Во вторник Мила решила сварить борщ. Не то варево из свеклы, моркови, капусты и картошки, приготовленное на скорую руку и сдобренное бульонным кубиком «Кнорр», которое от лени и нехватки времени готовила все последнее время, а настоящий украинский борщ, на грудинке, с салом, фасолью и грибами.

В комнате шумел включенный на полную громкость телевизор, на кухне в сковородке фыркало сало, горкой лежали на столе нарезанные овощи, а Мила в коротком полотняном фартуке колдовала над шампиньонами, вываливая их из кастрюли с кипятком на дуршлаг. Полжизни прожившая на Украине бабка Милы, пока была жива, учила всю семью, что настоящий малороссийский, борщ должен быть таким густым, чтобы в нем ложка стояла. Именно этого собиралась сейчас добиться Мила своей стряпней.

Она кинула выловленные шампиньоны к жарящемуся салу, запустила в огромную кастрюлю капусту и свеклу, сняла шумовкой набегающую на края пену и, удовлетворенная, прикрыла свое варево крышкой. Потом слегка уменьшила огонь под кастрюлей, отошла от плиты и взглянула в окно. С третьего этажа двор был как на ладони. В глубине его ватага мальчишек гоняла в футбол, под самыми окнами сосед по лестничной площадке мыл из большого ведра свою «восьмерку», неподалеку на лавочке сидела одинокая мамаша с голубой коляской.

Мила подальше отодвинула занавеску, глянула направо, туда, где их двор соединялся с соседним, куда менее просторным и ухоженным. Взгляд ее различил то, что искал: высокую плечистую мужскую фигуру, прохаживающуюся взад-вперед по дорожке, а рядом – темный собачий силуэт.

Она еще несколько мгновений смотрела из-за занавески, потом вздохнула, отошла от окна, сдвинула крышку на бурлящей кастрюле вбок и позвала громко, стараясь перекричать орущий телевизор:

– Сережка!

Ни ответа, ни привета, лишь доносящееся из комнаты «Я тебя замочу, вонючий ублюдок!». Очередной шедевр американского кино.

– Сереж! – рявкнула Мила с удвоенной силой. – Сергей!

– А! – В коридоре послышались ленивые, шаркающие шаги, и на пороге возник Сережка. Тощий, долговязый, пегие, как у Милы, волосы стоят торчком – видно, все это время валялся на диване, лицо хмурое, глаза – синие-синие и наглющие.

– Ты звала? – Сын зевнул, принюхался, обвел цепким взглядом кухню.

– Звала, – Мила развязала тесемки фартука.

– Чего?

– Сереж, ты бы вышел погулял немного. Чего дома-то сидеть весь день?

– Какой весь день! – угрюмо пробурчал Сергей. – Еще только утро.

– Нет, уже полдень. Ну сходи хлеба купи. У нас, кажется, кончился.

– Ничего не кончился. Я вчера батон покупал. И половинку черного. Вон, в хлебнице лежат нетронутые, – Сережка повернулся, чтобы уйти к своим нецензурно выражающимся героям.

– А я говорю, иди погуляй, – в сердцах крикнула Мила. – Вон Антону позвони. Он вчера приехал с дачи, я его во дворе встретила, привет тебе передавал.

– Мам, ну чего ты привязалась? – На Сережкином лице отразилось нетерпение. – Я вечером пойду. У нас вся компания в шесть собирается. А сейчас я хочу досмотреть. Классный фильм!

– Ужасный! – Мила швырнула фартук на стол. – Ну почему я должна тебя так просить? Почему ты не можешь послушаться меня, хотя бы один-единственный раз? А?!

Сергей снова обернулся к ней лицом. Глаза его недобро сощурились. Он прислонился спиной к дверному косяку. Весь его вид выражал крайнюю степень презрения и недовольства.

– Из-за него, что ль, опять? – тихим, напряженным от злости голосом проговорил он и сполз по стене на корточки. – Ох и надоело!

– Ты о чем? – Мила старательно округлила глаза. – Из-за кого?

– Ладно придуриваться, – Сергей в упор глядел на мать. – Опять дядя Артем во дворе гуляет со своей псиной? Зря стараешься, все равно ты его не прикалываешь!

– Да ты… ты… – Мила задохнулась от возмущения. – Ты как смеешь? Что значит «не прикалываешь»? Ты же с матерью разговариваешь, сукин сын!

– Чей сын? – Он смотрел на нее насмешливо и безжалостно. Взрослый. Совсем взрослый, почти шестнадцать. Конечно, от него ничего не скроешь.

Она почувствовала, как закипают на глазах слезы бессилия и унижения. Схватила со стола фартук, размахнулась, шмякнула Сергея по лицу. Тот даже не) шевельнулся, продолжая все так же презрительно смотреть на нее.

Зашипев, выбежала из-под крышки золотистая жидкость. Мила машинально ухватила горяченную кастрюлю за ручку, ошпарилась, жалобно вскрикнула, уронила фартук. Подошла к столу, села, опустила голову на руки.

