарушил тишину Глеб.

– Она погибла.

– Нашли того, кто это сделал?

– Нет. – Она смотрела на него во все глаза. Еще мгновение, и она готова была все договорить до конца, раскрыть ему, что она знает, кто невольный убийца ребенка, поведать, как бессовестно лгала сегодня в кабинете следователя. Еще одно мгновение.

– Чаю хочешь? – Глеб с сожалением заглянул в опустевшую кастрюлю и встал.

Лариса почувствовала комок, разом перекрывший горло. Все слова замерли, так и не слетев с языка.

– Пойду поставлю чайник. – Он расценил ее молчание как согласие. – Я думаю, его и не найдут, этого нарушителя. Москва – город огромный, здесь человеку затеряться проще простого.

Он вышел из комнаты. Лариса осталась сидеть на диване, замерев в одной позе. Она была потрясена цинизмом Глеба. Но заставить себя изменить свое отношение к нему она не могла.

 

15

Во вторник Мила решила сварить борщ. Не то варево из свеклы, моркови, капусты и картошки, приготовленное на скорую руку и сдобренное бульонным кубиком «Кнорр», которое от лени и нехватки времени готовила все последнее время, а настоящий украинский борщ, на грудинке, с салом, фасолью и грибами.

В комнате шумел включенный на полную громкость телевизор, на кухне в сковородке фыркало сало, горкой лежали на столе нарезанные овощи, а Мила в коротком полотняном фартуке колдовала над шампиньонами, вываливая их из кастрюли с кипятком на дуршлаг. Полжизни прожившая на Украине бабка Милы, пока была жива, учила всю семью, что настоящий малороссийский, борщ должен быть таким густым, чтобы в нем ложка стояла. Именно этого собиралась сейчас добиться Мила своей стряпней.

Она кинула выловленные шампиньоны к жарящемуся салу, запустила в огромную кастрюлю капусту и свеклу, сняла шумовкой набегающую на края пену и, удовлетворенная, прикрыла свое варево крышкой. Потом слегка уменьшила огонь под кастрюлей, отошла от плиты и взглянула в окно. С третьего этажа двор был как на ладони. В глубине его ватага мальчишек гоняла в футбол, под самыми окнами сосед по лестничной площадке мыл из большого ведра свою «восьмерку», неподалеку на лавочке сидела одинокая мамаша с голубой коляской.

Мила подальше отодвинула занавеску, глянула направо, туда, где их двор соединялся с соседним, куда менее просторным и ухоженным. Взгляд ее различил то, что искал: высокую плечистую мужскую фигуру, прохаживающуюся взад-вперед по дорожке, а рядом – темный собачий силуэт.

Она еще несколько мгновений смотрела из-за занавески, потом вздохнула, отошла от окна, сдвинула крышку на бурлящей кастрюле вбок и позвала громко, стараясь перекричать орущий телевизор:

– Сережка!

Ни ответа, ни привета, лишь доносящееся из комнаты «Я тебя замочу, вонючий ублюдок!». Очередной шедевр американского кино.

– Сереж! – рявкнула Мила с удвоенной силой. – Сергей!

– А! – В коридоре послышались ленивые, шаркающие шаги, и на пороге возник Сережка. Тощий, долговязый, пегие, как у Милы, волосы стоят торчком – видно, все это время валялся на диване, лицо хмурое, глаза – синие-синие и наглющие.

– Ты звала? – Сын зевнул, принюхался, обвел цепким взглядом кухню.

– Звала, – Мила развязала тесемки фартука.

– Чего?

– Сереж, ты бы вышел погулял немного. Чего дома-то сидеть весь день?

– Какой весь день! – угрюмо пробурчал Сергей. – Еще только утро.

– Нет, уже полдень. Ну сходи хлеба купи. У нас, кажется, кончился.

– Ничего не кончился. Я вчера батон покупал. И половинку черного. Вон, в хлебнице лежат нетронутые, – Сережка повернулся, чтобы уйти к своим нецензурно выражающимся героям.

– А я говорю, иди погуляй, – в сердцах крикнула Мила. – Вон Антону позвони. Он вчера приехал с дачи, я его во дворе встретила, привет тебе передавал.

– Мам, ну чего ты привязалась? – На Сережкином лице отразилось нетерпение. – Я вечером пойду. У нас вся компания в шесть собирается. А сейчас я хочу досмотреть. Классный фильм!

– Ужасный! – Мила швырнула фартук на стол. – Ну почему я должна тебя так просить? Почему ты не можешь послушаться меня, хотя бы один-единственный раз? А?!

Сергей снова обернулся к ней лицом. Глаза его недобро сощурились. Он прислонился спиной к дверному косяку. Весь его вид выражал крайнюю степень презрения и недовольства.

– Из-за него, что ль, опять? – тихим, напряженным от злости голосом проговорил он и сполз по стене на корточки. – Ох и надоело!

– Ты о чем? – Мила старательно округлила глаза. – Из-за кого?

– Ладно придуриваться, – Сергей в упор глядел на мать. – Опять дядя Артем во дворе гуляет со своей псиной? Зря стараешься, все равно ты его не прикалываешь!

– Да ты… ты… – Мила задохнулась от возмущения. – Ты как смеешь? Что значит «не прикалываешь»? Ты же с матерью разговариваешь, сукин сын!

– Чей сын? – Он смотрел на нее насмешливо и безжалостно. Взрослый. Совсем взрослый, почти шестнадцать. Конечно, от него ничего не скроешь.

Она почувствовала, как закипают на глазах слезы бессилия и унижения. Схватила со стола фартук, размахнулась, шмякнула Сергея по лицу. Тот даже не) шевельнулся, продолжая все так же презрительно смотреть на нее.

Зашипев, выбежала из-под крышки золотистая жидкость. Мила машинально ухватила горяченную кастрюлю за ручку, ошпарилась, жалобно вскрикнула, уронила фартук. Подошла к столу, села, опустила голову на руки.

– Ну, мам… – Она не отрывала от ладоней мокрого лица, но слышала, что Сережка поднялся и в нерешительности топчется на месте. – Мам, кончай. Ладно тебе.

Мила громко всхлипнула, судорожно сжав в кулак обожженную руку.

– Да уйду я, уйду, не реви, ради бога. Ну! – Он подошел ближе и стоял сейчас совсем рядом. И голос у него был не злой, а растерянный и ласковый. Совсем детский.

Мила подняла на сына заплаканные глаза.

– Все, я пошел, – Сергей улыбнулся, пригладил взлохмаченные волосы. – Денег дай, я к чаю чего-нибудь куплю.

– Угу, – пробормотала Мила, поспешно вышла в коридор, сняла с вешалки сумочку, достала бумажник. – Вот. Полтинника хватит?

– Даже много.

– Ну возьми себе, что останется. Хорошо?

– Хорошо. – Он сунул деньги в карман, натянул кроссовки и исчез за дверью.

Мила чуть-чуть постояла в коридоре, потом вернулась в кухню. Убавила огонь В конфорке, вернула на плиту кастрюлю, наполовину прикрыла ее крышкой. Затем вытерла глаза и, открыв оконную створку, глянула вниз.

Артем и Стеша все еще бродили по дорожке, соединяющей два соседних двора.

– Артем! – крикнула Мила, набрав в легкие побольше воздуха. – Тема!

Он остановился, поднял голову. Увидел в окне Милу и улыбнулся.

– Ты сегодня обедал?! – прокричала она. Вопрос был глупым, так как шел всего первый час дня, но Мила задала его специально, чтобы и ответ был однозначным. Артем подошел поближе, под самые окна Милы, и удивленно покачал головой:

– Нет.

– Заходи ко мне, – радушно пригласила Мила. – Я как раз борщ сварганила, с грибами. Пальчики оближешь. А на второе котлеты с картошкой.

Артем в нерешительности смотрел вверх, на Милино окно. Стеша нетерпеливо прыгала рядом.

– Неловко как-то, – наконец проговорил Артем. – У тебя других забот нет, как меня кормить. Что я буду вас с Сережей стеснять?

– Да брось, какое стеснение! – весело прощебетала Мила. – Сережка давно умотал. Ему днем дома сидеть хуже горькой редьки, все с друзьями норовит… – Она на секунду прервала этот поток наглого вранья, и невольно прислушалась. Но в квартире было по-прежнему тихо, лишь булькала кастрюля на плите.

– Давай приходи! – решительно закончила она.

– Ну ладно, – сдался Артем. – Через двадцать минут. Стешу домой заведу.

– Жду, – Мила захлопнула окно.

Теперь все ее движения стали удивительно ловкими и сноровистыми. Она метнулась к плите, выключила газ, сунулась в духовку, вытянула оттуда противень с котлетами и румяной поджаристой картошкой, удовлетворенно оглядела его и задвинула обратно. Потом побежала в единственную комнату, одновременно служившую и гостиной и ее спальней. Угол комнаты отгораживал большой зеркальный шкаф, за ним стояла Милина кушетка и старенькое, ободранное с одного боку трюмо. Мила распахнула створки шкафа, быстро скинула застиранный летний халатик, достала с полки шелковый пеньюар на тоненьких лямочках, открывающий ноги намного выше колен. Туго затянув на талии витой поясок, глянула в зеркало. Поспешно мазнула кисточкой по ресницам, обвела губы контуром, небрежно взбила волосы.

Она никогда особо не пользовалась косметикой, не делала сложных укладок. Ее женское обаяние заключалось не в отточенности линий и не в подчеркнутой аккуратности внешнего вида. Мила могла позволить себе едва подведенные глаза, чуть тронутые помадой губы, мешковатые свитера и вытертые джинсы, и мужики, которые стали клевать на нее, еще когда она была тринадцатилетней голенастой пацанкой, по-прежнему ловились на раз, стоило ей лишь поднять кверху и без того вздернутый носик. Уложить в койку любого для Милы было делом азбучным. Но только не теперь, эх, не теперь! Тут совсем другой случай…

Она лихорадочно пошарила на полке, вытащила запечатанную коробку «Живанши», трясущимися от волнения руками разорвала упаковку. Слегка побрызгала на волосы и в вырез пеньюара, запрятала духи назад в шкаф. Выдохнула с облегчением. И тут раздался звонок в дверь.

Артем стоял на пороге, точно неприступная скала, как всегда не зная, куда деть свои огромные ладони.

– Привет, – улыбнулась Мила, – Заходи.

– Может, все-таки я не вовремя? – Она видела, что артачится он уже по инерции, вяло.

– Давай, давай, заходи, – она потянула Артема за руку в прихожую. Пальцы Милы были прохладными, а его ладони, наоборот, теплыми, даже горячими.

– Неудобно, – он покачал головой, но послушно вошел вслед за Милой. – Столько тебе хлопот из-за меня.

Она усмехнулась про себя. Похоже, он действительно уверен, что она зовет его из жалости. Конечно, и жалость тоже есть, этого не отнимешь. Однако знал бы Артем, как ей, Миле, нравится его жалеть, сколько радости доставляет ей эта забота…

– Кончай болтовню, все остынет. Мой руки и за стол.

В чистенькой Милиной кухне стол был покрыт веселенькой голубой клеенчатой скатертью. На ней стояли глубокие тарелки, полные ароматной, буроватой жидкости, по поверхности которой плавали золотистые кольца жира, большая банка сметаны, лежал тоненько нарезанный хлеб на расписной доске.

Мила наблюдала за тем, как Артем ест борщ, изо всех сил стараясь делать это помедленней. Медленней не получалось, жидкость в тарелке катастрофически уменьшалась.

Голодный! Конечно, голодный, сколько небось не ел домашней пиши! Миле очень хотелось, чтобы Артем никогда не кончил обедать у нее на кухне. Пусть бы съел десять тарелок, двадцать, сто. Ей и еще много чего хотелось. Например, погладить светлый ежик его волос, прижаться к широкой груди. Сказать, что из всех мужчин, которых она знала в немалом количестве, он – самый странный, совершенно непохожий на других и оттого, может, особенно желанный.

Почему-то Мила не могла ничего этого произнести вслух, хотя давным-давно рассталась с комплексами по отношению к противоположному полу. Только сидела и с грустью смотрела, как исчезает из тарелки последняя горстка потемневшей свеклы. Дождавшись, пока тарелка Артема опустеет, она молча, ни о чем не спрашивая, забрала ее, подошла к плите,, черпнула половником из кастрюли.

– Я лопну, – засмеялся Артем.

– Не лопнешь. Ешь.

– Кажется, я уничтожил ваш с Сережкой недельный запас продовольствия.

– Ерунда. Я лично борщ не люблю, а Сергей ест мало. Привередлив, в отца. Так что не стесняйся, я тебе потом еще второе положу.

Ее мучила безнадежность. Сейчас он съест второе, потом она предложит ему кофе. Он выпьет его, они посидят вдвоем на кухне, поболтают о том о сем. Ну, еще полчаса, ну, час. А потом он уйдет. И ничего не случится, как и в прошлый раз, как и всякий раз, когда ей удается затащить его к себе.

Так все и выходило. Они побеседовали о театре, о репетициях, покритиковали Лепехова, ругнули нового дирижера, все время бравшего темпы, неудобные солистам. Обсудили Сережкины оценки в школе и перспективы его поступления в институт на будущий год. Порассуждали на тему кулинарных изысков, которые постепенно уходят из жизни, уступая место американскому способу питания полуфабрикатами.

Все это время Мила то и дело дергалась, опасаясь, что вот-вот вернется Сережка, не нашедший себе компании и достойного занятия на улице, или Артем надумает встать и уйти. Несмотря на владевшую ею тревогу, она продолжала весело и непрерывно болтать, стараясь не допустить пауз в разговоре. И все-таки Артем нащупал такую паузу.

– Наверное, мне пора, – осторожно проговорил он, дождавшись, когда Мила на секунду умолкла.

– Ну куда ты так рано? Посиди еще. – Она почувствовала, что ей не удержать его. Надо что-то сделать, сказать ему. Больше у нее не хватит сил варить это проклятый борщ, препираться с Сережкой, глядеть в его насмешливые, все понимающие глаза.

Артем уже встал из-за стола.

– Сядь, – попросила Мила, – подожди.

Он удивленно покосился на нее и сел обратно, молча ожидая, что она скажет.

– К Стеше своей спешишь? – с горечью произнесла Мила. – Так скоро и по-собачьи можно заговорить!

В его глазах промелькнуло недоумение, явно смешанное с недовольством, словно она нарушила какой-то негласный договор, который они заключили по общему согласию. Но они не заключали никакого договора! Отчаяние придало Миле наглости.

– Что ты молчишь? – резко проговорила она, глядя на него в упор. – Или ты знаешь какой-то особый секрет, как оставаться самодостаточным и счастливым, избегая людей? Так поделись, будь добр!

Теперь на лице Артема отчетливо читалась растерянность и даже паника. На мгновение Мила пожалела, что сорвалась, не сдержалась, но отступать было поздно.

– Зачем ты? – тихо сказал он, отворачиваясь от нее к окну.

– Зачем я?! А ты зачем? Посмотри, сам себя загнал в ловушку, из которой нет выхода. Неужели это жизнь для красивого, молодого, умного мужика? Почему ты не видишь ничего вокруг себя, не хочешь видеть, ослеп? – Голос ее сорвался, она замолчала.

– Мила, – выражение лица Артема смягчилось, голос стал ласковее. – Не надо. Я вижу, я не слепой. Но… я не могу. Мне, наверное, не нужно больше приходить сюда, расстраивать тебя…

– Нет, приходи! – испуганно проговорила Мила. – Пожалуйста! Я никогда больше… – Она почувствовала близкие слезы, постаралась сдержать их. Артем заметил это, осторожно положил руку ей на плечо. – Ведь что-то есть, – Мила всхлипнула, попыталась выжать из себя улыбку, – какая-то причина. Иначе почему?..

– Есть, – он кивнул, продолжая ласково гладить ее по плечу.

Знаю я эту причину, – она сбросила его руку. – Ларка! Пойми, это глупо! Ну разве ты не видишь, что ей нужно в этой жизни? Разуй глаза! Посмотри, она млеет от своей страсти к нашему нижегородскому мальчику! Дай ей волю, на сцене начнет с ним трахаться! Ты… – она внезапно смолкла, вглядевшись в лицо Артема. Такого странного выражения на нем Мила никогда не видела. Оно одновременно испугало ее и заворожило. А главное, ей отчетливо стало ясно, что все затеянное сегодня с утра бесполезно и бессмысленно. «Старая дура», – с горечью проговорила про себя Мила. Впрочем, почему старая? Кажется, они с Артемом почти ровесники. Но разве в этом дело?

– Давай не будем трогать Ларису, – спокойно сказал Артем. – То, что с ней происходит – ее личное дело.

– Конечно, – Мила кивнула, вытерла пальцем слезы в уголках глаз. – Знаешь, мне через неделю исполнится тридцать три. Смешно, правда? Как Иисусу Христу. Только он за это время успел спасти человечество, а я…

– Ты тоже немало успела, – улыбнулся Артем. – Вырастить чудесного сына, сыграть уйму ролей, вскружить голову многим мужчинам.

– Ладно, насчет «вскружить голову» кто б говорил! – Мила тоже улыбнулась, но улыбка вышла жалковатой и печальной. – А Сережка, тот действительно у меня парень что надо. Скоро вернется.

– Я пойду, Мил? – спросил Артем.

– Иди. И не вздумай в следующий раз отказаться от обеда!

– Что ты! Я съем все, ты еще пожалеешь, что меня пригласила. – Его серые глаза смеялись, точно и не было всего их тяжелого, дурного разговора.

Он кивнул Миле и вышел в коридор, а она так и осталась сидеть за столом, точно оцепенев, слушая, как хлопает входная дверь. По щекам ее ползли слезы, оставляя у глаз черные дорожки размазавшейся туши.

О чем они пишут романы, эти писатели! Написали бы о ней: вся ее жизнь – готовый роман, где на долю героини выпало много слез, унижений и грязи и совсем не выпало счастья. Впрочем, не совсем так. Счастье все-таки было, но таким давним, таким коротким…

Замуж Мила Копылова выскочила, не дождавшись восемнадцати, по сумасшедшей любви и по залету. Сережка Калитин учился в параллельном классе, и все девчонки-старшеклассницы по нему с ума сходили. Высокий, красивый, и на гитаре играет, и песни поет, и, вдобавок ко всему, почти круглый отличник. Ну как на такого не запасть?

Мила и запала. Вдвоем с лучшей подружкой, Катькой. Вечерами вместе бегали к его дому, бродили по бульвару напротив, поглядывали на два заветных окна. Дожидались – вдруг выйдет?

Он выходил, но не один. Каждый раз с новой девчонкой. Некоторых подруги знали, какие-то были чужие, не из их школы, с других улиц. Мила и Катька вздыхали тяжело, переглядывались, прятались за ближайшим кустарником. И так весь девятый класс.

В начале десятого класса, в сентябре, Катька заболела. Проглядели аппендицит, развился перитонит. Ее прооперировали, но неудачно. В общем, шла осень, а Катька в школе не появлялась. Мила, как и подобает подруге, ездила к ней в больницу, возила туда апельсины, а по вечерам продолжала исправно посещать бульвар напротив Сережкиного дома. Неизвестно, на что она надеялась – Калитин своего поведения менять не думал. Да и что ему было думать, когда девчонки сами на шею к нему вешались;

Однако на Милу нашло какое-то невероятное упрямство. Знай себе ходила и ходила. И доходилась. Дождалась-таки того момента, когда Калитин возвратился домой один. Сидела в своем кустарнике и глазам не верила: неужели он? Без девицы и ноги едва передвигает. Сначала подумала, что Сережка порядком выпивши, настолько, что идти почти не может. Иногда с ним такое бывало, нечасто, правда. Но потом, приглядевшись, поняла – не то. Трезвый он, как стеклышко, просто сильно избитый. Лицо в крови, рука висит плетью. И никого рядом, кто бы помог.

Это было неслыханным везением. Правда, тогда Мила и подумать не успела, что ей повезло. Как увидела свое сокровище ковыляющим к подъезду на подкашивающихся ногах, так и вылетела из засады – на подмогу.

Сергей ее даже не узнал поначалу: кто такая, метр с кепкой, на пацана похожая, кидается ему под ноги. Но, видно, шибко плохо ему было – лишних вопросов задавать он не стал, а покладисто оперся о подставленное Милой плечо.

В квартире Сережкиной никого не было, родители ушли в гости. Мила помогла Сергею добраться до кровати, собственноручно промыла ему раны, перевязала их найденным в аптечке бинтом, вскипятила чайник, приготовила ужин из оставленных родителями продуктов.

Когда Сергей слегка оклемался, то поведал своей спасительнице историю, которая с ним приключилась. История была банальной – познакомился в автобусе с девушкой, та сама подошла. Пару раз встретились, сходили в кино, погуляли в парке. А через несколько дней его на остановке встретила компания. Оказалось, новая знакомая в недавнем прошлом вела лихой образ жизни. Друзей ее было шестеро, а Сережка – один. Результат был налицо, в прямом смысле этого слова: здоровенный фингал под глазом, разбитые губы и, вдобавок ко всему, вывихнутая рука.

Мила слушала рассказ Сергея, сочувственно кивала головой, бегала на кухню за анальгином, а в душе у нее все пело. Наконец-то он обратил на нее внимание, пусть таким странным способом, но обратил же!

Потом вернулись из гостей его родители, долго благодарили Милу, охали, ахали, выговаривали сыну, что его амурные похождения до добра не доведут. Конца их разборки Мила не дослушала, ушла домой. Неделю Калитин в школу не ходил, но зато Мила каждый день теперь навещала не только подругу Катю, но и его, своего единственного и неповторимого.

Может быть, судьба вознаградила Милу за терпение и самоотверженность, а может, произошедшее с Сергеем заставило его призадуматься, не пора ли кончать с таким образом жизни, который он привык вести, но тот вечер положил начало отношениям между ними. Тем отношениям, о которых Мила могла лишь мечтать.

Они встречались ежедневно, одноклассницы сохли от зависти, Сережка дарил Миле букетики, покупая их у стоявших возле метро бабулек, и, кажется, перестал замечать, что половина окружающего мира состоит из коротких юбочек, длинных волос и губок бантиком.

Он нагулялся, дозрел до того, до чего другие ребята дозревают гораздо позже, – может, потому, что слишком рано начал.

Оказалось, у него была заветная цель – поступить после школы в Щепкинское училище. Он мечтал быть актером. Это сблизило их с Милой еще больше,, потому что та серьезно занималась вокалом и собиралась в Гнесинку. Профессии, выбранные ими, были смежными, творческими, преимущество одной перед другой они могли обсуждать часами.

Когда Катька выписалась наконец из больницы, их роман был в самом разгаре.

Подошло лето, Сергей сдал экзамены в «Щепку» и прошел. Мила после каждого сданного экзамена убегала в туалет, где ее долго и мучительно рвало над раковиной, но все же умудрилась поступить в училище Имени Гнесиных на вокал. Через месяц после экзаменов они с Сергеем расписались, а еще через четыре месяца родился маленький Сережка, Сергей Сергеевич.

В ту пору деньги в Милиной семье зарабатывала мать, бывшая товароведом в большом универмаге. Мила была у нее единственной и поэтому ни в чем не знала отказа. Она просидела год в академическом отпуске, а потом на материны деньги Сережке-младшему наняли няню. Молодые поселились в однокомнатной квартире, доставшейся Калитину в наследство от бабушки, тем самым избежав трудностей, которые ждут на первых порах почти всех молодоженов, вынужденных ютиться рядом с родителями.

Словом, жизнь была не жизнь, а сплошная сказка. Утром – училище и институт, вечером – веселая студенческая компания. Сын подрастал на руках у няни и у бабушек, восемнадцатилетние родители учились и гуляли вовсю. Отношения между Милой и Сергеем по-прежнему оставались хорошими, она была на седьмом небе от счастья, Сережку обожала, училась легко и с удовольствием.

А дальше, если перефразировать известную поговорку – и не было бы несчастья, да счастье помогло. То самое, Милино счастье.

На втором курсе Сергея заметил довольно известный режиссер. Красивый, яркий, музыкальный студент понравился ему. Калитина пригласили на пробы в снимающийся фильм. Пробы вышли удачными, Сергея утвердили на роль. Почти весь учебный год он пробыл на съемках.

Потом вскоре фильм вышел на экран и имел успех. Молодой артист, сыгравший одну из главных ролей, Сергей Калитин, что называется, в одно утро проснулся знаменитым. Ощущение было воистину волшебным. Его стали узнавать на улицах, приглашать на различные встречи, на телевидение, даже пару раз написали о нем в газетах. Мила не уставала радоваться за мужа. То, что произошло, не казалось ей неожиданностью – она всегда считала, что Сережа с его внешностью и талантом добьется славы и известности.

У них появились деньги. Свои, а не родительские, настоящие, большие деньги, а с ними и многочисленные новые друзья. Дни были расписаны по минутам – интересные тусовки, модные компании, словом, все, о чем только мечтать можно. А тут вскоре подоспело новое предложение – еще одна, уже самая главная роль в фильме другого режиссера. Он согласился сразу, не раздумывая. На съемки нужно было ехать в Таллин. Зимнюю сессию третьего курса пришлось отложить на лето.

Фильм получился чуть хуже первого, не таким ярким, но все равно добротным и в меру интересным. Сразу после выхода его на экраны кинотеатров Сергею предложили третью роль. Она ничем не отличалась от предыдущих. Кое-кто из друзей и училищных преподавателей стали советовать отказаться, говорили, что Сергей слишком молод, успеет еще поработать, а сейчас нужно учиться, приобретать профессионализм. Говорили, что роли, которые предлагают Калитину, неглубокие, поверхностные, своего рода клише, штамповка, от которой трудно будет потом отделаться.

Сергей не послушался. Мила, конечно, поддержала его, хотя в глубине души ее мучили сомнения. Сережка почти не учился, с курса на курс его переводили авансом, как особо талантливого и профессионально востребованного, жизнь у него стала суматошной, и ее совершенно невозможно было хоть мало-мальски распланировать. Все это было тяжеловато для семьи, однако Мила не рискнула спорить с мужем. Сергей вновь уехал, на сей раз в Киев.

Фильм провалился с треском. В кинотеатрах было пусто, появилась разгромная статься в «Культуре». Сергей тяжело переживал неудачу. Замкнулся, перестал улыбаться, подолгу молча сидел в комнате, глядя в никуда пустыми глазами. Мила, как могла, утешала его, уговаривая больше не принимать подобных предложений.

Но предложений больше и не последовало. Вот теперь они с Сережкой в полной мере поняли тех, кто предостерегал их от слишком легкой удачи. Киношный мир на Калитине поставил крест, выжав из него до конца то, что лежало на поверхности. Для исполнения других, более глубоких и сложных ролей нужны были настоящие профессионалы, а не смазливый мальчик, по сути ничего еще толком не умеющий.

Мила с горечью видела, как день ото дня тает круг их друзей, слышала, как неделями молчит телефон, некогда разрывавшийся от звонков. Постепенно заканчивались и деньги. Нужно было снова одалживаться у матери. Мила несколько раз начинала разговор о том, что неплохо бы мужу подзаработать где-нибудь, но Сергей на ее слова не реагировал. Он вообще изменился, стал угрюмым, раздражительным, мог часами лежать на диване или также часами пропадать неизвестно где. Возвращался поддатый, злой, на Милины вопросы отвечал односложно или просто не отвечал. На четвертый курс его не перевели, а вскоре вовсе отчислили за постоянные прогулы.

И вот тут-то заболела Милина мама. Слегла со страшным диагнозом. Ей сделали операцию, но она не помогла. Навалилось все сразу: мама, ночи у ее постели, постоянно болеющий в садике четырехлетний Сережка, старший Сережка, пропадающий без дела,– слоняющийся невесть где, отец-инвалид, безденежье, наконец, диплом в Гнесинке.

Ту зиму Мила помнила до сих пор. Утром она тащила в сад хнычущего, сопливого ребенка, потом бежала к матери, чтобы сделать той укол, оттуда в училище, где на лекциях клевала носом, силясь не уснуть прямо за партой. Дальше снова к матери, опять укол, в сад за Сережкой и домой. Поздно вечером приходила соседка, и Мила в третий раз бежала на родительскую квартиру, чтобы заступить на ночное дежурство у постели умирающей.

Они умерли с интервалом в месяц. Сначала мама, затем Сергей. Его нашли на улице с тяжелой черепной травмой – с кем-то познакомился в баре, выпили, что-то не поделили. В результате завязалась драка. Ему не повезло: найди его часом раньше, он имел бы шанс выжить. Но Сергей лежал в глухом закоулке, во дворике винного магазина, в темноте. Был вьюжный, февральский вечер…

У нее даже плакать не было сил. Но диплом она защитила. На троечку – большего ей поставить преподаватель не мог. Не потому, что Мила была такой уж бездарной, просто в силу сложившихся обстоятельств она мало что могла выполнить из указаний педагога, пела, как говорится, без затей.

Так и осталась она одна, без мужа, без мамы, практически без средств к существованию – мамины сбережения подходили к концу, – но зато с дипломом. Надо было как-то устраиваться, жить, растить ребенка, заботиться об отце.

Мила ткнулась в один хор, в другой, в третий. Где-то не было вакансий, в другом месте платили мизерно, в третьем деньги оказались более или менее сносными, зато условия кабальными. Она пошла туда, полтора года отпахала почти без выходных, по вечерам падая с ног от усталости. Потом ее уволили по сокращению штатов. Это было несправедливо до слез, потому что пела Мила не хуже своих соседок по партии, а лучше. Но соседки по очереди уезжали с репетиций в машине главного хормейстера, а Мила не могла. Слишком хорошо помнила Сережку, слишком страдала, слишком уставала.

Пошла череда ее устройств в разные места, из хора в хор, из ансамбля в ансамбль, везде на второй план, на подпевки. Платили везде одинаково мало, вокруг была зависть, грязь, сплетни, интриги. Постепенно она привыкла ко всему этому и даже в какой-то мере полюбила хоровой мир с его суетой, шумом, живущий особыми, своими законами.

Однажды приятельница сообщила, что собирается прослушиваться в новообразованный оперный театр на сольные партии. По ее словам выходило, что новый коллектив нечто среднее между оперой и стриптиз-клубом, куда требуются молодые, хорошенькие певички, дабы раздеваться на сцене перед солидной публикой. Подруга назвала Миле размер зарплаты, которая показалась той непомерно огромной в сравнении с хоровыми деньгами. «Небось очередной бордель, задрапированный под оперу», – подумала Мила, но, однако, решила рискнуть. Ей бесконечно надоела каторжная нагрузка, грошовые гонорары, а главное, хотелось спеть хоть какую-нибудь сольную партию, пусть даже нагишом, но только не хоровую, а сольную!

Их прослушивал тогдашний зам Лепехова, он же одновременно и коммерческий директор «Оперы-Модерн», Слава Котов, и еще пара каких-то мужиков, о которых Мила понятия не имела, кто они такие. Приятельницу забраковали сразу же. Милу после прослушивания Котов пригласил в свой кабинет.

Она сидела на высоком, мягком стуле перед его столом, чувствуя, как от волнения трясутся коленки. В этот момент она уже твердо знала, что хочет здесь работать, хочет во что бы то ни стало, любой ценой. Ей нравилось здесь решительно все: и само помещение с гулким вестибюлем и огромным концертным залом, нравился репертуар, который ей продемонстрировали, перед тем как она спела свою программу, даже неизвестные мужики тоже нравились, не понятно отчего.

– Значит, вот что, – задумчиво протянул Котов, упираясь взглядом прямо в дрожащие Милины коленки, обтянутые черными капроновыми колготками. – Как вы поете, нас устраивает. Но мы должны посмотреть на вашу пластику, проверить наличие артистизма. Ведь это, так сказать, совершенно новый проект, требующий иного подхода к солистам и… – он поднял глаза и посмотрел на Милу в упор. Ей стало все ясно. Она столько раз видела эти взгляды, когда приходила устраиваться в хоры. Тогда она делала вид, что не замечает их, и ей доставалось место в третьем ряду в партии вторых сопрано. Теперь она решилась. Уйти отсюда ни с чем Мила не могла – это был ее последний шанс. Двадцать три года, если сейчас не начать карьеру сольной певицы, то дальше об этом и думать нечего.

– Что я должна сделать? – Она спокойно выдержала взгляд заместителя главрежа, изящным движением поправила прическу, закинула ногу на ногу.

– Завтра заедете ко мне домой. Мы порепетируем… ну, скажем, из «Тоски». Согласны?

– Согласна, – Мила кивнула.

Котов даже не потрудился вспомнить, что партия Тоски – сопрановая, в то время как молодая певица пришла прослушиваться на меццо-сопрановые роли.

Назавтра Мила поехала к Котову, провела у него три часа и получила контракт сроком на два года.

Она считала, что поступила правильно. Работа была интересной, ни в какое сравнение не шла с ее прежней деятельностью, к тому же вскоре выяснилось, что «Опера-Модерн» вовсе, не бордель и не стриптиз-клуб, а серьезный и набирающий популярность театр. Миша Лепехов казался Миле святым, лишенным напрочь всяческих мужских притязаний, живущим лишь искусством и заставляющим жить им всю труппу.

Пришло время выбирать солистку на роль Полины в «Пиковой даме», и опять Котов намекнул Миле, что может посодействовать ей в том, чтобы партию получила именно она. От него, Славки Котова, в ту пору зависело многое, почти все. Он всецело распоряжался спонсорскими деньгами, так как Лепехов, бывший не от мира сего, ничего не смыслил в финансах.

Мила снова съездила к Котову домой и получила роль в опере Чайковского. А дальше пошло-поехало по проторенной дорожке. Котов проработал два года, его сменил другой помощник главрежа, Дмитриев, здоровенный, толстый мужик, имевший три подбородка. Мила и с ним без труда наладила отношения.

Со временем ей перестала быть необходима администраторская поддержка – театр встал на ноги, Мила распелась, Лепехов привык к ней, полюбил и сам давал главные роли. Но ее уже закрутило. Она переспала со всеми в труппе, не обошла вниманием хор и оркестр, словно стремясь наверстать упущенное за то время, когда она так страдала, так любила одного своего Сережку и была ему верна.

Сын подрос, пошел в школу, Мила неплохо зарабатывала. Шиковать, конечно, не приходилось, но на приличную жизнь хватало. Словом, черная полоса наконец-то отступила от Милы, давая ей возможность вздохнуть полной грудью. Лишь иногда, в основном ночами, Миле казалось, что к ней прилипло что-то мерзкое, неотвязное, от чего хочется освободиться, отмыться, но сделать это невозможно.

Она старалась не сосредоточиваться на таких ощущениях и наутро продолжала веселиться, полагая, что клин вышибают клином.

Так прошло три года, и в труппу пришел Артем. Едва увидев его, Мила решила, что через небольшое время и он станет ее любовником. Он имел интересную внешность, красивую, могучую фигуру, строгие черты лица и сразу понравился всей женской половине труппы. Однако через пару недель мнение о новом баритоне в коллективе изменилось. Артем упорно не шел ни на какие контакты, кроме деловых, улыбался мало и скупо и, казалось, не замечал, сколько рядом хорошеньких, прекрасно сложенных женщин. Это особенно злило последних, потому что у Королькова даже семьи не было. Он был холост и свободен, как вольный ветер, но свободу свою никак не использовал.

Милу вскоре Артем стал раздражать. Она, ради спортивного интереса, сделала пару попыток раскачать его, но все без толку. После этого она перестала его замечать. До того самого момента, пока не выяснила, что они, оказывается, соседи.

