Бугрименко все-таки позвонил. Позвонил подло, неожиданно, когда Лариса наконец-то подумала, что опасность миновала и можно расслабиться. Когда постановочный период подошел к концу и на носу была премьера.

На этой неделе, последней перед сдачей спектакля, выходной выпал на среду. Измочаленная репетициями, труппа восприняла этот свободный день как подарок судьбы. Все последующие дни обещали быть просто зверскими в плане нагрузки: предстояли две генеральные репетиции и премьера.

Дома у Ларисы за последние дни скопилось несметное количество хозяйственных дел. Приходила она после репетиций поздно, потом приезжал Глеб, и уж тогда становилось не до стирки и уборки.

Сегодня Глеб приехать не смог, и Лариса решила, что это к лучшему. Нужно было разобраться с хозяйственными делами на ближайшие три дня, когда она будет занята с утра до вечера.

С самого утра ей позвонила Мила. Они проболтали почти сорок минут о том о сем и обсудили еще не все проблемы, когда связь неожиданно прервалась.

Лариса положила на рычаг разразившуюся короткими гудками трубку, прикидывая, с чего она начнет уборку. Решив, что с кухни, Лариса бодро пошла в ванную за тряпкой и чистящим порошком. В это время телефон снова залился оглушительным трезвоном. Уверенная, что это опять Мила, которая что-то не успела ей рассказать, Лариса бросилась обратно в комнату.

– Ну, что там у тебя?

– Лариса Дмитриевна? – Скрипучий, отдаленный голос на мгновение оглушил ее. – Вы меня узнали?

Она узнала этот голос, хотя имела полное право не узнавать его. Сердце сразу ухнуло вниз, отчаянно застучало в висках. Она молчала, не в силах выдавить из себя ни звука.

– Бугрименко на проводе, – спокойно пояснил голос, снова делая ударение на «ы» вместо «и». – Как вы живы-здоровы?

– Н-ничего, – ответила Лариса, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Сейчас он скажет ей, что следил за ней все две недели, видел, как сюда, в квартиру, приезжал молодой человек, в точности совпадающий по внешности с тем, которого она описала следствию. Начнет спрашивать, кем ей приходится Глеб, есть ли у него водительские права, машина, где он был в то утро, когда произошло ДТП.

Рад слышать, что ничего, – проскрипел Бугрименко. – Мне неловко говорить, но придется еще раз вас побеспокоить. Вы сейчас не заняты?

«Занята!» – хотела крикнуть Лариса и не могла. Вместо этого ровным, бесцветным голосом она сообщила, что нет, не занята и может приехать в прокуратуру в течение самого ближайшего времени.

– Вот и замечательно, – обрадовался Бугрименко. – Я вас жду. Постарайтесь побыстрее. До встречи.

Грянул отбой. Мерзавец! «Постарайтесь побыстрее!» Да кто он такой, что так говорит с ней, держит ее в страхе, манипулирует ее действиями? Почему она не послала его в самых красочных выражениях, а покорно выслушала, точно загипнотизированная?

Лариса дрожащей рукой бросила трубку и без сил опустилась в кресло.

Надо идти, раз обещала. Назвался груздем, полезай в кузов. Честное слово, ей легче было бы спрыгнуть с десятиметровой вышки, чем снова взглянуть в эти водянистые, глубоко посаженные глаза, которые словно пронзают тебя насквозь!

Но делать нечего. Лариса посидела еще минут десять, собираясь с духом, затем быстро собралась и спустилась к машине. Она уже открыла дверцу, но. внезапно остановилась, раздумывая. Потом решительно захлопнула дверь и включила сигнализацию. Не поедет она к Бугрименко на машине, не поедет – и все!

Она сама не могла понять, отчего ей пришла в голову эта мысль. Может быть, интуитивно, подсознательно ее тревожило, что «ауди» хранит какие-то невидимые следы пребывания в ней Глеба, и Лариса стремилась сделать так, чтобы эти следы оказались как можно дальше от прокуратуры и кабинета Бугрименко. А может, дело было в чем-то другом, совсем не поддающемся никакой логике.

Так или иначе, но Лариса окинула автомобиль прощальным взглядом и зашагала к метро.

Поездка своим ходом заняла у нее в два раза больше времени, но она ничуть не пожалела об этом. Сунула охраннику свой паспорт, взяла приготовленный для нее пропуск и поднялась наверх в печально знакомый кабинет. Бугрименко был на месте. Он сидел за столом, как и в прошлый раз, погрузившись в кипу бумаги. Однако стоило Ларисе заглянуть в дверь, как следователь тут же отодвинул документы и пригласил войти.

Ларисе показалось, что выглядит он приветливее, чем в ее прошлый визит. На угрюмом, сероватом лице Бугрименко даже отразилось некое подобие улыбки. От нее между носом и губами следователя залегли две глубокие складки, делая его похожим на бульдога. Нечего и говорить, обаяния Бугрименко явно недоставало.

– Долго вы что-то, Лариса Дмитриевна, – Бугрименко бесцеремонно оглядел Ларису с головы до ног и нахмурился, точно остался чем-то не удовлетворен.

– Как смогла, – сухо сказала Лариса, усаживаясь на ненавистный стул.

– Понимаю, понимаю, – пробормотал он непонятно к чему. Затем сделал свою фирменную паузу, пожевал губами и вдруг спросил безо всякого перехода: – А вы, простите, замужем или как?

– Какое это имеет отношение к следствию? – Лариса едва не поперхнулась от изумления и возмущения.

– Ровным счетом никакого, – не моргнув глазом, спокойно согласился Бугрименко. – Я просто так спросил. Из личного интереса.

– Ну, раз из личного интереса, то позвольте мне не отвечать, – Лариса смерила его ледяным взглядом.

Вы все-таки ответьте, – посоветовал Бугрименко и достал из пачки, валяющейся на столе, сигарету. – Я имею право об этом спрашивать.

«Вот так он подбирается к Глебу! – в отчаянии подумала Лариса. – За этим и вызвал меня сюда».

– Я в разводе, – проговорила она, стараясь не встречаться взглядом с колючими глазами следователя.