– Ну, мам… – Она не отрывала от ладоней мокрого лица, но слышала, что Сережка поднялся и в нерешительности топчется на месте. – Мам, кончай. Ладно тебе.

Мила громко всхлипнула, судорожно сжав в кулак обожженную руку.

– Да уйду я, уйду, не реви, ради бога. Ну! – Он подошел ближе и стоял сейчас совсем рядом. И голос у него был не злой, а растерянный и ласковый. Совсем детский.

Мила подняла на сына заплаканные глаза.

– Все, я пошел, – Сергей улыбнулся, пригладил взлохмаченные волосы. – Денег дай, я к чаю чего-нибудь куплю.

– Угу, – пробормотала Мила, поспешно вышла в коридор, сняла с вешалки сумочку, достала бумажник. – Вот. Полтинника хватит?

– Даже много.

– Ну возьми себе, что останется. Хорошо?

– Хорошо. – Он сунул деньги в карман, натянул кроссовки и исчез за дверью.

Мила чуть-чуть постояла в коридоре, потом вернулась в кухню. Убавила огонь В конфорке, вернула на плиту кастрюлю, наполовину прикрыла ее крышкой. Затем вытерла глаза и, открыв оконную створку, глянула вниз.

Артем и Стеша все еще бродили по дорожке, соединяющей два соседних двора.

– Артем! – крикнула Мила, набрав в легкие побольше воздуха. – Тема!

Он остановился, поднял голову. Увидел в окне Милу и улыбнулся.

– Ты сегодня обедал?! – прокричала она. Вопрос был глупым, так как шел всего первый час дня, но Мила задала его специально, чтобы и ответ был однозначным. Артем подошел поближе, под самые окна Милы, и удивленно покачал головой:

– Нет.

– Заходи ко мне, – радушно пригласила Мила. – Я как раз борщ сварганила, с грибами. Пальчики оближешь. А на второе котлеты с картошкой.

Артем в нерешительности смотрел вверх, на Милино окно. Стеша нетерпеливо прыгала рядом.

– Неловко как-то, – наконец проговорил Артем. – У тебя других забот нет, как меня кормить. Что я буду вас с Сережей стеснять?

– Да брось, какое стеснение! – весело прощебетала Мила. – Сережка давно умотал. Ему днем дома сидеть хуже горькой редьки, все с друзьями норовит… – Она на секунду прервала этот поток наглого вранья, и невольно прислушалась. Но в квартире было по-прежнему тихо, лишь булькала кастрюля на плите.

– Давай приходи! – решительно закончила она.

– Ну ладно, – сдался Артем. – Через двадцать минут. Стешу домой заведу.

– Жду, – Мила захлопнула окно.

Теперь все ее движения стали удивительно ловкими и сноровистыми. Она метнулась к плите, выключила газ, сунулась в духовку, вытянула оттуда противень с котлетами и румяной поджаристой картошкой, удовлетворенно оглядела его и задвинула обратно. Потом побежала в единственную комнату, одновременно служившую и гостиной и ее спальней. Угол комнаты отгораживал большой зеркальный шкаф, за ним стояла Милина кушетка и старенькое, ободранное с одного боку трюмо. Мила распахнула створки шкафа, быстро скинула застиранный летний халатик, достала с полки шелковый пеньюар на тоненьких лямочках, открывающий ноги намного выше колен. Туго затянув на талии витой поясок, глянула в зеркало. Поспешно мазнула кисточкой по ресницам, обвела губы контуром, небрежно взбила волосы.

Она никогда особо не пользовалась косметикой, не делала сложных укладок. Ее женское обаяние заключалось не в отточенности линий и не в подчеркнутой аккуратности внешнего вида. Мила могла позволить себе едва подведенные глаза, чуть тронутые помадой губы, мешковатые свитера и вытертые джинсы, и мужики, которые стали клевать на нее, еще когда она была тринадцатилетней голенастой пацанкой, по-прежнему ловились на раз, стоило ей лишь поднять кверху и без того вздернутый носик. Уложить в койку любого для Милы было делом азбучным. Но только не теперь, эх, не теперь! Тут совсем другой случай…

Она лихорадочно пошарила на полке, вытащила запечатанную коробку «Живанши», трясущимися от волнения руками разорвала упаковку. Слегка побрызгала на волосы и в вырез пеньюара, запрятала духи назад в шкаф. Выдохнула с облегчением. И тут раздался звонок в дверь.

Артем стоял на пороге, точно неприступная скала, как всегда не зная, куда деть свои огромные ладони.

– Привет, – улыбнулась Мила, – Заходи.

– Может, все-таки я не вовремя? – Она видела, что артачится он уже по инерции, вяло.

– Давай, давай, заходи, – она потянула Артема за руку в прихожую. Пальцы Милы были прохладными, а его ладони, наоборот, теплыми, даже горячими.

– Неудобно, – он покачал головой, но послушно вошел вслед за Милой. – Столько тебе хлопот из-за меня.

Она усмехнулась про себя. Похоже, он действительно уверен, что она зовет его из жалости. Конечно, и жалость тоже есть, этого не отнимешь. Однако знал бы Артем, как ей, Миле, нравится его жалеть, сколько радости доставляет ей эта забота…

– Кончай болтовню, все остынет. Мой руки и за стол.