Выяснилось это случайно, как всегда и бывает. Москвичи годами живут рядом и не знают друг друга в лицо. Мила и Артем столкнулись нос к носу на остановке троллейбуса, проработав в театре вместе больше года. Оба были немало удивлены, но доехали до работы вместе, и Королькову ничего не оставалось, как включиться, хотя бы отчасти, в беседу с Милой. С тех пор по странной прихоти судьбы они начали встречать друг друга регулярно – во дворе, в магазинах, на остановках, даже в химчистке. Эти случайные встречи заставили Милу взглянуть на Артема под другим ракурсом. Она стала замечать, что в театре он бывал другим, более официальным, более неприступным, отстраненным от окружающих. Тот Артем, которого она видела выходящим из дверей булочной, который ехал с ней рядом на передней площадке троллейбуса или гулял во дворе с грозного вида псиной, был иным. Маска, которую он надевал во время репетиций, слетала, и выглядел он усталым, потерянным, погруженным в какие-то одному ему ведомые размышления. Даже его постоянное молчание не казалось больше Миле надменным и неприветливым, а, напротив, стало вызывать у нее сочувственное понимание.

Она и сама не заметила, как мысли об Артеме стали привычными в ее существовании. По утрам, выходя из дома, она невольно оглядывалась, не покажется ли поблизости знакомая атлетическая фигура. Если этого не случалось, то, придя в театр, Мила первым делом разыскивала взглядом Королькова, засевшего где-нибудь в углу в одиночестве или в обществе еще нескольких таких же нелюдимых, как он сам. Только обнаружив Артема на месте, она успокаивалась и приступала к текущим делам.

Она долго не отдавала себе отчета в том, что значат эти неотступные мысли о постороннем в общем-то человеке. Не могла, не хотела признаться себе, что ее еще может что-то всерьез волновать. И только приход в театр Ларисы заставил Милу сказать себе жестокую правду.

Она сразу заметила, что он изменился. Неуловимо для окружающих, но совершенно очевидно для нее, Милы, изучившей в деталях каждый его жест, мимику, интонации голоса. Она видела, как оживало его лицо, когда Лариса бывала рядом, видела его взгляд, которым он неизменно провожал ее.

Мила чувствовала боль, такую резкую и жестокую, что сама себе удивлялась – не девочка вроде, да и позади все. Прошло то время, когда она могла вот так неистово интересоваться чьей-то чужой жизнью, мучиться от невозможности проникнуть в нее, тосковать, ревновать.

Оказалось, что нет, не прошло. Снова все, как в юности, так же ярко, так же горько. Только нет и не будет бульвара перед заветными окнами, кустарника, надежно укрывающего от любопытных глаз. Только никогда не дождется она, что он приковыляет к дому избитый и одинокий, позовет ее, позволит заботиться о себе…

В замке входной двери заскрежетал ключ. Мила дернулась было, вскочила, кинулась к раковине, но на полпути вернулась. Махнула рукой, села на прежнее место, не пытаясь уже ни сдержать слез, ни уничтожить их следы на распухшем, черном от потекшей краски лице. Ну его, пусть, ей все равно, она устала, так безнадежно устала…

Послышался скрип половиц. В кухню заглянул Сережка, увидел беззвучно рыдающую мать, остановился на пороге, нахмурился. Потом подошел ближе.

– Ты чего? – Он покосился на две пустые тарелки, стоящие на столе. – Был дядя Тема?

Мила вместо ответа всхлипнула.

– И что? Опять ушел?

В голове у Милы мелькнула мысль, что, наверное, ей должно быть стыдно перед сыном за то, что она такая мать, за то, что он все видит, все понимает, уходит для нее из дома. Но стыда не было. Лишь усталость и горечь.

. – Ну и дурак, что ушел, – с неожиданной злостью произнес Сережка и, подхватив со стола тарелки, с грохотом швырнул их в мойку. – Перестань реветь! Он потом еще пожалеет, вот увидишь. Мам! – Он сел рядом на табуретку, мягко коснулся Милиной руки. – Мам, давай мы тебя женим, то есть замуж выдадим, а? За Семена Ильича, из третьего подъезда? Он, ей-богу, от тебя тащится, ну, я хочу сказать, ты ему очень нравишься. Правда, правда, он мне сам говорил. Недавно, позавчера… Мам!

Мила улыбнулась сквозь слезы, ткнула Сережку кулаком в плечо:

– Пошел твой Семен Ильич куда подальше! Старый козел! Я еще себе молодого найду! Вот женю тебя и найду. Не веришь?

– Да верю, верю, – Сергей засмеялся. Потом покосился на кастрюлю на плите. – Вы борщ-то мне оставили или как?

– Или как, – ласково проворчала Мила, вставая. – Садись уж, ладно. Один толк от сегодняшнего дня, что кучу еды наготовила, на три дня хватит.

 

16

Репетиции «Риголетто» уже полностью перенеслись с малой сцены в концертный зал. К оркестру присоединился хор, балетная группа и все солисты, занятые в эпизодах. Прогоны следовали почти каждый день, приближалась премьера, и Лепехов становился неумолим, когда очередной спектакль готовился к сдаче. Теперь за кулисами с самого начала репетиции присутствовали все без исключения певцы, даже Богданов, только-только вышедший с больничного.

Подтянулась и дисциплина: прогоны начинались точно в назначенное время и ни минутой позже. Глеб больше на репетиции не опаздывал, приходил к сроку и вообще стал несколько серьезней и сдержаннее, перестав смешить Ларису за кулисами, перед самым ее выходом и откалывать разные забавные номера.

С одной стороны, Ларису это радовало, так как она давно чувствовала неудобство перед певцами труппы по поводу Глебовых опозданий. С другой стороны ей немного не хватало прежней его непосредственности, когда он мог запросто, безо всякого стеснения обнять ее на глазах у всех солистов, поцеловать, сказать какую-нибудь веселую глупость, которая из его уст звучала не пошло, а естественно.

Так или иначе, но теперь в театре он вел себя по отношению к Ларисе просто как партнер, и ей приходилось довольствоваться этим. Его отлучки стали чаще, они почти перестали ездить домой с репетиций вместе. Обычно Лариса уезжала одна, а Глеб приезжал позже, к вечеру, и на ночь частенько исчезал. Однако те часы, что он проводил у нее дома, искупали все остальные негативные моменты. Оставшись с Ларисой наедине, Глеб становился ласков и предупредителен. Иногда в его взгляде, обращенном на нее, Лариса читала настоящую нежность, ту, которой не было в первые недели их знакомства. За такие минуты она готова была забыть все: его неожиданные уходы, таинственные ночные исчезновения, а главное, то, что Глеб – преступник, и не просто преступник, а убийца, пусть и невольный.

Она все больше привязывалась к нему, начинала отчаянно скучать, когда Глеб отсутствовал, чувствовала себя на вершине блаженства, если он был рядом, держал ее за руки, бережно прикасался губами к ее волосам. Тогда жизнь казалась Ларисе праздником.

В остальное же время с ней стало твориться нечто странное. С некоторых пор Ларису не покидало ощущение, что за ней пристально и внимательно наблюдают чьи-то невидимые глаза. Ощущение это появлялось в самых различных местах: на улице, в транспорте и даже в театре. Лариса была почти убеждена, что Бугрименко не отступился и его люди незримо преследуют ее, полностью контролируя все ее перемещения. Напрасно, очутившись наедине с самой собой, в спасительных домашних стенах, она пыталась внушить себе, что такого быть не может, что все это просто фантазия, плод не в меру разыгравшихся нервов, что следователь давно забыл о ней и никак не мог подослать шпионить за Ларисой в театр. Стоило ей выйти из дому, ощущение слежки возникало вновь. Лариса отчаянно крутила головой в поисках агентов Бугрименко, но рядом никогда не было никого подозрительного.

Она сходила с ума от страха и каждый день ждала, что вот-вот раздастся телефонный звонок и Бугрименко вызовет ее на очередной допрос. Он не звонил, но от постоянного напряженного ожидания было еще тяжелее.

В свете всех этих событий Лариса даже радовалась, что Глеб не ездит по городу вместе с ней. Она понимала, что в принципе против него нет никаких улик, но все равно боялась. Бугрименко казался ей фигурой почти мистической, обладающей какими-то сверхъестественными знаниями и возможностями.

Самым скверным во всем этом было то, что Лариса ни с кем не могла поделиться наболевшим. Никому, ни Миле, ни родителям, ни Артему, с которым привыкла иногда обсуждать свои проблемы, не решалась Лариса открыть страшную тайну о Глебе.

 

17

Артем повернул в двери ключ, и тотчас же из прихожей раздался ликующий Стешин визг.

– Ну что, соскучилась? – Артем с улыбкой смотрел, как обезумевшая от радости собака волчком вертится у него под ногами.

Надо сказать, он сегодня действительно припозднился – после общего прогона они с Лепеховым еще часа полтора проходили отдельно почти всю партию Риголетто. Умотался Артем вконец, но зато наступило долгожданное удовлетворение, когда знаешь, что роль получается на все сто процентов. Каждое движение стало в точку, каждый жест оправдан. Они оба, и он, и Михаил, мучились, ночами не спали, продумывая все эти детали, необходимые для того, чтобы образ был полностью завершен. Риголетто – первая главная роль у Артема, обычно композиторы пишут основные партии для басов и теноров. Баритон – голос всегда не такой выгодный, второстепенный, и только Верди нарушил эту традицию. Лепехов хотел доказать, что не напрасно нарушил, что певец-баритон такой же солист, как и другие певцы, обладающие более популярными голосами.

Кажется, доказал. Во всяком случае, лепеховский Риголетто – фигура оригинальная и нестандартная, а это уже плюс всей постановке.

Артем потрепал Стешу по холке и прямиком направился в душ. Собака тихонько царапалась под дверью и подвывала.

Освежившись, Артем покормил ротвейлершу, поужинал на скорую руку и сел смотреть футбол. Начало встречи «Локомотива» с «Реалом» он уже пропустил и теперь хотел досмотреть хотя бы последний тайм.

Вечер летел незаметно, игра оказалась на редкость острой и интересной, Стеша уютно посапывала в ногах у Артема. Он не заметил, как стемнело, как стрелка на часах перескочила за двенадцать.

Матч кончился, Артем расстелил тахту, собираясь лечь и хорошенько выспаться перед завтрашней репетицией. Завтра необходимо закрепить все, что сегодня они нашли с Лепеховым. Завтра…

Артем вдруг отложил подушку, которую держал в руках, вышел в коридор, глянул на висящий на стене календарь. Ну конечно, так и есть! Завтра у Милы день рождения. А он, свинья, совершенно об этом позабыл. Как раз неделя прошла с того вторника, как он обедал у нее в гостях. В нынешний вторник Лепехов отменил выходной и назначил очередную репетицию. Завтра в девять уже нужно быть в театре да еще распеться успеть. Все приличные магазины начинают работу с десяти, и что он купит Миле в подарок?

У него и так на душе кошки скребут после визита к ней. Вел себя, как последняя сволочь, прекрасно видел, что с ней творится, а все равно пришел. И от обеда не отказался. Конечно, вовсе не от голода, скорее от безволия, от неумения вовремя сказать «нет». Вот и получилось, что тогда, когда надо было, Артем это «нет» не сказал, а потом получилось гораздо больнее и грубее.

Мила всю неделю и не смотрит в его сторону, ходит притихшая, непривычно мрачная. Сегодня на остановке стояла, заметила Артема, но ждать не стала, юркнула в подошедший троллейбус.

Может, так оно и лучше, да только не поздравить Милу он не имеет права. Она ж сама ему говорила, намекала. Что делать? Купить цветы с утра пораньше? Мало одних цветов, хочется что-нибудь такое, от чего бы осталась память. Киоски около остановки тоже так рано не откроются, дома у Артема ничего нет, что можно было бы подарить неравнодушной к тебе женщине.

Вот елки-палки!

Артем, разозленный своей забывчивостью, пошел переводить будильник с семи на половину седьмого. В соседнем квартале находился круглосуточный магазин, в котором был отдел, где продавалась всякая всячина. Придется перед репетицией сделать крюк и заехать туда, другого выхода нет.

Он подошел к мебельной стенке, где стоял уже заведенный будильник, и тут его взгляд упал на некий, не замеченный им ранее, предмет, стоявший в углублении стеночной ниши. Этим предметом была шкатулка из посылки Богданова. Артем как поставил ее, когда привез ящик домой, в стенку, рядом с портретом матери, так и позабыл о ней. И Богданову ничего не сказал о том, что презентовал сам себе одну из его шкатулок. Черт возьми, прямо склероз начинается, памяти нет никакой.

Правда, Богданов тоже ничего не заметил и про недостающую шкатулку не спросил. Значит, не больно она ему нужна. В конце концов, той проводнице, Вале, Артем свои деньги отдал, поэтому шкатулка по праву теперь принадлежит ему. А для подарка на день рождения она вполне сойдет, более чем. Красивая, оригинальная, объемистая – можно украшения в ней хранить или просто поставить на видное место как сувенир.

Обрадованный тем, что проблема так неожиданно и благополучно разрешилась, Артем оставил будильник в покое, снял с полки шкатулку, раскрыл. Внутри она была аккуратно обита синим шелком, красиво поблескивавшим при свете настенной лампы.

Наверняка Миле понравится. Хоть чем-то он ее порадует.

Артем заметил, что крышка шкатулки закрывается не совсем плотно, и, приглядевшись, увидел микроскопический брак: один из винтиков, на которых держалась крышка, был закручен не до конца. Собственно, и браком-то такой дефект назвать нельзя. Наверняка шкатулки делали в подпольном цеху какие-то народные умельцы, и в целом сувенир был хорош. Куда более непотребные товары китайского и вьетнамского кустарного производства свободно продавались на рынке и находили своих покупателей.

Артем подумал, положил шкатулку на журнальный стол, сходил в коридор за отверткой, вернулся и, усевшись в кресло, принялся аккуратно закручивать винтик.

Однако не тут-то было. Отвертка скользнула по резьбе, винт перекосился и не двигался ни взад, ни вперед.

– Ах так! – обратился к вредному винту Артем. – Ну ладно. Сейчас я тебя! – Он подсунул отвертку снизу, намереваясь выправить винтик.

И тут противоположный край шкатулки неожиданно подался вверх. Артем не сразу понял, в чем дело, а поняв, присвистнул от удивления: из шкатулки выдвинулась внутренняя часть, та, что была обита шелком. В руках у Артема остался шкатулочный низ. Иными словами, вещь, которую он держал, имела двойное дно. И дно это не было пустым.

На нем лежал плоский непрозрачный пакет. Артем достал его, отложил распотрошенную шкатулку, поднес находку ближе к свету. Внутри пакета явно прощупывалось сыпучее содержимое.

Артем принес ножницы, аккуратно вскрыл пакет, достал щепотку содержимого, высыпал ее себе на ладонь.

Он не сомневался относительно того, что держит сейчас в руках. Это было то, за провоз чего платятся огромные деньги и что, несмотря на опасность, крайне выгодно продавать. Наркотик. Не героин – тот слишком дорого бы стоил в таком количестве. Травка, достаточно слабая, но не безобидная.

Вот оно в чем дело! Теперь Артему стало ясно, почему так странно повела себя проводница. А он-то, дурак, подумал, что она побежала за ним ради его прекрасных серых глаз! Видно, девчонка впервые занялась такими делами, не знала, как поступить, не найдя описанного ей человека, который должен был прийти за товаром, и сдуру отдала ящик Артему. Когда же он предложил ей деньги за работу, она опомнилась, поняв, что товар попал в чужие руки. Еще бы, ей, конечно, давно было заплачено за такой труд, и не четыреста рублей, а совсем иная сумма.

Осознав, какую ошибку она совершила, Валя кинулась исправлять оплошность. Очевидно, ее план был таков: уговорить Артема вернуть ящик к ней в гостиницу, затем погулять с ним по ночной Москве и незаметно отвалить. Артем не согласился, и ей пришлось по ходу перестраиваться. Она поехала к нему домой, готовая на что угодно, лишь бы выцарапать злосчастный ящик из чужих рук. И у нее бы все получилось, кабы не Стеша, привыкшая бдительно относиться к посторонним и к имуществу своего хозяина.

Поняв, что ящик ей не забрать, Валя ретировалась. Та поспешность, которую Артем объяснял страхом перед ревнивым бригадиром поезда, на самом деле была продиктована отчаянием и ужасом перед грядущим возмездием, а также опасением быть обнаруженной – ведь Артему могло прийти в голову вскрыть ящик и заметить у шкатулок двойное дно.

Интересно, кто же наладил такой выгодный бизнес между Астраханью и столицей? Неужели сам Богданов с сестрой?

Вряд ли. Скорее всего, это дело рук поездной бригады, воспользовавшейся передаваемой с ними посылкой. Травка могла оказаться далеко не в каждой шкатулке, как и двойное дно. Такие шкатулочки проводники могли подсунуть в ящик сами, благо он был не запечатан и открывался проще простого. Может быть, между бригадой и рыночными продавцами, сбывающими богдановский товар, установлена связь, о которой сам Богданов и не догадывается. Ведь он давно занимается перепродажей товара из Астрахани, за это время заинтересованные люди могли поставить дело на поток.

Или все-таки это сам Евгений? Иконки в золотых окладах, старинная мебель якобы от родителей, разные недешевые мелочи, наполняющие его квартиру, – не результат ли все это его второй, нелегальной работы? Но ради чего ему идти на такой риск? Хотя, кажется, есть причина. Та леди, которой он названивал, пока Артем грел на кухне чайник. Судя по тону разговора, богдановская дама – женщина, себе цену знающая, наверняка молодая, красивая, иначе стал бы он так вертеться, плакаться о том, как соскучился. Ей, поди, и брюлики нужны, и меха, и золото. Вот Женька и старается.

Впрочем, нет. Нельзя утверждать наверняка. А даже если это все-таки Женька, что с того? Не будет Артем ни во что вмешиваться. Богданов ему симпатичен, кроме того, встать на пути у сбытчиков наркотиков – подписать себе смертный приговор собственными руками. Слава богу, Евгений недостачи не заметил или сделал вид, что не заметил. Или действительно ни о чем не догадывается, не знает о двойном дне. Ну и пусть себе не знает, целее будет.

Артем вставил внутренность шкатулки на прежнее место, быстро закрутил до конца винтик, закрыл крышку. Потом сунул шкатулку в полиэтиленовый пакет, а найденный на дне сверток с травой спрятал в стенке, после чего, удовлетворенный, лег спать.

 

18

Бугрименко все-таки позвонил. Позвонил подло, неожиданно, когда Лариса наконец-то подумала, что опасность миновала и можно расслабиться. Когда постановочный период подошел к концу и на носу была премьера.

На этой неделе, последней перед сдачей спектакля, выходной выпал на среду. Измочаленная репетициями, труппа восприняла этот свободный день как подарок судьбы. Все последующие дни обещали быть просто зверскими в плане нагрузки: предстояли две генеральные репетиции и премьера.

Дома у Ларисы за последние дни скопилось несметное количество хозяйственных дел. Приходила она после репетиций поздно, потом приезжал Глеб, и уж тогда становилось не до стирки и уборки.

Сегодня Глеб приехать не смог, и Лариса решила, что это к лучшему. Нужно было разобраться с хозяйственными делами на ближайшие три дня, когда она будет занята с утра до вечера.

С самого утра ей позвонила Мила. Они проболтали почти сорок минут о том о сем и обсудили еще не все проблемы, когда связь неожиданно прервалась.

Лариса положила на рычаг разразившуюся короткими гудками трубку, прикидывая, с чего она начнет уборку. Решив, что с кухни, Лариса бодро пошла в ванную за тряпкой и чистящим порошком. В это время телефон снова залился оглушительным трезвоном. Уверенная, что это опять Мила, которая что-то не успела ей рассказать, Лариса бросилась обратно в комнату.

– Ну, что там у тебя?

– Лариса Дмитриевна? – Скрипучий, отдаленный голос на мгновение оглушил ее. – Вы меня узнали?

Она узнала этот голос, хотя имела полное право не узнавать его. Сердце сразу ухнуло вниз, отчаянно застучало в висках. Она молчала, не в силах выдавить из себя ни звука.

– Бугрименко на проводе, – спокойно пояснил голос, снова делая ударение на «ы» вместо «и». – Как вы живы-здоровы?

– Н-ничего, – ответила Лариса, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Сейчас он скажет ей, что следил за ней все две недели, видел, как сюда, в квартиру, приезжал молодой человек, в точности совпадающий по внешности с тем, которого она описала следствию. Начнет спрашивать, кем ей приходится Глеб, есть ли у него водительские права, машина, где он был в то утро, когда произошло ДТП.

Рад слышать, что ничего, – проскрипел Бугрименко. – Мне неловко говорить, но придется еще раз вас побеспокоить. Вы сейчас не заняты?

«Занята!» – хотела крикнуть Лариса и не могла. Вместо этого ровным, бесцветным голосом она сообщила, что нет, не занята и может приехать в прокуратуру в течение самого ближайшего времени.

– Вот и замечательно, – обрадовался Бугрименко. – Я вас жду. Постарайтесь побыстрее. До встречи.

Грянул отбой. Мерзавец! «Постарайтесь побыстрее!» Да кто он такой, что так говорит с ней, держит ее в страхе, манипулирует ее действиями? Почему она не послала его в самых красочных выражениях, а покорно выслушала, точно загипнотизированная?

Лариса дрожащей рукой бросила трубку и без сил опустилась в кресло.

Надо идти, раз обещала. Назвался груздем, полезай в кузов. Честное слово, ей легче было бы спрыгнуть с десятиметровой вышки, чем снова взглянуть в эти водянистые, глубоко посаженные глаза, которые словно пронзают тебя насквозь!

Но делать нечего. Лариса посидела еще минут десять, собираясь с духом, затем быстро собралась и спустилась к машине. Она уже открыла дверцу, но. внезапно остановилась, раздумывая. Потом решительно захлопнула дверь и включила сигнализацию. Не поедет она к Бугрименко на машине, не поедет – и все!

Она сама не могла понять, отчего ей пришла в голову эта мысль. Может быть, интуитивно, подсознательно ее тревожило, что «ауди» хранит какие-то невидимые следы пребывания в ней Глеба, и Лариса стремилась сделать так, чтобы эти следы оказались как можно дальше от прокуратуры и кабинета Бугрименко. А может, дело было в чем-то другом, совсем не поддающемся никакой логике.

Так или иначе, но Лариса окинула автомобиль прощальным взглядом и зашагала к метро.

Поездка своим ходом заняла у нее в два раза больше времени, но она ничуть не пожалела об этом. Сунула охраннику свой паспорт, взяла приготовленный для нее пропуск и поднялась наверх в печально знакомый кабинет. Бугрименко был на месте. Он сидел за столом, как и в прошлый раз, погрузившись в кипу бумаги. Однако стоило Ларисе заглянуть в дверь, как следователь тут же отодвинул документы и пригласил войти.

Ларисе показалось, что выглядит он приветливее, чем в ее прошлый визит. На угрюмом, сероватом лице Бугрименко даже отразилось некое подобие улыбки. От нее между носом и губами следователя залегли две глубокие складки, делая его похожим на бульдога. Нечего и говорить, обаяния Бугрименко явно недоставало.

– Долго вы что-то, Лариса Дмитриевна, – Бугрименко бесцеремонно оглядел Ларису с головы до ног и нахмурился, точно остался чем-то не удовлетворен.

– Как смогла, – сухо сказала Лариса, усаживаясь на ненавистный стул.

– Понимаю, понимаю, – пробормотал он непонятно к чему. Затем сделал свою фирменную паузу, пожевал губами и вдруг спросил безо всякого перехода: – А вы, простите, замужем или как?

– Какое это имеет отношение к следствию? – Лариса едва не поперхнулась от изумления и возмущения.

– Ровным счетом никакого, – не моргнув глазом, спокойно согласился Бугрименко. – Я просто так спросил. Из личного интереса.

– Ну, раз из личного интереса, то позвольте мне не отвечать, – Лариса смерила его ледяным взглядом.

Вы все-таки ответьте, – посоветовал Бугрименко и достал из пачки, валяющейся на столе, сигарету. – Я имею право об этом спрашивать.

«Вот так он подбирается к Глебу! – в отчаянии подумала Лариса. – За этим и вызвал меня сюда».

– Я в разводе, – проговорила она, стараясь не встречаться взглядом с колючими глазами следователя.

,; – А машину давно водите? : – Год с небольшим.

– Ясно, – Бугрименко закурил, даже не подумав предложить сигарету Ларисе. Курил он смачно, глубоко затягиваясь и пуская дым прямо ей в лицо.

«Хам! – мелькнуло у Ларисы в голове. – В другое время ты бы поплясал у меня. Если бы не страх за Глеба, заставляющий безропотно терпеть все эти скотские выходки…»

– Вот что, Лариса Дмитриевна, – произнес тем временем Бугрименко. – Это было, так сказать, лирическое отступление. А пригласил я вас вот зачем, – он стряхнул пепел в банку, стоящую тут же на столе, взгляд его снова сделался пронзительным и снайперски метким. – Я все-таки уверен, что вы помните еще какие-нибудь детали катастрофы, про которые не упомянули в прошлые приходы сюда.

– То есть вы считаете, что я вам вру? – ошеломленно выговорила Лариса.

– Боже сохрани. Я просто немного знаком с психологией и знаю, что наша память и подсознание хранит намного больше, чем нам кажется на первый взгляд. Я специально дал вам некоторый срок, чтобы та информация, которой вы располагаете, пусть и не отдавая себе в том отчета, всплыла на поверхность, стала явной. Разве этого не произошло?

«Все он врет, – с тоской подумала Лариса. – Хочет выведать, кто был со мной рядом эти две недели. Ведь он следил за мной и прекрасно знает, как я проводила время».

– Я устала повторять, что сказала абсолютно все, что помнила, – безнадежно произнесла она. – Никакое подсознание тут ни при чем. Не знаю, чего вы от меня хотите.

Внезапно ей пришла в голову мысль, что, может быть, стоит навести Бугрименко на ложный след. Сделать вид, что она действительно вспомнила какие-нибудь детали происшествия. Тогда он отвяжется от нее, клюнет на расставленную приманку, перестанет подбираться к Глебу. Боже мой, лишь бы не запутаться во все этом вранье!

Бугрименко молчал, будто оставил без внимания последние Ларисины слова, и она решилась. Будь что будет!

– Знаете, – она изобразила на лице растерянность. – Знаете, а похоже, что вы правы. Я вспомнила кое-что еще. Одну вещь.

– Ну! – Бугрименко, казалось, весь обратился вслух.

– Этот парень… – Лариса напряженно наморщила лоб. – Я вспомнила. На нем была красная футболка. Да, именно ярко-красная, а на ней надпись большими белыми буквами по-английски.

– Какая надпись? Вы помните, что было написано?

– Нет, – она с сожалением покачала головой, – Кажется, там были буквы «Эс», «Ю», «Ди». Но я могу и ошибаться.

Лариса видела, что Бугрименко ее слова озадачили. Что ж, отлично. У Глеба в помине нет красной футболки с дурацкими белыми буквами на спине. Зато следователю теперь есть что обсасывать. Теперь он должен отпустить ее подобру-поздорову.

– Ну вот видите, Лариса Дмитриевна, – Бугрименко смотрел на нее в упор, не мигая. – Я был прав насчет психологии. В прошлый раз вы утверждали, что не видели ничего, кроме зеленого краба с красными глазками. И посмотрите, какой прогресс!

На мгновение Ларисе показалось, что он издевается над ней, что Бугрименко не поверил ни одному ее слову, видит ее насквозь, знает все сокровенные мысли и играет с ней, как кошка с мышью. Ее прошиб холодный пот, руки стали ледяными.

Бугрименко вновь улыбнулся своей бульдожьей улыбкой.

– Хорошо, Лариса Дмитриевна. Сейчас запишем ваши показания в протокол, и можете быть свободны. Если вдруг вспомните еще что-нибудь, обязательно дайте мне знать. Телефон вот тут… – он черкнул несколько строк на клочке бумаги и протянул его Ларисе.

Она поспешно спрятала этот клочок в сумочку.

Бугрименко застрочил в разложенных перед ним листах, перестав обращать на Ларису хоть какое-то внимание. Она смотрела на его склоненную над столом начинающую лысеть голову и думала, что наверняка этот раз не последний и незримую битву между ней и следователем выиграла не она. Сколько бы ни хотела она обхитрить Бугрименко, он все равно окажется хитрее ее. Сейчас он притворился побежденным, но это лишь притворство. Наступит час, когда Бугрименко неумолимо выставит ей счет за все ее промахи, и неизвестно, что она станет тогда делать.

– Распишитесь вот здесь, – он ткнул толстым, корявым пальцем в листок. – Всего вам доброго. Водите машину осторожно.

– Постараюсь, – Лариса поднялась, кивнула на прощание и вышла.

Коридор, как и в прошлый раз, был пуст. Лишь напротив, у окна, спиной к Ларисе, стояла женщина, судя по фигуре и одежде, совсем молодая.

Услышав за спиной скрип двери, женщина обернулась. У нее было странное, почти детское лицо, очень бледное, даже какое-то землистое. Большие темные глаза на нем казались огромными и бездонными.

Ларисе отчего-то стало не по себе. Очевидно, эту женщину тоже вызвал к себе Бугрименко и она дожидалась очереди. Но что у нее с лицом и почему такой тяжелый, исступленный взгляд? Этот гад кого угодно доведет до ручки, небось она, Лариса, выглядит не лучше.

Лариса посмотрела на девушку с сочувствием и хотела пройти мимо, но та вдруг шагнула ей навстречу:

– Простите, – голос незнакомки был низкий и глуховатый. – Вас зовут Лариса?

– Да, – удивленно сказала Лариса и остановилась. – Но я вас в первый раз вижу.

– Я знаю. – Женщина приблизилась к Ларисе почти вплотную, словно хотела загородить ей дорогу, не дать уйти. – Я мама Лели Коптевой.

– Но я не знаю никакой Лели Коптевой, – испуганно проговорила Лариса. – И… – она вдруг запнулась на полуслове и сделала шаг назад. – Вы… она…

– Да, – едва слышно произнесла женщина, – ее сбило машиной в тот день. Вы видели, как это было.

Лариса кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Простите, что я занимаю у вас время, – женщина стояла напротив Ларисы, не двигаясь с места, – но… мне нужно сказать вам… – огромные, темные глаза, не мигая смотревшие на Ларису, заблестели, но женщина не заплакала, лишь несколько раз облизала пересохшие губы. – Я… хочу вам рассказать о Леле.

– Рассказать – что? – не поняла Лариса.

– Вообще. Я знаю, вы выслушаете. Вы ведь видели…

«Нет! – захотелось крикнуть Ларисе. – Нет, я не хочу! Ничего – ни слушать, ни стоять здесь! С меня довольно одного Бугрименко! Нет!».

Но она не крикнула. Стояла и молчала, точно зачарованная глядя в страшные, лихорадочно блестящие глаза.

– В тот день… Вы, наверное, думаете, почему я отпустила Лелю одну на улицу в такую рань? Вот… – женщина вдруг поспешно полезла в боковой кармашек дешевенькой клеенчатой сумочки, которую прижимала к боку. – Вот, глядите… – перед лицом Ларисы очутился раскрытый бумажник. Он был почти пуст, если не считать пятидесятирублевой купюры, небрежно сложенной, и мелочи, которая тут же со звоном посыпалась на пол, оттого что женщина держала кошелек под наклоном. Ее палец указывал на маленький Цветной снимок, засунутый в отделение для фотографий. Лариса разглядела три детские мордашки, мал мала меньше, тесно прижатые друг к другу. В крайней слева девочке угадывалась та малышка, со смешными хвостиками, но на фотографии у нее была другая прическа, две аккуратные косички. Слева хмурил брови мальчик, чуть помладше, а в центре скорчил смешную рожицу совсем крошечный карапуз, не старше пяти лет, а то и четырех. Именно на него указывала сейчас мать погибшей девочки.

– Вот. Это Сеня, мой младшенький. Накануне того дня, вечером, у него была температура. Высокая, тридцать девять с половиной. Врач сказал – круп, нужно в больницу. А у нас нету полиса. Мы в Москве два месяца, без регистрации, живем у сестры.

– Почему? – почти шепотом спросила Лариса.

– Беженцы, – просто объяснила женщина, – с Молдавии, из Приднестровья. Врач говорил, тогда надо в специальную больницу, где всех берут, и тех, кто без регистрации. Но там заразы много, потому что и бомжей везут, и беспризорников, и инфекционных…

Лариса почувствовала, как начинает тупо болеть сердце, словно его все сильней и безжалостней сжимает чья-то рука. Что она знает об этих людях, живущих совсем близко от нее, но существующих в каком-то своем, параллельном Ларисиному, мире? Она много раз читала о них в газетах, слышала по телевизору, встречала в переходах метро и на улицах, и всегда ей казалось, что они ненастоящие, придуманные, выпадающие за рамки привычной ей жизни.

Оказывается, вовсе не так. Эти люди живые, не придуманные, у них есть дети, такие маленькие девочки с трогательными хвостиками на резиночках, смешные лупоглазые пацаны, которые болеют с высокой температурой. Есть боль, страдания, отчаяние, надежда.

Лариса, закусив губу, продолжала молча глядеть на Лелину мать.

– Я отказалась, – сказала та. Сказала виновато, будто оправдываясь перед Ларисой за свой необдуманный поступок, неведомым образом повлекший за собой трагедию. – Решила, дома вылечим. Доктор выписал лекарство, обещал, что оно поможет почти сразу же. Дорогое лекарство, за триста сорок рублей.

Лариса невольно глянула на сиротливо лежащий в бумажнике полтинник. Да, конечно, для нее, этой беженки, триста рублей – большая сумма. А ей, Ларисе, Павел, пока они жили вместе, каждый день покупал торты в Новоарбатском по пятьсот рублей. Для него это были не деньги. Все познается в сравнении.

– Триста рублей я наскребла, – продолжала женщина, не замечая Ларисиного взгляда. – А сорока не хватило. И я тогда… – она остановилась, приоткрыла рот, будто ей стало трудно дышать.

Рука ее, державшая кошелек, мелко задрожала. Бумажник полетел на пол. Лариса нагнулась, чтобы поднять его, но женщина цепко схватила ее за рукав блузки и заговорила быстрой, сбивчивой скороговоркой:

– Я дождалась утра и послала Лелю сдать бутылки. Их много накопилось. У сестры муж, он часто пиво покупает… Сеня ночью едва не задохнулся… я думала, здесь близко и Леля будет первой, без очереди… и… мы ждали, ждали… – она всхлипнула, провела по блестящим глазам рукой, при этом ее ладонь осталась абсолютно сухой. – Вы думаете, что я – плохая мать? Отпустила ребенка одного через дорогу… Мне нет прощения, – она уткнулась в Ларисино плечо, наступив на валяющийся под ногами бумажник.

– Я так не думаю, – с трудом шевеля губами, проговорила Лариса. – Вы не могли знать, что автомобиль не остановится на светофоре. Ребенку нужно было лекарство.

– Да, – прошептала мать Лели. – Да! Кого я могла попросить? Сестра с мужем на работе, они в смену, сутки через трое. Дома – никого, кроме детей. Оставить малыша я побоялась, очень плох был… Простите. – Она подняла лицо, такое же сухое, без следов слез, и повторила: – Простите.

– Ничего, – Лариса осторожно погладила ее по руке.

– Петр Данилович сказал мне, что его найдут… того, кто был в этой машине. Вы видели. Хорошо, что вы оказались рядом и видели. Только моей Леле уже ничем не поможешь, – женщина наклонилась и подобрала кошелек. Сунула его в сумку, пригладила волосы, выбившиеся из узла на затылке.