,; – А машину давно водите? : – Год с небольшим.

– Ясно, – Бугрименко закурил, даже не подумав предложить сигарету Ларисе. Курил он смачно, глубоко затягиваясь и пуская дым прямо ей в лицо.

«Хам! – мелькнуло у Ларисы в голове. – В другое время ты бы поплясал у меня. Если бы не страх за Глеба, заставляющий безропотно терпеть все эти скотские выходки…»

– Вот что, Лариса Дмитриевна, – произнес тем временем Бугрименко. – Это было, так сказать, лирическое отступление. А пригласил я вас вот зачем, – он стряхнул пепел в банку, стоящую тут же на столе, взгляд его снова сделался пронзительным и снайперски метким. – Я все-таки уверен, что вы помните еще какие-нибудь детали катастрофы, про которые не упомянули в прошлые приходы сюда.

– То есть вы считаете, что я вам вру? – ошеломленно выговорила Лариса.

– Боже сохрани. Я просто немного знаком с психологией и знаю, что наша память и подсознание хранит намного больше, чем нам кажется на первый взгляд. Я специально дал вам некоторый срок, чтобы та информация, которой вы располагаете, пусть и не отдавая себе в том отчета, всплыла на поверхность, стала явной. Разве этого не произошло?

«Все он врет, – с тоской подумала Лариса. – Хочет выведать, кто был со мной рядом эти две недели. Ведь он следил за мной и прекрасно знает, как я проводила время».

– Я устала повторять, что сказала абсолютно все, что помнила, – безнадежно произнесла она. – Никакое подсознание тут ни при чем. Не знаю, чего вы от меня хотите.

Внезапно ей пришла в голову мысль, что, может быть, стоит навести Бугрименко на ложный след. Сделать вид, что она действительно вспомнила какие-нибудь детали происшествия. Тогда он отвяжется от нее, клюнет на расставленную приманку, перестанет подбираться к Глебу. Боже мой, лишь бы не запутаться во все этом вранье!

Бугрименко молчал, будто оставил без внимания последние Ларисины слова, и она решилась. Будь что будет!

– Знаете, – она изобразила на лице растерянность. – Знаете, а похоже, что вы правы. Я вспомнила кое-что еще. Одну вещь.

– Ну! – Бугрименко, казалось, весь обратился вслух.

– Этот парень… – Лариса напряженно наморщила лоб. – Я вспомнила. На нем была красная футболка. Да, именно ярко-красная, а на ней надпись большими белыми буквами по-английски.

– Какая надпись? Вы помните, что было написано?

– Нет, – она с сожалением покачала головой, – Кажется, там были буквы «Эс», «Ю», «Ди». Но я могу и ошибаться.

Лариса видела, что Бугрименко ее слова озадачили. Что ж, отлично. У Глеба в помине нет красной футболки с дурацкими белыми буквами на спине. Зато следователю теперь есть что обсасывать. Теперь он должен отпустить ее подобру-поздорову.

– Ну вот видите, Лариса Дмитриевна, – Бугрименко смотрел на нее в упор, не мигая. – Я был прав насчет психологии. В прошлый раз вы утверждали, что не видели ничего, кроме зеленого краба с красными глазками. И посмотрите, какой прогресс!

На мгновение Ларисе показалось, что он издевается над ней, что Бугрименко не поверил ни одному ее слову, видит ее насквозь, знает все сокровенные мысли и играет с ней, как кошка с мышью. Ее прошиб холодный пот, руки стали ледяными.

Бугрименко вновь улыбнулся своей бульдожьей улыбкой.

– Хорошо, Лариса Дмитриевна. Сейчас запишем ваши показания в протокол, и можете быть свободны. Если вдруг вспомните еще что-нибудь, обязательно дайте мне знать. Телефон вот тут… – он черкнул несколько строк на клочке бумаги и протянул его Ларисе.

Она поспешно спрятала этот клочок в сумочку.

Бугрименко застрочил в разложенных перед ним листах, перестав обращать на Ларису хоть какое-то внимание. Она смотрела на его склоненную над столом начинающую лысеть голову и думала, что наверняка этот раз не последний и незримую битву между ней и следователем выиграла не она. Сколько бы ни хотела она обхитрить Бугрименко, он все равно окажется хитрее ее. Сейчас он притворился побежденным, но это лишь притворство. Наступит час, когда Бугрименко неумолимо выставит ей счет за все ее промахи, и неизвестно, что она станет тогда делать.

– Распишитесь вот здесь, – он ткнул толстым, корявым пальцем в листок. – Всего вам доброго. Водите машину осторожно.

– Постараюсь, – Лариса поднялась, кивнула на прощание и вышла.

Коридор, как и в прошлый раз, был пуст. Лишь напротив, у окна, спиной к Ларисе, стояла женщина, судя по фигуре и одежде, совсем молодая.

Услышав за спиной скрип двери, женщина обернулась. У нее было странное, почти детское лицо, очень бледное, даже какое-то землистое. Большие темные глаза на нем казались огромными и бездонными.

Ларисе отчего-то стало не по себе. Очевидно, эту женщину тоже вызвал к себе Бугрименко и она дожидалась очереди. Но что у нее с лицом и почему такой тяжелый, исступленный взгляд? Этот гад кого угодно доведет до ручки, небось она, Лариса, выглядит не лучше.

Лариса посмотрела на девушку с сочувствием и хотела пройти мимо, но та вдруг шагнула ей навстречу:

– Простите, – голос незнакомки был низкий и глуховатый. – Вас зовут Лариса?

– Да, – удивленно сказала Лариса и остановилась. – Но я вас в первый раз вижу.

– Я знаю. – Женщина приблизилась к Ларисе почти вплотную, словно хотела загородить ей дорогу, не дать уйти. – Я мама Лели Коптевой.

– Но я не знаю никакой Лели Коптевой, – испуганно проговорила Лариса. – И… – она вдруг запнулась на полуслове и сделала шаг назад. – Вы… она…

– Да, – едва слышно произнесла женщина, – ее сбило машиной в тот день. Вы видели, как это было.