В чистенькой Милиной кухне стол был покрыт веселенькой голубой клеенчатой скатертью. На ней стояли глубокие тарелки, полные ароматной, буроватой жидкости, по поверхности которой плавали золотистые кольца жира, большая банка сметаны, лежал тоненько нарезанный хлеб на расписной доске.

Мила наблюдала за тем, как Артем ест борщ, изо всех сил стараясь делать это помедленней. Медленней не получалось, жидкость в тарелке катастрофически уменьшалась.

Голодный! Конечно, голодный, сколько небось не ел домашней пиши! Миле очень хотелось, чтобы Артем никогда не кончил обедать у нее на кухне. Пусть бы съел десять тарелок, двадцать, сто. Ей и еще много чего хотелось. Например, погладить светлый ежик его волос, прижаться к широкой груди. Сказать, что из всех мужчин, которых она знала в немалом количестве, он – самый странный, совершенно непохожий на других и оттого, может, особенно желанный.

Почему-то Мила не могла ничего этого произнести вслух, хотя давным-давно рассталась с комплексами по отношению к противоположному полу. Только сидела и с грустью смотрела, как исчезает из тарелки последняя горстка потемневшей свеклы. Дождавшись, пока тарелка Артема опустеет, она молча, ни о чем не спрашивая, забрала ее, подошла к плите,, черпнула половником из кастрюли.

– Я лопну, – засмеялся Артем.

– Не лопнешь. Ешь.

– Кажется, я уничтожил ваш с Сережкой недельный запас продовольствия.

– Ерунда. Я лично борщ не люблю, а Сергей ест мало. Привередлив, в отца. Так что не стесняйся, я тебе потом еще второе положу.

Ее мучила безнадежность. Сейчас он съест второе, потом она предложит ему кофе. Он выпьет его, они посидят вдвоем на кухне, поболтают о том о сем. Ну, еще полчаса, ну, час. А потом он уйдет. И ничего не случится, как и в прошлый раз, как и всякий раз, когда ей удается затащить его к себе.

Так все и выходило. Они побеседовали о театре, о репетициях, покритиковали Лепехова, ругнули нового дирижера, все время бравшего темпы, неудобные солистам. Обсудили Сережкины оценки в школе и перспективы его поступления в институт на будущий год. Порассуждали на тему кулинарных изысков, которые постепенно уходят из жизни, уступая место американскому способу питания полуфабрикатами.

Все это время Мила то и дело дергалась, опасаясь, что вот-вот вернется Сережка, не нашедший себе компании и достойного занятия на улице, или Артем надумает встать и уйти. Несмотря на владевшую ею тревогу, она продолжала весело и непрерывно болтать, стараясь не допустить пауз в разговоре. И все-таки Артем нащупал такую паузу.

– Наверное, мне пора, – осторожно проговорил он, дождавшись, когда Мила на секунду умолкла.

– Ну куда ты так рано? Посиди еще. – Она почувствовала, что ей не удержать его. Надо что-то сделать, сказать ему. Больше у нее не хватит сил варить это проклятый борщ, препираться с Сережкой, глядеть в его насмешливые, все понимающие глаза.

Артем уже встал из-за стола.

– Сядь, – попросила Мила, – подожди.

Он удивленно покосился на нее и сел обратно, молча ожидая, что она скажет.

– К Стеше своей спешишь? – с горечью произнесла Мила. – Так скоро и по-собачьи можно заговорить!

В его глазах промелькнуло недоумение, явно смешанное с недовольством, словно она нарушила какой-то негласный договор, который они заключили по общему согласию. Но они не заключали никакого договора! Отчаяние придало Миле наглости.

– Что ты молчишь? – резко проговорила она, глядя на него в упор. – Или ты знаешь какой-то особый секрет, как оставаться самодостаточным и счастливым, избегая людей? Так поделись, будь добр!

Теперь на лице Артема отчетливо читалась растерянность и даже паника. На мгновение Мила пожалела, что сорвалась, не сдержалась, но отступать было поздно.

– Зачем ты? – тихо сказал он, отворачиваясь от нее к окну.

– Зачем я?! А ты зачем? Посмотри, сам себя загнал в ловушку, из которой нет выхода. Неужели это жизнь для красивого, молодого, умного мужика? Почему ты не видишь ничего вокруг себя, не хочешь видеть, ослеп? – Голос ее сорвался, она замолчала.

– Мила, – выражение лица Артема смягчилось, голос стал ласковее. – Не надо. Я вижу, я не слепой. Но… я не могу. Мне, наверное, не нужно больше приходить сюда, расстраивать тебя…

– Нет, приходи! – испуганно проговорила Мила. – Пожалуйста! Я никогда больше… – Она почувствовала близкие слезы, постаралась сдержать их. Артем заметил это, осторожно положил руку ей на плечо. – Ведь что-то есть, – Мила всхлипнула, попыталась выжать из себя улыбку, – какая-то причина. Иначе почему?..