– Ваш малыш поправился? – зачем-то спросила Лариса, хотя больше всего ей хотелось сейчас бежать отсюда без оглядки, заткнув уши и зажмурившись.

– Да. Муж сестры достал лекарство. Оно помогло.

– А ваш муж? Где ваш муж, отец Лели?

– Он умер. Четыре года назад. Сенечке исполнилось пять месяцев.

– Простите.

– Ничего. – Женщина отошла от Ларисы к окну. – Спасибо вам.

– За что? – изумленно пробормотала Лариса.

– За то, что слушали. Мне надо было сказать…

– Как вас зовут?

– Вера.

– Вера, я рассказала им все, что знала, – Лариса почувствовала, как пол уходит из-под ног, – не терзайте себя. Вы не виноваты, он вылетел из-за поворота на скорости. Мне очень жаль… – Она повернулась и почти побежала по коридору.

Лестничный пролет, ведущий со второго этажа на первый, показался ей бесконечным.

– Девушка! – закричал ей вслед охранник. – Девушка! Пропуск!

Она вспомнила, что не отдала отмеченный Бугрименко пропуск, остановилась, достала из сумочки бумажку, протянула парню в форме. Тот кивнул и отошел.

Лариса вышла на улицу, растерянно оглядела пространство вокруг и лишь спустя несколько секунд поняла, что машины рядом нет.

Значит, надо тащиться сначала на автобусе до метро, затем трястись в переполненном душном вагоне.

Сердце болело не переставая, так что Лариса даже пожалела, что не носит с собой валидол или какое-нибудь другое лекарство, помогающее в таких случаях.

То, что она сейчас увидела и услышала, не давало ей жить и думать по-прежнему. Страх перед Бугрименко ушел, уступив место другому, более сложному и тяжелому чувству. Этим чувством была огромная, неизбывная вина. Вина перед Верой, перед ее маленькой дочкой, которой уже нет на свете. Перед больным малышом.

Как бы сильно Лариса ни дорожила Глебом, сколь страстно ни желала бы спасти его от возмездия, она не могла больше выносить собственной лжи. Одно дело – видеть угрюмое, мрачное лицо Бугрименко, и совсем другое – заглянуть в полубезумные, сухие глаза матери, потерявшей ребенка.

Что она станет делать, Лариса не знала, но понимала лишь одно: молчать невыносимо, нужно объясниться с Глебом. Сказать ему все прямым текстом, разделить с ним непомерный груз, свалившийся ей на плечи.

Найти Глеба! Господи, только бы он откликнулся хотя бы по одному из телефонов.

Лариса вытащила из сумочки телефон, путаясь и сбиваясь, торопливо набрала сначала домашний номер. Занято. Это хорошо. Значит, он дома. Пусть берет машину и приезжает за ней. Она не может даже шевельнуться, не то что ехать к нему через весь город.

Лариса подождала минуту и снова набрала номер. В трубке опять послышались короткие гудки.

Похоже, это надолго. Лариса набрала мобильный Глеба. Связи не было. По-видимому, он выключил телефон.

Что за черт! Она вновь позвонила по домашнему номеру. Бесполезно. Занято и занято.

Лариса от отчаяния готова была швырнуть аппарат на землю. Ну почему, когда он так ей нужен…

– Лариса? – Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. Рядом стоял Богданов и смотрел на нее с некоторой тревогой. – Ты что здесь делаешь? – он осторожно взял Ларису под локоть. – Случилось что-нибудь?

– Нет, ничего, – она оперлась на его руку, чувствуя невероятное облегчение оттого, что рядом оказался кто-то свой, знакомый.

– Кому звонишь? – Евгений кивнул на телефон, который Лариса сжимала в руках.

– Глебу, – она заставила себя улыбнуться через силу. – Мы договорились, что он меня встретит, а я освободилась гораздо раньше. Хотела ему сообщить.

– Ты плохо выглядишь, – Богданов нахмурился. – Не заболела, часом?

– Да нет. Просто там, где я была, жуткая духота.

– А где ты была, если, конечно, не секрет?

– Не секрет, – вздохнула Лариса, – в прокуратуре. Я – свидетельница по одному делу. При мне был совершен наезд.

– Бедняга, – посочувствовал Богданов. – Понятно, почему ты в таком виде. В этих стенах так замордуют, своих не узнаешь. Переживаешь, наверное?

– Ужасно, – призналась Лариса. – Еще и машину дома оставила сдуру. Теперь вот пешком топать по жаре.

– Пойдем, я тебя подвезу, – пригласил Богданов. – Я здесь поблизости у приятеля был, вон машина стоит, – он указал на видневшуюся в отдалении «десятку».

– Правда отвезешь? – обрадовалась Лариса.

– Ну неужели неправда? – засмеялся Евгений. – Не брошу же я главную солистку театра в полуобморочном состоянии! Пойдем-ка, – он мягко, но настойчиво сжал ее локоть и повел к машине.

Лариса безвольно передвигала ноги, желая только одного – поскорее очутиться у себя в квартире. Там, в тишине, вдалеке от посторонних взглядов, она окончательно решит, как ей быть. Дозвонится Глебу, заставит его приехать. Продумает, о чем будет с ним говорить. Какое счастье, что Женька подвернулся под руку!

– Устраивайся и чувствуй себя как дома, – Богданов широко распахнул перед ней дверцу белоснежной «десятки». – Могу предложить что-нибудь от сердца, а то у тебя вид тот еще. Хочешь?

– Да, пожалуй, – согласилась Лариса. Евгений порылся в автомобильной аптечке и протянул Ларисе упаковку валидола.

– На, пососи, сразу полегчает.

– Спасибо, – она сунула таблетку под язык, откинулась на мягкую спинку, прикрыла глаза. Машина мягко тронулась с места. – Сейчас все время прямо, а потом налево и снова прямо. Третья Владимирская, дом семь.

– Долетим с ветерком, – весело произнес Богданов над Ларисиным ухом.

Она кивнула не открывая глаз, чувствуя, как постепенно ослабевает сердечная боль и ей на смену приходит легкая, приятная сонливость.

Богданов щелкнул кнопкой магнитолы, и салон наполнился негромкой классической музыкой.

Лариса очнулась лишь тогда, когда машина въехала во двор ее дома. Весь путь Евгений деликатно промолчал, ни разу не потревожив ее пустой болтовней.

– Женечка, спасибо тебе огромное! – искренне поблагодарила его Лариса, вылезая из «десятки». Она чувствовала себя гораздо лучше: сердце совсем прошло, вернулась способность спокойно и здраво мыслить.

– Не за что, – тепло улыбнулся Богданов. – В другой раз, отправляясь в прокуратуру, не забудь взять с собой валидольчику. И мой тебе совет: не принимай все так близко к сердцу.

– Постараюсь, – Лариса заставила себя улыбнуться ему в ответ. «Не принимай близко к сердцу!» Если б он только мог догадываться, насколько близко к ее сердцу вся эта трагедия! Но он не знает, и никто не знает.

Она кивнула Богданову, махнула ему на прощание рукой и скрылась в подъезде.

Очутившись в квартире, Лариса первым делом распахнула настежь все оконные створки, устроив в комнатах грандиозный сквозняк. В другой бы раз она подумала, прежде чем подвергать себя угрозе простудиться накануне премьеры, но сейчас главное было избавиться от состояния дурноты и апатии. Свежий ветерок, разгуливающий по дому, как нельзя лучше справлялся с этой задачей, и через пятнадцать минут Лариса была готова к серьезному разговору с Глебом.

Она снова набрала его домашний номер и с досадой опустила трубку на рычаг. Так и не освободилось! Похоже, что-то не в порядке с телефоном или его отключили. Во всяком случае, звонить дальше бесполезно.

Лариса сделала последнюю попытку достать Глеба через его сотовый номер, но и тут ее постигла неудача. Телефон был заблокирован.

Ждать до завтра, пока они не увидятся на репетиции? Нет, это исключено. Они должны поговорить и немедленно. Вот дьявольщина, она месяц почти знакома с Глебом, а так и не удосужилась узнать, где он живет. Знает только, что в Марьино. Но какой от этого смысл?

Лариса в ярости и отчаянии прошлась по комнате взад-вперед. Нечего сказать, хороши отношения, когда она не знает местожительство своего любовника! Идиотка, право слово! Что теперь делать? Лепехову позвонить? Говорят, он сам лично снимал для нового солиста квартиру.

Придется, хоть это и унизительно. Лепехов прекрасно знает о характере их отношений. Демонстрировать ему, что Глеб скрывает от нее часть свой жизни, не очень хочется. Но что поделать?

Лариса уже подошла к телефону, сняла трубку, но вдруг остановилась, осененная гениальной мыслью.

Стоп! Что она дурака валяет? У Павла ведь был компьютерный диск с адресами всех телефонных абонентов Москвы. Точно был, Лариса когда-то разыскала по нему одну из своих школьных подруг, уехавшую из их района невесть куда и оставившую одноклассникам лишь номер телефона. Телефон был точно так же выключен или сломан, а одному парню из класса необходимо было срочно увидеться с затерявшейся девушкой. И тогда, покопавшись в базе данных, Лариса отыскала нужный адрес.

Вопрос лишь в том, оставил Павел этот диск или увез с собой. Скорее всего, не увез, потому что у него давно уже другой компьютер, гораздо более мощный, чем тот, который он оставил Ларисе. И все нужные ему программы он давно ввел в компьютерную память.

Лариса выдвинула ящичек компьютерного стола, вытащила хранившиеся там диски и дискеты, не спеша, методично пересмотрела их. Так и есть! Вот он, собственной персоной.

Она вставила диск в дисковод, дождалась, пока программа распечаталась. Отыскала нужный телефон и записала адрес.

Вот так-то! На свете нет ничего невозможного. Если Магомед не идет к горе, то гора придет к Магомеду. И плохо будет этому Магомеду, ох как плохо!

Лариса сварила кофе, заставила себя сжевать пару бутербродов, хотя аппетита не было никакого. Сполоснула чашку и блюдце под струей воды, машинально отметив при этом, что давно пора вызвать водопроводчика и починить не до конца закрывающийся кран. Затем придирчиво оглядела себя в зеркале, заново накрасилась и, поменяв строгий костюм, в котором ездила к Бутрименко, на джинсы и легкую футболку, спустилась к машине.

Дорога до Марьино оказалась неблизкой, но зато Лариса в мелочах продумала все, что скажет Глебу.

Нет, она, конечно, не выдаст его Бугрименко, но Глеб должен знать обо всем. О том кошмаре, в котором она очутилась из-за него. О Вере Коптевой. О маленькой Леле. Он обязан знать всю правду, сколь бы тяжелой она ни была. Только так он частично заплатит за свой проступок и за те жертвы, на которые идет для него Лариса.

Она разыскала дом, старый, грязный, с заброшенный двориком, в котором не было ничего, кроме покосившихся детских качелей и убогой лавчонки из потемневших досок. Подъезд был ничем не лучше: в нем отчаянно пахло кошками, на стенах красовались многочисленные нецензурные надписи, выполненные мелом, масляной краской и углем. Однако, ну и Лепехов! Мог бы подыскать солисту более презентабельное жилье, а главное, поближе к центру. Это ж бог знает какая далища! Она на месте Глеба сюда вообще бы не возвращалась, жила бы себе припеваючи у нее в уютной, отремонтированной квартире в Перове. Так ведь нет, что-то тянет его сюда, в эту дыру!

Дверь в квартиру оказалась неожиданно новенькой, обитой коричневым дерматином, с блестящей табличкой, на которой значился номер «тридцать четыре». Лариса надавила на кнопку. Прохрипел дребезжащий, прерывистый звонок, как бы доказывая, что новая дверная обивка всего лишь случайность в окружающем интерьере.

За дверью было тихо. Открывать никто не спешил. Лариса с испугом подумала, что Глеб мог уйти и в квартире пусто. Однако вряд ли. Она десять минут назад звонила из машины – было по-прежнему занято. Хотя почему, собственно, она решила, что раз телефон занят, то Глеб обязательно дома? Сама же подозревала, что аппарат сломан или выключен. И вот примчалась, даже мысли не допустив о том, что едет в пустую квартиру.

Лариса вздохнула и снова нажала на кнопку. Затем еще несколько раз. Послышался легкий шум, в замке завозились, и дверь распахнулась. На пороге перед Ларисой предстал Глеб. Она почувствовала такую радость, будто уже никогда не чаяла разыскать его, словно то, что он стоял здесь, перед ней, было неслыханным чудом.

– Ой, это ты? – На его лице возникло удивление и растерянность. – Ты как меня нашла? Что-нибудь случилось?

– В общем, да, – Лариса сделала шаг ему навстречу. – Войти можно?

– Конечно, – он отодвинулся, пропуская ее в квартиру. Лариса заметила, что выглядит он как-то странно, не так, как всегда. Говорит медленнее, чем обычно, вид ошалевший, будто только что проснулся. Или он действительно спал?

– Я тебя разбудила?

– Нет… а вообще-то да, – он продолжал стоять на месте, не делая никакой попытки обнять Ларису, что тоже было странно.

В коридоре тускло горела лампа на стене, освещая грязь и беспорядок, царившие вокруг. Дверь в единственную комнату была приоткрыта, и Лариса увидела диван, действительно разложенный, со скомканным на нем покрывалом и промятой диванной подушкой. В квартире чувствовался слабый, но приторный запах чего-то, но чего – Лариса определить не смогла. Возможно, так пахла затхлая, старая чужая обстановка.

Глеб в ожидании смотрел на Ларису блестящими глазами, казавшимися черными из-за расширившихся зрачков. Прядь волос у него прилипла ко лбу. Лариса дотронулась до них, чтобы убрать. Лоб был влажный и холодный.

– Ты не заболел? – встревожилась она. – Спишь посреди бела дня. Выглядишь как-то странно. Премьера на носу, Лепехова кондрашка хватит.

– Да нет, – неуверенно ответил Глеб. – Вроде здоров. Просто устал за эти дни, решил отоспаться.

– Зайдем в комнату или так и будем торчать в коридоре?

– Зайдем, конечно. Только у меня там… сама увидишь, не совсем убрано.

– Ладно, переживу как-нибудь. – Лариса взяла его за руку, потянула за собой.

Неожиданно он резко освободился, обогнал ее, точно спешил войти в комнату первым. Движения Глеба удивили Ларису – необычные, резкие и угловатые взамен привычной кошачьей пластики.

В комнате действительно был настоящий бардак. На давно не метенном полу, не застланном ковром, валялись какие-то бумажки, на столе громоздились кипы газет и журналов вперемешку с апельсиновыми шкурками, покрывало на диване имело нестираный вид и местами было откровенно рваным.

Глеб поспешно подошел к столу и встал к нему спиной, очевидно пытаясь закрыть хоть частично от Ларисиного взгляда царящий здесь бедлам. Она тут же почувствовала острую жалость к Глебу. Кошмар, наверное, ютиться в этом логове, в грязи. Ясное дело, создать уют он не способен, как не способен вообще более или менее сносно заботиться о себе. К тому же, кажется, он все-таки нездоров. Вон как глаза блестят и испарина на лбу.

Лариса сделала шаг вбок и едва не упала, споткнувшись о валяющуюся на полу телефонную трубку.

– Господи, ты с ума сошел! – Она подняла трубку, вернула ее на место, на аппарат. – Я тебе три часа пытаюсь дозвониться. Ты не видишь, что с телефоном?

– Говорю же, я спал, – все так же неуверенно проговорил Глеб.

– Тебе надо померить температуру, – твердо сказала Лариса. – Есть в этом свинюшнике градусник?

– Брось, я здоров, – он отмахнулся от Ларисы рукой и сделал это так резко и неловко, что задел стол. Очевидно, тот стоял на трех ножках вместо четырех, так как после Глебова прикосновения он сильно накренился набок и с него посыпалось все содержимое.

– Черт! – выругался Глеб, принимаясь поднимать бумажный и прочий хлам.

– Сколько ты платишь за эту конуру? – поинтересовалась Лариса, приходя ему на помощь.

– Нисколько, – сердито пробурчал Глеб. – Театр платит.

– Ясно, – насмешливо проговорила Лариса, – экономят на всем, на чем можно. Уж стол-то хозяева могли бы и починить.

– Могли бы, – согласился Глеб и потянулся к Газете, лежащей у Ларисиных ног.

– Да подниму я, подниму, – успокоила она его, поднимая газету. Под ней оказалась распечатанная пачка сигарет «Беломорканал».

– Боже мой, это кто ж курит такое? – удивилась Лариса. – Хозяева, что ли?

Глеб кивнул, продолжая сидеть на полу, напряженно глядя на Ларису.

– Так они тут часто бывают, твои хозяева? – Лариса небрежно кинула пачку на стол. – Что ж не уберут как следует?

– Да ну их, – Глеб поднялся, лицо его чуть оживилось. – Век бы не видеть этих хозяев. Достали!

– Или ты их? – ехидно спросила Лариса и улыбнулась.

– Или я, – он тоже улыбнулся.

– Знаешь, что касается меня, я никогда бы не сдала тебе комнату. Слишком много от тебя беспорядка.

– А что касается меня, я никогда бы не снял у тебя комнаты. Зачем деньги платить, если можно жить бесплатно?

Лариса спохватилась. Зачем она ехала сюда? Чтобы снова заниматься зубоскальством? Почему она не может быть серьезной в присутствии Глеба, почему их общение – сплошная словесная пикировка, которая всегда заканчивается одним – постелью?

– Перестань, Глеб, – она постаралась придать голосу хоть какую-нибудь суровость. – Я приехала не просто так. Мне нужно кое-что сказать тебе. Но не в такой обстановке. Для начала приведи себя в порядок, сходи в душ. А я немного приберу здесь. Пылесос, я надеюсь, тут имеется?

– Кажется, был, – Глеб все такой же нетвердой походкой прошел в коридор и приволок оттуда огромный допотопный агрегат, созданный еще до эпохи «Филипсов» и «Самсунгов». – Такой пойдет?

– Пойдет, – махнула рукой Лариса. – Давай топай.

– О'кей, – Глеб кивнул и направился в ванную. Вскоре оттуда послышался шум льющейся воды.

Лариса вставила вилку пылесоса в розетку, нажала на кнопку. Раздался рев, сравнимый разве что с ревом раненого динозавра. Несмотря на жуткие звуки, издаваемые им, пылесос тянул как зверь. В пять минут на полу не осталось ни пылинки. Лариса сбегала на кухню, отыскала сомнительного вида тряпку, намочила ее. Вернулась и стерла толстый слой пыли со стола и секретера. На этом уборку пришлось закончить, так как все остальное требовало более капитального вмешательства, такого, как стирка штор и покрывала и разборка на книжных полках, заставленных книгами вкривь и вкось.

Вода в ванной все еще лилась, и Лариса в ожидании Глеба уселась в единственное кресло с жесткими подлокотниками, стоящее около стола. Она уже не была уверена, что этот разговор с Глебом так уж нужен.

Жалость к Глебу, которая овладела ею при виде всей той убогости, в которой он вынужден пребывать, с каждой минутой крепла. Работа у него каторжная, он никогда и виду не подаст, что устал, только смеется да шутит. А на самом деле с ног падает и мечтает, как бы выспаться. Да и кто сказал, что если молодой, значит, обязательно здоровый? Вон как у нее сегодня сердце прихватило, думала, что там и упадет, возле прокуратуры, если бы не Женька Богданов. Может, и у Глеба проблемы с сердцем: жара, поют они теперь по пять часов, а то и больше, и вид у него, прямо сказать, неважнецкий.

Лариса машинально потянулась к столу, взяла в руки пачку «Беломора». Интересно, какие эти глебовские хозяева? Курит-то сигареты без фильтра наверняка хозяин, хозяйкин муж или сожитель. Небось здоровущий мужчина, сизый от водки. С таким поспоришь насчет квартирных удобств!

Она вытащила из пачки сигарету. Странно. Ей показалось, что запах, витающий в комнате, к которому она уже принюхалась, усилился. С чего бы? Лариса поднесла сигарету к самому носу.

Так и есть. Пахнет от них. Запах тот же, что в квартире, но гораздо сильнее, концентрированней. И смутно знакомый.

В следующее мгновение Лариса поняла, откуда он ей знаком. В памяти всплыл один из новогодних вечеров, который они встречали вместе с Павлом.

Где они только не отмечали этот чудесный, волшебный праздник! И на Кипре, и в глухой сибирской деревушке, куда пригласили их компаньоны Павла по бизнесу, и в бассейне с шумной компанией и шампанским, подаваемым прямо в воду.

В тот год Павел и Лариса собрались в гости к приятелю Павла, Толику. Толик не был деловым партнером Павла. Он всего лишь учился с ним в одном классе. После школы на пять лет уезжал в Новосибирск, потом вернулся. Собирал старых друзей, однокашников. Все были заняты, праздники распланировали заранее. Согласились только Лариса и Павел.

В восемь вечера, заехав в ближайший супермаркет и набрав там несметное количество всякой всячины, Лариса с мужем были в квартире у Толика. Горела огнями елка, стоял накрытый праздничной скатертью стол, на котором красовалась бутылка шампанского.

Толик встретил их в коридоре. Он выглядел растерянным и встревоженным, сразу же увел Павла на кухню, долго о чем-то говорил с ним. Лариса из деликатности не встревала, накрывала на стол, выкладывая из сумок многочисленные свертки и сверточки.

Вскоре Павел вышел. Вид у него тоже был мрачным. Он присоединился к Ларисе, помогая ей управляться с продуктами. Из кухни было слышно, как Толик безуспешно пытается кому-то дозвониться по телефону.

Наконец Лариса не выдержала.

– Что-то случилась? – спросила она у Павла, напряженно прислушивающегося к тому, что делается на кухне. – Такое впечатление, что у нас не Новый год, а похороны.

Я тебе объясню, – тот понизил голос. – Толян еще со школы любил одну девчонку. Нашу одноклассницу. Признался ей в любви. Она его отвергла. Тогда он уехал и работал на Севере. Вернулся и сразу к ней. Она была одна, сидела без денег, без работы. Одним словом, кинулась к нему на шею. Все было хорошо у них примерно с месяц. Потом Толик стал замечать, что Ольга себя странно ведет. То ходит веселая, даже будто сумасшедшая, весь мир любит, готова из койки не вылезать. То вдруг мрачнеет, цепенеет, пропадает куда-то. Потом снова возвращается и, как прежде, само очарование.

Толян – мужик опытный, смекнул, в чем дело. Проследил за ней и выяснил, что подозрения совершенно справедливые.

– А что было-то? – шепотом полюбопытствовала Лариса. – Она была проститутка, да?

– Нет, – Павел посмотрел на свою двадцатилетнюю жену, на ее серьезное, наивное, испуганное лицо и невольно усмехнулся. – Нет. Просто бывший Ольгин хахаль приучил ее к травке. Толька и так и этак пытался ее отвадить, вроде бы удалось. Думал Новый год вместе встречать. Она три часа, как должна была приехать, и все нету. Телефон не отвечает.

– Что же делать? – огорчилась Лариса.

. – Поедем туда, если в ближайшие полчаса Толян не дозвонится.

В ближайшие полчаса Толян не дозвонился, и они поехали все вместе на их с Павлом тогда еще только купленной, общей «ауди».

Ольга жила одна в соседнем районе. Они долго звонили, дверь никто не открывал. Тогда ребята, к Ларисиному ужасу, выломали дверь плечом.

В коридоре, в комнатах, на кухне висел тяжелый, крепкий запах. Казалось, Лариса даже видела марево, окутывающее квартиру. Ольга лежала на кровати, полуодетая, в чулках и тонкой шелковой комбинации. Глаза закрыты, рука свесилась вниз до самого пола, а на полу на ковре тлела сигарета. Вокруг расползалось черное пятно гари. Приехали бы они часом позже, мог случиться пожар.

Павел вызвал «скорую», потом бегал по квартире, настежь открывая окна. Морозный новогодний воздух ворвался в комнаты, уничтожая тошное, плотное марево. Толик молча сидел на тахте, закрыв лицо ладонями.

Новый год они встретили в приемном отделении больницы. Ольгу спасли, но что с ней стало дальше, Лариса не знала. Толик через неделю уехал обратно в Новосибирск. Иногда от него приходили поздравительные открытки…

Лариса надломила сигарету, высыпала в ладонь ее содержимое. Точно такое же, как было в сигарете, которая валялась на ковре, выпавшая из рук полумертвой Ольги. Анаша.

Сомнений не было. Это анаша, и именно ее недавно курили в квартире. Запах был значительно слабее, чем тогда, в доме у подружки Толика, но тем не менее совершенно такой же.

Лариса лихорадочно огляделась по сторонам. Да что это она? И так ясно, что в квартире, кроме Глеба, никого нет. Сигареты принадлежат ему, курил травку он, и никто другой. Какая же она дура! Все, абсолютно все указывало на это, а она не догадывалась, не видела очевидное, стала слепой и наивной, точно ребенок.

Теперь все объяснялось: странности в поведении Глеба, его переходы от веселья к апатии, внезапные исчезновения, таинственные звонки, недавние расширенные зрачки, холодный пот. Вот почему он не давал Ларисе свой адрес, вот почему выглядел растерянным и встревоженным, когда увидел ее на пороге своей квартиры. И в комнату бросился первым, хотел, видно, спрятать сигареты. Понимал, что Лариса обратит на них внимание – он ведь при ней не курил вовсе. А когда та подумала, что пачка принадлежит хозяевам, расслабился, успокоился, даже острить стал и как ни в чем не бывало пошел в душ. Господи, да он мог сбить девочку и даже не осознать этого, если находился в тот момент под кайфом. Или забыть обо всем начисто. Конечно, он еще не законченный наркоман, сильной привязанности к анаше у него нету. Но судя по частоте его отлучек, которая возросла в последние недели, она, эта привязанность, не за горами.

Лариса вдруг отчетливо представила себе лицо Павла и подумала, что знает наверняка, чтобы он сейчас сказал ей. Она даже отчетливо услышала его голос, обращенный к ней: «Поздравляю, дорогая! До сего момента ты была просто шлюхой, да, да, не спорь, шлюхой. Ты за год сменила пятерых мужчин, ты ложишься в постель с человеком, которого знаешь не более трех часов. Ты готова публично раздеваться на сцене, обниматься, целоваться, принимать откровенные позы. Но это – цветочки. Ты связалась с наркоманом, дорогая, а это уже проторенная дорожка. Она ведет к одному концу. Ты знаешь, к какому…»

Лариса тряхнула головой, прогоняя видение, которое было до ужаса ярким. Да, она связалась с Глебом! А раз связалась, то пойдет до конца, приняв его таким, какой он есть, – наркоманом, преступником, вруном. Что делать, если он достался ей таким, а не другим, каким хотелось бы? Наверное, все еще можно выправить, ведь не окончательно же он увяз в этом дерьме, существуют клиники, врачи, у нее есть кое-какие деньги, в крайнем случае можно будет взять в долг у Павла, только в долг, хоть бы и под проценты!

А может, и лечения никакого не потребуется. Главное, не рисовать все сразу в черных красках, не поддаваться эмоциям.

Хлопнула дверь ванной. Лариса вздрогнула и выпрямилась в кресле, продолжая держать в руках надломленную сигарету.

На пороге комнаты показался Глеб. Лицо его порозовело, движения стали более скоординированными.

– Ого, – он окинул восхищенным взглядом прибранную комнату. – Как здорово стало. Приходи убираться каждый день, из тебя выйдет неплохая горничная.

– Похоже, так и будет, – сухо проговорила Лариса.

– Как? – не понял Глеб. – Ты переквалифицируешься в уборщицы? Быть колоратурным сопрано тебе приелось?

– Нет. Я буду приходить сюда каждый день.

– Очень польщен, – он двинулся к Ларисе и остановился в нескольких шагах. Сигарету, зажатую в ее ладони, Глеб не видел, смотрел Ларисе в глаза и улыбался.

– Глеб, – она встала ему навстречу, – мне нужно поговорить с тобой. Это очень серьезно.

– Ты меня пугаешь, – он округлил глаза. – Так обычно говорят женщины, когда тест на беременность дает положительный результат. Я пока еще не готов становиться прилежным отцом, – Глеб попытался обнять Ларису за талию, но она увернулась от его рук.

– Прекрати. Я вовсе не собираюсь рожать от тебя. Во всяком случае, сейчас.

– Значит, все-таки собираешься в скором будущем? – Он поймал ее сжатую в кулак ладонь, осторожно разогнул пальцы. Лариса не сопротивлялась. – Что там у тебя? Ножик? Решила зарезать меня из ревности?

– Решила, – Лариса подняла ладонь с сигаретой вверх. По тому, как мгновенно окаменело лицо Глеба, как забегали его глаза, ей стало ясно, что она не ошиблась.

– Ну и что, хозяйские это сигареты? – Она в упор смотрела на него.

– Да. – Голос его звучал не очень уверенно, но вполне спокойно.

Брось, Глеб. Я не маленькая глупая девочка. Мой бывший муж крупный предприниматель, имеет широкий круг знакомств. У меня была хорошая школа жизни.

– С чем тебя и поздравляю, – насмешливо произнес Глеб. – Что же ты проходила в своей школе?

– Всякое. И кое-что о людях, которые, желая достичь нирваны, набивают в сигареты без фильтра совсем безобидную на первый взгляд траву. На первый взгляд безобидную. Я видела однажды, как от этой безобидной вещицы едва не погиб человек.

– Ты думаешь, я курю эту гадость? – изумился Глеб, беря из Ларисиных рук сигарету и нарочито внимательно разглядывая ее.

– Я в этом не сомневаюсь. Здесь стоит специфический запах. И у тебя вид соответствующий.

– Ладно, – он подошел к дивану, сел, откинувшись на спинку. – Да. Что дальше?

– Ничего, – она уселась рядом, положила руку ему на плечо. – Ничего. Просто я не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое. Наверное, мне слишком хочется спеть с тобой еще одну оперу. Или две. Словом, как можно больше.

– Какой трагический тон, – Глеб презрительно скривил губы. – Кажется, ты увлеклась ролью.

Лариса вздрогнула, как от удара.

– Почему трагический? Разве я что-то сказала неверно? Разве ты не понимаешь, что нужно покончить с этим, и немедленно. Принять все возможные меры! Глеб! Я ведь серьезно, я боюсь за тебя!

Ой! Теперь это сцена из мексиканского сериала! «Остановись, Хуан-Антонио, прошу тебя, не делай этого! Не делай, а то пожалеешь!» Ларискин, перестань. В этой травке, как ты сама только что сказала, нет ничего вредного. Ее курят тысячи людей, и они абсолютно здоровы и счастливы. Я просто расслабляюсь от запредельной нагрузки, а то недолго сойти с ума от работы в вашей «Опере-Модерн». И еще, хочу тебя предупредить. У меня было, как говорят, тяжелое детство, я шибко нервный стал от скандальчиков, которые мамаша закатывала отцу, а он ей. Так вот, с тех пор не могу терпеть, когда со мной говорят «серьезно», требуют срочно пересмотреть свое жизненное кредо, смотрят печально и укоризненно. У меня на все это аллергия. Зачем портить то хорошее, что было в наших отношениях?

– Это ты называешь хорошими отношениями? – Лариса как ужаленная отдернула руку, отстранилась от Глеба. – Я должна сидеть одна и знать, что ты где-то валяешься обкуренный, то ли дома, то ли в другом месте! Ждать, пока в один прекрасный день ты не явишься на репетицию вовсе и тебя приволокут в морг! Мило улыбаться и не сметь сказать ни слова, потому что у тебя, видите ли, аллергия на семейный сцены, а попросту говоря, на любые человеческие эмоции и чувства! Не кажутся ли тебе несколько односторонними такие чудесные отношения?

– Лар, не усложняй! – Глеб лениво развалился на диване. – Мне эти отношения нравились, тебе, по-моему, тоже.

В его голосе не было ни агрессии, ни гнева, и Лариса поняла, что он вовсе не желал обидеть ее или унизить. Да и вообще, понимает ли Глеб до конца, что говорит? Его затуманенный наркотиком мозг вряд ли до конца прояснился даже после душа.

Она постаралась взять себя в руки.

– Ладно, не буду. Но ты мне должен обещать…

– Я ничего тебе не должен.

Он сказал это спокойно, даже с оттенком добродушия, но его слова больно резанули Ларису по сердцу.

Он ничего не должен! А она? Она должна? Должна лгать Бугрименко, выкручиваться перед ним, глядеть в исступленные глаза Веры Коптевой, жить в постоянном страхе, ощущая, что за ней непрерывно следят чьи-то неумолимые глаза!

Нет, довольно! С нее хватит! Лариса вскочила.

– Счастливо оставаться, – холодно и презрительно проговорила она, – я ухожу.

– Напрасно, – он продолжал сидеть все в той же позе, не делая ни малейшей попытки остановить ее, задержать, и это усилило ту боль, которая и так рвала Ларису на части. – Лучше оставайся. Мы могли бы отлично провести время.

Она сделала шаг назад и почти физически ощутила, как противится уходу ее тело. Оно стремилось обратно, на диван, в объятия Глеба, не желая поддаваться голосу разума, не принимая во внимание то, что он подлец и преступник. Ларису охватил гнев: на себя, за безволие, на Глеба, имеющего над ней такую власть, на Бугрименко, истерзавшего ей душу, на Лепехова, который затеял эту проклятую постановку Верди. На весь мир.

– Надеюсь, – язвительно проговорила она, – после премьеры я никогда больше не увижу твою наглую физиономию! Никогда!

– Л арка, – Глеб насмешливо прищурился, – а ты, оказывается, истеричка. Вот не думал.

Все. Это был предел. Та маленькая капля, которая сточила камень, твердый камень Ларисиного терпения и сострадания Глебу. В этот момент они, терпение и сострадание, окончились. Исчезли без следа.

– Я не истеричка, – Лариса почувствовала, что задыхается, и понизила голос почти до шепота, – и ты сейчас узнаешь, насколько я не истеричка. Весь наш дурацкий разговор – ведь я не за этим вовсе ехала сюда.

– А зачем?

– Я хотела обсудить с тобой день нашего знакомства.

– В деталях? – усмехнулся Глеб.

– Напрасно смеёшься. Я говорила тебе, почему опоздала. Ведь говорила?

– Да. Кажется, попала в аварию.

– Не совсем так. На моих глазах машина проехала на красный свет и задавила насмерть ребенка. Так вот. Я хочу описать тебе эту машину. Серебристо-серый «опель» с антенной сзади и зеленым крабом, висящим на лобовом стекле. Это еще не все. Я хорошо разглядела и водителя. Худощавый длинноволосый брюнет.

Лариса перевела дух. Глеб молча, во все глаза смотрел на нее и не говорил ни слова.

– Молчишь? – устало произнесла Лариса. – Правильно. Что можно на это ответить. Это ты. Ты – убийца, Глеб. Ты убил ребенка.

– Да ты… ты, – он вскочил с дивана и закричал так, что Ларисе показалось, у нее лопнут барабанные перепонки. – Ты с ума сошла! Думай, что несешь!

– Я думала. Три недели я молчала об этом, три недели! С тех пор как увидела твой автомобиль, точь-в-точь такой же, как тот, и даже свежевыкрашенный в месте столкновения. Я молчала, хотя видела ссадину у тебя на лбу. Ты говорил, что ударился о дверцу шкафа, но на самом деле ты ударился о руль. Я видела, как это произошло. Ты не был у следователя. Тебе не приходилось лгать, покрывая другого человека. Ты не видел лица матери погибшего ребенка. Я пыталась тебя спасти, потому что… потому что слишком дорожила тобой. Но даже если я спасу тебя сейчас, в дальнейшем тебя ждет или могила, или тюрьма. Это единственный исход жизни, которую ты собираешься вести.