Лариса кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Простите, что я занимаю у вас время, – женщина стояла напротив Ларисы, не двигаясь с места, – но… мне нужно сказать вам… – огромные, темные глаза, не мигая смотревшие на Ларису, заблестели, но женщина не заплакала, лишь несколько раз облизала пересохшие губы. – Я… хочу вам рассказать о Леле.

– Рассказать – что? – не поняла Лариса.

– Вообще. Я знаю, вы выслушаете. Вы ведь видели…

«Нет! – захотелось крикнуть Ларисе. – Нет, я не хочу! Ничего – ни слушать, ни стоять здесь! С меня довольно одного Бугрименко! Нет!».

Но она не крикнула. Стояла и молчала, точно зачарованная глядя в страшные, лихорадочно блестящие глаза.

– В тот день… Вы, наверное, думаете, почему я отпустила Лелю одну на улицу в такую рань? Вот… – женщина вдруг поспешно полезла в боковой кармашек дешевенькой клеенчатой сумочки, которую прижимала к боку. – Вот, глядите… – перед лицом Ларисы очутился раскрытый бумажник. Он был почти пуст, если не считать пятидесятирублевой купюры, небрежно сложенной, и мелочи, которая тут же со звоном посыпалась на пол, оттого что женщина держала кошелек под наклоном. Ее палец указывал на маленький Цветной снимок, засунутый в отделение для фотографий. Лариса разглядела три детские мордашки, мал мала меньше, тесно прижатые друг к другу. В крайней слева девочке угадывалась та малышка, со смешными хвостиками, но на фотографии у нее была другая прическа, две аккуратные косички. Слева хмурил брови мальчик, чуть помладше, а в центре скорчил смешную рожицу совсем крошечный карапуз, не старше пяти лет, а то и четырех. Именно на него указывала сейчас мать погибшей девочки.

– Вот. Это Сеня, мой младшенький. Накануне того дня, вечером, у него была температура. Высокая, тридцать девять с половиной. Врач сказал – круп, нужно в больницу. А у нас нету полиса. Мы в Москве два месяца, без регистрации, живем у сестры.

– Почему? – почти шепотом спросила Лариса.

– Беженцы, – просто объяснила женщина, – с Молдавии, из Приднестровья. Врач говорил, тогда надо в специальную больницу, где всех берут, и тех, кто без регистрации. Но там заразы много, потому что и бомжей везут, и беспризорников, и инфекционных…

Лариса почувствовала, как начинает тупо болеть сердце, словно его все сильней и безжалостней сжимает чья-то рука. Что она знает об этих людях, живущих совсем близко от нее, но существующих в каком-то своем, параллельном Ларисиному, мире? Она много раз читала о них в газетах, слышала по телевизору, встречала в переходах метро и на улицах, и всегда ей казалось, что они ненастоящие, придуманные, выпадающие за рамки привычной ей жизни.

Оказывается, вовсе не так. Эти люди живые, не придуманные, у них есть дети, такие маленькие девочки с трогательными хвостиками на резиночках, смешные лупоглазые пацаны, которые болеют с высокой температурой. Есть боль, страдания, отчаяние, надежда.

Лариса, закусив губу, продолжала молча глядеть на Лелину мать.

– Я отказалась, – сказала та. Сказала виновато, будто оправдываясь перед Ларисой за свой необдуманный поступок, неведомым образом повлекший за собой трагедию. – Решила, дома вылечим. Доктор выписал лекарство, обещал, что оно поможет почти сразу же. Дорогое лекарство, за триста сорок рублей.

Лариса невольно глянула на сиротливо лежащий в бумажнике полтинник. Да, конечно, для нее, этой беженки, триста рублей – большая сумма. А ей, Ларисе, Павел, пока они жили вместе, каждый день покупал торты в Новоарбатском по пятьсот рублей. Для него это были не деньги. Все познается в сравнении.

– Триста рублей я наскребла, – продолжала женщина, не замечая Ларисиного взгляда. – А сорока не хватило. И я тогда… – она остановилась, приоткрыла рот, будто ей стало трудно дышать.

Рука ее, державшая кошелек, мелко задрожала. Бумажник полетел на пол. Лариса нагнулась, чтобы поднять его, но женщина цепко схватила ее за рукав блузки и заговорила быстрой, сбивчивой скороговоркой:

– Я дождалась утра и послала Лелю сдать бутылки. Их много накопилось. У сестры муж, он часто пиво покупает… Сеня ночью едва не задохнулся… я думала, здесь близко и Леля будет первой, без очереди… и… мы ждали, ждали… – она всхлипнула, провела по блестящим глазам рукой, при этом ее ладонь осталась абсолютно сухой. – Вы думаете, что я – плохая мать? Отпустила ребенка одного через дорогу… Мне нет прощения, – она уткнулась в Ларисино плечо, наступив на валяющийся под ногами бумажник.

– Я так не думаю, – с трудом шевеля губами, проговорила Лариса. – Вы не могли знать, что автомобиль не остановится на светофоре. Ребенку нужно было лекарство.

– Да, – прошептала мать Лели. – Да! Кого я могла попросить? Сестра с мужем на работе, они в смену, сутки через трое. Дома – никого, кроме детей. Оставить малыша я побоялась, очень плох был… Простите. – Она подняла лицо, такое же сухое, без следов слез, и повторила: – Простите.

– Ничего, – Лариса осторожно погладила ее по руке.

– Петр Данилович сказал мне, что его найдут… того, кто был в этой машине. Вы видели. Хорошо, что вы оказались рядом и видели. Только моей Леле уже ничем не поможешь, – женщина наклонилась и подобрала кошелек. Сунула его в сумку, пригладила волосы, выбившиеся из узла на затылке.

– Ваш малыш поправился? – зачем-то спросила Лариса, хотя больше всего ей хотелось сейчас бежать отсюда без оглядки, заткнув уши и зажмурившись.

– Да. Муж сестры достал лекарство. Оно помогло.

– А ваш муж? Где ваш муж, отец Лели?

– Он умер. Четыре года назад. Сенечке исполнилось пять месяцев.

– Простите.

– Ничего. – Женщина отошла от Ларисы к окну. – Спасибо вам.

