Замок тихонько щелкнул, и дверь распахнулась. В квартире царила тишина. Лариса прошла по коридору, заглянула в большую комнату. Там было пусто. Удивленная, она приоткрыла дверь спальни, но Глеба не было и там.

Лариса почувствовала, как в сердце проникает противный холодок. Что бы это могло означать? Она на всякий случай зашла на кухню. На плите стояла плотно закрытая кастрюля. Лариса отодвинула крышку: из кастрюли повалил пар. Значит, огонь только недавно выключили. Куда же тогда делся Глеб? Ушел? Но почему? Зачем тогда он варил картошку, как они и договаривались?

Не сумев найти ответы на эти вопросы, Лариса вновь вернулась в комнату, подошла к окну. Штора в углу вдруг зашевелилась. Лариса взвизгнула от ужаса, и тут же на нее из-за занавески выскочил Глеб.

– Попалась! – Он обнял ее обеими руками.

– Ты что, с ума сошел? – Она попыталась освободиться, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе.

– Напугал я тебя? – Лицо его было довольным и веселым.

– Не то слово! – сердито ответила Лариса. – Что за детский сад такой! Тебе сколько лет?

– Двадцать четыре, – Глеб губами коснулся Ларисиных волос.

– Оно и видно, – пробормотала она, чувствуя, как постепенно отпускают ее напряжение и страх.

– Что тебе видно? – Он тихонько потянул ее от окна. – Ты почему так долго? Обещала же, что вернешься быстро!

– Я и вернулась. Ну куда ты меня тащишь? Пусти сейчас же!

– Не пущу, – он повернул ее к себе лицом. На мгновение Ларисе вспомнился Бугрименко, его холодный, пронзительный взгляд, потом это зловещее видение исчезло, заслоненное темными, блестящими глазами Глеба…

Недавно пережитый страх обострил все ее чувства, начисто лишил стыдливости и сдержанности. Она словно хотела полностью отрешиться от действительности, забыться, перестать думать, и ее лихорадочное, возбужденное состояние передалось Глебу. Оба точно с ума сошли. Никогда прежде Ларисины губы не шептали в полубреду таких фантастических слов, никогда ее тело не оказывалось в такой колдовской, невероятной власти другого человека, никогда от нее не исходило столь страстной, притягивающей силы…

…Потом они ужинали в комнате перед выключенным телевизором. Картошка удалась на славу. Она получилась рассыпчатой, да еще Глеб добавил прямо в кастрюлю мелко нарезанные дольки чеснока и укроп.

– Ну как? – самодовольно поинтересовался он, наблюдая за Ларисой, с аппетитом поглощающей одну за другой картофелины.

– Неплохо, – похвалила она. – Ты когда спрятаться успел? Пока я была в коридоре?

– Я просто увидел в окне твою машину, въезжающую во двор. Добавки хочешь?

– Хочу. – Тревожное настроение, в котором она вышла из кабинета Бугрименко, почти полностью прошло. Сейчас, когда она сидела в своей квартире, среди уюта и привычных, родных вещей, рядом с Глебом, непонятное и вызывающее поведение следователя перестало ее пугать. В конце концов, ей могло показаться, что Бугрименко что-то имеет против нее. Когда совесть нечиста, чудятся всякие неприятные вещи, кажется, что все тебя подозревают. Она, Лариса, должна понять это и постараться сохранить хладнокровие.

– Что ты делаешь столько времени в прокуратуре? – Глеб положил на Ларисину тарелку еще пару картофелин, ложкой подсыпал чесноку. – Ей-богу, даже любопытно.

– Да так, – неопределенно проговорила Лариса, – я же говорила, меня вызывают по делу, в котором я являюсь свидетелем.

– Столько раз?

– Всего два.

– А что за дело?

Лариса внимательно оглядела Глеба. Может быть стоит сказать ему? Пусть она мучается не одна, ведь это все ради него. Или не говорить, пожалеть? Интересно, как он поведет себя? Испугается? Замкнется? Станет умолять ее молчать? Она решила попробовать.

– Помнишь тот день, когда мы встретились впервые на ступеньках, ведущих наверх? Я тогда опоздала. Помнишь?

– И я, – Глеб кивнул, спокойно и с ожиданием глядя на Ларису.

– Так вот, я задержалась потому, что давала показания милиционерам. Когда я ехала в театр, на моих глазах автомобиль на светофоре сбил ребенка. Девочку. Это произошло примерно в четверть девятого, на перекрестке около метро «Шоссе Энтузиастов».

Она замолчала, глядя, какой эффект произвели на Глеба ее слова. На его лице не отразилось ровным счетом ничего: ни удивления, ни страха, ни беспокойства. Значит, она его недооценивала: за внешней беспечностью и почти детской непосредственностью кроется железная выдержка и воля, умение держать себя в руках. Похоже, он не собирался ни в чем признаваться ей, равно как и просить о молчании.

– Что стало с девочкой? – нарушил тишину Глеб.

– Она погибла.

– Нашли того, кто это сделал?

– Нет. – Она смотрела на него во все глаза. Еще мгновение, и она готова была все договорить до конца, раскрыть ему, что она знает, кто невольный убийца ребенка, поведать, как бессовестно лгала сегодня в кабинете следователя. Еще одно мгновение.

– Чаю хочешь? – Глеб с сожалением заглянул в опустевшую кастрюлю и встал.

Лариса почувствовала комок, разом перекрывший горло. Все слова замерли, так и не слетев с языка.

– Пойду поставлю чайник. – Он расценил ее молчание как согласие. – Я думаю, его и не найдут, этого нарушителя. Москва – город огромный, здесь человеку затеряться проще простого.

Он вышел из комнаты. Лариса осталась сидеть на диване, замерев в одной позе. Она была потрясена цинизмом Глеба. Но заставить себя изменить свое отношение к нему она не могла.