– Есть, – он кивнул, продолжая ласково гладить ее по плечу.

Знаю я эту причину, – она сбросила его руку. – Ларка! Пойми, это глупо! Ну разве ты не видишь, что ей нужно в этой жизни? Разуй глаза! Посмотри, она млеет от своей страсти к нашему нижегородскому мальчику! Дай ей волю, на сцене начнет с ним трахаться! Ты… – она внезапно смолкла, вглядевшись в лицо Артема. Такого странного выражения на нем Мила никогда не видела. Оно одновременно испугало ее и заворожило. А главное, ей отчетливо стало ясно, что все затеянное сегодня с утра бесполезно и бессмысленно. «Старая дура», – с горечью проговорила про себя Мила. Впрочем, почему старая? Кажется, они с Артемом почти ровесники. Но разве в этом дело?

– Давай не будем трогать Ларису, – спокойно сказал Артем. – То, что с ней происходит – ее личное дело.

– Конечно, – Мила кивнула, вытерла пальцем слезы в уголках глаз. – Знаешь, мне через неделю исполнится тридцать три. Смешно, правда? Как Иисусу Христу. Только он за это время успел спасти человечество, а я…

– Ты тоже немало успела, – улыбнулся Артем. – Вырастить чудесного сына, сыграть уйму ролей, вскружить голову многим мужчинам.

– Ладно, насчет «вскружить голову» кто б говорил! – Мила тоже улыбнулась, но улыбка вышла жалковатой и печальной. – А Сережка, тот действительно у меня парень что надо. Скоро вернется.

– Я пойду, Мил? – спросил Артем.

– Иди. И не вздумай в следующий раз отказаться от обеда!

– Что ты! Я съем все, ты еще пожалеешь, что меня пригласила. – Его серые глаза смеялись, точно и не было всего их тяжелого, дурного разговора.

Он кивнул Миле и вышел в коридор, а она так и осталась сидеть за столом, точно оцепенев, слушая, как хлопает входная дверь. По щекам ее ползли слезы, оставляя у глаз черные дорожки размазавшейся туши.

О чем они пишут романы, эти писатели! Написали бы о ней: вся ее жизнь – готовый роман, где на долю героини выпало много слез, унижений и грязи и совсем не выпало счастья. Впрочем, не совсем так. Счастье все-таки было, но таким давним, таким коротким…

Замуж Мила Копылова выскочила, не дождавшись восемнадцати, по сумасшедшей любви и по залету. Сережка Калитин учился в параллельном классе, и все девчонки-старшеклассницы по нему с ума сходили. Высокий, красивый, и на гитаре играет, и песни поет, и, вдобавок ко всему, почти круглый отличник. Ну как на такого не запасть?

Мила и запала. Вдвоем с лучшей подружкой, Катькой. Вечерами вместе бегали к его дому, бродили по бульвару напротив, поглядывали на два заветных окна. Дожидались – вдруг выйдет?

Он выходил, но не один. Каждый раз с новой девчонкой. Некоторых подруги знали, какие-то были чужие, не из их школы, с других улиц. Мила и Катька вздыхали тяжело, переглядывались, прятались за ближайшим кустарником. И так весь девятый класс.

В начале десятого класса, в сентябре, Катька заболела. Проглядели аппендицит, развился перитонит. Ее прооперировали, но неудачно. В общем, шла осень, а Катька в школе не появлялась. Мила, как и подобает подруге, ездила к ней в больницу, возила туда апельсины, а по вечерам продолжала исправно посещать бульвар напротив Сережкиного дома. Неизвестно, на что она надеялась – Калитин своего поведения менять не думал. Да и что ему было думать, когда девчонки сами на шею к нему вешались;

Однако на Милу нашло какое-то невероятное упрямство. Знай себе ходила и ходила. И доходилась. Дождалась-таки того момента, когда Калитин возвратился домой один. Сидела в своем кустарнике и глазам не верила: неужели он? Без девицы и ноги едва передвигает. Сначала подумала, что Сережка порядком выпивши, настолько, что идти почти не может. Иногда с ним такое бывало, нечасто, правда. Но потом, приглядевшись, поняла – не то. Трезвый он, как стеклышко, просто сильно избитый. Лицо в крови, рука висит плетью. И никого рядом, кто бы помог.

Это было неслыханным везением. Правда, тогда Мила и подумать не успела, что ей повезло. Как увидела свое сокровище ковыляющим к подъезду на подкашивающихся ногах, так и вылетела из засады – на подмогу.

Сергей ее даже не узнал поначалу: кто такая, метр с кепкой, на пацана похожая, кидается ему под ноги. Но, видно, шибко плохо ему было – лишних вопросов задавать он не стал, а покладисто оперся о подставленное Милой плечо.

В квартире Сережкиной никого не было, родители ушли в гости. Мила помогла Сергею добраться до кровати, собственноручно промыла ему раны, перевязала их найденным в аптечке бинтом, вскипятила чайник, приготовила ужин из оставленных родителями продуктов.