– Чушь какая-то, – в лице Глеба не было ни кровинки. Смуглое от природы, оно теперь стало желтоватым – Чушь. Говорю тебе, «опель» стоял в гараже у механика. В тот самый день. И накануне тоже.

Хочешь, можем съездить к парню, который занимался ремонтом, он подтвердит тебе.

– Механику можно заплатить за молчание.

– Дура! Зачем мне ему платить, если я не делал этого? Как ты могла подумать на меня такое?

– На кого же еще думать, если все сходится. – Лариса внезапно ощутила сильную усталость. У нее нет больше желания спорить с ним, что-то доказывать. Из нее выжали все соки.

Уйти отсюда. Глеб ни в чем не признается, это ясно. Она не найдет в нем союзника и друга. И предать его она тоже не сможет. Значит, ей предстоит продолжать нести одной ту ношу, которую она взвалила себе на плечи.

– Желаю тебе не сойти с ума, – тихо проговорила она, оборачиваясь, чтобы выйти из комнаты.

– Пошла ты! – пробормотал Глеб и повалился на диван. Жалобно скрипнули пружины. Лариса, не обернувшись, вышла в прихожую, открыла входную дверь. Позади было тихо. Глеб не встал с дивана, не побежал за ней, ничего не крикнул вслед.

Лариса на мгновение замерла, потом резко хлопнула дверью. Медленно, точно на костылях, спустилась с пятого этажа, подошла к «ауди», все еще ожидая, что, может быть, он окликнет ее в окно. Но окно было пустым, и в нем колыхалась на ветру линялая розовая шторка.

Лариса села за руль и включила зажигание.

 

19

Едва Лариса въехала во двор, она тотчас же увидела выходящую из своего подъезда навстречу ей Милу. Заметив подругу, та радостно замахала рукой:

– Привет! Где это тебя носит? Ты же говорила, что будешь заниматься уборкой.

«Я ею и занималась, – подумала Лариса, закрывая машину. – Правда, не в своей квартире. И напрасно».

– Ездила по делам, – сказала она вслух.

– А я в гости к тебе намылилась, – Мила потрясла полиэтиленовым пакетом, в котором угадывалась бутылка. – Настроение отвратное. Не посидеть ли нам, подруга, чисто женской компанией? Авось мне и полегчает.

«А что? – вяло подумала Лариса. – Может быть, сейчас это как раз то, что мне необходимо. Во всяком случае, лучше с Милой опрокинуть стаканчик-другой, чем сидеть весь вечер в пустой квартире и в подробностях вспоминать недавнюю сцену в доме у Глеба».

– Что у тебя там, вино? – Она подозрительно покосилась на пакет.

– Что ж я, идиотка? – обиделась Мила. – Водка. Причем отнюдь не дешевая. «Смирновская».

Разговор подруг совсем не вязался с их внешним видом и мог показаться странным на первый взгляд. Но все объяснялось просто: от вина у вокалистов сильно садились связки, поэтому в певческой компании предпочитали водку как можно более чистую и потому дорогую.

– Ладно, – скомандовала Лариса, – пошли, посидим.

Они поднялись в квартиру, оперативно накрыли стол на кухне, разлили «Смирновскую» по стопкам.

– За что пьем-то? – Лариса окинула подругу взглядом. Глаза потухшие, уголки рта опущены, волосы лежат кое-как. Похоже, настроение у Милы действительно отвратное. Но что же тогда сказать про нее саму?

– А, – махнула рукой Мила, – не знаю. За счастье сто раз пили, не приходит оно все равно, счастье это дурацкое. За себя, любимых, единственных, молодых и красивых!

– За это тоже пили, – возразила Лариса, но Мила уже лихо опрокинула стопку и тут же наполнила ее вновь. Лариса поколебалась и последовала ее примеру.

– Вот так, – Мила изящно, двумя пальцами взяла из вазочки шоколадную конфету. – Теперь за то, чтобы все мужики, сколько их есть на свете, сию же минуту сдохли!

Лариса поперхнулась горькой жидкостью, закашлялась до слез, глянула на Милу с изумлением.

– Что смотришь? – усмехнулась та. – Ты их любишь, что ли, мужиков? Да? А я – ненавижу.

– Я тоже ненавижу, – твердо сказала Лариса. Правильно. Так и надо. Скольких мужчин она знает, и все они принесли ей лишь боль. Павел, предавший ее, не сумевший понять, увидеть в ней человека. Бугрименко, коварно следящий за ней, заманивающий в ловушку. Глеб, не оценивший, на какую жертву ради него она пошла. А ведь были еще и другие, те, о которых не осталось никаких конкретных воспоминаний, кроме воспоминания об их ничтожности. Мила, безусловно, права.

– Ненавижу! – громко повторила Лариса и решительно допила стопку.

Теперь уже Мила смотрела на нее с недоумением.

– А ты-то что? Ты же у нас счастливица, добиваешься всего, чего хочешь. Это меня жизнь все больше мордой об стол колотит, а тебя по головке гладит. Не так?

Лариса усмехнулась с горечью. Никак нельзя сказать, что, подсунув ей Глеба, судьба погладила ее по головке. Вернее, сначала ей так и казалось. Сначала. До того момента, как…

– Нет, Мила, это не так. Мне тоже достается.

– Да ну! Неужели наш милый мальчик стал изменять? Ты подумай, и месяца не прошло! Вот сволочь!

Мила осушила уже третью стопку, и ее заметно повело. Глаза заблестели, на щеках вспыхнули два красных пятна, речь стала сбивчивой, голос – неестественно громким. Лариса видела ее в таком состоянии не в первый раз и знала, что подвыпившую подругу тянет на сквернословие и брань.

– Ну-ка, расскажи, с кем ты его застукала? – Мила подвинула табуретку поближе к Ларисе. – Давай, не стесняйся. Кто-нибудь из наших?

– Да нет, – покачала головой Лариса. – Не в этом дело.

– А в чем? – искренне удивилась Мила.

Действительно, кому в голову может прийти, какие у Ларисы проблемы с Глебом? Такое в страшном сне не привидится.

Лариса почувствовала, как в груди нарастают отчаяние и боль. Почему Мила так быстро хмелеет? Почему ей, Ларисе, ничуть не становится легче, а только противно гудит голова, точно через нее пропустили высоковольтный провод?

Что она может объяснить Миле? Ведь нельзя даже заикнуться о том, в чем замешан Глеб. Мила хоть и подруга, а только кто ее знает? Вдруг она сочтет своим долгом выдать милиции преступника, виновного в смерти девочки? Ведь Глеб ей никто, с какой стати она станет жалеть его? А о том, что он значит для Ларисы, Мила вряд ли догадывается. Наверняка думает, что это очередное, кратковременное увлечение подруги.

– Так в чем же дело? – настойчиво переспросила Мила.

– Ни в чем, – коротко бросила Лариса. – Давай не будем об этом. Лучше расскажи, чем тебе самой так досадили мужики? Очередной роман закончился обломом?

Мила подавленно молчала, глядя в свою рюмку.

– Прости, – Ларисе стало неловко за свою невольную грубость. – Я даже не заметила, что у тебя новое увлечение.

– Где тебе заметить! – язвительно проговорила Мила. – Ты так увлечена своими делами, что ничего вокруг себя не видишь!

Внезапно Ларисе показалось, что Мила не так уж и пьяна и в ее словах заключен какой-то двойной смысл. Зеленоватые, чуть вытянутые к вискам глаза Милы смотрели на Ларису внимательно, пристально и со странным выражением. Кажется, это было осуждение, но Лариса могла поклясться, что причиной того, за что сердилась на нее Мила, было вовсе не ее безразличие к новому роману подруги. Причина была другой, гораздо более важной и серьезной.

Ларисе на мгновение вспомнилось окаменевшее лицо подруги в зеркале гримерки. Неужели Мила тоже что-то скрывает от нее? Простая, своя в доску Мила? Не может быть. Но что тогда значит этот странный взгляд и непривычно холодный тон Милиного голоса?

– Прости, пожалуйста, – повторила Лариса. – Я действительно так замоталась, что перестала глядеть вокруг себя. Не хочешь мне рассказать о своих проблемах?

– Представь себе, нет, – резко проговорила Мила. – Так же, как не хочешь это сделать ты.

«Если бы она знала, что наши проблемы нельзя сравнивать!» – с тоской подумала Лариса, чувствуя, как между ней и Милой нарастает отчуждение. Нечего сказать, посидели! Того и гляди, вспыхнет ссора, первая с момента их дружбы. Или сегодня день такой особенный, повышенно конфликтный?

– Я хочу, но не могу, – мягко возразила Лариса, пытаясь разрядить обстановку.

– Ну а я могу, но не хочу, – глаза Милы сердито сверкнули и тут же погасли. – Извини, кажется, я перебрала лишку. Так и тянет пособачиться.

– Ничего, – Лариса через силу улыбнулась. – Иногда пособачиться полезно. Выпускаешь желчь, накопившуюся внутри.

– Хорошо, что ты все правильно понимаешь. – Мила поглядела на часы. – Ого! Похоже, надо сматываться. Я ведь заскочила на часок, не более. Дома дел вагон и маленькая тележка.

– Ты доедешь-то до дому? – забеспокоилась Лариса, глядя, как Мила на нетвердых ногах направляется в прихожую.

– Да что мне сделается? – бодро ответила та и, пошатнувшись, ухватилась за дверной косяк.

– Я бы тебя подбросила, но в таком виде за руль нельзя, – вздохнула Лариса.

– Не бери в голову, – Мила уже натягивала туфли. – Я до своей квартиры добираюсь из любой точки Москвы и с закрытыми глазами. Чао!

Она кивнула Ларисе, и той опять показалось, что взгляд у Милы трезвый и укоризненный. В этот самый момент ей стало совершенно ясно, что Мила приходила сюда не случайно. Она что-то хотела сказать ей, что-то очень важное и нужное. Но не сказала. Не смогла или… не захотела. Об этом остается лишь гадать.

– Чао, – Лариса махнула Миле рукой на прощанье. Закрыла за ней дверь, вернулась на кухню, включила чайник.

Гнева на Глеба уже не было. Он то ли частично выдохся под влиянием выпитого, то ли просто Лариса не могла долго злиться на него. На смену гневу пришло сожаление. Зачем она сорвалась, не сдержала себя? Глеб, в сущности, не сделал ничего плохого по отношению к ней, просто отстаивал свое право быть таким, какой он есть. Ведь и она, Лариса, боролась за это право, боролась с Павлом, родителями, друзьями, соседями.

Стоп! О каком праве она говорит. Она забыла о Леле Коптевой, которую Глеб, следуя своим пристрастиям, вычеркнул из жизни, не испытав при этом ни малейшего раскаяния! Неужели она готова простить ему это?

Она была готова. Она презирала себя, но с каждой минутой все яснее осознавала, что Глеб нужен ей любым. Пусть даже употребляющим анашу, пусть не сознающимся в своем преступлении, исчезающим, врущим. Любым!

Надо вернуть его. Позвонить. Сказать, что она жалеет, что так вышло.

Как только Лариса выговорила про себя эти слова, ей сразу стало на удивление легко. Тяжесть, давившая на нее весь день, прошла, совесть, растревоженная разговором с Бугрименко и Верой Коптевой, уснула. Лариса в который раз за день набрала телефон Глеба. Он должен ответить, трубка в его квартире больше не валяется на полу. Лариса подняла ее и вернула на место.

Раздались длинные, тягучие гудки. Нет дома? Куда он исчез? А вдруг Ларисины слова вывели его из себя? Что могло прийти ему в голову в таком состоянии?

Лариса дрожащей рукой набрала мобильный, заранее зная, что ответа не будет. Она не ошиблась. Телефон молчал.

Идиотка! Что она наделала! Как можно было оставлять Глеба одного, всерьез принимать его слова, обижаться на него! Ведь он просто больной человек, отчаянно нуждающийся в ее помощи. И вместо этого она явилась к нему, точно судья, обвиняла, требовала признаний!

Теперь остается лишь надеяться, что ничего страшного не произошло, и ждать завтрашнего дня.

Лариса ушла в спальню, легла на кровать, не расстилая ее. Невыносимо болела голова, во рту было противно и сухо. Как она завтра будет петь? Как вообще встанет и выйдет из дому?

Она прикрыла глаза. Не нужно ни о чем думать. Нужно постараться уснуть. Она увидит Глеба на репетиции, поговорит с ним, все объяснит…

Постепенно мысли смешивались в Ларисиной голове, теряя ясность, перед глазами возникали причудливые картины, никак не связанные с событиями минувшего дня.

Она не могла определить, сколько пролежала в этой полудреме, может, час, а может, и все три. В чувство ее привел телефонный звонок, прогремевший над самым ухом.

«Глеб!» – сонной одури как не бывало, Лариса вскочила, схватила трубку.

– Да, я слушаю!

– Ну, здравствуй, сучка!

Лариса вздрогнула, рука, державшая трубку, дернулась, чтобы опустить ее на рычаг. Но не опустила, замерла, продолжая сжимать ставшую сразу горячей и мокрой пластмассу.

Мужской голос, который она только что услыхала, был низкий, чуть хрипловатый и отдаленно знакомый. Но где именно Лариса его слышала, она понять не могла.

Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Ждала меня? – В трубке раздался приглушенный, низкий смешок. – Еще бы! Интересуешься, что за негодяй сбил несчастную малышку? Хочешь восстановить справедливость? Ну, чего молчишь, точно язык проглотила?

Лариса услышала шум своего дыхания и осторожно сглотнула. Боже мой! Кто это?

– Вот что я тебе скажу, красавица! Не вздумай влезать в это дело, не то судьба обойдется с тобой крайне несправедливо. Тебе ясно?

Лариса продолжала молчать, изо всех сил сжимая трубку побелевшими пальцами.

– Ясно? – громче повторил голос. – Я думаю, что да. Запомни, ты ничего не видела. Ни машины. Ни краба. Ни-че-ro! Усвоила? Вот и славно! А чтобы тебе не было скучно, дорогая, я буду позванивать. Гуд бай! – Голос одновременно ласково и зловеще протянул, точно пропел последнее слово.

Она так и стояла, слушая гудки, точно приросшая к трубке, не в силах пошевелиться, опустить онемевшую руку. Не в силах глубоко, полной грудью, вздохнуть.

Напрасно она думала, что происходящее с ней – кошмар. Нет, все, что было до этого момента, являлось лишь прелюдией к настоящему, все поглощающему ужасу. Ужасу, от которого нет спасения.

Кто это мог звонить? Голос явно изменен, но все равно Лариса смутно узнает некоторые интонации. Кто, откуда мог узнать про машину с крабом? Ведь она ни одной живой душе не говорила про это. Разумеется, кроме милиционеров и Глеба.

Но это не может быть Бугрименко. Какой бы он ни был хитрец, он все же представитель закона, имеет милицейский чин, погоны. Нет, Бугрименко не стал бы действовать такими методами, даже если бы хотел уличить ее во лжи. Кроме того, говорит следователь с заметным украинским акцентом, который не затушуешь. А в голосе того, кто только что звонил Ларисе, нет ни намека на малороссийский акцент. Но кажется… есть оканье.

Лариса без сил опустилась на кровать. Глеб? Нет, не может быть! Он не способен на такое. Но кто еще? И почему именно сегодня, тогда, когда она раскрыла перед ним карты, признавшись, что видела его за рулем «опеля»? Испугался, что Лариса донесет на него?

Неужели Глеб мог так с ней разговаривать? Неужели она совсем не знает его? Кто он на самом деле? Жалкий наркоман или хладнокровный, владеющий собой убийца, валяющий дурака, заставляющий ее плясать под свою дудку? И этого человека она впустила в свою жизнь, мечтала о нем дни и ночи, готова была сказать ему самые сокровенные, самые прекрасные слова на свете!

Лариса не заметила, как по щекам у нее текут слезы. Ее бил озноб, голова раскалывалась от ставшей запредельной боли.

Что с ней происходит? Она попала в какую-то заколдованную, запутанную ловушку, из которой нет выхода. И некому ей помочь. Она одна, снова одна на всем белом свете, заплутавшая во тьме иллюзий, потерявшая ощущение реальности.

Вокруг лишь мгла, отчаяние, безнадежность. И страх, невыразимый, подавляющий страх.

Она положила трубку на рычаг, легла на кровать и долго беззвучно плакала в подушку. Так долго, пока не заснула прямо в одежде, на неразобранной кровати, поверх атласного покрывала.

 

20

Как ни удивительно, но в семь утра следующего дня Лариса проснулась безо всякого будильника, вполне выспавшаяся и в меру свежая. Даже голова перестала болеть, лишь осталось легкое ощущение тяжести в затылке.

Лариса не спеша приводила себя в порядок после ночи, проведенной в одежде, чувствуя полное отсутствие каких-либо мыслей, будто за время сна из ее сознания начисто стерся некий эмоциональный пласт.

Она не представляла себе, как явится в театр, встретится с Глебом, что скажет ему, сможет ли бок о бок с ним сыграть свою роль в предстоящем прогоне. Впрочем, нет, роль она должна сыграть. Что бы ни было, должна. Хоть землетрясение, хоть потоп! Ведь Джильда – ее голубая мечта, нашедшая реальное воплощение. Лучше не думать ни о чем, кроме своей партии и музыки Верди.

Лариса, встряхивая мокрыми после душа волосами, зашла на кухню. Неубранная с вечера еда, оставшаяся от их с Милой посиделок, засохла на тарелках и имела весьма непрезентабельный вид. Лариса бодро составила посуду в мойку и повернула кран. Вода потекла микроскопической струйкой. Лариса в досаде крутанула кран до предела, и тут ей в лицо неожиданно брызнул неуправляемый водяной поток. Она испуганно закрыла вентиль, вспомнив, что уже неделю собирается пригласить сантехника. Очевидно, по возвращении из театра надо будет все же сделать это. Как бы ни было ей страшно и муторно после вчерашнего, жизнь-то продолжается. И посуду мыть надо, ничего не поделаешь.

Лариса вздохнула, сложила тарелки стопкой, поставила на них сверху рюмки и унесла все это хозяйство в ванную. Там под струей воды она смыла с фарфора пищевые остатки, затем перетерла посуду полотенцем и вернула на место, в горку.

Далее с полки рядом был извлечен фен и им высушены волосы. Ярко-красный топик и ослепительно белая юбка – то, что идеально подходит для сегодняшнего дня. Никаких полутонов, никаких мрачных или робких оттенков! Лариса секунду подумала, затем распаковала новый косметический набор, купленный давно, но все ждавший своего срока. Долго гримировалась, тщательно, по нескольку раз проводя линии у глаз и по краям губ, пока не увидела в зеркале идеально гладкое, персикового оттенка лицо с большими, выразительными глазами.

Лицо было ослепительно красивым, но мертвым. Косметика ничего не смогла поделать. Лариса махнула рукой, спрятала набор в ящик трюмо и вышла во двор.

С каждым шагом к машине ей становилось все страшней, и она изо всех сил сопротивлялась этому страху, старалась не подчиниться ему, не допустить, чтобы он проник внутрь ее, сковал, поработил.

Щелкнула клавиша магнитолы. Оглушительно и весело грянул какой-то сингл. Лариса поставила громкость на полную мощь, стараясь отвлечься от каких бы то ни было мыслей.

Машина неслась по малолюдным улицам, из полуоткрытого окошка дул свежий ветерок.

Остановиться? Повернуть назад? Плевать и на репетицию, и на спектакль, лишь бы не видеть Глеба, не встретиться взглядом с его глазами, не прочесть в них тень страшного, неумолимого. Того, что слышала вчера по телефону.

Правая нога Лариса скользнула на тормоз и, не нажав его, замерла. Потом переместилась обратно на газ. Нет! Пути обратно уже нет. Пусть все будет, как будет. Она завернула налево, затем направо и затормозила у дверей театра.

На ступеньках стоял Артем и глядел на подъезжающую «ауди».

Ларисе вдруг показалось, что она не видела его целую вечность, хотя не далее чем позавчера они почти полдня провели на сцене вместе. Просто весь последний месяц Лариса почти не замечала окружающее, а сейчас внезапно опомнилась, с удивлением вглядываясь в знакомые, но немного забытые лица.

Артем подождал, пока она закроет машину и подойдет поближе.

– Привет.

Привет, – это было первое слово, которое Лариса произнесла вслух с того самого момента, как вчера схватила телефонную трубку. Голос оказался севшим и надтреснутым. Артем слегка нахмурился, но ничего не сказал. Вместе они вошли в фойе, молча поднялись на второй этаж.

Перед входом в зал страх надвинулся на Ларису с новой, удвоенной силой. Стоящий рядом Артем показался ей вдруг единственным спасением. Ларисе отчаянно захотелось, чтобы он заговорил с ней, спросил, что с ее голосом, или хотя бы поинтересовался, все ли у нее в порядке. Раньше он делал это довольно часто.

Теперь Артем молчал и уже собирался толкнуть вперед тяжелую дверь. Сейчас они войдут в зал, разойдутся по своим местам за кулисами. И Лариса останется наедине с преследующим ее кошмаром.

Она безнадежно опустила голову.

Артем вдруг остановился на пороге зала, потянул назад полуоткрытую дверь.

– Лара.

Лариса вздрогнула. В обычно спокойных, серых глазах Артема на мгновение вспыхнула тревога, будто он услышал Ларисин безмолвный, отчаянный крик о помощи.

– Лара… ты… – он замялся, точно ожидая, что она заговорит первой, скажет ему все то, что он прочел в ее взгляде.

Но на Ларису точно столбняк нашел. Не находилось слов, не было сил начать, вымолвить хотя бы звук. Если бы он спросил! Почему он замолчал, почему!

– Ты… – голос Артема неуловимо изменился, точно он принял нужное решение. – Ты будешь петь каденцию в нашем дуэте? Я имею в виду вторую картину.

Лариса почувствовала, как тает ее последняя надежда. Надежда на понимание и спасение. Что ж. Так даже лучше. Она бросилась в свою страсть, как в омут, с головой, ни с кем не посоветовавшись, никого не спросив. И отвечать за все будет одна.

– Буду, – твердо проговорила она, слыша вновь обретенные чистоту и звучность голоса.

Эту каденцию, небольшой, колоратурный вокализ в окончании дуэта, Лариса придумала сама, еще в самом начале репетиций Верди, и рискнула показать свое сочинение Лепехову. Тот остался очень доволен и убедил ее исполнить на премьере дуэт в своей редакции. Сначала Лариса смущалась, но потом освоилась и стала петь каденцию на каждой репетиции. В последнюю неделю у Ларисы в вокализе что-то разладилось, перестали браться верхние ноты, и она стала подумывать, чтобы пропеть дуэт с Артемом в том виде, какой он имел изначально. Однако окончательного решения Лариса так и не приняла. До этой самой минуты.

– Точно буду, – повторила она и, не дожидаясь, пока Артем откроет перед ней дверь, толкнула ее сама и вошла в зал.

Ничего не случилось. Не сверкнула молния, не грянул гром, она не упала замертво. Глеб стоял прямо перед ней у самой сцены и улыбался, приветливо и лучезарно. Улыбался ей. И смотрел прямо на нее, не сводя ласковых, темных глаз.

Ошибка? Выдумка? Бред? Но тогда кто? Кто?!

Лариса не спеша подошла, положила руку на обитый бархатом бортик сцены.

– Отлично выглядишь! – Глеб едва заметно скользнул взглядом вокруг и снова перевел его на Ларису. – На все сто! Тебе идет красный цвет.

Я его терпеть не могу, – холодно проговорила Лариса, стараясь неуловимо проследить за тем, кого пытался поймать глазами Глеб в набитом артистами и музыкантами зале. Но сделать это было невозможно. Кругом сновал народ, каждый был занят своим делом, никто не обращал на них ни малейшего внимания.

– Послушай, – Глеб понизил голос, – мне очень стыдно за вчерашнее. Ей-богу, это правда!

«За какое вчерашнее?» – едва не вырвалось у Ларисы, но она продолжала молчать, спокойно и выжидающе глядя на Глеба.

– Я знаю, я вел себя, как последняя свинья, – он обнял ее за плечи. Сначала осторожно, потом, не встретив сопротивления, уверенней. – Пожалуйста, прости. Давай все забудем. Просто ты явилась без предупреждения, наговорила всяких сверхъестественных вещей… Ну сама подумай, похож я на убийцу ребенка? – Он жизнерадостно улыбнулся. У Ларисы по спине прошел холодок.

Оборотень. Как тот юноша из старинной легенды, который днем бывал милым и обаятельным, а по ночам превращался в огромного белого волка и подстерегал на дороге все новые жертвы. Чего он хочет от нее? Молчания? Но ведь она ясно дала понять ему, что не собирается заявлять в милицию о том, что знает. Или он все-таки не понял? Не поверил? Решил подстраховаться на всякий случай.

– Так ты меня прощаешь? – прошептал Глеб ей в самое ухо. – А, Ларискин?

– Да, – едва разлепив пересохшие губы, выдавила Лариса.

– Это хорошо, – обрадовался он и снова поспешно скользнул взглядом по залу. Видимо, на этот раз он заметил кого-то, потому что поспешно отодвинулся от Ларисы на некоторое расстояние. – Ладно. Сейчас пора готовиться к прогону, а после поговорим. Я сегодня вечером намерен тебя навестить. Не против?

Увидим, – сухо пообещала Лариса. Ей внезапно показалось, что кто-то пристально смотрит прямо на нее. Ощущение было не новым. После встречи с Бугрименко оно возникало уже бог знает в какой раз.

Она быстро обернулась. Никого. Чуть поодаль от сцены Мила о чем-то оживленно спорила с Саприненко. У левой кулисы тихонько беседовали Артем и Женька Богданов. Прямо из центра зала на Ларису задумчиво глядел Лепехов, теребя короткие, жесткие усы.

– Давайте начинать, – крикнул он, встретившись с Ларисой глазами.

Труппа послушно поползла за кулисы. Осветители включили прожекторы. Музыканты в оркестровой яме затянули нестройное и заунывное «ля».

Лариса спохватилась, что, придя почти позже всех, не успела переодеться, но, вспомнив, что Лепехов в последнее время больше не настаивает на каждодневной репетиции в костюмах, махнула рукой. Завтра еще прогон, уже настоящий, генеральный. Завтра она и отрепетирует при полном параде. А сегодня – не это главное.

Ей казалось, что она стала машиной. Послушной, умной машиной, идеально верно и правильно отрабатывающей нужные движения, знающей, где ей вступить, какой сделать жест, как взять дыхание.

Она касалась Глеба своим телом, изображала трепет в его объятиях, подставляла губы для поцелуев и… ничего не чувствовала. Это напоминало наркоз, при котором оперируемая часть плоти не чувствует боли, а лишь противно немеет. Лариса дала себе установку победить владевший ею страх перед Глебом, и страх умер под натиском воли. Но вместе с ним умерло еще что-то, ценное и жизненно важное, обратив Ларису из человека в робота.

Так прошли почти четыре часа репетиции, идущей с небольшими перерывами. Она спела все, вплоть до каденции, чисто, идеально чисто и точно, как, пожалуй, не пела никогда.

Наконец, мертвую Джильду вынесли в мешке, Риголетто пропел над ее телом свою последнюю, трагическую арию, оркестр взял заключительный аккорд. На сцене наступила тишина.

Лариса оперлась на руку Артема и поднялась, в ожидании глядя на Лепехова. Тот казался мрачным и угрюмым, каким его редко видели певцы.

– Ну что, как? – подал голос Саприненко.

– Скверно, – лаконично ответил Лепехов.

– Почему? – изумился Богданов. – По-моему, солисты пели грандиозно. Особенно Лара. Кажется, она сегодня решила заткнуть за пояс Монсерат Кабалье. Фантастическая техника.

– Верно, – согласилась Мила.

– На черта мне нужна ее техника! – неожиданно взорвался Лепехов. – Я вас спрашиваю, зачем мне эта говенная техника, если за ней совершенно отсутствует душа! Лара, милая, ты что, нездорова сегодня?

– Здорова, – едва слышно проговорила Лариса, мечтая провалиться сквозь деревянные подмостки. Лепехов прав, абсолютно прав. Глупо было надеяться, что он не заметит ее состояния, польстившись на безукоризненное звучание вокала. Опера – это не только вокал, это еще и театр.

– А по-моему, больна, – отрезал Мишка и сокрушенно взялся за голову. – Ну как же так! На предпоследней репетиции! Что с тобой случилось? Ведь ты играла гениально, пела точно жила! Я нарадоваться не мог, не верил в собственную удачу, хвалил себя за то, как угадал с ролью. И что ты творишь? – Он обвел больными, круглыми глазами притихшую труппу, приблизился к сцене. – Я умоляю тебя, завтра так не поступай! Как угодно, но верни то, что было. Иначе у меня будет инфаркт. Или инсульт. Или и то и другое одновременно. Виновата в этом будешь ты. Поняла?

Лариса кивнула. Слова Лепехова не казались ей фарсом или оскорблением. Нет, она знала, что так и будет. Мишка вкладывал в «Оперу-Модерн» всего себя без остатка, и не дать на сцене ожидаемого им результата означало попросту загубить его. Во всяком случае, заболеть от огорчения Лепехов действительно мог. С ним такое иногда случалось.

– Все свободны, – устало объявил Лепехов. – Попрошу завтра собраться заранее, не забывайте, что это главная и последняя генеральная репетиция. На нее приглашено много людей, так что считайте, что это почти премьера, – едва договорив, он повернулся спиной к сцене, на которой стояли певцы, что выражало крайнюю степень режиссерского недовольства.

– Ну уж это положим, – тихо пробормотала за Ларисиной спиной Мила, имея, вероятно, в виду, что премьера все же отличается от репетиции, пусть даже и генеральной.

Лариса молча, ни на кого не глядя, побрела за кулисы. Ей хотелось дождаться, пока основная масса труппы разойдется, и только потом спуститься в зал. Она боялась, что придется с кем-то обсуждать адресованные ей лепеховские замечания, давать какие-то объяснения по поводу своего самочувствия и настроения. Делать все это она была не в силах.

Лариса остановилась в узком коридорчике, ведшем к лестнице вниз, в подсобное помещение под сценой. Здесь был полумрак, едва уловимо пахло пылью и папье-маше – рядом находилась комната для хранения реквизита.

Так опозориться! Довести до гнева Лепехова, тишайшего Лепехова, всегда тактичного и деликатного по отношению к ней! Но что она, Лариса, могла поделать, если даже приблизиться к Глебу для нее стало сущей мукой после вчерашнего?

Наверное, нужно было прислушаться к внутреннему голосу, советовавшему ей не ездить на репетицию. Как, черт возьми, можно петь партию с человеком, которого подозреваешь в совершении преступления и шантаже? О какой душе в исполнении может идти речь?

Чьи-то руки мягко обхватили Ларису за талию.

– Ты что удрала? – Это был Глеб. Неизвестно, как ему удалось подкрасться сзади так по-кошачьи неслышно. Он заглянул ей в лицо, улыбнулся ободряюще. – Расстроилась? Брось! По-моему, ты пела отлично, разве что несколько холодновато. Но это с каждым бывает. А Лепехов просто зажрался, вот и придирается. Поработал бы он с нашими примами в Нижнем, они бы ему показали душевное исполнение! Каждая весом в центнер, как пройдется по сцене, аж пол дрожит.

– Перестань, – Лариса аккуратно освободилась из его объятий. – Мишка абсолютно прав. Поезжай домой. Я устала.

– Я приеду вечером?

– Не стоит.

– Но почему? – искренне огорчился Глеб. – Я ведь соскучился! Почему мы стали все время ругаться?

– С чего ты взял, что мы ругаемся?

– Ну, здравствуйте, – он попытался снова обнять ее, и она отступила на шаг. – Ага, не ругаемся! А это как называется? Я все-таки приеду сегодня. Обязательно. И даже не вечером, а… прямо сейчас. Поехали вместе.

– Нет.

– Да что случилось? Все дуешься за вчерашний разговор, за сигареты эти несчастные? Сама говорила: не будь занудой!

– Я говорила о другом, – Лариса решительно отступила от Глеба еще на несколько шагов.

Ладно тебе пятиться! – Он досадливо махнул рукой. – Я же ничего не делаю, стою на месте, как телеграфный столб! Хорошо, не хочешь сегодня, давай увидимся завтра. Согласна?

– Не знаю.

– Значит, согласна, – подытожил Глеб. – Мой тебе совет – выспись как следует и ни одной минуты не думай о том, что сказал Лепехов. Ты в этой опере лучше всех. Пока! – Он повернулся, стремительно прошагал по коридору и скрылся за кулисами.

Лариса стояла не шевелясь, не зная, верить ли своим глазам. Что это, дьявольская игра или искреннее, естественное поведение? Как ей раскусить его, как избавиться от его власти?

«Ты в этой опере лучше всех!» – эти слова все звучали в ушах у Ларисы и были для нее самой прекрасной, самой лучшей на свете музыкой. Можно отбросить слова «в опере», и тогда останется «ты – лучше всех». Именно это слышала только что она в голосе Глеба. В нем были нежность и страсть – то, что не могло оставить ее равнодушной, то, что окрыляло, заставляя забыть про все страхи.

Она поколебалась еще мгновение и бегом бросилась по коридору. Быстрей, пока он еще в зале, пока не ушел! Пусть будет рядом, пусть никогда больше не уезжает, не оставляет ее одну!

Глеба в зале не было. Мила, сидя на стуле и раскрыв пудреницу, не спеша подкрашивала губы. Она перевела взгляд на появившуюся из-за кулис запыхавшуюся Ларису, затем выразительно посмотрела на дверь зала, но ничего не сказала.

– Подвезти тебя? – спросила Лариса, подходя к ней.

– Подвези, – охотно согласилась Мила. – Устала как собака, и ноги гудят. Ты не спешишь? – Она пристально взглянула на Ларису, пряча зеркальце в сумку.

– Нет.

Да он недавно только ушел, – не выдержала Мила. – Ты могла бы его догнать. Опять поцапались?

– Я не хочу его догонять, – сухо проговорила Лариса. – И вообще, кто тебе сказал, что я его разыскивала?

– А то по тебе не видно! – насмешливо протянула Мила и встала. – Вылетела из-за кулис на четвертой скорости, того и гляди, взлетишь!

– Просто я хотела кое-что сказать Лепехову, пока он не ушел, – соврала Лариса.

– Так Лепехов вон он, – ехидно заметила Мила и указала в дальний угол зала, где действительно, скрючившись и став почти незаметным, сидел Лепехов и слушал в наушниках на плеере запись репетиции.

– Прости, не разглядела! – невозмутимо пожала плечами Лариса, направляясь к двери.

– С каких это пор ты стала плохо видеть? – шагая следом, проворчала Мила. – И кстати, ты что, больше не хочешь ему кое-что сказать?

– Больше не хочу. Передумала.

– Ну-ну, – Мила взяла Ларису под руку. – Ладно, убедила. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Охотно, – Лариса невольно улыбнулась. С Милой можно было сталкиваться почти ежеминутно по причине ее большой охоты совать нос в чужие дела, но никогда эти стычки не перерастали в настоящую ссору, балансируя на грани безобидности.

Они спустились во двор, сели в машину, Лариса повернула ключ зажигания.

Дорогой Мила болтала по обыкновению, а Лариса больше молчала, преувеличенно внимательно следя за дорогой. Она в общем-то не жалела о том, что не успела догнать Глеба. Пусть он приедет завтра, как и обещал, а сегодня вечером ей действительно лучше всего побыть одной. Сосредоточиться на роли, подумать, как сделать так, чтобы завтра не повторилась сегодняшняя история.