– За что? – изумленно пробормотала Лариса.

– За то, что слушали. Мне надо было сказать…

– Как вас зовут?

– Вера.

– Вера, я рассказала им все, что знала, – Лариса почувствовала, как пол уходит из-под ног, – не терзайте себя. Вы не виноваты, он вылетел из-за поворота на скорости. Мне очень жаль… – Она повернулась и почти побежала по коридору.

Лестничный пролет, ведущий со второго этажа на первый, показался ей бесконечным.

– Девушка! – закричал ей вслед охранник. – Девушка! Пропуск!

Она вспомнила, что не отдала отмеченный Бугрименко пропуск, остановилась, достала из сумочки бумажку, протянула парню в форме. Тот кивнул и отошел.

Лариса вышла на улицу, растерянно оглядела пространство вокруг и лишь спустя несколько секунд поняла, что машины рядом нет.

Значит, надо тащиться сначала на автобусе до метро, затем трястись в переполненном душном вагоне.

Сердце болело не переставая, так что Лариса даже пожалела, что не носит с собой валидол или какое-нибудь другое лекарство, помогающее в таких случаях.

То, что она сейчас увидела и услышала, не давало ей жить и думать по-прежнему. Страх перед Бугрименко ушел, уступив место другому, более сложному и тяжелому чувству. Этим чувством была огромная, неизбывная вина. Вина перед Верой, перед ее маленькой дочкой, которой уже нет на свете. Перед больным малышом.

Как бы сильно Лариса ни дорожила Глебом, сколь страстно ни желала бы спасти его от возмездия, она не могла больше выносить собственной лжи. Одно дело – видеть угрюмое, мрачное лицо Бугрименко, и совсем другое – заглянуть в полубезумные, сухие глаза матери, потерявшей ребенка.

Что она станет делать, Лариса не знала, но понимала лишь одно: молчать невыносимо, нужно объясниться с Глебом. Сказать ему все прямым текстом, разделить с ним непомерный груз, свалившийся ей на плечи.

Найти Глеба! Господи, только бы он откликнулся хотя бы по одному из телефонов.

Лариса вытащила из сумочки телефон, путаясь и сбиваясь, торопливо набрала сначала домашний номер. Занято. Это хорошо. Значит, он дома. Пусть берет машину и приезжает за ней. Она не может даже шевельнуться, не то что ехать к нему через весь город.

Лариса подождала минуту и снова набрала номер. В трубке опять послышались короткие гудки.

Похоже, это надолго. Лариса набрала мобильный Глеба. Связи не было. По-видимому, он выключил телефон.

Что за черт! Она вновь позвонила по домашнему номеру. Бесполезно. Занято и занято.

Лариса от отчаяния готова была швырнуть аппарат на землю. Ну почему, когда он так ей нужен…

– Лариса? – Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. Рядом стоял Богданов и смотрел на нее с некоторой тревогой. – Ты что здесь делаешь? – он осторожно взял Ларису под локоть. – Случилось что-нибудь?

– Нет, ничего, – она оперлась на его руку, чувствуя невероятное облегчение оттого, что рядом оказался кто-то свой, знакомый.

– Кому звонишь? – Евгений кивнул на телефон, который Лариса сжимала в руках.

– Глебу, – она заставила себя улыбнуться через силу. – Мы договорились, что он меня встретит, а я освободилась гораздо раньше. Хотела ему сообщить.

– Ты плохо выглядишь, – Богданов нахмурился. – Не заболела, часом?

– Да нет. Просто там, где я была, жуткая духота.

– А где ты была, если, конечно, не секрет?

– Не секрет, – вздохнула Лариса, – в прокуратуре. Я – свидетельница по одному делу. При мне был совершен наезд.

– Бедняга, – посочувствовал Богданов. – Понятно, почему ты в таком виде. В этих стенах так замордуют, своих не узнаешь. Переживаешь, наверное?

– Ужасно, – призналась Лариса. – Еще и машину дома оставила сдуру. Теперь вот пешком топать по жаре.

– Пойдем, я тебя подвезу, – пригласил Богданов. – Я здесь поблизости у приятеля был, вон машина стоит, – он указал на видневшуюся в отдалении «десятку».

– Правда отвезешь? – обрадовалась Лариса.

– Ну неужели неправда? – засмеялся Евгений. – Не брошу же я главную солистку театра в полуобморочном состоянии! Пойдем-ка, – он мягко, но настойчиво сжал ее локоть и повел к машине.

Лариса безвольно передвигала ноги, желая только одного – поскорее очутиться у себя в квартире. Там, в тишине, вдалеке от посторонних взглядов, она окончательно решит, как ей быть. Дозвонится Глебу, заставит его приехать. Продумает, о чем будет с ним говорить. Какое счастье, что Женька подвернулся под руку!

– Устраивайся и чувствуй себя как дома, – Богданов широко распахнул перед ней дверцу белоснежной «десятки». – Могу предложить что-нибудь от сердца, а то у тебя вид тот еще. Хочешь?

– Да, пожалуй, – согласилась Лариса. Евгений порылся в автомобильной аптечке и протянул Ларисе упаковку валидола.

– На, пососи, сразу полегчает.

– Спасибо, – она сунула таблетку под язык, откинулась на мягкую спинку, прикрыла глаза. Машина мягко тронулась с места. – Сейчас все время прямо, а потом налево и снова прямо. Третья Владимирская, дом семь.

– Долетим с ветерком, – весело произнес Богданов над Ларисиным ухом.

Она кивнула не открывая глаз, чувствуя, как постепенно ослабевает сердечная боль и ей на смену приходит легкая, приятная сонливость.

Богданов щелкнул кнопкой магнитолы, и салон наполнился негромкой классической музыкой.

Лариса очнулась лишь тогда, когда машина въехала во двор ее дома. Весь путь Евгений деликатно промолчал, ни разу не потревожив ее пустой болтовней.

– Женечка, спасибо тебе огромное! – искренне поблагодарила его Лариса, вылезая из «десятки». Она чувствовала себя гораздо лучше: сердце совсем прошло, вернулась способность спокойно и здраво мыслить.