Когда Сергей слегка оклемался, то поведал своей спасительнице историю, которая с ним приключилась. История была банальной – познакомился в автобусе с девушкой, та сама подошла. Пару раз встретились, сходили в кино, погуляли в парке. А через несколько дней его на остановке встретила компания. Оказалось, новая знакомая в недавнем прошлом вела лихой образ жизни. Друзей ее было шестеро, а Сережка – один. Результат был налицо, в прямом смысле этого слова: здоровенный фингал под глазом, разбитые губы и, вдобавок ко всему, вывихнутая рука.

Мила слушала рассказ Сергея, сочувственно кивала головой, бегала на кухню за анальгином, а в душе у нее все пело. Наконец-то он обратил на нее внимание, пусть таким странным способом, но обратил же!

Потом вернулись из гостей его родители, долго благодарили Милу, охали, ахали, выговаривали сыну, что его амурные похождения до добра не доведут. Конца их разборки Мила не дослушала, ушла домой. Неделю Калитин в школу не ходил, но зато Мила каждый день теперь навещала не только подругу Катю, но и его, своего единственного и неповторимого.

Может быть, судьба вознаградила Милу за терпение и самоотверженность, а может, произошедшее с Сергеем заставило его призадуматься, не пора ли кончать с таким образом жизни, который он привык вести, но тот вечер положил начало отношениям между ними. Тем отношениям, о которых Мила могла лишь мечтать.

Они встречались ежедневно, одноклассницы сохли от зависти, Сережка дарил Миле букетики, покупая их у стоявших возле метро бабулек, и, кажется, перестал замечать, что половина окружающего мира состоит из коротких юбочек, длинных волос и губок бантиком.

Он нагулялся, дозрел до того, до чего другие ребята дозревают гораздо позже, – может, потому, что слишком рано начал.

Оказалось, у него была заветная цель – поступить после школы в Щепкинское училище. Он мечтал быть актером. Это сблизило их с Милой еще больше,, потому что та серьезно занималась вокалом и собиралась в Гнесинку. Профессии, выбранные ими, были смежными, творческими, преимущество одной перед другой они могли обсуждать часами.

Когда Катька выписалась наконец из больницы, их роман был в самом разгаре.

Подошло лето, Сергей сдал экзамены в «Щепку» и прошел. Мила после каждого сданного экзамена убегала в туалет, где ее долго и мучительно рвало над раковиной, но все же умудрилась поступить в училище Имени Гнесиных на вокал. Через месяц после экзаменов они с Сергеем расписались, а еще через четыре месяца родился маленький Сережка, Сергей Сергеевич.

В ту пору деньги в Милиной семье зарабатывала мать, бывшая товароведом в большом универмаге. Мила была у нее единственной и поэтому ни в чем не знала отказа. Она просидела год в академическом отпуске, а потом на материны деньги Сережке-младшему наняли няню. Молодые поселились в однокомнатной квартире, доставшейся Калитину в наследство от бабушки, тем самым избежав трудностей, которые ждут на первых порах почти всех молодоженов, вынужденных ютиться рядом с родителями.

Словом, жизнь была не жизнь, а сплошная сказка. Утром – училище и институт, вечером – веселая студенческая компания. Сын подрастал на руках у няни и у бабушек, восемнадцатилетние родители учились и гуляли вовсю. Отношения между Милой и Сергеем по-прежнему оставались хорошими, она была на седьмом небе от счастья, Сережку обожала, училась легко и с удовольствием.

А дальше, если перефразировать известную поговорку – и не было бы несчастья, да счастье помогло. То самое, Милино счастье.

На втором курсе Сергея заметил довольно известный режиссер. Красивый, яркий, музыкальный студент понравился ему. Калитина пригласили на пробы в снимающийся фильм. Пробы вышли удачными, Сергея утвердили на роль. Почти весь учебный год он пробыл на съемках.

Потом вскоре фильм вышел на экран и имел успех. Молодой артист, сыгравший одну из главных ролей, Сергей Калитин, что называется, в одно утро проснулся знаменитым. Ощущение было воистину волшебным. Его стали узнавать на улицах, приглашать на различные встречи, на телевидение, даже пару раз написали о нем в газетах. Мила не уставала радоваться за мужа. То, что произошло, не казалось ей неожиданностью – она всегда считала, что Сережа с его внешностью и талантом добьется славы и известности.

У них появились деньги. Свои, а не родительские, настоящие, большие деньги, а с ними и многочисленные новые друзья. Дни были расписаны по минутам – интересные тусовки, модные компании, словом, все, о чем только мечтать можно. А тут вскоре подоспело новое предложение – еще одна, уже самая главная роль в фильме другого режиссера. Он согласился сразу, не раздумывая. На съемки нужно было ехать в Таллин. Зимнюю сессию третьего курса пришлось отложить на лето.

Фильм получился чуть хуже первого, не таким ярким, но все равно добротным и в меру интересным. Сразу после выхода его на экраны кинотеатров Сергею предложили третью роль. Она ничем не отличалась от предыдущих. Кое-кто из друзей и училищных преподавателей стали советовать отказаться, говорили, что Сергей слишком молод, успеет еще поработать, а сейчас нужно учиться, приобретать профессионализм. Говорили, что роли, которые предлагают Калитину, неглубокие, поверхностные, своего рода клише, штамповка, от которой трудно будет потом отделаться.

