Утром от Ларисиного страха не осталось и следа. Голова была ясной, мысли стройными и четкими, словно за ночь ее сознание освоило новую программу и полностью овладело ею. Такое же точно холодное спокойствие и уверенность Лариса почувствовала год назад, впервые сев за руль оставленной Павлом машины. Она не преувеличивала, говоря Глебу о том, что никогда ни минуты не сомневалась в правильности своих действий за рулем.

Есть категория людей, отмеченных редким свойством. В обычной, повседневной жизни они кажутся вполне уязвимыми, мягкими и даже слабыми. Кто-то всегда превосходит их по властности, силе характера, быстроте принятия решений. Но, однако, мягкость эта только кажущаяся. Наступает определенный момент, когда требуется выдержка и хладнокровие, и вот тогда оказывается, что лучше их, покладистых и сговорчивых, никто этой выдержкой не владеет. Умение водить машину в данном случае очень показательно: с таким человеком за рулем ехать всегда легко и спокойно. Он не дергается, не делает лишних движений, умея одновременно не только полностью концентрироваться, но и вовремя незаметно расслабляться. Так же обстоит дело и с принятием решений. Один раз поставив перед собой цель, эти люди уже не отступят от нее, не будут колебаться, а: спокойно, шаг за шагом добьются ее осуществления.

Видимо, к такому типу людей принадлежала и Лариса. Она порой нервничала и сомневалась в себе, перед тем как окончательно сделать выбор, но, сделав его, становилась стойкой и упорной. Так было и в ее отношениях с мужем, когда она повергла в шок изумленного Павла, заявив, что не пойдет ни на какие компромиссы применительно к работе в театре. Так было, когда она впервые села за руль красной «ауди».

Так было и теперь.

Глеб, как всегда, опоздал минут на пятнадцать. Если он ночевал у Ларисы, то в театр они всегда приезжали вовремя, даже заранее. Но после ночного отсутствия его приходилось дожидаться всей труппе.

Певцы не злились, каждый находил, чем заняться в эти свободные минуты. Кто-то спешно догримировывался, кто-то потихоньку распевался, отойдя в дальний угол зала. Кто-то же просто точил лясы с компанией себе подобных.

Через некоторое время Глеб появлялся в зале, и тогда Лепехов начинал прогон. Последние недели к артистам труппы прибавился оперный оркестр. Оркестранты, в отличие от исполнителей сольных партий, к малейшим задержкам относились не столь спокойно. Почти все они работали в нескольких коллективах и дорожили каждой минутой своего времени.

Поэтому, вновь не обнаружив Глеба на месте, Лариса почувствовала легкую досаду на него: опять начнутся разговоры и упреки в его адрес, совершенно, кстати, справедливые.

Не успела ее досада по-настоящему разрастись и дотянуть до легкой сердитости, как Глеб появился в дверях. Он выглядел веселым и прямо с порога помахал ей рукой. Лариса кинула на него ледяной взгляд, делая вид, будто не замечает его приветственного жеста, но он как ни чем не бывало уже шел к ней, продолжая улыбаться.

Лепехов, занятый в это время разговором с дирижером оркестра, тут же засек появление одного из главных действующих лиц и велел начинать полный прогон спектакля, несмотря на то что Глеб не успел ни переодеться, ни наложить грим.

Солисты ушли за кулисы. Оркестр заиграл увертюру.

– Злишься? – шепотом спросил Глеб, наклонившись к Ларисе, поправляющей свой наряд Джильды, состоявший по замыслу Лепехова всего из нескольких деталей: длинной узкой юбки с разрезами до самого верха и почти полностью прозрачной, свободной блузки.

– Злюсь, – Лариса одернула юбку. – Ты каждый раз. заставляешь всех себя ждать.

– Да я не про то, – он обнял ее за плечи. – Я о том, что вчера не смог заехать. Не злись.

– Ладно, не буду. – Она все же попыталась освободиться от его рук, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе. – Отстань, – прошептала она, смеясь. – Сейчас твой выход. Ты и на премьере будешь петь в этих своих брюках и футболке?

– А разве плохо? – Глеб пожал плечами и тут же, выпустив Ларису, легкой походкой направился на сцену петь свою первую арию.

Подошла Мила, до сих пор тихонько стоявшая где-то сбоку. Выразительно глянула на подругу, хитро подмигнула:

– Ну и наглость! И ты все это терпишь?

Из ее слов Лариса сделала вывод, что Мила прекрасно слышала весь их диалог с Глебом.

– Тише! – Лариса сделала подруге жест замолчать. Глеб на сцене начал петь, и ей хотелось послушать. Эту арию Лариса слышала почти каждый день в течение последнего времени, но готова была слушать еще и еще.