– Не за что, – тепло улыбнулся Богданов. – В другой раз, отправляясь в прокуратуру, не забудь взять с собой валидольчику. И мой тебе совет: не принимай все так близко к сердцу.

– Постараюсь, – Лариса заставила себя улыбнуться ему в ответ. «Не принимай близко к сердцу!» Если б он только мог догадываться, насколько близко к ее сердцу вся эта трагедия! Но он не знает, и никто не знает.

Она кивнула Богданову, махнула ему на прощание рукой и скрылась в подъезде.

Очутившись в квартире, Лариса первым делом распахнула настежь все оконные створки, устроив в комнатах грандиозный сквозняк. В другой бы раз она подумала, прежде чем подвергать себя угрозе простудиться накануне премьеры, но сейчас главное было избавиться от состояния дурноты и апатии. Свежий ветерок, разгуливающий по дому, как нельзя лучше справлялся с этой задачей, и через пятнадцать минут Лариса была готова к серьезному разговору с Глебом.

Она снова набрала его домашний номер и с досадой опустила трубку на рычаг. Так и не освободилось! Похоже, что-то не в порядке с телефоном или его отключили. Во всяком случае, звонить дальше бесполезно.

Лариса сделала последнюю попытку достать Глеба через его сотовый номер, но и тут ее постигла неудача. Телефон был заблокирован.

Ждать до завтра, пока они не увидятся на репетиции? Нет, это исключено. Они должны поговорить и немедленно. Вот дьявольщина, она месяц почти знакома с Глебом, а так и не удосужилась узнать, где он живет. Знает только, что в Марьино. Но какой от этого смысл?

Лариса в ярости и отчаянии прошлась по комнате взад-вперед. Нечего сказать, хороши отношения, когда она не знает местожительство своего любовника! Идиотка, право слово! Что теперь делать? Лепехову позвонить? Говорят, он сам лично снимал для нового солиста квартиру.

Придется, хоть это и унизительно. Лепехов прекрасно знает о характере их отношений. Демонстрировать ему, что Глеб скрывает от нее часть свой жизни, не очень хочется. Но что поделать?

Лариса уже подошла к телефону, сняла трубку, но вдруг остановилась, осененная гениальной мыслью.

Стоп! Что она дурака валяет? У Павла ведь был компьютерный диск с адресами всех телефонных абонентов Москвы. Точно был, Лариса когда-то разыскала по нему одну из своих школьных подруг, уехавшую из их района невесть куда и оставившую одноклассникам лишь номер телефона. Телефон был точно так же выключен или сломан, а одному парню из класса необходимо было срочно увидеться с затерявшейся девушкой. И тогда, покопавшись в базе данных, Лариса отыскала нужный адрес.

Вопрос лишь в том, оставил Павел этот диск или увез с собой. Скорее всего, не увез, потому что у него давно уже другой компьютер, гораздо более мощный, чем тот, который он оставил Ларисе. И все нужные ему программы он давно ввел в компьютерную память.

Лариса выдвинула ящичек компьютерного стола, вытащила хранившиеся там диски и дискеты, не спеша, методично пересмотрела их. Так и есть! Вот он, собственной персоной.

Она вставила диск в дисковод, дождалась, пока программа распечаталась. Отыскала нужный телефон и записала адрес.

Вот так-то! На свете нет ничего невозможного. Если Магомед не идет к горе, то гора придет к Магомеду. И плохо будет этому Магомеду, ох как плохо!

Лариса сварила кофе, заставила себя сжевать пару бутербродов, хотя аппетита не было никакого. Сполоснула чашку и блюдце под струей воды, машинально отметив при этом, что давно пора вызвать водопроводчика и починить не до конца закрывающийся кран. Затем придирчиво оглядела себя в зеркале, заново накрасилась и, поменяв строгий костюм, в котором ездила к Бутрименко, на джинсы и легкую футболку, спустилась к машине.

Дорога до Марьино оказалась неблизкой, но зато Лариса в мелочах продумала все, что скажет Глебу.

Нет, она, конечно, не выдаст его Бугрименко, но Глеб должен знать обо всем. О том кошмаре, в котором она очутилась из-за него. О Вере Коптевой. О маленькой Леле. Он обязан знать всю правду, сколь бы тяжелой она ни была. Только так он частично заплатит за свой проступок и за те жертвы, на которые идет для него Лариса.

Она разыскала дом, старый, грязный, с заброшенный двориком, в котором не было ничего, кроме покосившихся детских качелей и убогой лавчонки из потемневших досок. Подъезд был ничем не лучше: в нем отчаянно пахло кошками, на стенах красовались многочисленные нецензурные надписи, выполненные мелом, масляной краской и углем. Однако, ну и Лепехов! Мог бы подыскать солисту более презентабельное жилье, а главное, поближе к центру. Это ж бог знает какая далища! Она на месте Глеба сюда вообще бы не возвращалась, жила бы себе припеваючи у нее в уютной, отремонтированной квартире в Перове. Так ведь нет, что-то тянет его сюда, в эту дыру!

Дверь в квартиру оказалась неожиданно новенькой, обитой коричневым дерматином, с блестящей табличкой, на которой значился номер «тридцать четыре». Лариса надавила на кнопку. Прохрипел дребезжащий, прерывистый звонок, как бы доказывая, что новая дверная обивка всего лишь случайность в окружающем интерьере.

За дверью было тихо. Открывать никто не спешил. Лариса с испугом подумала, что Глеб мог уйти и в квартире пусто. Однако вряд ли. Она десять минут назад звонила из машины – было по-прежнему занято. Хотя почему, собственно, она решила, что раз телефон занят, то Глеб обязательно дома? Сама же подозревала, что аппарат сломан или выключен. И вот примчалась, даже мысли не допустив о том, что едет в пустую квартиру.

Лариса вздохнула и снова нажала на кнопку. Затем еще несколько раз. Послышался легкий шум, в замке завозились, и дверь распахнулась. На пороге перед Ларисой предстал Глеб. Она почувствовала такую радость, будто уже никогда не чаяла разыскать его, словно то, что он стоял здесь, перед ней, было неслыханным чудом.