Сергей не послушался. Мила, конечно, поддержала его, хотя в глубине души ее мучили сомнения. Сережка почти не учился, с курса на курс его переводили авансом, как особо талантливого и профессионально востребованного, жизнь у него стала суматошной, и ее совершенно невозможно было хоть мало-мальски распланировать. Все это было тяжеловато для семьи, однако Мила не рискнула спорить с мужем. Сергей вновь уехал, на сей раз в Киев.

Фильм провалился с треском. В кинотеатрах было пусто, появилась разгромная статься в «Культуре». Сергей тяжело переживал неудачу. Замкнулся, перестал улыбаться, подолгу молча сидел в комнате, глядя в никуда пустыми глазами. Мила, как могла, утешала его, уговаривая больше не принимать подобных предложений.

Но предложений больше и не последовало. Вот теперь они с Сережкой в полной мере поняли тех, кто предостерегал их от слишком легкой удачи. Киношный мир на Калитине поставил крест, выжав из него до конца то, что лежало на поверхности. Для исполнения других, более глубоких и сложных ролей нужны были настоящие профессионалы, а не смазливый мальчик, по сути ничего еще толком не умеющий.

Мила с горечью видела, как день ото дня тает круг их друзей, слышала, как неделями молчит телефон, некогда разрывавшийся от звонков. Постепенно заканчивались и деньги. Нужно было снова одалживаться у матери. Мила несколько раз начинала разговор о том, что неплохо бы мужу подзаработать где-нибудь, но Сергей на ее слова не реагировал. Он вообще изменился, стал угрюмым, раздражительным, мог часами лежать на диване или также часами пропадать неизвестно где. Возвращался поддатый, злой, на Милины вопросы отвечал односложно или просто не отвечал. На четвертый курс его не перевели, а вскоре вовсе отчислили за постоянные прогулы.

И вот тут-то заболела Милина мама. Слегла со страшным диагнозом. Ей сделали операцию, но она не помогла. Навалилось все сразу: мама, ночи у ее постели, постоянно болеющий в садике четырехлетний Сережка, старший Сережка, пропадающий без дела,– слоняющийся невесть где, отец-инвалид, безденежье, наконец, диплом в Гнесинке.

Ту зиму Мила помнила до сих пор. Утром она тащила в сад хнычущего, сопливого ребенка, потом бежала к матери, чтобы сделать той укол, оттуда в училище, где на лекциях клевала носом, силясь не уснуть прямо за партой. Дальше снова к матери, опять укол, в сад за Сережкой и домой. Поздно вечером приходила соседка, и Мила в третий раз бежала на родительскую квартиру, чтобы заступить на ночное дежурство у постели умирающей.

Они умерли с интервалом в месяц. Сначала мама, затем Сергей. Его нашли на улице с тяжелой черепной травмой – с кем-то познакомился в баре, выпили, что-то не поделили. В результате завязалась драка. Ему не повезло: найди его часом раньше, он имел бы шанс выжить. Но Сергей лежал в глухом закоулке, во дворике винного магазина, в темноте. Был вьюжный, февральский вечер…

У нее даже плакать не было сил. Но диплом она защитила. На троечку – большего ей поставить преподаватель не мог. Не потому, что Мила была такой уж бездарной, просто в силу сложившихся обстоятельств она мало что могла выполнить из указаний педагога, пела, как говорится, без затей.

Так и осталась она одна, без мужа, без мамы, практически без средств к существованию – мамины сбережения подходили к концу, – но зато с дипломом. Надо было как-то устраиваться, жить, растить ребенка, заботиться об отце.

Мила ткнулась в один хор, в другой, в третий. Где-то не было вакансий, в другом месте платили мизерно, в третьем деньги оказались более или менее сносными, зато условия кабальными. Она пошла туда, полтора года отпахала почти без выходных, по вечерам падая с ног от усталости. Потом ее уволили по сокращению штатов. Это было несправедливо до слез, потому что пела Мила не хуже своих соседок по партии, а лучше. Но соседки по очереди уезжали с репетиций в машине главного хормейстера, а Мила не могла. Слишком хорошо помнила Сережку, слишком страдала, слишком уставала.

Пошла череда ее устройств в разные места, из хора в хор, из ансамбля в ансамбль, везде на второй план, на подпевки. Платили везде одинаково мало, вокруг была зависть, грязь, сплетни, интриги. Постепенно она привыкла ко всему этому и даже в какой-то мере полюбила хоровой мир с его суетой, шумом, живущий особыми, своими законами.

Однажды приятельница сообщила, что собирается прослушиваться в новообразованный оперный театр на сольные партии. По ее словам выходило, что новый коллектив нечто среднее между оперой и стриптиз-клубом, куда требуются молодые, хорошенькие певички, дабы раздеваться на сцене перед солидной публикой. Подруга назвала Миле размер зарплаты, которая показалась той непомерно огромной в сравнении с хоровыми деньгами. «Небось очередной бордель, задрапированный под оперу», – подумала Мила, но, однако, решила рискнуть. Ей бесконечно надоела каторжная нагрузка, грошовые гонорары, а главное, хотелось спеть хоть какую-нибудь сольную партию, пусть даже нагишом, но только не хоровую, а сольную!