– Прямо Пласидо Доминго! – Мила кивнула в сторону сцены. За ее язвительным тоном угадывалось плохо скрытое восхищение. – Интересно, а в других отношениях он также на высоте? А?

– Отстань, Милка! – Лариса состроила свирепое лицо. Она терпеть не могла обсуждать такие подробности, в отличие от Милы, которая, не скупясь на красочные эпитеты, описывала Ларисе своего нового любовника.

Мила насмешливо хмыкнула, но замолчала и отошла в сторону.

Лариса слушала красивый и мягкий голос, льющийся со сцены, и с каждой минутой становилась все более уверенной в правильности своего выбора. Глеба надо спасти. Спасти во что бы то ни стало, потому что он достоин этого.

После репетиции Лариса привезла Глеба к себе домой. Она твердо решила, что к Весняковской поедет одна, хотя Глеб был вовсе не против ждать ее в машине сколько угодно и где угодно. Как всегда, после своих таинственных отлучек он проявлял полнейшую сговорчивость и покладистость по отношению к Ларисе. Но слишком велико было в ней опасение даже близко подвозить Глеба к прокуратуре. Зачем это надо, чтобы в ее машине видели человека, похожего на того, которого она сама дважды описала милиционерам?

Лариса приняла душ, сменила свой веселенький сарафанчик на строгий, хоть и легкий летний брючный костюм и придирчиво оглядела себя в зеркало. Ну что ж-, вид что надо: ни тени неуверенности или тревоги. Пожалуй, сегодня ей предстоит сыграть самую неприятную из всех ее ролей. Но эта игра стоит свеч.

Она еще секунду постояла перед зеркалом, потом резко повернулась и зашла в комнату Глеб сидел перед телевизором, по-хозяйски развалясь в кресле и щелкая пультом.

– Я постараюсь скоро вернуться, – сказала ему Лариса, – а ты пока займись ужином. Картошки начисти. Ты картошку-то чистить умеешь?

– М-м, – неопределенно промычал Глеб, не отрываясь от экрана.

– Я спрашиваю, сможешь почистить картошку?

– Лучше вас, сударыня, раза в два.

– Так уж и в два! – ехидно возразила Лариса.

– К твоему сведению, я ее столько перечистил, пока мать с работы дожидался, – Глеб наконец обернулся к ней, отложил пульт на журнальный столик. – Не говорю уж про армию.

– Ты разве служил? – удивилась Лариса.

– Так точно. В военном ансамбле Еще вопросы будут?

– Нет. Картошку сваришь. В холодильнике ветчина, помидоры в ящике около мойки Если проголодаешься, ешь один, не жди меня.

– Конечно не буду! Слопаю все сам, а тебе оставлю шкурку от ветчины, чтобы не командовала, – он смотрел на Ларису в упор своим дерзко-насмешливым и одновременно ласковым взглядом.

Она показала ему кулак и вышла.

На пропускном пункте прокуратуры Ларису действительно ждал выписанный на ее имя пропуск. Кабинет Весняковской она отыскала быстро, хорошо запомнив с прошлого раза его местоположение. Очереди в коридоре не было. Лариса тихонько постучала и осторожно приоткрыла дверь.

Видимо, все же зрительная память подвела ее, и она ошиблась. Весняковской в кабинете не было. Вместо нее за столом сидел, углубившись в бумаги, мужик возрастом далеко за сорок, при погонах, с сероватым, обрюзгшим лицом.

– Простите, – проговорила Лариса.

Мужчина даже головы не поднял.

Лариса вышла в коридор, поглядела на дверь, потом сверилась с пропуском. Странно, и в бумажке, и на дверной табличке одна и та же цифра. Кабинет номер семнадцать. Выходит, она пришла верно. Что же тогда делает этот тип на месте Весняковской? Или та нечаянно перепутала время и назначила Ларисе прийти в не приемные часы?

Лариса вздохнула и вновь заглянула в кабинет. Мент все так же сосредоточенно корпел над бумагами.

– Извините, – проговорила Лариса, делая шаг по направлению к столу. – Здесь должна была быть следователь Татьяна Сергеевна Весняковская. Она просила меня зайти.

– Весняковская в больнице, – лаконично ответил серолицый. Голос у него был глуховатый и скрипучий.

– В больнице? – испугалась Лариса. – Что же с ней стряслось?

– Ничего, – спокойно ответил мужчина, что-то помечая ручкой на листе бумаги. – Она родила.

– Кого? – машинально поинтересовалась ошарашенная Лариса, хотя этот вопрос мало занимал ее. – Мальчика или девочку?

– Мальчика. – Мужик наконец поднял голову от стола и отложил ручку.