Они подъехали к Милиному дому. Во дворе Сережка с компанией подростков увлеченно гонял мяч по футбольному полю. Вышедшую из машины мать он даже не заметил.

– Огромное мерси, что подкинула. – Мила чмокнула Ларису в щеку. – Ты куда сейчас? Домой поедешь?

– Домой, конечно, – устало проговорила Лариса. – Куда ж еще?

– Правда, – согласилась Мила, захлопывая дверцу. – Не мешает отдохнуть перед завтрашним… Ой! Глянь! Сейчас будет гол! – Она махнула рукой в сторону поля, где готовилась атака на ворота Сережкиной команды, дождалась, пока она с треском провалится, и с азартом стукнула кулаком по капоту. – Ага! Не вышло! Так им и надо!

– Не хочешь пойти подыграть? – поддела Милу Лариса.

– А что ты думаешь? – усмехнулась Мила. – Когда-то я неплохо это умела, во всяком случае, в дворовую команду меня брали охотно. Ладно, Ларка, поезжай, а то времени вон уже сколько! До завтра!

– Счастливо, – Лариса газанула, и «ауди» умчалась прочь от футбольных баталий.

 

21

Когда Лариса приехала домой, шел пятый час. Зайдя в квартиру, она первым делом бросилась к телефону и прослушала сообщения на автоответчике.

Слава богу, таинственный незнакомец не звонил. По крайней мере, ничего не записал на пленку. Звонила мать, сообщала, что они с отцом утром приехали с дачи, сейчас дома и ждут, когда Лариса вернется из театра и позвонит им.

Лариса хотела было набрать родительский номер, но почувствовала, что на данный момент у нее совершенно нет сил на разговоры с кем бы то ни было.

«Попозже позвоню», – пообещала она сама себе и побрела на кухню. Есть не хотелось. Лариса вскипятила чайник, налила себе чаю с молоком в большой керамический бокал и устроилась за столом у окна.

Может быть, вчерашний звонок – это случайность? Чья-то идиотская шутка? Звонивший вовсе не Глеб, а кто-то, кому он, находясь под кайфом от анаши, выболтал про ее, Ларисины, подозрения в свой адрес? Но кому он мог сказать? Есть ли у него приятели вне театра? Видимо, есть. Те, кто поставляет ему сигареты, те, с кем он проводит время, когда не приходит к Ларисе.

Кто они, эти люди? Много ли их? Не представляют ли они собой угрозу для Глеба, особенно теперь, узнав, что он невольно совершил преступление?

Он должен все ей рассказать. Все, без утайки. Надо заставить его сделать это, убедить, объяснить, во что он влип. Не важно, шутка ли вчерашний звонок, или чей-то хорошо продуманный шантаж. Важно, что о совершенном Глебом наезде теперь, кроме Ларисы, знает кто-то еще. Кто-то неизвестный и потому опасный.

Лариса допила чай и налила себе еще, добавив в стакан для успокоения нервов немного меду. Телефон молчал. Лариса, взяв стакан, перешла в комнату, села в кресло, гипнотизируя аппарат взглядом.

Никто не позвонит. Все будет хорошо. Завтра она споет Джильду так, что Лепехов останется доволен. Завтра приедет Глеб. Господи, она не общалась с ним нормально целых два дня! Это так много, когда считаешь до встречи каждую минуту. Завтра…

Лариса протянула руку и выдернула телефонный шнур из розетки. Вот так. Пусть это обман и малодушие! Пусть! Она просто не может больше вот так сидеть здесь в одиночестве и заговаривать себе зубы!

Надо бы, конечно, позвонить маме, та волнуется, с ума сходит, наверное. Но тогда придется включить проклятый телефон. Уж лучше завтра, после генеральной, Лариса съездит к родителям домой.

Она мгновение подумала и на всякий случай выключила мобильник. Глупо, конечно. Точно страус, который прячет голову в песок. Но ей необходим покой перед завтрашним днем. Ей нужно верить Глебу, чтобы петь с ним завтра главную партию в спектакле. Иногда стоит побыть страусом, только иногда, когда нет другого выхода.

Лариса пошла принимать душ. Она долго стояла под струями воды, стараясь максимально расслабиться, представить себе то время, когда полностью доверяла Глебу, считая его самым лучшим из всех мужчин, каких знала. Ей почти удалось это.

Когда она вышла из ванной, напряжение и страх отпустили ее, завтрашняя репетиция перестала пугать, наоборот, захотелось, чтобы побыстрее наступило утро. Лариса даже позабыла про выключенный телефон и, лишь увидев валяющийся на полу шнур, вспомнила, что спокойствие ее создано искусственно.

Однако это ее не смутило. Она расстелила постель, легла, включила телевизор. На экране замелькали кадры старого, любимого Ларисой фильма. Как нельзя кстати! Фильм только начинался, и она с удовольствием досмотрела его до конца. Потом переключила телевизор на другой канал, где шло какое-то шоу, малоинтересное и ужасно длинное. Под конец его Ларису потянуло в сон. Это было как раз то, чего она и добивалась. Часы показывали лишь половину девятого, но Лариса выключила телевизор и, устроившись поудобнее, закрыла глаза. Прошлую ночь она спала кое-как, сегодня надо взять реванш за вчерашнее. Недосып – главный враг для голоса.

Ей удалось уснуть почти сразу, крепко, без сновидений.

Проснулась Лариса словно от толчка. Взглянула на часы – ровно полночь. Она не могла понять, что ее разбудило. Схватила трубку, но в той была мертвая пустота. Со сна Лариса долго не могла взять в толк, что аппарат не работает. Потом увидела выдернутый шнур, вспомнила…

Она не знала, зачем делает это. Просто не в состоянии была противиться охватившему ее внезапно навязчивому, почти маниакальному желанию. Руки сами собой потянулись к телефонной вилке, вставили ее в розетку.

Звонок раздался тотчас же, как будто даже на мгновение раньше, чем произошло соединение с сетью. Но Ларису эта мистика уже не могла удивить. Повинуясь чужой, доминирующей над ней воле, она, точно во сне, подняла трубку, поднесла ее к уху.

– Молодец, что включила телефон! – Голос звучал не зло, а вкрадчиво и даже ласково. – Зачем себя обманывать? Ты же знала, что я позвоню. Обязательно позвоню, раз обещал. Кажется, ты все еще не понимаешь серьезности происходящего. Только и думаешь, что обо мне и об убитой девочке. А зря, – тон собеседника вдруг неуловимо изменился, в нем отчетливо послышалась угроза и неумолимая жестокость. – Если и дальше так будет продолжаться, придется принимать другие меры. Слышишь, красавица моя, другие, весьма неприятные. Ты вынуждаешь меня на это своим упрямством.

Лариса лихорадочными движениями схватила со столика сотовый, включила, набрала мобильный номер Глеба. Послышались гудки. Есть! Не отключен. Если это Глеб, то сейчас он должен прерваться, услышав сигнал своего мобильного.

– Все молчишь? – удовлетворенно пророкотал голос. – Ну, молчи. Прости, долее говорить не могу. Помни, что я тебе сказал!

Трубку бросили. Лариса изо всех сил сжала сотовый. Сейчас, вот сейчас!

– Да, – сказал ей в ухо далекий, сонный голос Глеба. Лариса молчала, и он повторил чуть громче и настойчивее: – Говорите, я вас слушаю.

Это все же он! Хотя разница в интонации колоссальная. Но разговор он сразу прервал, как только услышал звонок по сотовому. Значит, Глеб.

Лариса нажала на кнопку и отложила мобильник. Она знала это с самой первой минуты вчерашнего ночного разговора. Просто обманывала себя, надеясь на чудо. Чуда не произошло, в жизни вообще редко случаются чудеса. А если уж случаются, то за них потом приходится платить весьма высокую цену. Ту, которую она платит сейчас за встречу с Глебом.

Что он хочет от нее? Чтобы она по телефону пообещала ему молчать, ничего не говорить о том, что знает? Или чтобы при встречах с ним вела себя так, как раньше, пока между ними не произошло решающего объяснения?

Лариса не могла до конца понять цели этих страшных звонков. Может быть, Глеб просто постепенно сходит с ума от употребления наркотиков? Она вспомнила, как он спрятался от нее за занавеской и как потом долго хохотал, видя ее испуг. Не являлось ли такое поведение первым звоночком? Тогда на что еще он будет способен через некоторое время?

Лучше не думать об этом. Но о чем тогда думать? И ведь еще существует Бугрименко, о котором она, Лариса, совсем позабыла за последние два дня. Скоро он тоже позвонит, вызовет ее к себе. Глаза его людей продолжают преследовать Ларису повсюду. Не далее как вчера перед репетицией она убедилась в этом. Кто-то из оркестра или хористов подослан следователем, теперь это совершенно ясно. Все сплелось в такой клубок, который невозможно распутать. Да что там распутать, даже концы от него отыскать не представляется реальным. И катится это клубок в неизвестном направлении, пущенный чьей-то невидимой рукой, увлекая Ларису за собой куда-то в пропасть.

Ей было ясно лишь одно: она не сможет завтра ничего – ни петь, ни играть свою роль. Кажется, она проиграла Павлу. Хотела отстоять свое право на любимую работу, на самостоятельную жизнь, а на самом деле зашла в тупик и, по-видимому, потеряла эту самую работу. Точно потеряла, потому что премьеру «Риголетто» ей не спеть, она завалила каторжный труд всей труппы и вынуждена будет покинуть театр.

Надо позвонить Лепехову, сказать, чтобы отменял послезавтрашний спектакль. Замену Ларисе так быстро не найти, Джильду она исполняла в театре одна.

Лариса мельком взглянула на часы: час пятнадцать. Бедный Мишка давным-давно спит сном праведника. Спит и не знает, какую свинью она ему подложила. У Ларисы не хватит совести потревожить его сейчас, среди ночи, ведь, в сущности, он не очень-то молодой и совсем не здоровый человек. Человек, никому из них не принесший ничего, кроме счастья.

Значит, надо наступить себе на горло, приехать завтра в театр, поговорить с Лепеховым с глазу на глаз, постараться объяснить, в чем дело. Хотя как она может объяснить, ничего не сказав про Глеба, сбитого ребенка, Бугрименко и ночные звонки?

Однако придется как-то сделать это.

Лариса вновь улеглась, стараясь ни о чем не думать. Ей это плохо удавалось. Внезапно стали вспоминаться всякие не имеющие отношения к делу детали: сколько всего не сделала она за последний месяц. Не сделала того, что обещала, что должна, обязана была сделать. Не выслушала Милу, хотевшую что-то сказать ей, обратив разговор с ней в шутку. Не порепетировала с Артемом, хотя клятвенно заверяла его, что сделает это. Не помирилась с отцом, не позвонила маме.

Теперь, наверное, все это уже не важно, но почему мысли об этом не отпускают ее, настойчиво лезут в голову, заставляя чувствовать стыд и раскаяние?

Они, эти мысли, заслоняют даже ужас перед Глебом, боль по нему, горечь воспоминаний о том, как им было хорошо вдвоем.

К счастью, человек – создание несовершенное в плане физическом, и мозг его не может бодрствовать и работать без перерыва. Как бы ни было нам плохо, одиноко и страшно, как бы ни казалось, что в таком состоянии невозможно отключиться и заснуть, сон приходит все равно. Приходит под утро, когда ошалевшие от бессонницы, обессиленные, мы уже не различаем, где явь, а где грезы. Опускается на нас, чтобы дать отдых измученным, натянутым до предела нервам. Чтобы завтра наступил новый день и хватило сил на борьбу с этим днем, со всем, что он готовит для нас. Чтобы дать шанс победить.

 

22

Ровно в семь Ларису разбудил третий звонок.

– Смотри, дорогая, – зловеще прошипела трубка, – я тебя предупредил!

Лариса с размаху швырнула трубку на рычаг. Встала, резким движением раздернула шторы. Комнату залило радостным, солнечным светом. На подоконнике по ту сторону стекла сидел веселый воробей и что-то выискивал клювом в щелке оконной рамы.

Жизнь, кипевшая в это светлое, погожее утро вокруг, настолько не вязалась с жутким голосом в телефоне, что Ларисе на мгновение показалось, будто она продолжает спать и видит все происходящее во сне.

Но нет. Все было настоящим. И солнце, и воробей. И только что прозвучавший звонок.

Надо было ехать в театр. Говорить с Мишкой, видеть его отчаяние, видеть «Оперу-Модерн» последний раз. А потом… потом Лариса еще не решила, что будет делать. Очевидно, нужно уехать из Москвы на пару недель или на месяц. Спрятаться там, где Голос не сможет ее достать.

Она умышленно не называла его «Глеб». Она все равно не могла до конца поверить в то, что звонит он. Голос. Так будет спокойнее. Надо связаться с Полинкой или с другой школьной подругой, Таней. Плюнуть на гордость, объяснить им, что она в беде. У обеих есть загородные дома, там можно будет пересидеть какое-то время, пока все не уляжется. Доносить Бугрименко на Глеба Лариса все равно не станет. Он… то есть Голос, вскоре поймет это и перестанет преследовать ее.

Она двигалась как во сне. Машинально умывалась, чистила зубы, во что-то одевалась, что-то подогревала на плите, жевала, не чувствуя вкуса еды. Достала раскрытый вчера косметический набор, подсела было к зеркалу, но потом махнула рукой: зачем? Не все ли равно, как она будет сегодня выглядеть? На сцену ей не выходить.

Лариса поглядела на свое отражение – белая, как мертвец, глаза пустые, губы искусаны. Ну и плевать.

Она спустилась во двор, несмотря на то что было еще очень рано. Хорошо, что рано. Лепехов приходит в театр самый первый, она успеет поговорить с ним до того, как появится народ. Скажет, что заболела. Потеряла голос, не может петь. Да, именно так. Вчера слишком много занималась и сорвала связки. Подлая ложь, но у нее нет другого выхода.

В театре было тихо и пусто. Лариса приехала за сорок минут до назначенного срока. Она прошла мимо позевывающего охранника, только-только заступившего на вахту, поднялась наверх, в зал. Лепехов был тут как тут. Он потерянно бродил вдоль сцены, поглядывая на неубранные со вчерашнего дня декорации, точно предчувствуя, какой удар его ожидает.

Лариса, ступая неслышно, приблизилась к главрежу, тихонько кашлянула. Он обернулся. Хмурое лицо его просветлело.

– Лара! – Он взял ее за руку. – Ларочка, ты что в такую рань? Не спится?

Как, ну как ему сказать? Все равно что отнять игрушку у ребенка. Да он просто не поверит ей! Никогда у Ларисы не было серьезных проблем с голосом. С чего вдруг такие страсти?

– Я уверен, завтра будет бешеный успех, – доверительно сообщил Лепехов, продолжая нежно держать Ларисину руку. – На семьдесят процентов – он твой. Ты – та Джильда, о которой я мечтал все эти годы. Ведь «Риголетто» – моя любимая опера, а Джильда – любимая партия. Я тебе этого не говорил?

Лариса молча покачала головой.

– Странно, – удивился Мишка. – Мне казалось, ты знаешь об этом. У меня всегда такое чувство, что ты понимаешь меня с полуслова. Знаешь, я давно хотел тебе сказать… – Лепехов улыбнулся, – мне очень легко работать с тобой. Я надеюсь, мы еще сделаем уйму великолепных спектаклей. Правда? – Он смотрел на нее открыто, дружелюбно, с надеждой и ожиданием. Ожиданием согласия и поддержки.

– Правда, – тихо проговорила Лариса.

Нет. Она не сможет. Не посмеет сказать ему, что не станет сегодня петь. Будь что будет, но она выйдет на сцену. Представит себе, что рядом не Глеб, нет, а… на худой конец Павел. Попробует сымитировать свои былые чувства к нему. Авось что-нибудь и получится.

– Ну вот и замечательно, – ласково произнес Лепехов, – иди гримируйся, переодевайся. Вчера ты была не в форме. В этом нет ничего страшного, прости, что я погорячился. Сегодня, я уверен, все будет хорошо. Иди.

Лариса снова кивнула Мишке, слабо улыбнулась и отправилась в гримерку. Достала из шкафа костюм, натянула длинную до пола юбку с разрезами во всю длину, легчайшую газовую блузку, лишь чуть-чуть затемненную спереди, распустила волосы, как они решили с Мишкой на предпоследней репетиции. Затем Лариса занялась лицом. Сделала глаза, оттенив их синим контуром и подкрасив ресницы специальной объемной тушью, подвела губы и покрыла их нежно-розовым блеском. Взялась было за румяна, но, поглядев на себя внимательно в зеркало, отложила их. Возможно, для создания более целостного образа ей сейчас больше подходит эта матовая бледность. Конечно, со сцены белое лицо, не тронутое краской, может выглядеть недостаточно ярко, но стоит рискнуть. В крайнем случае Лепехов сам скажет ей, если не будет удовлетворен ее гримом.

Закончив, Лариса поднялась и оглядела себя в полный рост. Она привыкла видеть на сцене Джильду бедной, но скромной и благородной девушкой, одетой в простое платье, с прической, подобающей времени, в котором происходит действие. Этакий свежий, едва распустившийся цветочек, который безжалостно сорвали и растоптали.

Но сейчас из зеркала на Ларису смотрел совсем другой персонаж. Высокая, красивая и бледная молодая женщина, одетая вне времени и моды, исполненная спокойной решимости, хорошо знающая, на какой шаг она идет. В ее лице не было Джильдиной наивности, но было нечто другое, может быть, гораздо более важное и трогательное – осознанное доверие к человеку, который, она знает, должен в конце концов погубить ее.

Лепехов ли увидел то, что не могли видеть другие, или личность Ларисы подходила именно к такой трактовке образа героини Верди, сказать трудно. Однако о Джильде «Оперы-Модерн» можно было спорить, но не заметить ее было нельзя.

Постепенно коридор стал наполняться голосами и шумом: работа над внешним видом заняла у Ларисы более получаса. Послышался бас Саприненко, приглушенный смех Богданова, отдельные реплики Артема, чередующиеся с громким Милиным смехом, и затем Лариса ясно расслышала голос Глеба, что-то весело рассказывающего солистам.

«Не буду выходить, – решила Лариса. – Досижу здесь до самого начала. Ему надо гримироваться, он сюда зайти не успеет. А перед самым началом прогона будет не до разговоров».

Она почувствовала, что ей становится спокойней, и откинулась на спинку кресла, стараясь дать телу максимальный отдых перед четырехчасовой нагрузкой.

Дверь распахнулась. На пороге предстала веселая, улыбающаяся Мила.

– Ты уже здесь? – Она удивленно оглядела полностью готовую к выходу на сцену Ларису. – Ого! Да ты при полном параде! Когда успела?

– Только что. Мне сегодня не спалось.

– Везет, – вздохнула Мила, – а я глаза с трудом продрала, так бы и дрыхла до полудня, а то и дольше. Не могу рано ложиться и рано вставать, хотя давно пора бы привыкнуть.

Она подсела к зеркалу, достала косметику и принялась за лицо. Лариса молча наблюдала за подругой, не зная, чем заняться, не выходя из гримерки.

– Ты бы пошла погуляла, – с неудовольствием заметила Мила. – Терпеть не могу, когда смотрят, как я крашусь. Руки трястись начинают. Глаза пойдут вкривь и вкось.

– Я хочу посидеть, – ответила Лариса. – Неважно себя чувствую.

– Голова болит? – посочувствовала Мила.

– Вроде того. Кружится.

– Выйди в зал, там сквознячок, сразу посвежеешь. Лучше, чем здесь в духоте торчать.

– Куда же я в таком виде в зал? – возмутилась Лариса. – Там же зрителей, наверное, полно. Лепехов ведь обещал народ.

– Они еще не пришли, его зрители, – насмешливо проговорила Мила, – и вообще, даже если пришли, им будет только приятно на тебя посмотреть вблизи.

– Им, может, и приятно, а мне – нет.

– Ну ты и вредина, – Мила провела тонкой кисточкой по краю нижнего века. – Черт! Вот видишь! Говорила, что смажу, и смазала!

– У тебя плохая тушь. Возьми мою, – Лариса протянула ей косметичку.

– Твоя синяя. А мне нужна зеленая.

– Там есть и зеленая.

– Да? Ну ладно, – Мила раскрыла косметичку и погрузилась в изучение ее содержимого.

Снова из коридора донесся голос Глеба. Теперь он кому-то объяснял, как лучше взять дыхание перед длинной нотой. Объяснял толково и интересно, Лариса невольно заслушалась. Потом спохватилась. Нет-нет, она не знает человека, стоящего за дверью. Нет никакого Глеба Ситникова, есть просто партнер по спектаклю, некто, человек без тела и лица.

Ей захотелось заткнуть уши. Она встала с кресла, подошла к окну. За спиной Мила увлеченно орудовала ее косметикой, бросая хищные взгляды в зеркало.

– Чудо, а не подводка, – Мила закончила правый глаз и приступила к левому. – Где покупала?

– Павел подарил. Еще два года назад.

– Небось стоит бешено? – завистливо предположила Мила.

– Не знаю, – равнодушно сказала Лариса.

– И ты два года не пользовалась такой роскошью! – укорила Мила.

– Вот воспользовалась.

Раздался первый звонок, предупреждающий о том, что до начала спектакля осталось пятнадцать минут.

– Что-то твой и не гримируется вовсе, – Мила прислушалась к голосу Глеба за дверью. – Считает, наверное, что он и так неотразим.

Лариса ничего не ответила. Она боялась, что Глеб находится напротив их гримерки не просто так, а поджидает, когда она выйдет. Или собирается войти сюда сам, когда Мила закончит переодеваться. Это не входило в Ларисины планы.

– Слышь, прямо профессор! Какую лекцию прочел! – Мила на секунду прервала свой вдохновенный труд, хитро глянула на Ларису. – Небось все тебя дожидается. Выйди уж к нему, а то он весь курс вокального мастерства преподнесет несчастной Ирке.

Действительно, в те редкие мгновения, что Глеб умолкал, за дверью слышались восхищенные реплики Иры Смакиной.

– Говорю тебе, голова кружится, – сказала Лариса, не трогаясь с места.

– Вот сразу и полегчает, – насмешливо проговорила Мила.

Снова, в который раз, Лариса уловила в ее тоне нечто недоброе, будто подруга критиковала ее отношения с Глебом. В другое время Лариса обиделась бы и обязательно ответила Миле что-нибудь колкое. Но сейчас ей было не до этого. Мила, сама того не ведая, подтвердила худшие Ларисины опасения, заметив, что Глеб ошивается около гримерки не случайно. Дай бог, чтобы Мила провозилась все оставшееся время, не давая ему войти!

Мила, не дождавшись ответа, умолкла, принявшись за губы. Переодеваться ей было недолго, тем более что она появлялась на сцене лишь в начале третьего действия и широкую, многоярусную юбку надевала только к этому времени. Париться в ней два часа без толку Мила не желала и щеголяла за кулисами все в тех же брюках-капри, но с ярко накрашенным лицом.

Время тянулось нестерпимо долго. Наконец раздался второй звонок, и Лариса с облегчением услышала, как удаляются по коридору от гримерки Глебовы шаги.

– Ну вот, – заметила Мила, пряча помаду в патрон. – Не дождался. Как петь теперь будет?

– Споет, – Лариса заставила себя улыбнуться. Лишние Милины вопросы ей сейчас ни к чему. Мысленно она уже была на сцене, слушала увертюру, представляла себе начало действия.

Грянул третий звонок. В коридоре зашаркали, закашляли, приглушенно зашептали.

– Пора, – Мила отвернулась от зеркала на крутящемся кресле, широкими движениями перекрестила Ларису. – Иди. Я подойду попозже. Не волнуйся, дуэт ваш не пропущу ни под каким видом. Удачи!

– Спасибо, – Лариса твердым, уверенным шагом вышла из гримерки.

Коридор был пуст. Хор гримировался в противоположном крыле, а здесь располагались лишь артистические солистов, которые сейчас все уже прошли к выходу на сцену. Лариса поспешно двинулась к кулисам. Вдалеке слышались приглушенные звуки оркестровой настройки. Интересно, сколько собралось зрителей? Наверняка полный зал. В «Демоне» было именно так. И в «Аиде» тоже.

Ларисе вдруг страстно захотелось, чтобы Лепехов оказался рядом, сказал ей что-нибудь ободряющее или просто улыбнулся, мягко и обезоруживающе, как умел лишь он один. Но это было невозможно. Мишка по традиции генеральную репетицию проводил в зале, глядя, какое впечатление производит постановка на зрителей.

«Спокойно, – сама себе приказала Лариса. – Это ведь не премьера, а лишь генеральная». Она зажмурилась, глубоко вздохнула, сделала последние несколько шагов к сцене.

И тут же увидела Глеба. Он стоял у самой двери, хотя его выход был первым, и внимательно вслушивался в только что начавшееся мрачное оркестровое вступление. Лариса юркнула назад, в коридор, и оттуда продолжала незаметно наблюдать за Глебом. Лицо того было спокойным и сосредоточенным, как всегда перед выступлением. Он едва заметно кивал головой в такт музыке, глядя прямо перед собой.

Музыка перевалила за середину. Глеб обернулся налево, отыскал глазами стоявшего у самых кулис Артема, с которым ему предстояло сейчас выйти на сцену, сделал пару шагов по направлению к нему.

Зазвучала вторая часть вступления, веселая, танцевальная. Лариса видела, как спина Глеба, и так всегда безупречно прямая, выпрямилась еще больше, и вся фигура его мгновенно и неуловимо изменилась. Вот только что это был Глеб, легко узнаваемый, несмотря на экстравагантный наряд: блестящие, обтягивающие брюки и свободную белую рубашку, красиво оттеняющую темные волосы. И вдруг перед Ларисиными глазами возник Герцог – быстрый, ветреный, ослепительный, жестокий, смеющийся. Это было тем более удивительным, потому что лица Глеба она не видела. И в то же время с точностью до деталей представляла себе его: красивое, непроницаемое, не умеющее быть печальным.

Отзвучали последние такты вступления. Глеб шагнул вперед, за кулисы, так ни разу не обернувшись назад, не увидев следящей за ним Ларисы.

Она поспешно покинула свое укрытие, подошла вплотную к сцене. Здесь уже толпился кое-какой народ, заглядывая в щель между кулисами, прислушиваясь к тому, как начался спектакль. Голос Глеба звучал уверенно и чисто, мощностью и тембром перекрывая других певцов. Ему вторил густой баритон Артема. Действие развивалось стремительно и захватывающе.

Лариса дослушала первую картину почти до конца и пошла к противоположному выходу. Лепехов несколько сократил первое действие, объединив его со вторым. Сейчас Костя Саприненко и Артем уже начинали дуэт Риголетто и Спарафучиле, в котором бандит сообщает шуту свое имя и местожительство и предлагает услуги наемного убийцы. Следующим за этим номером был дуэт Джильды и Риголетто – первое появление Ларисы на сцене.

Саприненко сочным басом прогудел свое последнее «Спарафучиле, Спарафучиле» и вышел за кулисы. Проходя мимо Ларисы, он улыбнулся и ободряюще кивнул:

– Все будет хорошо. Ни пуха ни пера!

– К черту! – Она на секунду задержала дыхание и шагнула вперед, в яркий свет юпитеров, в музыку, под прицел более сотни внимательных глаз.

Ей сразу стало ясно, что внимание зала уже завоевано. Всего несколько раз Лариса, выйдя на сцену во время генеральной репетиции или спектакля, испытывала такое чувство – партия словно поется сама, все удается как нельзя удачнее, невидимые нити связывают тебя воедино со зрителями, и возникает удивительное общее взаимопонимание: с залом, с партнерами, с безмолвно следящим за развитием действия режиссером.

Так бывало лишь на самых удачных спектаклях, которые имели настоящий, шумный успех.

Сейчас, едва выйдя из-за кулис, Лариса почувствовала именно это ни с чем не сравнимое ощущение легкости и восторга. Наверное, ради таких мгновений сотни и даже тысячи раз выходят на сцену оперные певцы, да и вообще любые артисты.

Лариса не помнила, что волновало ее каких-нибудь пять, десять минут назад. Теперь у нее была лишь одна жизнь – жизнь ее героини, юной Джильды, впервые познавшей, что такое любовь.

Она пела свободно, раскованно, с блеском исполнила сочиненную каденцию, после которой в зале раздались аплодисменты.

…Риголетто ушел, строго-настрого запретив дочери покидать дом. На сцену вышел Герцог. Крадучись, подобрался к качелям, на которых сидит и мечтает о нем оставленная отцом Джильда…

Лариса спиной чувствовала, как Глеб приближается к ней. Вот сейчас он будет совсем рядом, еще мгновение, и она почувствует на своем теле его руки.

Она услышала, как завибрировал ее голос, став еще звонче и мелодичней. Кажется, Лепехов будет доволен.

Лариса слегка прикрыла глаза, и в первой же паузе Глеб шепнул ей в самое ухо:

– Куда же ты пропала?

Она продолжала петь, стараясь не слушать то, что он тихонько говорил ей, все крепче прижимая к себе. Глеб и раньше, во время репетиций, проделывал то же самое. Этим он вызывал праведный гнев у Ларисы и недоумение у Лепехова, не понимавшего, с чего Джильда посреди своей арии вдруг корчит свирепую физиономию и угрожающе смотрит на Герцога.

Однако не слушать Глеба было невозможно. И еще невозможней было представить себе, что человек, так страстно обнимающий ее на глазах у зрительного зала, сегодня утром измененным голосом выкрикивал ей в телефонную трубку ругательства и угрозы.

Сцена завершилась новыми аплодисментами, гораздо более бурными, чем после исполнения каденции. Глеб ослепительно улыбнулся, незаметно подмигнул Ларисе и скрылся за кулисами. Ему на смену вышла толпа придворных, задумавших похитить дочь шута, которую они приняли за его любовницу. Эпизодом похищения Джильды закончилось первое действие.

– Поздравляю, сегодня гораздо лучше! – Глеб, весело улыбаясь, наблюдал, как Лариса освобождается от накинутого ей на голову придворными мешка.

– Ты мог бы и не вести себя так во время генерального прогона. – Она чувствовала смятение: Глеб поджидал ее у кулис, и ей не удалось, выйдя со сцены, скрыться от него.

Теперь, когда основной замысел Лепехова по отношению к ним удался, главный эпизод Джильды и Герцога был пройден, и пройден успешно, Ларисе хотелось отдохнуть, расслабиться. Больше в опере совместных с Глебом сцен у нее нет; может, и удастся допеть до конца, не сорвав репетиции. Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться.

И вот теперь она снова должна напрягаться, возвращаться из мира музыки Верди в свой, полный кошмара, мир, видеть рядом лицо Глеба, слышать его голос, мучиться от невозможности разрешить страшную загадку, которую он ей загадал.

– Прости, но я еще вчера сказал тебе – я очень соскучился! – невинным тоном произнес Глеб. – Я хотел поговорить с тобой перед репетицией, но ты засела в своей гримерке и, сколько я ни ждал, выйти так и не подумала. Я, кстати, звонил тебе вчера весь вечер. Ты что, отключала телефон?

Лариса вздрогнула, как от удара. Что это? Намек? Или он действительно звонил и не дозвонился? Не имеет отношения к страшному голосу? Или проверяет ее реакцию на свои угрозы?

Боже мой, сколько вариантов, и ни у кого не спросишь подсказки!

– Да, я выключила телефон. Плохо себя чувствовала.

– Весь вечер? Я звонил с пяти.

– Весь вечер. Я спала.

– Надеюсь, ты хорошо выспалась?

Снова в его голосе ей почудился скрытый смысл. Нет, это несомненно он. Издевается над ней. Ведь он прекрасно знает, как она спала в эту ночь. И в прошлую тоже.

– Нормально выспалась. Глеб, я пойду к себе в гримерку, мне петь еще.

– Можно подумать, что мне танцевать! – усмехнулся Глеб. – Что-то ты стала больно нежная. То плохо себя чувствуешь, спишь среди бела дня, то после первого же действия ножки протягиваешь от усталости. С чего бы это?

– Прости, я не такая выносливая! Это только ты у нас везде успеваешь и никогда не устаешь, – колко сказала Лариса и увидела, как в тот же момент смеющееся лицо Глеба точно окаменело. Он быстро оглянулся и снова напряженно уставился на Ларису. В глазах его явственно читался испуг.

Но почему? Что такого она сказала? Лариса вновь почувствовала усталость и отчаяние. Сколько можно разгадывать эти дурацкие ребусы, проводить бесконечные параллели между сюжетом оперы и реальными событиями?

Никакая она не Джильда, а просто вконец запутавшаяся, несчастная идиотка, которая скоро будет пугаться своей собственной тени.

Она резко повернулась и почти бегом бросилась по коридору, оставив позади себя непривычно молчаливого и бледного Глеба.

Больше всего она боялась, что он окликнет ее, но он не окликнул.

Дверь гримерки распахнулась навстречу Ларисе, и она нос к носу столкнулась с выходящей оттуда Милой.

– Все видела и все слышала, – прощебетала та, обнимая Ларису.

– Что – все? – Лариса с ужасом взглянула на подругу.

– Как это – что? – в недоумении пожала плечами Мила. – Твою сцену, конечно. Мне очень понравилось.

Ну да. Естественно. Что еще Мила могла иметь в виду? Это она, Лариса, совсем рехнулась, перестала воспринимать нормальную, человеческую речь. А впрочем, еще и не такой станешь, если по два раза в сутки тебе станут названивать по телефону, требуя неизвестно что и награждая «очаровательными» эпитетами.

– Спасибо, – Лариса поцеловала Милу в щеку, Зашла в гримерку.

Надо держаться, ведь все-таки самое трудное уже позади. Надо доказать Мишке, что его спектакль – замечательный и должен понравиться.

Раздался стук в дверь, и в гримерку просунулась взлохмаченная голова Лепехова.

– Отлично, – Мишкина физиономия сияла, точно медный таз. – Молодцы, ребятки. То, что надо. Ну, про Ситникова я молчу, он у нас в некотором роде феномен, фабрика по выработке сверхкачественного вокального звука, и легкие у него железные. Но ты, Лара! Ты так пела! Господи, я, взрослый мужик, слушал и ловил себя на том, что у меня глаза чешутся.

Лариса рассеянно слушала шквал комплиментов в свой адрес. Мишка никогда не скупился на похвалы солистам, если те их действительно заслуживали. Обычно, дождавшись от главрежа такой похвалы, Лариса таяла от удовольствия.

Но сейчас ей сделалось еще страшнее. Хотелось одного – остаться одной, отгородиться от всех, не петь, не говорить. Просто закрыть глаза и уснуть.

– Ладно, пойду вправлю мозги Косте и Людмиле. – Лепехов послал Ларисе воздушный поцелуй и скрылся.

Лариса в изнеможении опустилась в кресло перед зеркалом. Налила себе воды из графина, достала щетку, расчесала спутавшиеся волосы.

Послышался звонок к началу второго действия. В коридоре раздались быстрые шаги, и в гримерную влетела запыхавшаяся Мила.

– Идем, Артема послушаем. Он сейчас начинает.

– Я попозже подойду, – Лариса сделала глоток из стакана, – иди одна.

– Не хочешь? – Мила осуждающе поджала губы. – Мы вас с Глебом слушали всей труппой.

– Да, я понимаю. Говорю тебе, сейчас приду. Через пару минут.

– Смотри, не пропусти свой выход, – Мила, пожав плечами, исчезла.

Лариса сидела в оцепенении, машинально сжимая в одной руке щетку, а в другой стакан с водой. Конечно, надо идти, слушать Артема. Второе действие – самое сильное во всей опере. И роль Риголетто – самая главная. Лариса так за все репетиции и не удосужилась послушать сольную сцену Артема целиком – то болтала с Глебом, то выходила из зала отдыхать, то повторяла свою партию.