Их прослушивал тогдашний зам Лепехова, он же одновременно и коммерческий директор «Оперы-Модерн», Слава Котов, и еще пара каких-то мужиков, о которых Мила понятия не имела, кто они такие. Приятельницу забраковали сразу же. Милу после прослушивания Котов пригласил в свой кабинет.

Она сидела на высоком, мягком стуле перед его столом, чувствуя, как от волнения трясутся коленки. В этот момент она уже твердо знала, что хочет здесь работать, хочет во что бы то ни стало, любой ценой. Ей нравилось здесь решительно все: и само помещение с гулким вестибюлем и огромным концертным залом, нравился репертуар, который ей продемонстрировали, перед тем как она спела свою программу, даже неизвестные мужики тоже нравились, не понятно отчего.

– Значит, вот что, – задумчиво протянул Котов, упираясь взглядом прямо в дрожащие Милины коленки, обтянутые черными капроновыми колготками. – Как вы поете, нас устраивает. Но мы должны посмотреть на вашу пластику, проверить наличие артистизма. Ведь это, так сказать, совершенно новый проект, требующий иного подхода к солистам и… – он поднял глаза и посмотрел на Милу в упор. Ей стало все ясно. Она столько раз видела эти взгляды, когда приходила устраиваться в хоры. Тогда она делала вид, что не замечает их, и ей доставалось место в третьем ряду в партии вторых сопрано. Теперь она решилась. Уйти отсюда ни с чем Мила не могла – это был ее последний шанс. Двадцать три года, если сейчас не начать карьеру сольной певицы, то дальше об этом и думать нечего.

– Что я должна сделать? – Она спокойно выдержала взгляд заместителя главрежа, изящным движением поправила прическу, закинула ногу на ногу.

– Завтра заедете ко мне домой. Мы порепетируем… ну, скажем, из «Тоски». Согласны?

– Согласна, – Мила кивнула.

Котов даже не потрудился вспомнить, что партия Тоски – сопрановая, в то время как молодая певица пришла прослушиваться на меццо-сопрановые роли.

Назавтра Мила поехала к Котову, провела у него три часа и получила контракт сроком на два года.

Она считала, что поступила правильно. Работа была интересной, ни в какое сравнение не шла с ее прежней деятельностью, к тому же вскоре выяснилось, что «Опера-Модерн» вовсе, не бордель и не стриптиз-клуб, а серьезный и набирающий популярность театр. Миша Лепехов казался Миле святым, лишенным напрочь всяческих мужских притязаний, живущим лишь искусством и заставляющим жить им всю труппу.

Пришло время выбирать солистку на роль Полины в «Пиковой даме», и опять Котов намекнул Миле, что может посодействовать ей в том, чтобы партию получила именно она. От него, Славки Котова, в ту пору зависело многое, почти все. Он всецело распоряжался спонсорскими деньгами, так как Лепехов, бывший не от мира сего, ничего не смыслил в финансах.

Мила снова съездила к Котову домой и получила роль в опере Чайковского. А дальше пошло-поехало по проторенной дорожке. Котов проработал два года, его сменил другой помощник главрежа, Дмитриев, здоровенный, толстый мужик, имевший три подбородка. Мила и с ним без труда наладила отношения.

Со временем ей перестала быть необходима администраторская поддержка – театр встал на ноги, Мила распелась, Лепехов привык к ней, полюбил и сам давал главные роли. Но ее уже закрутило. Она переспала со всеми в труппе, не обошла вниманием хор и оркестр, словно стремясь наверстать упущенное за то время, когда она так страдала, так любила одного своего Сережку и была ему верна.

Сын подрос, пошел в школу, Мила неплохо зарабатывала. Шиковать, конечно, не приходилось, но на приличную жизнь хватало. Словом, черная полоса наконец-то отступила от Милы, давая ей возможность вздохнуть полной грудью. Лишь иногда, в основном ночами, Миле казалось, что к ней прилипло что-то мерзкое, неотвязное, от чего хочется освободиться, отмыться, но сделать это невозможно.

Она старалась не сосредоточиваться на таких ощущениях и наутро продолжала веселиться, полагая, что клин вышибают клином.

Так прошло три года, и в труппу пришел Артем. Едва увидев его, Мила решила, что через небольшое время и он станет ее любовником. Он имел интересную внешность, красивую, могучую фигуру, строгие черты лица и сразу понравился всей женской половине труппы. Однако через пару недель мнение о новом баритоне в коллективе изменилось. Артем упорно не шел ни на какие контакты, кроме деловых, улыбался мало и скупо и, казалось, не замечал, сколько рядом хорошеньких, прекрасно сложенных женщин. Это особенно злило последних, потому что у Королькова даже семьи не было. Он был холост и свободен, как вольный ветер, но свободу свою никак не использовал.