Так вот почему миловидное лицо Весняковской показалось Ларисе таким отекшим! Вот что означали разбросанные по ее щекам и носу крупные веснушки и легкомысленный, не отвечающий уставу наряд! ; Лариса вдруг почувствовала тревогу. Мужчина смотрел на нее теперь уже пристально и внимательно. Его блекло-серые, в тон лицу, глаза, утонувшие в набрякших складках век, казалось, буравили ее насквозь.

– Что же мне делать? – спросила Лариса, с досадой слыша растерянность в своем голосе и уже заранее догадываясь, что услышит в ответ.

– Дела следователя Весняковской переданы мне, – подтверждая худшие ее опасения, проскрипел серолицый, зачем-то проводя рукой по начинающим лысеть волосам, таким же блекло-серым, как лицо и глаза.

Лариса ощутила, как рассеиваются в дым ее самоуверенность и хладнокровие. Такого подвоха она не ожидала. Новый следователь не шел ни в какое сравнение с милой и приветливой Весняковской. Больше всего он смахивал на лагерного надзирателя. : – Прошу садиться, – пригласил серолицый Ларису и указал на стул около стола. На этом самом стуле она сидела в прошлый раз, отвечая на вопросы Весняковской.

Лариса пересекла кабинет, стараясь изо всех сил идти спокойно и с достоинством, и села, куда велел ей мужчина.

– Меня зовут Бугрименко, Петр Данилович, – скрипоголосый произнес свою фамилию через «ы» и слегка смягчив «г», так что у него прозвучало «Бухрьшенко», из чего Лариса заключила, что значительную часть своей жизни новый следователь провел далеко от столицы. – А вы у нас кто будете? – Он покосился в разложенные на столе записи и тут же ответил сам себе: – Данилец Лариса Дмитриевна. Так?

– Так, – подтвердила Лариса, ловя себя на том.

что ей невольно хочется положить руки на колени. Тон, которым говорил с ней Бугрименко, никак не годился для беседы со свидетелем. Скорее он был применим к человеку, находящемуся под следствием. Или, чего уж там, к уже осужденному на приличный срок.

К ее удивлению, больше следователь ничего не сказал, а снова молча углубился в бумаги. Повисло напряженное молчание, и чем дольше оно длилось, тем больше Лариса начинала нервничать. Наконец она не выдержала и, призвав на помощь всю свою волю, произнесла:

– Я полагаю, что должна вам еще раз повторить то, что уже рассказывала дважды: как произошла авария и погиб пешеход.

Лариса осталась довольна собой. Голос прозвучал твердо и спокойно. Она намеренно не сказала «погиб ребенок», а употребила безликое слово «пешеход», надеясь, что такая подмена позволит ей притупить эмоции, приглушить память. В эту минуту она чувствовала себя настоящей соучастницей преступления, хитро и расчетливо старающейся выпутаться из расставленных ей силков.

Бугрименко смерил Ларису холодным и безразличным взглядом и покачал головой:

– Нет. В третий раз пересказывать одно и то же не нужно. Здесь все записано в подробностях, – он ткнул в листы протоколов, лежащих перед ним.

– Что же тогда вы хотите? – с недоумением спросила Лариса.

– Только одного, – Бугрименко снова пригладил без того жидкую, прилизанную шевелюру. – Найти того, кто это сделал.

Его слова прозвучали как приговор. Неужели он что-то знает? Чушь! Откуда? Что ему может быть известно? Или Бугрименко следил за ней? Но как? Когда? Ведь он лишь сегодня получил это дело. Тогда почему он так смотрит на нее, почему говорит жестким, неумолимым, прокурорским тоном, будто подозревает ее в чем-то? И что значат его последние слова?

– Боюсь, что я ничем больше не смогу вам помочь, – выдавила Лариса. – Все, что я видела, я уже рассказала Татьяне Сергеевне, а еще раньше сотруднику милиции, прибывшему на место происшествия. Прибавить мне нечего.

– Совсем нечего?

– Совсем.

Бугрименко просветил ее, словно рентгеновский луч, своими маленькими, острыми глазками.

– Ну хорошо. Допустим. Но неужели вы не запомнили хотя бы несколько цифр номера машины, совершившей наезд? Ведь она остановилась практически рядом с вами.

– Она стояла рядом лишь несколько секунд, а потом сорвалась с места и унеслась.

– Тем более вы должны были заметить номер. Вы же оставались на месте и видели удаляющийся корпус машины и прикрепленный там номер. Как же так, Лариса Дмитриевна?

– Я была в шоке, – сказала Лариса. – Я не могла ни о чем думать, кроме… кроме… – она запнулась, не в силах закончить фразу.