Надо идти, тем более что сразу за арией Риголетто следует второй выход Джильды.

Но идти нет сил. До Ларисиного слуха донеслась приглушенная музыка. Действие началось. Прикрыв глаза, Лариса в деталях представляла себе, что сейчас происходит на сцене.

Риголетто напевает свою знаменитую песенку с беззаботным ритмом, но написанную в миноре, таящую в себе боль и горечь. Он ходит по покоям Герцога в надежде разыскать хоть какие-нибудь следы похищенной дочери.

«Ну, что нового, шут?» – дразнит его один из приближенных Герцога.

«Пожалуй, то, что вы глупей сегодня!» – отвечает Риголетто.

«Ха-ха-ха!» – смеются придворные. Риголетто продолжает свои поиски…

…Надо встать и идти! Сейчас начнется ария…

Оркестр заиграл решительное и страстное вступление. «Ну давай же, давай! – уговаривала себя Лариса. – Поднимайся с этого кресла».

Время уходит. Пока она пройдет коридор, Артем уже закончит. Нужно скорее.

Руки и ноги налились такой тяжестью, что казалось, будто они стали свинцовыми. За дверью послышался шум и голос Иры Смакиной, приближаясь, встревоженно произнес:

– Где Лара? Лариса! Где ты?

– Я здесь, – крикнула Лариса в коридор и не узнала своего голоса.

– Быстрее! – Ира появилась на пороге, лицо ее раскраснелось, глаза взволнованно смотрели на Ларису. – Тебя все ищут. Ария кончается. Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

– Уже нет, – Лариса вышла из артистической.

Ира быстро шла, почти бежала по коридору к выходу на сцену. Лариса невольно прибавила шагу вслед за ней. Она успела как раз в тот момент, когда за кулисами воцарилась секундная пауза. И тут же оркестр грянул бравурный пассаж.

– Давай! – Ира легонько подтолкнула Ларису, и та выбежала на сцену, навстречу Артему.

– Джильда!

– Отец мой!

Они стояли друг напротив друга, и Лариса снова, как и вчера, читала в глазах Артема участие и понимание. Но если она ничего не сказала ему тогда, когда они были одни, что можно сделать сейчас, под ярким светом прожекторов, на виду у полного зала?

– Прочь все ступайте! И если Герцог ваш войти сюда посмеет, пусть за судьбу свою страшится! – Речитатив Риголетто звучал на одной низкой ноте, и в нем слышалась такая скрытая сила, что у Ларисы на мгновение дух захватило. Она снова перестала различать, где опера, а где ее собственная жизнь.

Артем поглядел вслед удалившимся придворным, затем приблизился к Ларисе и спел:

– Правду! Только правду!

Гобой начал простую, безыскусную мелодию – тему печальной арии-исповеди.

Она расскажет ему все! Именно здесь, на сцене! У нее нет больше сил держать в себе весь этот ужас и нет никого на свете, кто бы выслушал ее, вот так, глядя в глаза. Он должен понять ее и помочь!

В храм я вошла смиренно

Богу принесть моленья,

И вдруг предстал мне юноша,

Как чудное виденье…

Она перестала видеть зал, лица в нем, напряженно глядящие на сцену. Перестала видеть самого Артема, не слышала оркестр, тихо играющий сопровождение к ее мелодии. Перед глазами Ларисы одна за другой мелькали картины недавнего прошлого: вестибюль театра, лестница, на лестнице – улыбающийся Глеб. Темные волосы, светлая рубашка. Дальше, безо всякого перехода – серый «опель», красные крабьи глаза, торчащая кверху острая антенна. И снова Глеб, его белозубая улыбка, он спускается сверху, подходит все ближе, ближе…

– «Хоть уста молчали, но взгляд открыл любовь мою».

Артем внезапно покинул место, где он стоял, и встал почти вплотную к Ларисе, загораживая от нее зал. В тот же момент она почувствовала соленый привкус на губах и поняла, что плачет. Артем не загораживал зал от Ларисы, он закрывал от зрителей ее мокрое от слез лицо.

Голос у Ларисы срывался. Она слышала, как противно дребезжат высокие ноты. Это место всегда выходило у нее без особого труда, хотя считалось одним из самых сложных в партии. Теперь же Лариса думала об одном: как допеть до конца, не запоров всю вторую часть арии. Ей не хватало дыхания, и она судорожно стала брать его не в тех местах, только бы дотянуть, не замолчать посредине сцены.

Потом она поняла, что все старания бесполезны. Арию еще кое-как можно спасти, но дуэта, идущего вслед, ей не осилить. Надо как-то подать знак Артему, чтобы тот не начинал дуэт. Пусть сцена закончится прямо сейчас, хоть это, конечно, черт знает какая чепуха и безобразие.

Лариса сделала шаг по направлению к кулисам. Затем еще шаг и еще. Кажется, Артем понял ее, потому что тоже стал отступать, отходить в глубь сцены. Хорошо бы еще, чтобы этот «замечательный» замысел каким-то образом подхватил дирижер, ничего не подозревая, машущий себе палочкой в своей оркестровой яме!

Однако ничего уже изменить было нельзя. С трудом допев последнюю ноту, Лариса прошмыгнула за кулисы, к которым успела подобраться вплотную, и опрометью бросилась в гримерную. Она больше не сдерживалась, и слезы текли по ее щекам в три ручья, безжалостно уничтожая так тщательно наведенный макияж.

Вот она, заветная дверь! Главное – поскорее защелкнуть задвижку, чтобы никто не вошел следом. Интересно, действие кончилось или оркестр еще играет заключение? А впрочем, ей теперь это совершенно неинтересно. Все равно! Она даже не знает, как выйдет отсюда, куда пойдет, что станет делать…

Дверь, которую Лариса так и не успела запереть, широко распахнулась. Артем молча отодвинул Ларису в сторону, зашел в комнату, затем аккуратно повернул колесико замка. Несколько мгновений они в упор смотрели друг на друга. Затем она прижалась к его груди и громко, в голос разрыдалась.

Он ничего не говорил, только тихонько гладил ее по волосам. Потом, дождавшись, пока Лариса немного успокоится, утихнет, осторожно отстранился, оглядел ее распухшее, покрытое черными разводами лицо, чуть насмешливо покачал головой:

– Какая же ты красавица!

– Я курить хочу, – жалобно проговорила Лариса и всхлипнула.

– Бедный Лепехов! – Артем улыбнулся. – Мало того что ты подкосила его последней сценой второго действия, так еще и добить хочешь своими дурными привычками! А вдруг бы он вошел и увидел тебя с сигаретой перед премьерой?

– Он не войдет, – пробормотала Лариса, лихорадочно шаря по одежде в поисках кармана и носового платка и, естественно, не находя ни того ни другого. – Ты же запер дверь.

Ну ладно, – Артем подвел ее к креслу, потом подошел к раковине в углу, снял с крючка полотенце, намочил под краном. Вернулся и, точно ребенку, вытер Ларисе лицо. Затем взял с вешалки ее сумочку, раскрыл ее с хозяйским видом, достал из пачки сигарету и вместе с зажигалкой принес Ларисе.

– Кури, так уж и быть.

Она с наслаждением затянулась. Удивительно, но с той самой минуты, как Артем появился здесь, рядом с ней, Лариса больше не чувствовала страшного, опустошающего отчаяния. На смену ему пришел покой, точно после холодного, проливного дождя она подставила лицо под теплые солнечные лучи, выбралась из сплошного мрака на свет божий.

– Ну и что с тобой происходит? – Артем подставил соседнее кресло ближе к Ларисиному и сел напротив. – Я еще вчера хотел об этом спросить, но не рискнул. А зря, как видно.

– Зря, – Лариса слабо улыбнулась сквозь слезы.

– Ты мне расскажешь?

Она кивнула.

Теперь, начав говорить, она не понимала, как могла столько времени молчать, в полном одиночестве нести непосильную ношу, ни одной живой душе не поведать, в какой переплет попала. Она рассказала Артему все, от начала до конца, не утаив ни одной, самой мельчайшей подробности. Все, начиная с того момента, как серо-серебристый «опель» на полной скорости вылетел на перекресток.

И про первую встречу с Глебом, и про Бугрименко, и про невидимые взгляды, который стали преследовать ее повсюду, и про Веру Коптеву, и про анашу в пачке «Беломорканала». И главное, про ночные звонки.

К ее удивлению, времени этот рассказ занял совсем немного. Дай бог, пятнадцать минут. А Ларисе казалось, что все случившееся с ней можно излагать бесконечно, во всяком случае, часами.

Артем внимательно выслушал ее прерывающуюся всхлипываниями речь, задумчиво глядя в пол. Он не перебивал Ларису, не делал никаких комментариев и лишь один раз слегка оживился и поднял на нее глаза – когда она упомянула про пристрастие Глеба к травке. Тогда на лице у Артема отразилось мимолетное удивление, но в следующее мгновение он уже снова выглядел спокойным и сосредоточенным.

– Одного не могу понять, – проговорил он, когда Лариса наконец замолчала. – Как ты могла ничего ему не сказать, держать все в себе?

– Я говорила, – возразила Лариса. – Помнишь, я рассказывала, как ездила к нему домой.

– Лара, ты меня прости, но это не разговор. Это действительно сцена, напоминающая семейную. Нужно было сказать обо все спокойно, дать понять ему, что от тебя не будет исходить никакой опасности, что тебе все равно, виноват он или нет. Тебе ведь все равно? – Артем пристально поглядел на Ларису.

– Да… то есть нет. Мне вовсе не все равно. Просто… – она опустила голову под его взглядом, – просто, я не могу без него.

– Ясно, – что-то в голосе Артема неуловимо изменилось, и Лариса почувствовала это. Но лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым и бесстрастным. – Тем более нужно было поговорить с ним начистоту после первого же звонка.

– Как?! – Лариса округлила глаза. – А вдруг это он и звонил?

– Ерунда, – твердо произнес Артем. – Я уверен, что не он.

– Но откуда тогда… – она не договорила, продолжая глядеть на Артема с надеждой, точно он был всезнающ и мог отгадать мучающую ее тайну.

Лара, мало ли на свете недоумков, отморозков, которые шутят над чем угодно! Подумай сама, сколько человек звонит ежедневно в милицию, сообщая, что где-нибудь в общественном месте заложена бомба. Часто называют координаты больниц, детских садов, школ. Детей и больных эвакуируют, приезжают специальные службы, ставят всех на уши. А какой-нибудь кретин сидит себе у телефона и смеется. Глеб мог, находясь где-нибудь в компании, сболтнуть о твоих подозрениях и упреках. Кто-то услышал это и решил устроить себе развлечение.

– Но… тогда, значит, это не он! Не Глеб наехал на девочку! – прошептала Лариса.

– Хотелось бы верить в это, – грустно произнес Артем, – но… возможно, что одно не следует из другого.

– То есть как? – Лариса глядела на него с непониманием. – Ты хочешь сказать, что он трепался об этом вот так, запросто, в присутствии посторонних людей, зная, что виноват? Не может быть!

– Может, если учесть то, что ты про него только что рассказывала. Мы не знаем, в каком состоянии он находился, когда откровенничал с друзьями. Вполне вероятно, что в полном отрубе. Такому море по колено. А вот те, кто слушал его, очевидно, эти признания всерьез не восприняли, а просто решили подшутить.

– Ты так считаешь? – неуверенно произнесла Лариса.

Слова Артема звучали убедительно, по крайней мере, они проливали хоть частично свет на то, что происходило последние дни. Конечно, надеяться, что ребенка сбил кто-то другой, а не Глеб, глупо. Об этом говорят неоспоримые факты. Но пусть хотя бы он не будет причастен к телефонным звонкам!

– Почти убежден, – серьезно ответил Артем. – Расскажи ему о том, что тебе звонят, угрожают, увидишь, он вспомнит, что где-то проговорился. Или, если не вспомнит, вычислит тех, кому он мог поведать это, находясь под кайфом. Если ты не можешь без него, значит, он близкий тебе человек. Ас близкими людьми, Лара, надо разговаривать. От них не стоит ничего скрывать, иначе они будут отходить все дальше и дальше. Согласна?

Лариса кивнула. Это была сущая правда. Из-за такого вот упорного молчания, нежелания объясниться, выслушать друг друга они с Павлом потеряли свою любовь. А ведь она была настоящей, сильной, страстной, той, о какой можно мечтать.

Нет! С Глебом так не произойдет. Надо действительно поговорить с ним, спокойно, без скандалов и упреков, поставить все точки над «i». Она будет бороться за свое счастье и не упустит его так легко, как в первый раз.

– Ну, раз ты согласна, – улыбнулся Артем, – то я предлагаю прервать нашу беседу и пойти поучаствовать в третьем действии. Кажется, оно уже началось. Боюсь, Миша не вынесет, если вместо квартета на сцену выйдет дуэт в лице Маддалены и Герцога.

– Я не смогу, – тихо проговорила Лариса.

– Сможешь. Все уже в порядке, все решено. Не надо себя терзать, ты ни в чем не виновата. Пошли.

Артем будто в воду глядел – за кулисами только-только началось третье действие. На сцене были Мила и Саприненко. У самого входа стоял Глеб, готовясь выйти на квартет. Вид у него был замкнутый и отчужденный. Он едва взглянул на подошедших Ларису и Артема и тихо пробормотал:

– Я уж думал, мы с Люсей будем петь вдвоем.

– Мы будем петь вчетвером, – спокойно произнес Артем.

Лариса попыталась поймать взгляд Глеба и улыбнулась ему. Он сразу оживился, подошел поближе. Артем дипломатично отвернулся, так как отойти было некуда.

– Мы когда-нибудь помиримся окончательно, – прошептал Глеб Ларисе на ухо, – или так и будем воевать до самой премьеры?

– Помиримся, – шепнула Лариса. – Сегодня. Как только закончится генеральная. Я хочу тебе кое-что сказать.

– Опять какую-нибудь гадость? – Глеб изобразил на лице притворный ужас. – Я тебя умоляю, не стоит. А то я завтра завалю Лепехову всю премьеру.

– Нет, успокойся, – она незаметно сжала его руку, – просто поговорим.

– Любишь ты говорить, – усмехнулся Глеб, – хлебом не корми.

– Я зайду к тебе в гримерку после прогона, – Лариса снова улыбнулась и помахала ему рукой. Глеб вышел на сцену к Миле. Минутой позже к ним присоединились Артем и Лариса.

Поначалу Лариса чувствовала себя скованно: ей казалось, весь зал придирчиво рассматривает ее, пытаясь разгадать, отчего она так поспешно убежала в конце второго действия, не допев партию. Но потом неловкость прошла. Голоса всех четверых участников квартета красиво и гармонично сливались в общем звучании, и Лариса постепенно перестала думать о том, что недавно произошло.

В конце квартета из зала раздались крики «браво», из чего Лариса заключила, что срыв ею дуэта отнюдь не привел к срыву всего спектакля и лепеховская постановка, по-видимому, производит на зрителей сильное впечатление.

Остаток действия Лариса пропела спокойно и удачно. В финале какой-то бородатый седой мужчина преподнес ей огромный букет роз и долго пытался что-то сказать на итальянском, но Лариса плохо его понимала, хотя и владела языком. Подоспевший Лепехов, широко улыбаясь, объяснил, что это режиссер музыкального театра в Падуе, с которым сам Мишка познакомился во время Миланского фестиваля молодых, оперных коллективов, большой поклонник Верди. «Он в восторге от тебя!» – успел шепнуть Лепехов Ларисе на ухо и убежал принимать поздравления от целой толпы друзей, ждущих его в зале.

– Ну и баня! – Глеб поравнялся с Ларисой у двери в коридор. Волосы его были мокрыми, лицо красным от жары и усталости. – Красивые цветочки. Жаль, мне таких никто не подарил.

– Значит, не заслужил, – басом сказал из-за его спины Богданов. – Правда, Лара? – Он слегка отодвинул Глеба в сторону, освобождая себе путь к мужской гримерной, и улыбнулся Ларисе.

– Наверное, – кивнула та, стараясь не помять букет. В довольно узком проходе между кулисами и коридором столпилось сейчас слишком много народу. Всем хотелось побыстрее снять грим и переодеться.

– Цветы и правда замечательные, – заметил Богданов и, обойдя наконец Глеба, заспешил вперед по коридору.

– Встретимся через двадцать минут, – предложила Лариса Глебу и, видя, что тот едва на ногах стоит от усталости, добавила: – Через полчаса. И сразу едем домой.

Глеб молча кивнул и поплелся к себе в гримерку.

«Поговорю с ним дорогой, – решила Лариса. – Или лучше дома, как приедем». На душе у нее стало совсем спокойно и даже легко, словно Артем отпустил ей грехи, не осудив за чувства к Глебу.

Лариса зашла в артистическую, где уже переодевалась Мила, вынула из шкафа одежду, в которой приехала в театр, развесила ее на спинке стула.

Мила демонстративно молчала, натягивая футболку. Было видно, что она дуется на Ларису. «Наверняка за то, что я не пошла с ней слушать Артема», – решила та. В другой бы раз Лариса попыталась бы загладить возникший между нею и подругой конфликт, втянуть Милу в разговор, насмешить, подколоть. Но сейчас ее мысли были всецело заняты предстоящим объяснением с Глебом. Поэтому она поспешно одевалась, подкалывала волосы, стараясь не обращать внимания на странную тишину, царящую в гримерке.

Мила еще только уселась у зеркала смывать грим, а Лариса уже стояла перед дверью.

– Пошла? – Мила оторвалась от созерцания своего лица и глянула на подругу.

– Пошла. Прости, что не жду, очень спешу, – сказала Лариса, как можно мягче.

– О чем речь, – Мила пожала плечами. – Ты не обязана меня возить, ты же не мой шофер, – она снова отвернулась к зеркалу, давая понять, что разговор окончен.

«Ну и ладно!» – обиделась Лариса. Хочет злиться, пусть злится. Вообще она стала какая-то странная последнее время, Милка. Что значат все эти укоризненные взгляды, двусмысленные фразочки, прозрачные намеки? Вот только что поддела Ларису насчет того, что она возит Глеба на своей машине. Ясно же, что именно это она имела в виду, когда говорила, что Лариса ей не шофер. А ему, мол, шофер!

– До завтра, – сухо попрощалась Лариса.

– Гуд бай, – не оборачиваясь, буркнула Мила. Лариса захлопнула за собой дверь и тут же услышала сигнал своего мобильного.

«Бугрименко!» От испуга у нее сразу же закружилась голова. Только не это! Не сейчас. Пусть у нее будет хотя бы день отдыха, хоть один спокойный вечер. Не брать трубку? Пусть себе звонит – она может быть где угодно, в метро, на сцене, спать, в конце концов.

Телефон замолчал и через секунду зазвонил снова. Лариса заколебалась, но пальцы ее уже сами открывали молнию на сумочке.

Она достала сотовый, вздохнула и нажала кнопку:

– Да, я слушаю.

– Ларисочка, это я! – раздался в трубке слащавый голос Галины Степановны. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответила Лариса, недоумевая, как соседке стал известен номер ее мобильного, и вообще, что ей могло вдруг понадобиться.

– Ларисочка, срочно езжай домой! У тебя в квартире потоп, вода хлещет как из ведра. Уже и второй этаж залило, и третий, и тетю Надю, и Калмыковых. А у них ремонт на тридцать тыщ, у Калмыковых! Ужас! Ты кран позабыла выключить?

– Черт! – Лариса с досады даже ногой топнула. Вот не везет так уж не везет. Ведь знала, что этим и кончится!

– Что? – заорала старуха в самое Ларисино ухо так, что она едва не оглохла. – Не слышу!

– Не забыла! – рявкнула в ответ Лариса. – Не забыла! Его сорвало!

– А! Ну так приезжай! Мы твою дверь выломать не можем, а квартиры заливает. Вася Калмыков Павлику позвонил, тот дал твой телефончик. Ты уж давай побыстрей, а то придется тебе расплачиваться с Калмыковыми за ремонт… – Галина Степановна намеревалась продолжать, но тут связь прервалась и в трубке послышались короткие гудки.

Еще бы они смогли выломать дверь! Она железная, и не просто железная, а с сейфовым замком, – Павел поставил ее четыре года назад и заплатил за установку по тем временам бешеные деньги.

Лариса засунула телефон в сумочку и со всех ног помчалась в конец коридора, где находились мужские гримерки. Она не сомневалась, что Глеб еще не успел переодеться, прошло лишь минут пятнадцать, как они расстались. Нечего сказать, хорошенький выйдет у них разговор по дороге к затопленной квартире! И надо же случиться этому именно сегодня, сейчас!

Лариса остановилась у двери и постучала. Никто не отвечал. Она стукнула сильнее.

– Да, – раздался голос Глеба.

– Это я, – крикнула Лариса.

– Чего так быстро? – недовольно спросил Глеб из-за двери. – Я еще не готов.

– Знаю. У меня дома кран сорвало. Соседка звонила, квартиру заливает и все нижние этажи.

– Поздравляю. – Щелкнул замок, Глеб выглянул в коридор. Он еще даже не смыл до конца грим, глаза его по-прежнему были подведены и казались особенно блестящими в полутьме коридора. – Тогда тебе нужно срочно ехать. Не жди меня, а то нарвешься на неприятности с соседями.

– Вот и я про то же, – мрачно согласилась Лариса и добавила неуверенно: – Может, ты потом, попозже, сам приедешь?

– Без машины? – Глеб отрицательно покачал головой. – Нет. Я устал.

– Возьми частника.

– И что мы будем с тобой весь вечер делать? Воду вычерпывать?

– Ты предпочел бы, чтобы я это делала одна?

Глеб пожал плечами. Лариса усмехнулась. Как это она позабыла, что Глеб не из тех мужчин, кого можно обременить бытовыми проблемами. Достаточно вспомнить его квартиру, больше похожую на берлогу. Пожалуй, из всех хозяйственных дел он умеет лишь готовить, да и то делает это по большим праздникам. Ладно, сегодня явно не судьба им объясниться. Лучше не делать это в суете, а то получится, как в прошлый раз.

– Бог с тобой, – она махнула рукой. – Если все же надумаешь, приезжай. Все, я побежала!

– Пока, – он скрылся за дверью.

Лариса бегом спустилась во двор. Странно, но случившаяся неприятность с краном как будто бы отвлекла ее от основных проблем. Она ехала домой, почти не боясь нового телефонного звонка и практически уверенная, что ничего серьезного и страшного в нем нет. Артем совершенно прав. Какая она дура, что не поговорила с ним раньше, а мучилась, накручивала себя, довела до ручки!

Во дворе у подъезда стояла целая толпа. В первых ее рядах маячил Вася Калмыков, противный тип, с лысой, как коленка, головой и бабьим лицом, круглым и плаксивым. Жалобное выражение калмыковской физиономии было, однако, обманчивым, и это хорошо знали все жильцы. Стоило кому-то случайно задеть его стоящий во дворе «фольксваген» или, упаси бог, не соблюдать мертвую тишину после одиннадцати часов вечера, он появлялся на пороге квартиры нарушителя порядка и долго, нудно скандалил, обещая дойти с жалобами аж до Генерального прокурора Москвы.

С Ларисой, живущей прямо над ним, у Калмыкова и его жены Зои был непрекращающийся конфликт по поводу ее домашних вокальных занятий, случающихся нередко как днем, так и поздно вечером, причем последнее много чаще.

Сейчас Калмыков, заметив въезжающую во двор Ларисину машину, торжествующе замахал руками.

«Все! – обреченно подумала Лариса. – Теперь придется весь гонорар за партию отдать ему в счет ремонта».

Она затормозила, выключила двигатель и, не спеша покинув салон, двинулась навстречу потерпевшим.

 

23

Артем повесил костюм в шкаф, аккуратно прикрыл дверцы, немного постоял посреди маленькой, тесной комнатки, как бы прощаясь на сегодня со своей ролью. Затем погасил свет и вышел.

В коридоре было пусто. Труппа разошлась, спеша попасть домой и отдохнуть перед завтрашней премьерой. Время спектакля дневное, благодаря субботе, так что и выспаться толком не удастся. А что завтра предстоит, ясно каждому – уж если на генеральной репетиции зал был полон, то на премьере наверняка будут в проходах стоять. Так было на «Демоне» Рубинштейна, и на «Кармен», и на «Аиде».

Артем не спеша прошелся по коридору. В отличие от других солистов, его сегодня не тянуло побыстрее покинуть театр. В голове у него все прокручивался недавний разговор с Ларисой, и Артем невольно анализировал каждое свое слово, пытаясь определить, прав ли он был.

Пожалуй, не прав. Зачем нужно было вникать в ее отношения с Глебом, что он, Артем, подружка Ларисина, что ли, которой можно выплакаться, пожаловаться на трудности с кавалером! Он бы только рад был, если бы все у них сошло на нет, чего там греха таить.

Можно было отговорить Ларису продолжать роман с Ситниковым, тем более что сама она изводится, дергается, тяготится проступком того. Наверное, можно было. Она готова была послушаться Артема, да и вообще любого, кто отнесся бы к ней с участием и пониманием.

И надо было отговорить! Зачем ей такой подонок, сам не соображающий, что творит? Что в нем есть, кроме яркой внешности и голоса? Ничего. Кого он может любить, кроме самого себя?

Артем дошел до выхода, поколебался и направился обратно. Ему не хотелось выходить на люди, пока он окончательно не разобрался в себе.

Нет, все он сделал верно. Главное – не видеть Ларисиных слез, не смотреть день ото дня на ее лицо, искаженное страданием и ужасом, вернуть покой и свет ее глазам. Любит она этого красавчика, ну и ладно, видно же, что любит. Сердцу не прикажешь, это только он, Артем, может приказать себе что угодно, потому что нет у него другого выбора.

Интересно, поговорит Лариса сегодня с Ситниковым? Может, уже поговорила? Кажется, они собирались ехать к ней домой.

А собственно говоря, какое ему, Артему, дело? Нужно было помочь другу – он помог. А тем, что будет дальше, интересоваться ему не пристало.

Поставив таким образом все точки над «i», Артем закрыл дискуссию с самим собой. Он как раз достиг противоположного конца коридора, где находились мужские гримерки, одну из которых он недавно покинул. Теперь можно уходить. Стеша дома рвет и мечет, он гулял с ней утром лишь двадцать минут, а она привыкла к часу.

Артем решительно зашагал к выходу.

– Да с чего тебе это в голову пришло? – Голос из-за двери раздался так неожиданно, что Артем невольно вздрогнул.

Надо же, значит, там, в гримерной, кто-то еще есть! А он думал, что находится здесь в гордом одиночестве.

– Нет у меня никого, кроме тебя, и говорить не о чем!

Артем замедлил шаг. Голос явно принадлежал Глебу, ошибиться было невозможно. Вот это номер! Стало быть, пресловутое объяснение с Артемовой подачи происходит прямо здесь и сейчас, так сказать, на его глазах! А он еще гадает, говорила Лариса с Глебом или нет.

Артем поспешил пройти мимо артистической, не желая подслушивать столь интимный разговор. В особенности то, что сейчас будет говорить Лариса в ответ на слова Ситникова.

– Я тебе не верю.

Артем замер на месте, не веря собственным ушам.

Голос, который он только что услышал, был вовсе не Ларисин. И Артем прекрасно знал, кому он принадлежит.

 

24

Мила отупело глядела в заляпанное грязью троллейбусное окно, машинально отмечая остановки, чтобы не пропустить случайно свою. Настроение было омерзительным. В полиэтиленовом пакете болталась расписная лаковая шкатулка, которую Артем преподнес ей в минувший вторник в честь дня рождения. Сегодня уже была пятница, и все эти дни Артемов подарок простоял в шкафу, в Милиной гримерке. Она как с расстройства засунула туда пакет, так только сегодня о нем и вспомнила. Артем еще и ошибся на один день – на самом деле ее день рождения был в понедельник, а не во вторник. Но это без разницы, разве в этом дело?

Как трогательно! Утешить захотел ее, подарочек принес! Видно, больно уж жалкой выглядела она тогда, во время их разговора на кухне. Слез сдержать не смогла, дура влюбленная! Зачем затевала этот обед и все откровенные признания, когда отлично видела, что без толку ее старания?

С тех самых пор, уже неделю, на душе у Милы погано так, что хоть волком вой. С Серегой пять раз поругалась, один раз тот даже из дома ушел, у приятеля ночевал. И знает Мила прекрасно, что сама виновата в их раздорах и стычках: где промолчать можно, она обязательно заведется, накричит, облает парня. А у того – возраст, ему уважение нужно, понимание. Все ж без отца сызмальства.

Нервы ни к черту стали. Жалко себя, аж в горле перехватывает. Да и не только себя, Артема тоже жалко. Может, даже еще больше. Она-то, Мила, с собой справится, постепенно, помаленьку, но справится, стерпит. Она в жизни много повидала, привыкла, не такое "перемалывала. Поплачет ночью в подушку, покричит на сына, душу отведет и, глядишь, полегчает.

А Артем совсем не то. Видит Мила, особым зрением влюбленной женщины видит, что тяжело ему. И не выходит эта тяжесть наружу, внутри копится, что самое страшное и вредное. Он ведь молчит всегда, ничего не скажет о себе, а Мила весь август смотрит, как он бесится, что у Ларисы роман с Глебом. Общается с Ситниковым сквозь зубы, таким взглядом провожает, что в дрожь бросает. И главное, Лариска или дура, или слепая, ничего не видит, не замечает. Неужели ей и в голову не приходит?

Мила мучилась, мучилась, да и решилась на благородный поступок. Думала, сходит к подруге, откроет той глаза на страсти, что вокруг нее кипят. Бог с ним, все равно ей, Миле, счастья с Артемом не видать, пусть хоть у него шанс появится. Почему-то Мила была убеждена, что долго у Ларисы с Глебом не продлится. Не тот человек Глеб, чтобы больше пары месяцев один и тот же роман крутить, как бы ни хороша была Ларка, как бы ни старалась его к себе привязать.

Сказано – сделано. Собралась, приперлась к Ларисе в гости. И что? Сомнения взяли – та сама не своя, лицо отрешенное, глаза безумные. Ничего не видит, вся в каких-то своих мыслях. Видно, втюрилась не на шутку в своего Ситникова. Попробовала Мила намекнуть Ларисе, чтобы очнулась, огляделась, но какое там! Ничего подруга не поняла. А тут и Мила постепенно передумала в благородство играть. Ну его, благородство это долбаное,, оно только в книжках бывает и в фильмах сопливо-розовых. К чему ей о чужой судьбе печься, тем более что Ларисе по барабану, кто там о ней страдает тайно и молча?

Вдруг еще судьба к самой Миле обернется лицом, а не другим местом, каким всегда до сих пор норовила поворачиваться? Как знать, как знать! Как там в фильме «Три мушкетера», девчоночка эта, Кэтти, кажется, ее зовут, говорит д'Артаньяну: «В любви каждый старается за себя».

Вот именно, так оно и есть. Решила Мила, что не станет стараться для подруги, тем более та – ее невольная соперница. Распрощалась, ушла.

А хандра так и не отпускает. Смотрит Мила каждый день на Артемово лицо, замкнутое, мрачное, и прямо колотит ее от этого зрелища. И еще тревога какая-то прицепилась, предчувствие чего-то шибко нехорошего. Из-за всего этого с Ларкой отношения натянутыми стали, не далее как полчаса назад Мила ни с того ни с сего наехала на нее. Несправедливо наехала, грубо. Хорошо, Ларка отходчива и незлобива, но и то глянула укоризненно, мол, чего ты, совсем озверела, скоро на людей кидаться начнешь. А Миле от таких взглядов подруги еще хреновей…

За окном замелькали знакомые очертания Милиного микрорайона. Она поднялась со скамейки и медленно двинулась к выходу.

Кто бы подсказал ей, как быть в такой ситуации! Ведь есть же всякие там психологи, консультанты, которые учат запутавшихся бедолаг уму-разуму, разрешают их проблемы. Вот только почему-то Мила слабо верит, что кто-то посторонний сможет разобраться в том хитросплетении страстей, которое одолело лепеховскую труппу.

Она спустилась с подножки троллейбуса, с минуту постояла в раздумье, не зайти ли ей в близлежащий магазин. Потом махнула рукой, решив, что за продуктами можно и Сережку послать, и поплелась в сторону дома.

 

25

Будильник заунывно и неотвязно запел одну из своих электронных мелодий. Лариса отвернулась к стенке и натянула одеяло на голову, но это не помогло. Тонкий, но удивительно настырный звук легко преодолел поставленную ему на пути преграду, безжалостно разгоняя сладкий утренний сон.

Лариса открыла глаза, на ощупь протянула руку, нажала кнопку. Будильник тут же умолк, не допев до конца несколько тактов.

Лариса вздохнула с облегчением, собираясь вновь закрыть глаза и погрузиться в дрему, но тут ее что-то словно подбросило. Она резко выпрямилась и села на кровати.

Утро! Уже утро. Через шесть часов премьера! И главное, вчера вечером никто не позвонил, хотя она не выключала телефон.

Лариса вскочила с постели и тут же застонала от боли во всем теле: нещадно ныли мышцы рук и ног. Немудрено – весь вечер накануне она провела в полусогнутом состоянии, на корточках, вычерпывая совком воду из обеих комнат, прихожей и кухни. Слава богу, что она это делала не одна, ей помогали Галина Степановна и другая соседка по площадке, Маша, тихая, одинокая женщина средних лет.

Когда Лариса, вернувшись вчера из театра, в сопровождении толпы жильцов подъезда открыла свою дверь, ее квартира напоминала декорации к картине «Титаник». Вода стояла выше щиколоток, по коридору плавали тапочки, а в кухне, надрываясь, ревел виновник потопа, сорванный кран, извергая из себя все новые и новые потоки. Самое ужасное, что вода была горячей, и ступить в квартиру без резиновых сапог не представлялось возможным. Выручил жилец со второго этажа, заядлый рыбак, дядя Володя. Он в огромных рыбацких бахилах прошлепал на кухню и перекрыл гаечным ключом аварийный кран.

Пока вода в комнатах остывала, а от стен отслаивались обои, не выдержавшие действия пара, Лариса объяснялась с Калмыковыми, больше всех пострадавшими от стихийно возникшего наводнения. Опасения ее подтвердились – соседи оценили причиненный им ущерб как раз в сумму Ларисиного гонорара за исполнение Джильды. Обещать им она ничего не обещала, сказала, что посоветуется с юристом и ремонтниками, и хлопнула дверью прямо перед красной, разъяренной физиономией главы калмыковского семейства.

Спать Лариса легла около двух часов ночи, лишь к этому времени окончательно завершив уже в одиночку начатую вместе с соседками работу по осушению квартиры.

Ни о Глебе, ни о чем другом сил подумать уже не оставалось. Как только она улеглась, ее свалил тяжелый сон без сновидений. Хорошо еще, что она не забыла поставить будильник, иначе спала бы себе и спала до самого полудня.

Лариса, превозмогая боль в мышцах, потянулась и выполнила пару гимнастических упражнений. Постепенно, мало-помалу к телу возвращалась гибкость. Лариса, осторожно ступая по вздыбившемуся в некоторых местах паркету, отправилась в ванную принимать душ и полностью восстанавливать организм после внезапно свалившейся на него нагрузки. . Несмотря на мерзкое самочувствие и физическую усталость, настроение у нее было приподнятым. Все оказалось так, как и предполагал Артем. Ужасные звонки были, очевидно, чьей-то дурацкой шуткой и, скорее всего, больше не будут ее тревожить. С Глебом она сегодня же поговорит, объяснит ему, что не собирается ничего предпринимать против него. Бугрименко, кажется, тоже успокоился. Кончились три сумасшедших дня ужаса, одиночества и тоски, а дальше все будет хорошо. Впереди – премьера, успех, зрительские аплодисменты и новые сольные партии.