– Ой, это ты? – На его лице возникло удивление и растерянность. – Ты как меня нашла? Что-нибудь случилось?

– В общем, да, – Лариса сделала шаг ему навстречу. – Войти можно?

– Конечно, – он отодвинулся, пропуская ее в квартиру. Лариса заметила, что выглядит он как-то странно, не так, как всегда. Говорит медленнее, чем обычно, вид ошалевший, будто только что проснулся. Или он действительно спал?

– Я тебя разбудила?

– Нет… а вообще-то да, – он продолжал стоять на месте, не делая никакой попытки обнять Ларису, что тоже было странно.

В коридоре тускло горела лампа на стене, освещая грязь и беспорядок, царившие вокруг. Дверь в единственную комнату была приоткрыта, и Лариса увидела диван, действительно разложенный, со скомканным на нем покрывалом и промятой диванной подушкой. В квартире чувствовался слабый, но приторный запах чего-то, но чего – Лариса определить не смогла. Возможно, так пахла затхлая, старая чужая обстановка.

Глеб в ожидании смотрел на Ларису блестящими глазами, казавшимися черными из-за расширившихся зрачков. Прядь волос у него прилипла ко лбу. Лариса дотронулась до них, чтобы убрать. Лоб был влажный и холодный.

– Ты не заболел? – встревожилась она. – Спишь посреди бела дня. Выглядишь как-то странно. Премьера на носу, Лепехова кондрашка хватит.

– Да нет, – неуверенно ответил Глеб. – Вроде здоров. Просто устал за эти дни, решил отоспаться.

– Зайдем в комнату или так и будем торчать в коридоре?

– Зайдем, конечно. Только у меня там… сама увидишь, не совсем убрано.

– Ладно, переживу как-нибудь. – Лариса взяла его за руку, потянула за собой.

Неожиданно он резко освободился, обогнал ее, точно спешил войти в комнату первым. Движения Глеба удивили Ларису – необычные, резкие и угловатые взамен привычной кошачьей пластики.

В комнате действительно был настоящий бардак. На давно не метенном полу, не застланном ковром, валялись какие-то бумажки, на столе громоздились кипы газет и журналов вперемешку с апельсиновыми шкурками, покрывало на диване имело нестираный вид и местами было откровенно рваным.

Глеб поспешно подошел к столу и встал к нему спиной, очевидно пытаясь закрыть хоть частично от Ларисиного взгляда царящий здесь бедлам. Она тут же почувствовала острую жалость к Глебу. Кошмар, наверное, ютиться в этом логове, в грязи. Ясное дело, создать уют он не способен, как не способен вообще более или менее сносно заботиться о себе. К тому же, кажется, он все-таки нездоров. Вон как глаза блестят и испарина на лбу.

Лариса сделала шаг вбок и едва не упала, споткнувшись о валяющуюся на полу телефонную трубку.

– Господи, ты с ума сошел! – Она подняла трубку, вернула ее на место, на аппарат. – Я тебе три часа пытаюсь дозвониться. Ты не видишь, что с телефоном?

– Говорю же, я спал, – все так же неуверенно проговорил Глеб.

– Тебе надо померить температуру, – твердо сказала Лариса. – Есть в этом свинюшнике градусник?

– Брось, я здоров, – он отмахнулся от Ларисы рукой и сделал это так резко и неловко, что задел стол. Очевидно, тот стоял на трех ножках вместо четырех, так как после Глебова прикосновения он сильно накренился набок и с него посыпалось все содержимое.

– Черт! – выругался Глеб, принимаясь поднимать бумажный и прочий хлам.

– Сколько ты платишь за эту конуру? – поинтересовалась Лариса, приходя ему на помощь.

– Нисколько, – сердито пробурчал Глеб. – Театр платит.

– Ясно, – насмешливо проговорила Лариса, – экономят на всем, на чем можно. Уж стол-то хозяева могли бы и починить.

– Могли бы, – согласился Глеб и потянулся к Газете, лежащей у Ларисиных ног.

– Да подниму я, подниму, – успокоила она его, поднимая газету. Под ней оказалась распечатанная пачка сигарет «Беломорканал».

– Боже мой, это кто ж курит такое? – удивилась Лариса. – Хозяева, что ли?

Глеб кивнул, продолжая сидеть на полу, напряженно глядя на Ларису.

– Так они тут часто бывают, твои хозяева? – Лариса небрежно кинула пачку на стол. – Что ж не уберут как следует?

– Да ну их, – Глеб поднялся, лицо его чуть оживилось. – Век бы не видеть этих хозяев. Достали!

– Или ты их? – ехидно спросила Лариса и улыбнулась.

– Или я, – он тоже улыбнулся.

– Знаешь, что касается меня, я никогда бы не сдала тебе комнату. Слишком много от тебя беспорядка.

– А что касается меня, я никогда бы не снял у тебя комнаты. Зачем деньги платить, если можно жить бесплатно?

Лариса спохватилась. Зачем она ехала сюда? Чтобы снова заниматься зубоскальством? Почему она не может быть серьезной в присутствии Глеба, почему их общение – сплошная словесная пикировка, которая всегда заканчивается одним – постелью?

– Перестань, Глеб, – она постаралась придать голосу хоть какую-нибудь суровость. – Я приехала не просто так. Мне нужно кое-что сказать тебе. Но не в такой обстановке. Для начала приведи себя в порядок, сходи в душ. А я немного приберу здесь. Пылесос, я надеюсь, тут имеется?

– Кажется, был, – Глеб все такой же нетвердой походкой прошел в коридор и приволок оттуда огромный допотопный агрегат, созданный еще до эпохи «Филипсов» и «Самсунгов». – Такой пойдет?

– Пойдет, – махнула рукой Лариса. – Давай топай.

– О'кей, – Глеб кивнул и направился в ванную. Вскоре оттуда послышался шум льющейся воды.

Лариса вставила вилку пылесоса в розетку, нажала на кнопку. Раздался рев, сравнимый разве что с ревом раненого динозавра. Несмотря на жуткие звуки, издаваемые им, пылесос тянул как зверь. В пять минут на полу не осталось ни пылинки. Лариса сбегала на кухню, отыскала сомнительного вида тряпку, намочила ее. Вернулась и стерла толстый слой пыли со стола и секретера. На этом уборку пришлось закончить, так как все остальное требовало более капитального вмешательства, такого, как стирка штор и покрывала и разборка на книжных полках, заставленных книгами вкривь и вкось.