– Кроме убитой девочки, – спокойно договорил за нее Бугрименко. – Положим, я это понимаю. Того, кто сидел за рулем, вы тоже не рассмотрели, хотя он находился в полуметре от вас. Виной этому все тот же шок, так?

– Да.

– Но тогда почему, позвольте вас спросить, вы так подробно, описываете игрушку, подвешенную на лобовом стекле? И форму, и цвет, столько подробностей! Странно, не так ли?

У Ларисы не осталось сомнений в том, что Бугрименко подозревает ее. Значит, он интересовался этим делом раньше, может, даже специально не показывался ей на глаза, подсунув вместо себя для отвода глаз беременную Весняковскую, следил за ней или поручил следить своим людям. Дождался, пока Лариса обнаружит себя, и теперь хочет взять ее в оборот.

Ею внезапно овладела злость. Истоком этой злости было отчаяние, но так или иначе, чувство вины и стыд отошли на задний план. Остался лишь гнев на Бугрименко за то, что он смеет так говорить с ней.

– Я не вижу в этом ничего странного, – резко произнесла Лариса. – Неужели вы не понимаете, этот зеленый краб был ужасен. Ничего более страшного я в своей жизни не видела. Он покачивался его глаза смотрели так, будто сам краб был живой! Он поглотил все мое внимание, целиком и полностью! – Она почти кричала.

Бугрименко молча слушал, не перебивая и не двигаясь.

– Что вы так смотрите на меня? – проговорила Лариса с ненавистью.

– Как? – Он пожал плечами.

– Будто я знаю, кто убил девочку, и не хочу вам сказать!

– Я этого не говорил.

Лариса спохватилась. Господи, что она делает? Ведь он именно этого и добивается! Она сто раз читала о таком в книгах и фильмы смотрела. Кажется, это называется психологическим давлением или психической атакой… Нет, атака – это во время боя… Черт возьми, она совсем запуталась.

Лариса беспомощно посмотрела на Бугрименко. Он был совершенно спокоен, но глаза-буравчики продолжали внимательно изучать ее.

– Простите, – сказала Лариса как можно равнодушней. – Кажется, я слишком близко принимаю к сердцу это происшествие.

– В этом нет ничего странного. – На мгновение ей показалось, что в глубине серых глаз следователя мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. И тотчас же лицо его вновь стало угрюмым и сердитым. – Я был бы больше удивлен, если бы вы остались равнодушны к трагедии, произошедшей на ваших глазах, Лариса Дмитриевна.

Ларисе захотелось, чтобы этот страшный человек, сидящий перед ней с видом прокурора, исчез, растворился, провалился сквозь землю. Невозможно слушать, что он говорит.

– Ладно, – Бугрименко полез в карман рубашки за сигаретами, – что с вас взять! Откуда хоть появился этот ублюдок, не помните? Прямо ехал или завернул из проезда? А может, он выехал слева, с тупиковой улицы?

– Слева, – быстро произнесла Лариса. Кажется, она действительно говорит правду, «опель» вынырнул из переулка, расположенного слева от основной магистрали. Почему-то она точно вспомнила об этом лишь теперь, когда Бугрименко задал свой вопрос. Глебу ее признание повредить не может. Он живет очень далеко от того места, где произошел наезд, и в переулке, по-видимому, оказался совершенно случайно. А Бугрименко пусть подавится этими подробностями.

– Вы уверены в том, что сейчас сказали? – Бесцветное лицо следователя слегка оживилось. – Не могли ошибиться?

– Нет, – твердо проговорила Лариса. – Я уверена.

– Ну, хорошо. Спасибо. Вы свободны. Возможно, я вызову вас еще. Всего хорошего.

До свидания. – Она вышла в коридор. На лбу выступила испарина, сердце бешено стучало. Как теперь быть? Можно ли сразу ехать домой, не будет ли за ней «хвоста»?

Она попыталась взять себя в руки. Глупости! Какой «хвост»? У милиции не хватает средств и людей распутывать тяжкие уголовные преступления. Кто станет следить за обыкновенной свидетельницей дорожно-транспортного происшествия? У нее просто нервы шалят, вот и все.

Лариса отыскала на этаже туалет, осторожно, стараясь не размазать подведенные глаза, умылась прохладной водой. Тщательно причесалась, подкрасила губы.

Никто не смеет подозревать ее! Никто не смеет за ней следить!

Стараясь не думать о Бугрименко и о сбитой девочке, Лариса спустилась по лестнице, вышла на улицу, села за руль. Прежде чем тронуться с места, она все-таки оглянулась по сторонам: никого подозрительного рядом не было, лишь на противоположной стороне тротуара взасос целовалась влюбленная парочка. Успокоенная, Лариса нажала на педаль, и машина понеслась к дому. Туда, где ждал ее Глеб.