Впервые за последние дни Лариса ехала в театр с легким сердцем. Ей хотелось петь, хотелось выйти на сцену, она больше не боялась Глеба, она знала, что должна делать.

Уже на подъезде к театру, у метро, Лариса увидела голосующую Милу и затормозила рядом с ней.

– О! Это ты? – обрадовалась та. – А я-то думаю, надо же, машина точь-в-точь как у Лариски. Рано едешь.

– Так же, как и ты.

– Небось все уже давно на месте, – засмеялась Мила, усаживаясь в «ауди». – Страшно, аж жуть берет. Я всю ночь не спала, а ты?

– А я – как убитая, – Лариса улыбнулась. – Но на то были веские основания.

– Какие это? – навострила уши Мила.

– Квартиру затопило. Я полночи воду вычерпывала.

– Да ты что?! И как ты жива после этого? Я бы встать не могла на следующий день.

– Я и не могла, – усмехнулась Лариса. – Пришлось принимать срочные меры.

– В таких случаях массаж очень хорошо помогает, – Мила многозначительно посмотрела на Ларису.

– Возможно, – весело проговорила Лариса, въезжая во дворик театра. – Но, к сожалению, мне некого было попросить об этой услуге.

– Да что ты? – удивилась Мила. – А мне казалось…

– Если ты имеешь в виду Глеба, то он отвалил сразу, как узнал про сорванный кран, – Лариса виртуозно вписалась в узкий поворот, установила машину точнехонько между «уазиком» и «жигулями», стоящими во дворе, и, повернув ключ, развела руками. – Вот так.

– Мерзавец, – Мила сочувственно покачала головой, – а ты еще возишь его, словно на такси. Почему бы тебе не послать его подальше?

– Боюсь, заблудится, – Лариса невозмутимо пожала плечами и распахнула дверцу.

Мила звонко расхохоталась. Вчерашней напряженности, возникшей было между подругами, как не бывало. Они зашли в здание и нос к носу столкнулись с Артемом и Саприненко, изучающими большую, красочную афишу, висевшую в холле.

– Я же говорила, мы будем не первые, – обрадовалась Мила. – Остальные небось уже по гримеркам сидят.

Артем обернулся, поглядел на Ларису. Она благодарно улыбнулась ему.

– Как ты? – Он отошел от стены, на которой висела афиша, приблизился к Ларисе.

– У нее в квартире прорвало кран, – тут же встряла Мила. – Представляешь, какой ужас? И это – накануне премьеры.

– Ты сделала то, что собиралась? – словно не слыша Милиных слов, спросил Артем.

– Нет еще, – удивленно взглянула на него Лариса. Зачем он сейчас об этом, прямо здесь, при Миле, при Косте?

– Понятно, – Артем посмотрел куда-то в сторону. Ларисе показалось, что он хочет что-то добавить, но Артем больше ничего не сказал и, повернувшись, зашагал наверх.

– О чем это он? – недоуменно поинтересовалась Мила. – Что ты собиралась сделать такого?

– Да так, ничего особенного, – уклончиво ответила Лариса и тут же заметила, как лицо подруги стало угрюмым и постным. – Правда, ничего, – прибавила она поспешно, опасаясь, что снова между нею и Милой пробежит кошка. – Просто проверить в сервисе, что с коробкой передач. Плохо схватывает вторая передача. Я у Темки спросила, чтобы это могло значить, а он посоветовал не тянуть и обратиться к мастеру.

По тому, как Мила нахмурилась и замолчала, Лариса заключила, что та ей не поверила. Но не может же она сказать Миле все как есть, тем более сейчас и в двух словах! Значит, придется мириться с Милиными обидами, ничего не попишешь.

– Билеты проданы подчистую, – сообщила Мила, подходя к артистической. – Мне вчера Володька Беляков сказал.

Беляков был администратором «Оперы-Модерн» и бывшим Милиным любовником. От него Мила добывала все сугубо конфиденциальные сведения о происходящем в театре, которыми делилась с Ларисой по дружбе и потому, что в одиночку знать о чем-либо было неинтересно.

– Лепехов об этом еще неделю назад говорил, – проговорила Лариса, радуясь, что Мила перестала дуться. – Все правильно. Сентябрь, нормальные театры только-только с гастролей вернулись либо из отпуска, а тут – премьера, да еще Верди, и в лепеховской интерпретации. Немудрено, что народ кинулся скупать билеты. Мишка задумал все грамотно, с максимальной выгодой для коллектива.

– Народ еще и на Ситникова идет, – Мила зашла в гримерку и бухнула тяжелую, битком набитую сумку на стол. – И он не ошибется, заверяю тебя.

– Кто не ошибется? – со смехом уточнила Лариса. – Глеб? Или народ? Смотри, не раздолбай казенное имущество своей сумкой. У тебя там кирпичи, что ли?

– Просто туфли" да еще три килограмма яблок. Сережкина крестная позавчера с дачи привезла целый мешок. Гниют, заразы, не по дням, а по часам. Здесь самые отборные. Посмотрю, как вы в антракте будете их лопать всей оравой! – Мила сделала паузу, хитро поглядела на подругу и добавила: – Я имела в виду, конечно, народ. Народ идет на лауреата Гран-При Всероссийского конкурса.

– Ты хочешь сказать, что весь ажиотаж лишь из-за Глеба, а мы – так, сбоку припека? – решительно возразила Лариса. – По-моему, Лепехов так вовсе не считает.

– И тем не менее он пригласил на Герцога именно Ситникова. Не сомневайся, что это решение ему в голову пришло давно, сразу после конкурса, просто он предпочитал никому о нем не говорить раньше срока.

– Да ладно, – Лариса улыбнулась, – пригласил и пригласил. Не хватало нам из-за этого еще поссориться. Если ты считаешь, что мы обязаны своим успехом исключительно Глебу, то пускай, хотя я, честно говоря, думаю иначе. Тушь дать?

– Давай, – согласилась Мила, протягивая руку.

Лариса отметила про себя, что слова, сказанные Милой о Глебе, ей приятны. Конечно, так и есть, он – настоящая звезда, и Лариса поняла это еще на первой репетиции. Однако хвалить его вслух она не станет, пусть лучше это делают другие.

При мысли о том, что она скоро увидит Глеба, она почувствовала радостное волнение. Как она могла подозревать его в таких ужасных вещах, лишать себя удовольствия от встреч с ним, убегать, прятаться? Сегодня, сразу после спектакля, они будут вместе, и не станет между ними больше тайн, недомолвок, обид. Ничего, что бы портило их отношения.

Лариса на мгновение мечтательно прикрыла глаза и принялась переодеваться.

 

26

Премьера началась, как всегда, внезапно и неожиданно, хотя ее ждали долгие недели, готовились к ней, сотни раз прокручивали в воображении мельчайшие детали и подробности каждой оперной сцены.

Приблизительно с половины третьего начало накатывать как снежный ком: пустынный вестибюль наполнился гулкими голосами, тихим смехом, терпким запахом духов, у дверей в зал появилась старенькая театральная билетерша тетя Катя. На носу ее были очки в блестящей оправе и с толстыми, выпуклыми стеклами, голову украшала прическа из седых, тщательно завитых локонов.

Затем коридор, ведущий к артистическим, опустел, а из зала стали доноситься первые, еще нестройные звуки оркестра.

И наконец, в пустом, полутемном и тихом коридоре появился Лепехов. Он был во фраке, ослепительно белой рубашке и галстуке, повязанном с идеальной ровностью и симметричностью, но в лице его не осталось ни кровинки. Губы Лепехова были искусаны, руки тряслись. Он поочередно заглянул во все пять гримерок, расположенных одна за другой по коридору. Никто из певцов не удивился виду главрежа. Все знали: с Лепеховым так бывает перед каждой премьерой, особенно перед той, которая обещает наибольший успех. Мишка мог на репетициях кричать не своим голосом, выделывать немыслимые кульбиты своим угловатым телом, говорить самые льстивые комплименты, петь, плясать, что угодно. Но все это заканчивалось вместе с генеральной репетицией. А дальше глазам труппы представлялся некто бледный как смерть, бормочущий несвязный бред.

Как бы удачно ни прошла накануне генеральная репетиция, сколь лестными ни были бы отзывы о грядущем спектакле, бедный Мишка Лепехов перед премьерой полностью терял голову и самообладание. Труппа давно привыкла к этому и научилась не только самостоятельно настраиваться к выходу на сцену, но еще и поддерживать своего режиссера. Никто не думал презирать Лепехова за его малодушие – ведь волнение накануне премьер – его единственный недостаток. Во всем остальном он был удивительно цельным и сильным человеком, настоящим руководителем, умело и тактично воплощающим в жизнь свои замыслы.

Вообще же сегодня волновались все: и солисты, и оркестранты, и хор, и даже дирижер, сухощавый, высокий, никогда не улыбающийся человек с длинными, узловатыми пальцами и темным, непроницаемым лицом. Волновались даже рабочие сцены, ответственные за смену декораций, молодые, крепкие, веселые парни, больше всего любившие накачиваться пивом в буфете во время бесконечных репетиций.

Но это было волнение совершенно иного, чем у Лепехова, рода. Он уже выполнил свою функцию, и теперь от него не зависело ровным счетом ничего. А от них, этих людей, ставших сейчас единой, большой семьей, зависело все: успех оперы или ее провал.

Тот, кто хоть раз побывал за кулисами любого из театров, знает это особое, радостное, деятельное волнение. Именно оно объединяет всех людей творческих профессий, тех, кто по роду деятельности должен регулярно выходить на сцену, на суд многочисленной аудитории, будь то солист-исполнитель, пианист или скрипач, театральный актер или оперный певец.

Последнему особенно нелегко. Опера – тот удивительный жанр, в котором сплелись воедино два самых непосредственных вида искусства, музыка и театр. Монолог превращается здесь в арию, диалог – в дуэт, столкновения и конфликты между действующими лицами выливаются в терцеты, квартеты и другие многоголосные ансамбли. Нельзя, чтобы сел голос, прервалось дыхание. Нельзя отстать или вырваться чуть вперед – нить от происходящего на сцене в руках дирижера. Под его палочку играет оркестр и поют солисты.

…Выглянув на сцену перед самым началом спектакля и увидев заполненный зал, Лариса почувствовала, как моментально похолодели руки. Все ряды сверху донизу были заняты, люди стояли и сидели в проходах, по бокам и в центре зала операторы пристраивали телекамеры, попискивали еще не отключенные мобильники, шуршали обертками неврученные букеты. И весь этот шум моментально, точно по волшебству, стих, едва лишь раздались первые звуки музыки.

Мила оказалась права – героем дня сегодня был, безусловно, Глеб. Его появления публика встречала дружными аплодисментами, первую же арию пришлось повторять на бис, равно как и сцену на качелях. Это было приятно и удивительно, так как по традиции, сложившейся в большинстве оперных театров за последние годы, бисы стали редкостью – время спектаклей строго ограничивалось, и задерживать их повторами отдельных номеров не полагалось.

Вообще аудитория была настроена благосклонно и не жалела оваций ни для одного из исполнителей главных ролей. Опера была хорошо разрекламирована в прессе и на телевидении, и аплодисментами публика благодарила театральную труппу за то, что не ошиблась в своих ожиданиях.

В антракте после первого действия никак не могли разойтись по гримеркам – стояли все вместе за кулисами, возбужденные, сроднившиеся, и с аппетитом поедали Милины яблоки, большие, зеленые и сочные. Мила, которая еще не успела побывать на сцене, а наблюдала за действием из-за кулис, принесла сюда всю сумку.

Все наперебой хвалили и поздравляли Глеба, сумевшего вызвать у зала такую теплую встречу. Лариса видела, что похвалы эти ему очень приятны: его глаза сияли, лицо, тонко и умело загримированное, казалось фантастически красивым и вдохновенным.

В эти минуты Лариса готова была простить Глебу абсолютно все на свете: и его неумелое, трагически закончившееся вождение машины, и упорное нежелание завязать с употреблением наркотиков. И уж тем более такие невинные пустяки, как мелкую ложь по поводу своих отлучек и отказ от участия в устранении последствий сантехнической аварии, постигшей Ларисину квартиру.

Она с нетерпением дождалась, пока остальные ребята, вдоволь наговорившись и расслабившись, наконец разошлись, чтобы привести себя в порядок перед началом второго действия, и они с Глебом остались один на один в полутьме закулисья.

В прорезь занавеса заглядывал яркий луч прожектора, в нем весело кружились пылинки, оркестр тихонько наигрывал отдельные номера из второго и третьего действий. Говорить ничего не хотелось, хотелось, чтобы эти минуты никогда не заканчивались. Чтобы вечно длилась эта тишина, едва слышная, нежная музыка, дрожащая, мерцающая полоска света в темноте.

– Джильда, вы неотразимы! – Глеб осторожно коснулся Ларисиных пальцев.

– Вы тоже, Герцог…

Так все начиналось и так продолжается. И ничто не может этому помешать, ничто!

Полоска света дрогнула и на мгновение исчезла. Потом снова появилась – кто-то из монтировщиков, видимо, ходил за кулисами по сцене. Глеб мельком оглянулся и выпустил Ларисину руку:

– Пора. Сейчас будет звонок.

– Да, иди, – Лариса кивнула. – Я останусь. Послушаю Артема.

– Послушай, – согласился Глеб, отступая в темноту, к двери в коридор. – Он классно поет, аж в дрожь бросает. Ни пуха!

– К черту.

Глеб скрылся за дверью, и почти сразу же из коридора появились Артем, Мила и двое неразлучных друзей, Андрей Стишин и Дима Баринов, по опере – придворные Герцога. Мгновением позже к ним присоединился Богданов. Все трое, Стишин, Баринов и Евгений, изображали на сцене свиту Герцога, с которой происходит столкновение разгневанного Риголетто.

В лепеховской постановке действие начиналось сразу с появления во дворце шута, начальная сцена разговора Герцога с придворными была опущена. Поэтому Глеб и ушел отдохнуть, а ему на смену пришли другие солисты.

– Ой, мамочка, кто здесь? – Мила испуганно воззрилась на стоящую безмолвно в темноте Ларису. – Ларка, ты, что ли? Стоишь тут, точно тень отца Гамлета, напугала меня до смерти! Ты что, так и не ходила в гримерную?

Лариса отрицательно покачала головой. В это время прогремел звонок. Шум по ту сторону кулис начал смолкать, из-за двери высунулась помощник режиссера, Марина Хмельницкая, оглядела собравшихся певцов и удовлетворенно кивнула:

– Сейчас начинаем. Давайте на сцену.

Артем, Женя и Андрей с Димой ушли за занавес. Из коридора напротив появился хор вельмож, готовый к своему выходу.

– Наконец-то ты услышишь, – шепнула Мила Ларисе, пристраиваясь в своем излюбленном месте, откуда сцена была видна как на ладони. – Я вчера даже прослезилась. Темка раньше никогда так не пел. Грамотно – да, профессионально – это бесспорно. Но всегда как-то прагматично, сухо, от сих до сих, – Мила сделала широкий жест рукой. – А в этот раз что-то его проняло, это факт.

Лариса с удивлением покосилась на подругу. Слышать от Милы, слывшей главной театральной язвой, такие теплые и искренние слова в адрес кого-либо было странно. Обычно бойкая на язык, она говорила обо всех лишь колкости, а если уж хвалила, как недавно Глеба, то все равно с оттенком иронии. Сейчас же выражение Милиного лица и тон ее голоса были неузнаваемы для Ларисы, словно до сих пор она пряталась под маской и вдруг внезапно решилась расстаться с ней на некоторое время.

Заиграла музыка. Та самая, которую мысленно представляла себе вчера Лариса, сидя без сил в своей гримерной.

Мила сосредоточенно глядела в щель между кулисами. Лариса встала рядом с ней, с любопытством заглянула на сцену. То, что она увидела, поразило ее даже больше, чем метаморфоза, только что произошедшая с подругой.

Артем действительно преобразился до неузнаваемости. К его движениям, бывшим всегда размеренными и скупыми, добавилась неумолимая, сдержанная сила. Он то наступал на стоящую перед ним живую стену из придворных и слуг Герцога, то пятился назад, но с каждым шагом все ближе и ближе подходил к цели – заветной двери, за которой сейчас должна была находиться Джильда в объятиях юного соблазнителя. Издевательски и одновременно с глубокой болью звучал мотив шутовской песенки.

Вот наконец шут догадался, где находится его дочь. Пассажи в оркестре неслись, один сметая другой, громко и резко, обрушиваясь на публику, сидящую в зале, точно шквал. Началась ария Риголетто, в которой он бросает вызов миру бесчестья и лжи, погубившему его дочь.

Куртизаны, исчадье порока!

За позор мой вы много ли взяли?

Вы погрязли в разврате глубоком,

Но не продам я честь дочери моей!

Это было спето с такой силой и страстью, что Лариса невольно почувствовала, как по телу пробегают мурашки, и вспомнила недавние слова Глеба.

Бог ты мой, оказывается, Артем умеет так петь! Да у Лепехова что ни солист, то талант выдающийся. Откуда что берется? Честно говоря, до этого момента Лариса считала, что Артем не способен на такие перевоплощения, ну разве только в отдельных речитативах, где музыка сама за себя говорит. Она была полностью согласна с Милиной характеристикой всегдашнего пения Королькова – несомненно профессионально, голос хороший, но эмоций маловато, все немножко делано, сухо, вяло.

Теперь это было не так, совсем не так.

Безоружный, я страха не знаю,

Тигром к вам кровожадным явлюся,

Дочь свою я сейчас защищаю,

За нее жизнь готов я отдать!

Рядом прерывисто вздохнула Мила. Теперь Лариса понимала все: и обиду подруги на то, что она за столько времени не удосужилась послушать такое захватывающее исполнение, и Милины слова о том, что пение Артема вызвало у нее слезы. У самой Ларисы давно в горле стоял комок, и лишь сознание того, что ей через несколько минут надо будет выйти на сцену, сдерживало ее, не давая заплакать.

«Заплакал» сам Риголетто. Бурная мелодия перешла в мольбу.

И вот я плачу, Марулло, синьор мой,

Ты добрее и чище душою,

Ты мне скажешь, куда ее вы скрыли,

Марулло… Синьор мой!..

Молчишь ты, увы!

Лариса увидела, как Артем замер на несколько секунд, пристально вглядываясь в лицо Богданову, словно стремясь вытянуть из него сострадание. Потом, будто прочитав в глазах у того неумолимый приговор дочери и себе, резко отвернулся.

– Спокойно можно фильм снимать, – пробормотала Мила, – крупным планом. Эдакий современный триллер про папашу, повернутого на дочке, и бессмертную мафию. Мне даже кажется, что у Риголетто к Джильде не совсем отцовское чувство, уж так он по ней страдает!

– Не знаю, отцовское чувство или нет, но зал Артем уложил на обе лопатки, – восхищенно проговорила Лариса, готовясь к выходу на сцену, – посмотришь, что сейчас будет, когда он закончит. Кажется, мне можно и не вылезать, все равно ему придется петь на бис.

– Он не станет повторять, – твердо произнесла Мила.

– С чего ты так уверена? – удивилась Лариса.

– Знаю. Не будет. Так поют только один раз. Давай, пора уже.

Артем пропел последнюю ноту. За занавесом воцарилась секундная пауза, затем зал взорвался аплодисментами.

Лариса в последний раз оглянулась на Милу, глубоко вздохнула и окунулась в шум этих аплодисментов и в восторженные крики «Браво!».

 

27

Артем не понимал, что с ним происходит. Он сидел в гримерке, откинувшись в кресле, и Мила осторожно вытирала ему лоб влажным полотенцем.

Только что закончилось второе действие. Закончилось с триумфом, вызвав у публики долгие, незатихающие овации. Едва ступив за кулисы, Артем тут же попал в объятия коллег, которые не скупились на комплименты и похвалы.

Но сам Артем почти и не помнил, как он пел. Все было словно в тумане – его сольная сцена, их дуэт с Ларисой, тот, во время которого с ней вчера произошел срыв. Он чувствовал лишь ужасную усталость и какую-то странную, необъяснимую тревогу. Причин этой тревоги Артем понять не мог, как ни пытался.

Сегодня перед спектаклем он хотел было сказать Ларисе правду о Глебе, которую случайно открыл ему подслушанный в гримерной разговор. Но не решился. А позже, увидав Ларису и Глеба на сцене вместе, понял, что поступил правильно, промолчав. У них обоих были такие сияющие, счастливые лица, что Артем усомнился, нужна ли Ларисе его правда. Ну их, пусть разбираются сами в своих запутанных отношениях.

И теперь он не мог взять в толк, что же беспокоит его, сводя на нет радость от небывалого успеха.

– Тема, ты весь мокрый, – Мила покачала головой, – надо закрыть окно, а то еще продует.

Артем недовольно отмахнулся:

– Ничего мне не сделается. Ну что ты точно нянька…

Мила своей трескотней мешала, сбивала его с мысли. Сейчас, вот сейчас он поймет, в чем же дело. Ему необходимо вспомнить нечто, что недавно произошло. Что-то очень важное, нужное, крайне серьезное. Но где произошло? До начала премьеры? На сцене? После действия, за кулисами?

– Тише, Мила, – это сказала стоящая у окна Лариса, – Тема просто очень устал. Выложился на сто процентов. Или даже на сто пятьдесят. В таких случаях лучше помолчать и не суетиться.

Артем согласно кивнул. Вот именно, помолчать. Если сейчас в гримерке наступит благодатная, долгожданная тишина, тогда он вспомнит. Обязательно вспомнит.

Мила обиженно насупилась, но полотенце не бросила, продолжала обтирать теперь уже Артемову спину.

– Ты прямо как секундант на ринге, – засмеялась Лариса. – Не хватает еще помахать на него и дать ценные указания, как половчей набить морду противнику.

Мила прыснула. Артем рассеянно улыбнулся. Нет, не вспоминается. А может, нечего вспоминать? Снова какие-то дикие фантазии, как тогда, во время исполнения квартета на одной из репетиций.

– Ну, ты, может, скажешь нам что-нибудь? – Мила наконец отложила полотенце и протянула Артему последнее яблоко. – Или ты заснул?

– Да нет, – Артем через силу заставил себя хоть немного оживиться. – Просто меня все время не оставляет ощущение, что я забыл что-то сделать.

– А ты действительно забыл? – Мила, так и не дождавшись, пока он возьмет из ее руки яблоко, сама впилась зубами в сочную мякоть.

– Не знаю.

– Это называется дежа вю, – тихонько подсказала Лариса и улыбнулась.

– Точно, – Мила поглядела на часы. – Вы что, трансляцию выключили? Почему никто ничего не объявляет?

В углу действительно молчал отключенный радиоприемник, по которому певцов во время спектакля предупреждали о начале действий и выходе на сцену.

– Это Костя постарался, – пояснил Артем. – Говорит, ему на нервы действует.

– Хотела бы я посмотреть, как ему на нервы подействует, если третье действие начнется без него, – свирепо проговорила Мила, вращая колесиком транслятора. – Куда он, кстати, делся?

– Курить пошел.

– Умник, нечего сказать. И так на генеральной сипел, как последний пропойца. Наемник несчастный! – Мила скрылась в коридоре в поисках нарушившего трудовую дисциплину Спарафучиле – Саприненко, с которым ей предстояло начинать сцену перед квартетом.

Артем и Лариса молчали и улыбались. В ожившем динамике возник треск. В дверь гримерки заглянул Глеб.

– Подъем. Осталось совсем чуть-чуть, и этот день наконец закончится.

– Где Саприненко? – спросила Лариса.

– Уже у сцены.

– Ладно. Мы идем.

– Внимание, актерам приготовиться к началу третьего действия, – голосом помрежа объявило радио.

Артем встал с кресла. Усталость слегка отступила, а ощущение тревоги так и не прошло. Глеб и Лариса уже ушли немного вперед, и Артем ускорил шаг, чтобы догнать их.

Раздался звонок. Глеб помахал рукой и отправился на сцену петь свое «Сердце красавиц», которое, как все предполагали, должно было сорвать наибольшее количество аплодисментов.

Остальные терпеливо дожидались начала квартета. Ожидание получилось довольно долгим – песенку Герцога Глебу пришлось повторять дважды. После нее зал долго не мог успокоиться и не давал Миле и Косте начать сцену.

На квартете все почувствовали, что пик подъема миновал. Петь становилось все тяжелее, хотелось отдохнуть как следует, и даже радостное оживление в зале перестало помогать и лишь добавляло напряжения.

Лепехов, прозорливо предвидевший, что именно к этому месту солистов начнут покидать силы, выдумал перед финалом небольшую паузу в действии, которую должен был заполнить своей игрой оркестр, проведя повторно тему вступления, как бы предвосхищая трагическую развязку спектакля.

Глеб, едва закончив квартет, тут же поспешил в буфет – больше, по лепеховской постановке, он на сцене не появлялся, лишь в самом конце звучала фонограмма его песенки.

Саприненко поколебался и побежал вслед за ним.

– Пойду хоть чайку глотну, – проговорил он севшим голосом. – Все в горле пересохло.

Пить хотелось безумно. Лариса хотела было присоединиться к ребятам, но передумала – до конца спектакля оставалось всего ничего, и она решила не расслабляться.

Финал оперы Мишка задумал нестандартный. Традиционная версия оперы заканчивается сценой, где Спарафучиле выносит Риголетто мешок с телом убитого им человека, а после оказывается, что в нем Джильда. В постановке «Оперы-Модерн» все должно было быть несколько иначе.

Риголетто сам должен был вынести из дома бандита мешок с умирающей Джильдой. Лепехов решил, что эффектней всего будет, если наемный убийца спрячет свою жертву в подвале, а несчастный шут там разыщет ее. Увидев, как трагически он ошибся, лепеховский Риголетто не просто сходил с ума, как значилось в либретто, а принимал яд, не в силах смириться с гибелью Джильды.

Для осуществления всего этого замысла как нельзя кстати было подсобное помещение под сценой. Его еще не успели толком отремонтировать и приспособить под театральные нужды. Наверх оттуда вели две лестницы: одна, более или менее приличная и прочная, выходила прямо на сцену. Другая, длинная, шаткая времянка выводила в коридор к хористам. Именно через этот коридор Лариса должна была перед финалом спуститься под сцену и там, в мешке, ждать, когда Артем со сцены на глазах у всего зала спустится к ней по другой лестнице.

Получалось довольно неожиданно и оригинально. Правда, там, внизу, под сценой, царили страшный беспорядок и грязь, и Лариса дважды чуть не грохнулась, зацепившись подолом юбки о торчащий из пола прут арматуры, но Лепехова это не остановило.

– Ничего, – успокоил он Ларису. – Потихонечку. Внимательно гляди под ноги, и ничего не случится.

Зато Артема, появляющегося из подвального люка с мешком за спиной, труппа неизменно встречала овациями и одобрительными криками.

Сейчас, стоя в духоте за кулисами, утомленная пением, Лариса раздумывала: пойти ли ей на время в свою гримерную, или сразу спуститься вниз и там, в холодке, подождать Артема.

Спектакль почти что кончился, скоро она сможет остаться с Глебом наедине.

Лариса решила спуститься. Разговаривать с Артемом и Милой больше не хотелось, тащиться по коридору в гримерку было лень.

– Я пошла, пожалуй, – она сделала шаг по направлению к двери.

– Рано еще, – удивилась Мила. – Чего там торчать? Постой с нами.

– Нет, пойду, – Лариса взялась за ручку. – До скорого!

– Не скучай, – кивнул ей Артем.

Лариса ушла. Мила, для которой спектакль уже закончился, продолжала стоять рядом с Артемом, вслушиваясь в мрачные звуки оркестровой музыки, доносящейся со сцены.

– Сейчас отпоете, и будем гулять до утра, – мечтательно проговорила она, пристраиваясь на единственном стуле, стоящем за кулисами. – Ты останешься?

– Не знаю, – Артем пожал плечами.

– Оставайся. Напьемся в стельку, авось вспомнишь то, что хотел, свое дежа вю.

Он промолчал, преувеличенно внимательно разглядывая крошечную дырку в занавесе.

– Между прочим, – сказала Мила, – у меня, если хочешь знать, так тоже бывает. Например, даже сегодня, когда ты пел. Ощущение такое, что это все уже когда-то было… – она помолчала и прибавила с усмешкой: – Может быть, в другой жизни?

– Может быть, – точно эхо, повторил Артем. Внезапно он почувствовал, как перехватило горло.

Было! Это точно было! Мила правильно говорит: было в другой жизни! Кажется, он вспомнил!

– Ты куда? – Мила удивленно уставилась на рванувшего к двери Артема. – Что случилось?

– Потом, – он распахнул дверь. – Не сейчас, потом.

– Да ты что, Тема? – всполошилась Мила. – Оркестр сейчас кончит. Тебе же на сцену! Артем!

Но он уже мчался от кулис вперед, в темноту коридора хористов.

 

28

Лариса бесцельно бродила по заваленной различным хламом, грязной комнатушке. Пожалуй, она поторопилась: времени до финальной сцены еще вагон и маленькая тележка. Но подниматься наверх, к остальным, ей не хотелось.

Лариса разыскала в углу маленькую, колченогую табуретку и села, блаженно вытянув гудящие ноги. Горло саднило от напряжения и усталости. Зря она поленилась и не сходила в буфет, глоток горячего чая ей бы сейчас точно не помешал.

Она прикрыла глаза и постаралась представить себе, что будет всего через полчаса. Спектакль, конечно, завершится с триумфом, Лепехов небось уже ожил, сбегал в антракте в буфет и заказал работающим там Катюше и Соне грандиозный фуршет на всю труппу. От этой всеобщей пьянки будет не так-то просто отвертеться, поэтому придется задержаться еще на часок, а то и больше. После этого наконец они с Глебом поедут домой.

Больше всего на свете Ларисе хотелось, чтобы это «после» настало прямо сейчас. Рядом никого, они вдвоем в темном салоне машины, за окнами мелькают разноцветные огни. Можно просто молчать, ощущая совсем близко от себя его плечо. Или поболтать ни о чем, посмеяться, вспомнив разные прикольные моменты репетиций и спектакля. А потом, когда они подъедут к самому дому, она ему скажет…

Скажет обязательно, если только он не сделает это первым. Сегодня, когда они стояли друг напротив друга у самой сцены, скрытые от посторонних взглядов кулисами, к ней пришло окончательное понимание того, что происходит между ними. Возможно, в те минуты Глеб подумал о том же самом. Во всяком случае, его глаза говорили именно об этом, она не могла ошибиться.

Итак, она любит Глеба и, видимо, давно. Может быть, с момента их первой встречи. Лишь этим можно объяснить ее готовность полностью оправдать все его поступки. Обманывать себя дальше не имеет смысла.

Лариса мысленно воссоздала в памяти их с Глебом сцену на качелях. Почему Мила говорит, что счастья нет? Неправда, оно есть. Быть рядом с Глебом, слушать его голос, глядеть в эти притягивающие, точно магнит, глаза – разве это не счастье? Они созданы друг для друга, молодые, красивые, талантливые, у них впереди вся жизнь и много, много счастья. А о том, что произошло в день их знакомства, она попробует забыть. Будет стараться изо всех сил…

Тихий шорох в углу за спиной вернул Ларису к действительности. Не хватало еще, чтобы тут водились мыши! Собственно, почему нет – помещение бывшего кинотеатра старое, настоящего ремонта здесь так и не проводилось.

Лариса поспешно встала с табуретки. До прихода Артема еще минут десять. Если, не дай бог, это все-таки мышь, нужно запастись против нее каким-нибудь оружием. Например, вот этим: она сделала пару шагов вперед и потянулась к большому бутафорскому кубку, лежащему на столе, поверх прочего реквизита. «Сейчас я тебя, мышка…»

Она не успела ни произнести эту фразу вслух, ни додумать про себя. Что-то тяжелое и молниеносное налетело на нее сзади, толкнуло с силой. Лариса выронила кубок и грохнулась на колени, на грязный, бетонный пол. И тут же чьи-то железные пальцы сомкнулись на ее шее.

Сразу заложило уши, а перед глазами поплыли разной величины зеленоватые круги.

– Ну что, допрыгалась? – Голос был точь-в-точь как по телефону, такой же низкий, тягучий, но все же в нем что-то неуловимо изменилось. Она не могла понять что. Зелень перед глазами сгущалась в черноту, воздуха не хватало. – Я же предупреждал тебя! Так нет, не послушалась! Не поймешь вас, баб, – трусливы, как зайцы, а с огнем играть не боитесь. – Хватка слегка ослабла, давая Ларисиным легким сделать судорожный вдох. Всего один. Затем горло сдавило вновь. – Что скажешь, красивый мальчик, не правда ли? – Голос хрипловато усмехнулся. – Все при нем, и фейс, и фигура. И голосок что надо. Молчишь? – Неумолимые руки тряхнули Ларису так, что она стукнулась лбом о ножку стола. – Слюни распустила, шлюха! Думаешь, для тебя такие, как он?

Она не понимала. Ничего не понимала. В голове оглушительно стучало, сильно тошнило.

Кажется, он имеет в виду Глеба. Но что ему надо, этому сумасшедшему? И где она могла слышать его голос?

Если бы чуть-чуть вздохнуть! Совсем немного, капельку. Тогда она вспомнит, точно вспомнит. Отчего-то хочется спать. Вокруг что-то сгущается, что-то ватное, вязкое, плотное, как облако за бортом самолета…

– Думаешь, повесилась ему на шею и все у тебя будет тип-топ? Как бы не так! Это для тебя, сучки, очередное постельное развлечение! А для меня… – руки на секунду разжались, чернота начала рассеиваться. – Для меня это любовь! Понимаешь, курва, любовь. Я люблю его!

Внезапно Лариса поняла, что изменилось в голосе по сравнению с телефонным вариантом. Из него ушло оканье.

– Я же наизнанку вывернулся, чтобы ты наделала в штаны со страху и не приближалась к нему! Мне казалось, я добился цели, разлучил вас. Но нет, ты снова за прежнее, черт поймет, что у тебя в голове! Ни логики, ни здравого смысла. Блудливая кошка, тебе лишь бы трахаться, а с кем – все равно! Да и он, паршивец, хорош, и тут и там решил успеть. Не выйдет! – Голос смолк, но молот внутри Ларисиной головы продолжал стучать как безумный, словно хотел разнести ее череп на куски. В то же время Лариса слышала как бы со стороны свое шумное, прерывистое дыхание. – Теперь ты умрешь. Другого выхода нет. Сцена будет потрясающей. Кретин Риголетто выносит мешок, а в нем – мертвая Джильда. Жаль только, некому будет вручить цветочки. Шикарные такие розы, как вчера. Помнишь, дорогая?

В этот момент Лариса все поняла. Господи, как глупо. Как ужасно глупо. Мрачный Глеб на ступеньках театра в день их первой репетиции. Его таинственный разговор по сотовому. Жуткие, неуловимые взгляды, преследующие ее везде, на улице, в театре. Рядом всегда был один и тот же человек. Она видела его, когда, сидя в машине, дожидалась Глеба, чтобы отметить их знакомство и начало сезона. Он, этот человек, подвозил ее домой от дверей прокуратуры, когда ей стало плохо после разговора с Верой Коптевой. И, значит, не монтировщик сегодня бродил по пустой сцене, пока они с Глебом стояли за кулисами?

Обернуться Лариса не смогла. Стальные пальцы, давшие ей временную передышку, сжались с новой силой.