Вода в ванной все еще лилась, и Лариса в ожидании Глеба уселась в единственное кресло с жесткими подлокотниками, стоящее около стола. Она уже не была уверена, что этот разговор с Глебом так уж нужен.

Жалость к Глебу, которая овладела ею при виде всей той убогости, в которой он вынужден пребывать, с каждой минутой крепла. Работа у него каторжная, он никогда и виду не подаст, что устал, только смеется да шутит. А на самом деле с ног падает и мечтает, как бы выспаться. Да и кто сказал, что если молодой, значит, обязательно здоровый? Вон как у нее сегодня сердце прихватило, думала, что там и упадет, возле прокуратуры, если бы не Женька Богданов. Может, и у Глеба проблемы с сердцем: жара, поют они теперь по пять часов, а то и больше, и вид у него, прямо сказать, неважнецкий.

Лариса машинально потянулась к столу, взяла в руки пачку «Беломора». Интересно, какие эти глебовские хозяева? Курит-то сигареты без фильтра наверняка хозяин, хозяйкин муж или сожитель. Небось здоровущий мужчина, сизый от водки. С таким поспоришь насчет квартирных удобств!

Она вытащила из пачки сигарету. Странно. Ей показалось, что запах, витающий в комнате, к которому она уже принюхалась, усилился. С чего бы? Лариса поднесла сигарету к самому носу.

Так и есть. Пахнет от них. Запах тот же, что в квартире, но гораздо сильнее, концентрированней. И смутно знакомый.

В следующее мгновение Лариса поняла, откуда он ей знаком. В памяти всплыл один из новогодних вечеров, который они встречали вместе с Павлом.

Где они только не отмечали этот чудесный, волшебный праздник! И на Кипре, и в глухой сибирской деревушке, куда пригласили их компаньоны Павла по бизнесу, и в бассейне с шумной компанией и шампанским, подаваемым прямо в воду.

В тот год Павел и Лариса собрались в гости к приятелю Павла, Толику. Толик не был деловым партнером Павла. Он всего лишь учился с ним в одном классе. После школы на пять лет уезжал в Новосибирск, потом вернулся. Собирал старых друзей, однокашников. Все были заняты, праздники распланировали заранее. Согласились только Лариса и Павел.

В восемь вечера, заехав в ближайший супермаркет и набрав там несметное количество всякой всячины, Лариса с мужем были в квартире у Толика. Горела огнями елка, стоял накрытый праздничной скатертью стол, на котором красовалась бутылка шампанского.

Толик встретил их в коридоре. Он выглядел растерянным и встревоженным, сразу же увел Павла на кухню, долго о чем-то говорил с ним. Лариса из деликатности не встревала, накрывала на стол, выкладывая из сумок многочисленные свертки и сверточки.

Вскоре Павел вышел. Вид у него тоже был мрачным. Он присоединился к Ларисе, помогая ей управляться с продуктами. Из кухни было слышно, как Толик безуспешно пытается кому-то дозвониться по телефону.

Наконец Лариса не выдержала.

– Что-то случилась? – спросила она у Павла, напряженно прислушивающегося к тому, что делается на кухне. – Такое впечатление, что у нас не Новый год, а похороны.

Я тебе объясню, – тот понизил голос. – Толян еще со школы любил одну девчонку. Нашу одноклассницу. Признался ей в любви. Она его отвергла. Тогда он уехал и работал на Севере. Вернулся и сразу к ней. Она была одна, сидела без денег, без работы. Одним словом, кинулась к нему на шею. Все было хорошо у них примерно с месяц. Потом Толик стал замечать, что Ольга себя странно ведет. То ходит веселая, даже будто сумасшедшая, весь мир любит, готова из койки не вылезать. То вдруг мрачнеет, цепенеет, пропадает куда-то. Потом снова возвращается и, как прежде, само очарование.

Толян – мужик опытный, смекнул, в чем дело. Проследил за ней и выяснил, что подозрения совершенно справедливые.

– А что было-то? – шепотом полюбопытствовала Лариса. – Она была проститутка, да?

– Нет, – Павел посмотрел на свою двадцатилетнюю жену, на ее серьезное, наивное, испуганное лицо и невольно усмехнулся. – Нет. Просто бывший Ольгин хахаль приучил ее к травке. Толька и так и этак пытался ее отвадить, вроде бы удалось. Думал Новый год вместе встречать. Она три часа, как должна была приехать, и все нету. Телефон не отвечает.

– Что же делать? – огорчилась Лариса.

. – Поедем туда, если в ближайшие полчаса Толян не дозвонится.

В ближайшие полчаса Толян не дозвонился, и они поехали все вместе на их с Павлом тогда еще только купленной, общей «ауди».

Ольга жила одна в соседнем районе. Они долго звонили, дверь никто не открывал. Тогда ребята, к Ларисиному ужасу, выломали дверь плечом.

В коридоре, в комнатах, на кухне висел тяжелый, крепкий запах. Казалось, Лариса даже видела марево, окутывающее квартиру. Ольга лежала на кровати, полуодетая, в чулках и тонкой шелковой комбинации. Глаза закрыты, рука свесилась вниз до самого пола, а на полу на ковре тлела сигарета. Вокруг расползалось черное пятно гари. Приехали бы они часом позже, мог случиться пожар.

Павел вызвал «скорую», потом бегал по квартире, настежь открывая окна. Морозный новогодний воздух ворвался в комнаты, уничтожая тошное, плотное марево. Толик молча сидел на тахте, закрыв лицо ладонями.

Новый год они встретили в приемном отделении больницы. Ольгу спасли, но что с ней стало дальше, Лариса не знала. Толик через неделю уехал обратно в Новосибирск. Иногда от него приходили поздравительные открытки…

Лариса надломила сигарету, высыпала в ладонь ее содержимое. Точно такое же, как было в сигарете, которая валялась на ковре, выпавшая из рук полумертвой Ольги. Анаша.