Милу вскоре Артем стал раздражать. Она, ради спортивного интереса, сделала пару попыток раскачать его, но все без толку. После этого она перестала его замечать. До того самого момента, пока не выяснила, что они, оказывается, соседи.

Выяснилось это случайно, как всегда и бывает. Москвичи годами живут рядом и не знают друг друга в лицо. Мила и Артем столкнулись нос к носу на остановке троллейбуса, проработав в театре вместе больше года. Оба были немало удивлены, но доехали до работы вместе, и Королькову ничего не оставалось, как включиться, хотя бы отчасти, в беседу с Милой. С тех пор по странной прихоти судьбы они начали встречать друг друга регулярно – во дворе, в магазинах, на остановках, даже в химчистке. Эти случайные встречи заставили Милу взглянуть на Артема под другим ракурсом. Она стала замечать, что в театре он бывал другим, более официальным, более неприступным, отстраненным от окружающих. Тот Артем, которого она видела выходящим из дверей булочной, который ехал с ней рядом на передней площадке троллейбуса или гулял во дворе с грозного вида псиной, был иным. Маска, которую он надевал во время репетиций, слетала, и выглядел он усталым, потерянным, погруженным в какие-то одному ему ведомые размышления. Даже его постоянное молчание не казалось больше Миле надменным и неприветливым, а, напротив, стало вызывать у нее сочувственное понимание.

Она и сама не заметила, как мысли об Артеме стали привычными в ее существовании. По утрам, выходя из дома, она невольно оглядывалась, не покажется ли поблизости знакомая атлетическая фигура. Если этого не случалось, то, придя в театр, Мила первым делом разыскивала взглядом Королькова, засевшего где-нибудь в углу в одиночестве или в обществе еще нескольких таких же нелюдимых, как он сам. Только обнаружив Артема на месте, она успокаивалась и приступала к текущим делам.

Она долго не отдавала себе отчета в том, что значат эти неотступные мысли о постороннем в общем-то человеке. Не могла, не хотела признаться себе, что ее еще может что-то всерьез волновать. И только приход в театр Ларисы заставил Милу сказать себе жестокую правду.

Она сразу заметила, что он изменился. Неуловимо для окружающих, но совершенно очевидно для нее, Милы, изучившей в деталях каждый его жест, мимику, интонации голоса. Она видела, как оживало его лицо, когда Лариса бывала рядом, видела его взгляд, которым он неизменно провожал ее.

Мила чувствовала боль, такую резкую и жестокую, что сама себе удивлялась – не девочка вроде, да и позади все. Прошло то время, когда она могла вот так неистово интересоваться чьей-то чужой жизнью, мучиться от невозможности проникнуть в нее, тосковать, ревновать.

Оказалось, что нет, не прошло. Снова все, как в юности, так же ярко, так же горько. Только нет и не будет бульвара перед заветными окнами, кустарника, надежно укрывающего от любопытных глаз. Только никогда не дождется она, что он приковыляет к дому избитый и одинокий, позовет ее, позволит заботиться о себе…

В замке входной двери заскрежетал ключ. Мила дернулась было, вскочила, кинулась к раковине, но на полпути вернулась. Махнула рукой, села на прежнее место, не пытаясь уже ни сдержать слез, ни уничтожить их следы на распухшем, черном от потекшей краски лице. Ну его, пусть, ей все равно, она устала, так безнадежно устала…

Послышался скрип половиц. В кухню заглянул Сережка, увидел беззвучно рыдающую мать, остановился на пороге, нахмурился. Потом подошел ближе.

– Ты чего? – Он покосился на две пустые тарелки, стоящие на столе. – Был дядя Тема?

Мила вместо ответа всхлипнула.

– И что? Опять ушел?

В голове у Милы мелькнула мысль, что, наверное, ей должно быть стыдно перед сыном за то, что она такая мать, за то, что он все видит, все понимает, уходит для нее из дома. Но стыда не было. Лишь усталость и горечь.

. – Ну и дурак, что ушел, – с неожиданной злостью произнес Сережка и, подхватив со стола тарелки, с грохотом швырнул их в мойку. – Перестань реветь! Он потом еще пожалеет, вот увидишь. Мам! – Он сел рядом на табуретку, мягко коснулся Милиной руки. – Мам, давай мы тебя женим, то есть замуж выдадим, а? За Семена Ильича, из третьего подъезда? Он, ей-богу, от тебя тащится, ну, я хочу сказать, ты ему очень нравишься. Правда, правда, он мне сам говорил. Недавно, позавчера… Мам!

Мила улыбнулась сквозь слезы, ткнула Сережку кулаком в плечо:

– Пошел твой Семен Ильич куда подальше! Старый козел! Я еще себе молодого найду! Вот женю тебя и найду. Не веришь?

– Да верю, верю, – Сергей засмеялся. Потом покосился на кастрюлю на плите. – Вы борщ-то мне оставили или как?

– Или как, – ласково проворчала Мила, вставая. – Садись уж, ладно. Один толк от сегодняшнего дня, что кучу еды наготовила, на три дня хватит.