Глеб – Герцог, она – Джильда, и плата за ее любовь – смерть. Не об этом ли думала она, смотря кассету с записью оперы? Тогда ей показалось, что это бред…

Она попробовала рвануться из жестоких, неумолимых рук, но напрасно. Шансы были равны нулю. Молот в висках замедлил свои удары: реже, еще реже. Тишина. И чернота.

Откуда-то сверху послышался шум. Лариса уже ничего не видела, но остатками сознания уловила последовавший за ним жуткий грохот. Черное, ватное пространство вокруг нее прорезали крики. Сразу вслед за этим Ларису резко швырнуло вперед, и затем горло отпустило.

Она почувствовала щекой холод бетона. Из-за спины доносилось громкое, хриплое дыхание и брань. Потом что-то булькнуло, словно лопнул огромный мыльный пузырь. И все смолкло.

Зрение возвращалось постепенно и медленно. Очень медленно рассеивалась мгла, и перед глазами появлялись светлые, клочковатые пятна. Грязная плита пола, опрокинутый кубок, ободранная ножка стола, какая-то пыльная тряпка, валяющаяся под ногами.

Вокруг стояла звенящая, неправдоподобная тишина, и Ларисе вдруг пришло в голову, что, может быть, она все-таки умерла. Так тихо может быть только на том свете. Она попробовала шевельнуться и с удивлением почувствовала, что тело слушается ее. С трудом и жгучей болью, но выполняет приказы мозга. Одновременно с движениями вырвался тихий, слабый стон.

– Лара.

Голос был негромким, спокойным. Голос Артема. Где же он?

– Ты где? – Она хотела спросить, но из горла не донеслось ни звука, только невнятное сипение.

– Ты можешь встать? Только не пытайся ничего говорить, дай связкам прийти в себя. Голос сам вернется.

Лариса оперлась ладонями о пол и слегка приподнялась. Потом села. Клочковатые круги перед глазами сразу поплыли с утроенной скоростью, подкатила резкая дурнота.

– Не спеши, – сказал Артем, – потихоньку.

Почему он не подойдет, не поможет ей? Ведь она чуть не погибла. Лариса сглотнула. На глазах тут же выступили слезы от невыносимой боли, рвущей горло на куски. Медленно-медленно, точно в тысячекратно замедленной съемке она обернулась назад.

Артем сидел в трех шагах от нее, привалившись спиной к большому картонному ящику, невесть откуда здесь взявшемуся. Лицо его было спокойным и даже будничным, словно он не был свидетелем только что разыгравшихся событий, а попал сюда с дивана, на котором смотрел телевизор. Поза тоже была диванной – полулежа, с вытянутой вперед ногой.

Удивиться такому странному виду Артема Лариса не успела – ее взгляд невольно переместился дальше, вбок. Туда, где, обмякнув, точно тряпичный куль, лицом вниз, висел на арматурном пруте Женька Богданов.

Лариса дрожащими руками закрыла рот, чтобы не выпустить наружу рвущийся оттуда крик, затравленно и беспомощно посмотрела на Артема.

– Ситников был его любовником, – тихо проговорил тот, не шевелясь и не меняя своей дурацкой расслабленной позы. – Богданов занимался наркосбытом и, видимо, снабжал своего друга травой. Возможно, и деньгами. Я вчера нечаянно подслушал их разговор в гримерке после репетиции. Это была настоящая сцена ревности.

Лариса кивнула, не в силах оторвать расширенных глаз от пронзенного, точно шпагой, тела.

– Давай, скажи что-нибудь, – попросил Артем. – Надо убедиться, что с голосом все в порядке. Давай, Лара.

Она еще раз кивнула и прошептала, давясь слезами:

– Я не смогу петь. Спектакль сорвется.

– Он и так сорвется, – утешительно и обреченно произнес Артем. – У меня нога сломана.

Неровные, рваные пятна перед Ларисиными глазами наконец слились воедино, в общий тусклый свет, и она увидела, что в лице Артема нет ни кровинки. Лариса поспешно обернулась на лестницу, ведущую в коридор хористов, но лестницы не было. Вместо нее громоздилась гора деревянных обломков.

– Будем ждать, когда за нами придут, – Артем сделал попытку улыбнуться. – Не вылезать же тебе в таком виде прямо на сцену!

 

29

– Вован, глянь, какая баба за рулем!

– Где?

– Да вон. Не видишь? Глаза протри, вон, в иномарке. Красивая.

– Ага, вижу. Телка высший класс. Познакомимся?

– Да она спит, кажись.

Лариса равнодушно вслушивалась в голоса, доносящиеся в машину с улицы. О ком это они? Один голос был совсем юный, почти мальчишеский, другой принадлежал парню постарше. Лариса выпрямилась на сиденье, открыла глаза. В открытое окошко на нее с любопытством смотрели двое подростков лет по шестнадцати, а то и меньше.

– Вам плохо? – спросил тот, что выглядел помладше, с едва пробившимися темными усиками на смуглом, востроносом лице. Кажется, это и был Вован, судя по тонкому, петушиному голосу.

Лариса покачала головой.

– А чего вы тут сидите, – вступил старший, смазливый, кудрявый блондин в бейсболке, – никуда не уезжаете и глаза закрыли? Спать охота? – Он всунулся в окно и дохнул на Ларису пивным перегаром.

– Пошел вон, – тихо сказала она и снова прикрыла глаза.

– Ну зачем так грубо? – обиделся блондин. – Мы, можно сказать, с самыми добрыми чувствами, а она… – он длинно и грязно выругался, совершенно, впрочем, без злости, сплюнул себе под ноги.

– Брось, Макс, – неуверенно произнес Вован. – Видишь, человек не в себе. Отвянь.

– Слышь, я понял. – Парень убрался из окошка. Послышался громкий, но нечленораздельный шепот, ржание. Затем голос Вована заинтригованно проговорил:

– Ври!

– Точно! Я тебе говорю, она артистка. Из этого самого… ну, где раздетыми поют. Вспомнил, «Модерн». Я ее сто раз здесь видел, как она из здания выходит, и машина знакомая. Всегда торчит под окнами.

Очевидно, Вован и Макс жили в доме по соседству с театром. Лариса, не открывая глаз, протянула руку, чтобы поднять стекло, но блондин поспешил снова просунуть голову в салон.

– Эй! – миролюбиво позвал он. – А правду говорят, у вас в театре сегодня чуть тетку не задушили во время спектакля? Она там какую-то роль играла, зашла за кулисы, и тут ее бабах! Мать мне рассказывала. Она мимо шла, а тут менты, и «скорая», и шум-гам.. Ну ты ответить-то можешь или язык проглотила?

Лариса точно очнулась от забытья, в котором пребывала. Открыла глаза. Парень в бейсболке ухмылялся прямо ей в лицо.

– Где твоя мать? – спокойно поинтересовалась она у Макса. – Которая тебе все это рассказывала?

– Дома, – недоуменно ответил тот.

– Вот и давай топай к ней. Она тебя заждалась, время позднее, девятый час, – Лариса резким движением нажала на кнопку стеклоподъемника.

Блондин неохотно убрал голову, снова выругался, скорчил презрительную гримасу. Оба пацана еще пару минут потоптались на месте, что-то обсуждая вполголоса, затем медленно, вразвалку ступая, ушли во двор.

Лариса взглянула на часы. Действительно, девятый час. Сказала просто так, наобум Лазаря, а попала в точку. Сколько же она здесь сидит? Час, а то и больше.

Она совершенно не помнила, как пришла сюда. Ей казалось, что только мгновение назад рядом было множество людей, крики, шум, переполох. Кто-то куда-то бежал, ее что-то спрашивали. Взад-вперед сновали милиционеры и люди в форме «неотложки». И лейтмотивом всей этой суеты было бледное, перекошенное лицо Лепехова, мелькающее то здесь, то там.

И вдруг она непостижимым образом осталась одна. Куда-то рассосалась, исчезла гудящая толпа, разъехались машины. И вот теперь она сидит в салоне «ауди», не то спит, не то грезит наяву. Если бы не мальчишки, заглянувшие внутрь, может быть, Лариса так бы и не пришла в себя, продолжая в оцепенении сжимать руками руль.

Она вдруг отчетливо вспомнила, что за все время, прошедшее с того момента, как Саприненко обнаружил их с Артемом в полутемном помещении под сценой рядом с трупом Богданова, она ни разу не видела Глеба. Куда он делся? Кажется, его искал оперативник и не мог найти.

Исчез, скрылся. Вполне естественно в такой ситуации.

Лариса с удивлением обнаружила, что думает о Глебе совершенно отстраненно и даже равнодушно, как о постороннем, чужом ей человеке. Не было ни боли, ни отчаяния, ни горечи. Одна пустота, холодное, тупое безразличие.

До Ларисы донесся сигнал сотового. Надо ответить, возможно, это мама. Не дай бог, кто-нибудь позвонил ей, сообщил, что произошло. Она с ума сойдет.

Лариса достала телефон, нажала на кнопку.

– Лариса Дмитриевна!

Это был Бугрименко, и Лариса впервые при звуках его голоса не ощутила ни страха, ни даже самого малого волнения. Ничего.

– Да, – равнодушно произнесла она.

– Лариса Дмитриевна, вы сейчас заняты? Скоро он будет звонить ей ночью. А впрочем, не все ли равно.

– Я свободна.

– Замечательно, – голос следователя был непривычно оживленным и даже веселым. – Тогда подъезжайте ко мне. Приедете?

– Прямо сейчас?

– А что вас удивляет? Мы работаем до одиннадцати. Сейчас половина девятого.

Что ее удивляет? Он прав, ее уже ничего не может удивить. А уж вызов в прокуратуру в девять вечера – тем более.

– Хорошо, я приеду.

Лариса отключила телефон и в раздумье уставилась на свое отражение в зеркале заднего вида. В принципе ничего такого, лицо как лицо, немного бледноватое, и взгляд какой-то дикий, затравленный. Шея болела нестерпимо, и на ней отчетливо проступали фиолетовые пятна – следы стальных богдановских пальцев. Лариса до подбородка застегнула молнию на жакете, неуверенно поставила ногу на газ. Сможет ли она вести машину в таком состоянии? Она об этом не подумала, когда договаривалась с Бугрименко.

Лариса нажала на педаль, «ауди» мягко тронулась. Нет, ничего, вроде все в порядке, срабатывает автопилот, руки и ноги сами делают нужные движения.

Интересно, зачем она снова едет в прокуратуру? Опять врать?

Нет, лжи больше не будет. Сейчас она скажет Бугрименко всю правду о Глебе. Она думала, что сражается за близкого человека, по случайности попавшего в беду. Но это оказалось не так. Какой смысл теперь выгораживать его?

Пусть получит по заслугам. Правда, кажется, за ложные свидетельские показания полагается уголовная ответственность. А она давала их, эти ложные показания. И не одно, а много. Ну и пусть. Что угодно, теперь уже все равно. Зато у нее больше не будет греха перед Верой Коптевой. Пожалуй, сейчас для Ларисы это самое главное.

 

30

Занятая этими мыслями, Лариса доехала до прокуратуры на удивление быстро. Миновала пропускной пункт, поднялась на знакомый второй этаж.

Около кабинета Бугрименко взад-вперед вышагивал молодой парень в милицейской форме. Он с любопытством и удивлением взглянул на подошедшую Ларису и посторонился.

На этот раз она не стала стучать, просто широко и решительно распахнула дверь.

Бугрименко был в кабинете не один. Перед ним на ненавистном Ларисе стуле спиной к двери сидел мужчина в черной джинсовке. Сам Бугрименко курил, по своей хамской привычке пуская дым в лицо собеседнику.

При виде вошедшей Ларисы он оживился, лицо его, обычно серое и мрачное, слегка порозовело, и на нем появилась знакомая бульдожья улыбка.

– Уже? Так быстро? – Тон его голоса был вежливым и даже приветливым. – Хорошо, очень хорошо. Присаживайтесь, – он кивнул на другой стул в углу.

При мысли, что сейчас нужно будет ждать, пока Бугрименко закончит допрос очередного свидетеля, а затем долго и нудно станет выпытывать у нее подробности и детали признания и заносить их в протокол, Ларису охватила тоска.

Нет, она не станет ждать, она все скажет прямо сейчас.

– Садитесь, – доброжелательно повторил приглашение Бугрименко.

– Петр Данилович! – Лариса поспешно шагнула вперед. – Петр Данилович, я хотела сказать… я… знаю человека, который сбил девочку!

– Что? – На лице следователя отразилось изумление, узкие, глубоко посаженные глазки округлились, рука остановилась в воздухе, так и не донеся сигарету до рта.

Я знаю того, кто виноват в смерти ребенка, – спокойно и отчетливо повторила Лариса, чувствуя невероятное облегчение от того, что главные слова уже произнесены.

– Знаете его? – Бугрименко ткнул пальцем в сидящего перед ним мужчину.

– При чем здесь… – с досадой начала Лариса и осеклась. Застыв на месте, она во все глаза смотрела на длинноволосую голову. Мужчина начал медленно поворачиваться.

Ей показалось, что мгновение, пока он обернется окончательно, продлилось вечность. На Ларису уставились пустые, погасшие глаза. Синюшное, испитое лицо, угольно-черные дуги бровей, кривая ниточка рта. На щеке длинный блестящий шрам.

– Вы знакомы? – спросил Бугрименко синюшного типа.

Тот отрицательно покачал головой. Следователь вопросительно взглянул на Ларису.

– Я… не то… – она попятилась к двери, не сводя глаз с мужчины в джинсовке, но тот, потеряв к ней интерес, уже отвернулся. – Кто это?

– Это водитель «опеля», совершившего утром пятого августа наезд на Елену Коптеву тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. – Бугрименко, наконец, сунул в рот сигарету и сделал рукой пригласительный жест. – Подойдите-ка. Идите сюда.

Лариса медленно подошла к его столу.

– Вот, – палец Бугрименко уперся в какую-то папку, – глядите. – Он распахнул обложку и Лариса увидела несколько цветным фотографий.

На них был изображен «опель» серо-серебристого цвета, в разных ракурсах. Вид спереди, вид сбоку, сзади. Вот хорошо видна антенна на капоте. Вот – передний бампер, а рядом, чуть правее, на жемчужно-серой поверхности автомобиля чернеют длинные царапины. И наконец, на последнем снимке увеличенный вид салона внутри. Крупным планом лобовое стекло, и на нем на присоске зеленоватый краб.

Щупальца растопырены, красные глаза зловеще поблескивают.

Но откуда могли взяться эти фотографии? «Опель» Глеба стоит в Ларисином гараже. Три дня назад она сама проверяла его, и он был на месте. Ключ от гаража есть только у Ларисы. Что за чертовщина?

– Почему вы сказали, что знаете человека, сбившего девочку? – Бугрименко внимательно взглянул на Ларису.

– Я… ошиблась, – медленно проговорила она, не отрывая глаз от синюшного типа. – Я… думала, это один из моих знакомых. У него такая же точно машина, и я… – она не договорила.

По сероватому лицу Бугрименко пробежала тень.

– Вы… – он сощурился так, что его узкие глазки и вовсе утонули в складках век. – Вы сегодня только обнаружили это сходство? Или… давно подозревали?

Она видела, что он дает ей шанс. Что он все понял и ждет, чтобы она ответила «только сегодня». Но в нее точно бес вселился. Ей хотелось сказать полную правду, ее точно распирало изнутри этим желанием, и не было страха перед последствиями такого признания.

– Я… – начала она, но Бугрименко внезапно властно и бесцеремонно перебил ее, кивнув на мужчину в джинсовке:

– Ладно. Смотрите внимательней. Надо было бы, конечно, провести настоящее опознание, по всем правилам, с подставными лицами. Но раз уж вы видели только его затылок… – он махнул рукой, прицельно кинул окурок в знакомую банку и неожиданно громко крикнул в коридор:

– Сергеев!

На пороге возник молоденький милиционер.

– Уведите подозреваемого, – приказал Бугрименко.

Парень легонько подтолкнул мужика в джинсовке, тот грузно поднялся и, тяжело шаркая ногами, протопал за дверь.

– Ну, сядьте уже, наконец, – с внезапным раздражением проговорил Бугрименко Ларисе. – Не маячьте перед носом. Хотите сигарету?

– Хочу, – неожиданно для себя согласилась она и опустилась на стул. Следователь протянул ей всю пачку и зажег спичку. Лариса затянулась с наслаждением, ощущая, что именно это ей сейчас нужно. Сесть и покурить.

– Вы, конечно, собирались сказать, что подозревали своего знакомого давно? – хмуро уточнил Бугрименко, глядя куда-то в сторону.

– Да, – едва слышно ответила Лариса.

– Напрасно, – он собрал фотографии, сунул папку в стол. – Иногда, если перефразировать известную рекламу, лучше молчать, чем говорить. Особенно, – он выразительно постучал пальцами по столу, – особенно когда вас не просят говорить. Я же вам ясно дал понять, что ваш знакомый здесь ни при чем, убийца стопроцентно найден, имя его известно. К чему публичные покаяния?

Лариса пожала плечами. Конечно, он все видел. Видел с первого же допроса, чувствовал, что она что-то скрывает, что сама не своя. Но вовсе не собирался охотиться за ней, а сейчас, напротив, помог, выручил, не дав сболтнуть лишнего при свидетеле.

– Ничего не хотите спросить? – Бугрименко откинулся на спинку стула, с любопытством поглядывая на Ларису.

– Как вы его нашли? – Она впервые смотрела прямо в глаза Бугрименко, и они не казались ей ни холодными, ни безжалостными, а лишь усталыми и опустошенными.

– Благодаря вам.

– Мне?

Что он имеет в виду? Точность ее описания автомобиля? Но ведь и красавец майор, который первым допрашивал ее, и Весняковская, и сам Бугрименко много раз твердили, что без номера отыскать машину в Москве практически невозможно. А больше Лариса не сказала ни слова правды.

– Вы ведь сказали, что «опель» выехал слева? Так? Мы внимательно изучили трассу. Вблизи места происшествия на ней только один такой поворот. Это тупиковый проезд. Наши люди провели проверку всех автовладельцев, проживающих в домах по этому проезду, а также тех, кто в воскресенье приехал туда в гости на машинах. Шансы разыскать того, кто нужен, конечно, были равны нулю. – Бугрименко усмехнулся и развел руками. – Ведь совсем необязательно, что это был местный житель. Вполне могло случиться, что он оказался в проезде случайно и больше никогда там не появится. Но мы решили рискнуть. День был выходной, время раннее, делать в такое время случайному проезжему в тупиковом проезде, по идее, нечего: магазины все закрыты, учреждения не работают. Мы стали искать.

– И нашли? – прошептала Лариса.

– Черта с два бы мы его нашли, – Бугрименко прищурился и вытащил из пачки новую сигарету. – Если бы не вы.

Лариса уставилась на него с недоумением.

– Красная футболка, а на ней белые буквы: Эс, Ю. Ди.

Она невольно сжалась на стуле. Вот оно! Теперь ей придется ответить за свою ложь. За то, что она сочинила, пытаясь вызволить Глеба.

Лариса молча опустила голову, глядя себе под ноги.

– Санди, – довольно произнес Бугрименко, не обратив ни малейшего внимания на Ларисину растерянность. – Что по-английски значит «Воскресенье». На футболке было написано «санди». Ее, эту футболку, носил некто Кирилл Хабаров, проживающий по адресу Первый Кабельный проезд, дом шестнадцать, дважды судимый, состоящий на учете в наркодиспансере. Об этом нам поведали его соседи во дворе. Кабы не они, мы бы долго искали этого типа – после происшествия он спрятал машину в гараж к приятелю, да и оформлена она была на того же приятеля, стало быть, зарегистрирована была совсем по другому адресу. Накануне воскресенья Хабаров отмечал свое сорокалетие. Утром, когда он продрал глаза, ему чем-то не понравилась его законная половина. Разыгралась ссора, дело дошло до рукоприкладства, что в этой семье не было редкостью. После чего супруга побежала звать на помощь соседей, а Хабаров, ничего не соображая, в озверелом состоянии выскочил во двор, попутно прихватив с собой ключи от приятельского «опеля». Сам друг в это время отсыпался после вчерашней попойки в соседней комнате и на схватку супругов за стеной никак не отреагировал. Хабаров открыл машину, сел за руль и на полной скорости выехал на шоссе. Последствия вам известны.

Лариса продолжала сидеть молча, не поднимая глаз. Как такое возможно? Ведь она сама выдумала и красную футболку, и дурацкие белые буквы на ней! Как мог этот ублюдок действительно носить такую футболку? Но ошибки быть не может – на фотографиях изображена та самая машина. Ее отличает от Глебовой лишь номер и не замазанные царапины в месте удара. Чертовщина!

– После того что произошло, Хабаров моментально исчез с перекрестка – видно, все-таки осознал, что натворил. Ему удалось развернуться, рвануть в объезд и проскочить окружную раньше, чем сообщение было передано постам ГИБДД. Из машины по сотовому он позвонил другу, объяснил, что случилось, сказал, что едет к нему на дачу, расположенную в двадцати километрах от Москвы. Друг в момент протрезвел, подхватился, поймал частника и ринулся вслед. Встретившись, Хабаров с приятелем поставили машину в гараж, раздавили бутылочку на двоих для успокоения нервов и вернулись в город. Вот и вся история… Лариса Дмитриевна! Вы меня слушаете?

– Да, – Лариса подняла лицо. – Да. Я рада, что все так вышло. Жаль только, Лелю не вернешь.

– Вы видели ее мать? – Бугрименко внимательно заглянул Ларисе в глаза. – Здесь, в коридоре? Она говорила с вами?

Лариса кивнула.

– Несчастная женщина, – он замолчал, уставившись взглядом в стол.

– Я могу идти? – несмело спросила Лариса. – Или… нужно еще остаться?

– Конечно, идите. – Непривычно мягко ответил Бугрименко, – сейчас запишем, что вы опознали машину и водителя со спины, и вы свободны.

Лариса поймала себя на том, что не испытывает к следователю никаких негативных чувств. Странно, что он казался ей чуть ли не палачом, неумолимым и коварным. Просто немолодой, видно, не очень здоровый человек, донельзя уставший – времени почти десять вечера, а он все на работе.

Нет, конечно, не Бугрименко изменился. Она сама. Теперь, когда выяснилось, что она все это время существовала в мире перевертышей, когда ей не нужно больше суетиться, изворачиваться, пытаясь спасти Глеба, а сам Глеб оказался виноват вовсе не в смерти ребенка, а совсем в иных грехах, она стала другой.

Ей нечего бояться следователя, и оттого он стал нестрашный.

Ей вообще больше нечего бояться.

– У вас неважный вид, – без церемоний заявил Бугрименко. Все-таки он был хамом, но Лариса почему-то ничуть не обиделась. – Обычно вы выглядите гораздо лучше, – он улыбнулся, отчего бульдожьи складки сразу сгустились у носа и губ.

– У меня был тяжелый день, – проговорила Лариса и машинально отметила про себя, что отвечает расхожей фразой из голливудских боевиков.

– У всех был тяжелый день, – Бугрименко, похоже, не ощутил штампа в Ларисиных словах. – Так почему вы не замужем?

Можно было, конечно, огрызнуться, послать к черту этого недалекого, нагловатого работягу, вообразившего себя Натом Пинкертоном, не меньше. Но ей не хотелось ссориться с ним.

– Мы с мужем развелись из-за моей работы. Он не хотел, чтобы я пела в театре.

– Ревновал, – уточнил Бугрименко, глядя на Ларису с искренним интересом.

– Наверное.

– Правильно делал. Я бы тоже ревновал, кабы у меня была такая жинка, – вдруг совсем весело произнес Бугрименко.

В этот момент он не показался Ларисе ни старым, ни усталым, напротив, на его лице промелькнуло выражение лихого задора и бесшабашности, выдавая с головой славное, разгульное прошлое следователя. Батюшки, да у него, видать, отбоя от баб не было в свое время!

– Был бы помоложе да не было бы у меня моей Настасьи, женился б на вас. Уж будь спокойна, сидела б дома и борщи варила, а по театрам не шастала, – Бугрименко широко улыбнулся, обнажив неожиданно ровнехонькие, как на подбор, белые зубы, которые совсем не сочетались с его невзрачным общим видом. – Ладно. Пишу протокол, а то время позднее, пора по домам.

 

31

У молоденькой медсестры волосы были белые, как у альбиноски. Они свисали по бокам остренького мышиного личика, а надо лбом топорщилась выстриженная треугольником челка.

Сестричка смотрела на Артема во все глаза с таким неподдельным восторгом, будто он только что вернулся из межпланетного космического полета или взял «Оскара» в номинации «лучший артист года».

Артем невольно усмехнулся такому искреннему интересу к своей персоне.

– Ну как? – Девушка приблизилась к кровати, осторожно дотронулась до закованной в гипс ноги. – Болит? – Она сочувственно вздохнула, треугольная челка качнулась взад-вперед, приоткрыв маленький выпуклый лобик.

– Уже меньше, – успокоил девчонку Артем. – Который сейчас час?

– Без пятнадцати десять. Принести вам часы? Я могу сбегать вниз, там все ваши вещи в кладовке лежат. Уборщица даст ключ.

– Да бог с ними, – Артем махнул рукой. – Завтра я сам схожу. Встану и спущусь.

– Как же! – улыбнулась сестричка. – Вы еще не скоро встанете. Через две недели, а то и позже. Уж я-то знаю – год в травматологии отработала. Вы лежите, я мигом.

Не успел Артем вставить хотя бы слово, девушка скрылась за дверью.

Палата была небольшая, чистенькая, всего на четыре койки. Артем сейчас находился здесь один, остальные кровати были аккуратно застланы байковыми одеялами без пододеяльников.

Ладно уж, пусть принесет часы, а то и время знать не будешь, лежа тут в полном одиночестве. Угораздило же его сверзиться с этой лестницы: хотел прыгнуть вниз, чтоб быстрее, а халтурно сбитые деревяшки не выдержали веса от толчка. Альбиноска, пожалуй, права: перелом со смещением – это надолго. Придется Косте Саприненко аккурат дважды в сутки наведываться к Артему домой и гулять со Стешей. Можно бы и Милу, конечно, попросить, той до него рукой подать, да вряд ли она справится с привередливой псиной. Что и говорить, распустил Артем Стешу, ей теперь мужская рука нужна.

Медсестра вернулась, неся в руках Артемовы часы и большой оранжевый апельсин.

– Апельсин-то зачем? – Артем улыбнулся.

– Витамины, – серьезно пояснила девушка. – Чтобы организм поддерживать. Потом контрамарку мне за это дадите, на ваш концерт.

– У меня нет концертов. Я пою в опере.

– Ну, на оперу, – легко согласилась сестричка, и тут же лицо ее озаботилось. – Так, мы должны поставить капельницу. На три часа – Инна Михална велела. Пойду принесу.

Она снова исчезла за дверью и вскоре возвратилась с капельницей под мышкой. Вид у нее был раздосадованный.

– Ну, Светка! – Она сердито нахмурила белесые бровки. – Дежурь после нее! Каждый раз одно и то же. Весь препарат извела! Опять заведующая орать будет. А я при чем?

Девчонка в сердцах грохнула капельницу на пол возле Артемовой кровати.

– Пойду к Инне Михалне. Пусть заменит на аналог.

Минут через десять в палату пришла дежурная врачиха, она же завотделением, полная, но статная, пожилая рыжеволосая женщина в больших роговых очках.

– Как самочувствие? – Она сосчитала Артему пульс, удовлетворенно кивнула. – Беспокоит нога?

У нас, как всегда, бедлам, медикаментов нужных не хватает. Попробуем это, что ли…

Артем слушал, как докторша называет лекарство взамен растраченного, и преувеличенно внимательно глядел в потолок.

– Яна, принеси, – женщина засучила Артему правый рукав. – Вены хорошие. Аллергии на анальгетики нет?

– Нет, – сказал Артем, чуть помедлив, потом, опасаясь, что докторша не расслышала его слова, повторил громко и твердо: – Нет.

– Ну и прекрасно, – врачиха с чувством исполненного долга направилась к двери. – Вы не волнуйтесь, Яна хорошо капельницы ставит и в вену легко попадает. Я зайду еще через пару часов.

Она ушла. Яна принесла лекарство, укрепила его наверху капельницы, ловко ввела иглу.

– Все, – она снова тряхнула челкой, распушив ее во все стороны. – Скоро подействует. Я побегу, у меня еще шесть палат, но вы не скучайте. Я вам завтра телевизор сюда раздобуду, честное слово!

Сестричка умчалась, оставив в палате после себя сладковатый, немного приторный запах недорогих духов.

На тумбочке громко тикали часы. Артем протянул свободную руку, взял лежащий рядом с ними апельсин, задумчиво поглядел на него, положил на место. Перевел взгляд вверх, туда, где из прозрачного пакетика медленно, по каплям, перетекала в его кровь смерть.

Нехорошо, конечно, по отношению к докторше Инне Михайловне и беленькой Яне. Но в принципе он мог и не знать, что его организм дает на этот вполне безобидный препарат аллергический шок. Это могло произойти спонтанно, и врачу, назначившему лекарство, никакая ответственность не грозит.

Сам Артем, наверное, так бы на это и не решился, поэтому очень кстати медсестра Светлана растранжирила нужный препарат, который теперь заменили на другой. Тот, который самое большее через двадцать минут даст сильнейший отек легких. Артем это знает наверняка.

Жалко лишь Стешу. Ну да ладно, Костян – парень добрый, возьмет ее к себе. А не он, так Мила возьмет. Сережка уже взрослый, справится с собакой.

Хорошо, что закончится наконец эта лавочка. Мила была права – нельзя так жить, не жизнь это. Сон какой-то, сплошь кошмарный, и в прямом и в переносном смысле. Значит, надо проснуться, оборвать этот сон, ставший его жизнью. Оборвать жизнь, ставшую сном…

И все-таки он успел! Спас Ларису. Значит, не зря, нет, не зря были все его муки, длившиеся без малого тринадцать лет.

…Да, почти тринадцать лет. Как же давно все случилось! А ему кажется, что вчера. Будто и не было этих лет, наполненных тоской и болью. Ни снов с кошмарами, ни разговоров с собакой, ничего. И самого Артема Владимировича Королькова, солиста театра «Опера-Модерн», тоже не было.

Вместо него был веселый студент-первокурсник Второго мединститута Темка со смешным прозвищем Королек. Дали ему такое прозвище отчасти из-за фамилии, отчасти из-за прически: на его макушке всегда торчал несговорчивый, белобрысый хохолок, точно у птицы.

У Королька не было ни железных бицепсов, ни широкого разворота плеч, зато имелись очки минус три с половиной, тощая, длинная шея, долговязая фигура и законченное летом медучилище. Словом, сплошной смех, и только.

Однако никто и не думал смеяться над Корольком, напротив, в студенческой компании его очень ценили и всячески привечали. На это была веская причина: в узкой груди юного медика таился неожиданно густой, красивый и мощный голос. Темка лихо жарил на гитаре пять блатных аккордов, и под это нехитрое сопровождение мог три часа не переставая петь самые разнообразные песни на любой вкус от «Шумел камыш» до репертуара группы «Браво».

Гитаристу и певцу, как гармонисту в деревне, на студенческой пирушке почет особый. Без Артема не обходилось ни одно шумное сборище, ни один день рождения, ни один капустник.

Как-то незаметно так случилось, что она всегда оказывалась рядом с ним – высокая, худенькая девчонка из параллельной группы. У нее были большие грустные серые глаза и немодная, длинная светло-русая коса. Коса-то и нравилась Артему больше всего прочего.

Девочку звали Аня. Королек долго не решался заговорить с ней о чем-то, не связанном с учебой. Может быть, если бы она была веселей, кокетливей, как другие, более продвинутые однокурсницы, он вел бы себя раскованней. Но Аня отличалась редкой для современной девушки застенчивостью. Когда Артем глядел на нее в упор, она начинала пунцово краснеть, опускала глаза. Он тут же чувствовал, как у него самого уши становятся малиновыми, и плел какую-то ерунду про лабораторку по химии и про грядущий в недалеком времени зачет по биологии.

Артем созрел лишь к концу первого курса. Аня, как нельзя более кстати, подвернула ногу, не сильно, но все-таки ощутимо, и он напросился проводить ее до дому. По дороге оба расслабились, перестали стесняться друг друга. Опыт общения с противоположным полом к восемнадцати годам у Артема был весьма небогатым – позапрошлогодние поцелуи с соседкой по даче, загорелой, смешливой Танькой, бывшей на пару лет старше и чувствовавшей себя в их невинном романе первой скрипкой. Танька уже года полтора как вышла замуж, стала красивой вальяжной дамой, и Королек во время ставших редкими летних встреч с ней втайне жалел, что когда-то был недостаточно решительным. Танька хитренько щурилась, стреляла накрашенными глазами, Артем злился.

С Аней в тот день он впервые ощутил себя по-настоящему взрослым, мужественным, несмотря на неспортивный вид и очки. Она была такой доверчивой, такой трогательно-беспомощной, такой неискушенной в плане кокетства и флирта, что рядом с ней Артем сам себе казался просто суперкрутым.

Она пригласила его зайти, познакомила с дедом и бабушкой. Оказалось, что родителей у Ани нет. Он не разобрался толком, то ли они развелись и мать куда-то уехала на поиски личного счастья, то ли оба, и отец и мать, отвалили на Север на заработки. Сама Аня об этом подробно не распространялась, а переспрашивать Королек постеснялся.

Дед был еще нестарым мужиком, высоким, очень прямым и неулыбчивым. Артему он не понравился – слишком сухо и сурово встретил тот внучкиного провожатого, глядел с подозрением, точно опасаясь, не вор ли явился в дом.

Бабушка, напротив, была приветливая, многословная, даже болтливая. Она в мгновение ока собрала на стол и усадила Королька пить чай с ватрушками своего изготовления. Аня, за полчаса до этого по пути домой весело смеявшаяся, несмотря на боль в ноге, теперь сидела за столом тихая и смирная, опустив глаза в чашку.

В целом Артему понравилось у Ани, если не брать в расчет деда и отключиться от бабкиной болтовни. Он посидел часа два, вежливо поддерживая чайную беседу, и ушел, обещав назавтра навестить больную.

С тех пор он часто приезжал сюда. Дед постепенно привык, иногда даже улыбался, бабка неизменно пекла плюшки да ватрушки. Традиционно попив чаю, Артем и Аня уходили в ее крохотную, восьмиметровую комнатушку и там часами разговаривали. Обо всем на свете, о мезозойской эре, о биологе Станиславе Львовиче, у которого борода была с одной стороны длинней, чем с другой, о том, как правильно готовить тесто и настраивать гитару. Шоколадная от загара, беспутная, хитроглазая Танька вспоминалась все реже, а после и вовсе перестала вспоминаться.

К лету разговоры поутихли, и они уже самозабвенно целовались. Дед хмурился, бабушка тактично стучала, прежде чем зайти в комнату.

В августе курс отправлялся в трудовой лагерь. Стояли на вокзале огромной, пестрой, гудящей толпой. Артем, как всегда, с гитарой. Орали песни, девчонки визжали, в рюкзаках у ребят многозначительно позвякивали спрятанные там бутылки портвейна и водки. Потом всей оравой повалили в вагоны. Проводницы ругались, загораживали вход, пытаясь сдержать веселую, гогочущую студенческую орду.

Королек бережно прижал гитару к самому боку, другой рукой обхватил Аню, в первый раз распустившую свою косу, и полез за остальными. Они уже добрались до самых дверей, Артем даже ногу поднял, чтобы поставить ее на подножку. Как вдруг его словно что-то остановило.

Поглядел на Аню – ее лицо, обрамленное светлыми, пушистыми волосами,