Сомнений не было. Это анаша, и именно ее недавно курили в квартире. Запах был значительно слабее, чем тогда, в доме у подружки Толика, но тем не менее совершенно такой же.

Лариса лихорадочно огляделась по сторонам. Да что это она? И так ясно, что в квартире, кроме Глеба, никого нет. Сигареты принадлежат ему, курил травку он, и никто другой. Какая же она дура! Все, абсолютно все указывало на это, а она не догадывалась, не видела очевидное, стала слепой и наивной, точно ребенок.

Теперь все объяснялось: странности в поведении Глеба, его переходы от веселья к апатии, внезапные исчезновения, таинственные звонки, недавние расширенные зрачки, холодный пот. Вот почему он не давал Ларисе свой адрес, вот почему выглядел растерянным и встревоженным, когда увидел ее на пороге своей квартиры. И в комнату бросился первым, хотел, видно, спрятать сигареты. Понимал, что Лариса обратит на них внимание – он ведь при ней не курил вовсе. А когда та подумала, что пачка принадлежит хозяевам, расслабился, успокоился, даже острить стал и как ни в чем не бывало пошел в душ. Господи, да он мог сбить девочку и даже не осознать этого, если находился в тот момент под кайфом. Или забыть обо всем начисто. Конечно, он еще не законченный наркоман, сильной привязанности к анаше у него нету. Но судя по частоте его отлучек, которая возросла в последние недели, она, эта привязанность, не за горами.

Лариса вдруг отчетливо представила себе лицо Павла и подумала, что знает наверняка, чтобы он сейчас сказал ей. Она даже отчетливо услышала его голос, обращенный к ней: «Поздравляю, дорогая! До сего момента ты была просто шлюхой, да, да, не спорь, шлюхой. Ты за год сменила пятерых мужчин, ты ложишься в постель с человеком, которого знаешь не более трех часов. Ты готова публично раздеваться на сцене, обниматься, целоваться, принимать откровенные позы. Но это – цветочки. Ты связалась с наркоманом, дорогая, а это уже проторенная дорожка. Она ведет к одному концу. Ты знаешь, к какому…»

Лариса тряхнула головой, прогоняя видение, которое было до ужаса ярким. Да, она связалась с Глебом! А раз связалась, то пойдет до конца, приняв его таким, какой он есть, – наркоманом, преступником, вруном. Что делать, если он достался ей таким, а не другим, каким хотелось бы? Наверное, все еще можно выправить, ведь не окончательно же он увяз в этом дерьме, существуют клиники, врачи, у нее есть кое-какие деньги, в крайнем случае можно будет взять в долг у Павла, только в долг, хоть бы и под проценты!

А может, и лечения никакого не потребуется. Главное, не рисовать все сразу в черных красках, не поддаваться эмоциям.

Хлопнула дверь ванной. Лариса вздрогнула и выпрямилась в кресле, продолжая держать в руках надломленную сигарету.

На пороге комнаты показался Глеб. Лицо его порозовело, движения стали более скоординированными.

– Ого, – он окинул восхищенным взглядом прибранную комнату. – Как здорово стало. Приходи убираться каждый день, из тебя выйдет неплохая горничная.

– Похоже, так и будет, – сухо проговорила Лариса.

– Как? – не понял Глеб. – Ты переквалифицируешься в уборщицы? Быть колоратурным сопрано тебе приелось?

– Нет. Я буду приходить сюда каждый день.

– Очень польщен, – он двинулся к Ларисе и остановился в нескольких шагах. Сигарету, зажатую в ее ладони, Глеб не видел, смотрел Ларисе в глаза и улыбался.

– Глеб, – она встала ему навстречу, – мне нужно поговорить с тобой. Это очень серьезно.

– Ты меня пугаешь, – он округлил глаза. – Так обычно говорят женщины, когда тест на беременность дает положительный результат. Я пока еще не готов становиться прилежным отцом, – Глеб попытался обнять Ларису за талию, но она увернулась от его рук.

– Прекрати. Я вовсе не собираюсь рожать от тебя. Во всяком случае, сейчас.

– Значит, все-таки собираешься в скором будущем? – Он поймал ее сжатую в кулак ладонь, осторожно разогнул пальцы. Лариса не сопротивлялась. – Что там у тебя? Ножик? Решила зарезать меня из ревности?

– Решила, – Лариса подняла ладонь с сигаретой вверх. По тому, как мгновенно окаменело лицо Глеба, как забегали его глаза, ей стало ясно, что она не ошиблась.

– Ну и что, хозяйские это сигареты? – Она в упор смотрела на него.

– Да. – Голос его звучал не очень уверенно, но вполне спокойно.

Брось, Глеб. Я не маленькая глупая девочка. Мой бывший муж крупный предприниматель, имеет широкий круг знакомств. У меня была хорошая школа жизни.

– С чем тебя и поздравляю, – насмешливо произнес Глеб. – Что же ты проходила в своей школе?

– Всякое. И кое-что о людях, которые, желая достичь нирваны, набивают в сигареты без фильтра совсем безобидную на первый взгляд траву. На первый взгляд безобидную. Я видела однажды, как от этой безобидной вещицы едва не погиб человек.

– Ты думаешь, я курю эту гадость? – изумился Глеб, беря из Ларисиных рук сигарету и нарочито внимательно разглядывая ее.

– Я в этом не сомневаюсь. Здесь стоит специфический запах. И у тебя вид соответствующий.

– Ладно, – он подошел к дивану, сел, откинувшись на спинку. – Да. Что дальше?

– Ничего, – она уселась рядом, положила руку ему на плечо. – Ничего. Просто я не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое. Наверное, мне слишком хочется спеть с тобой еще одну оперу. Или две. Словом, как можно больше.

– Какой трагический тон, – Глеб презрительно скривил губы. – Кажется, ты увлеклась ролью.

Лариса вздрогнула, как от удара.

– Почему трагический? Разве я что-то сказала неверно? Разве ты не понимаешь, что нужно покончить с этим, и немедленно. Принять все возможные меры! Глеб! Я ведь серьезно, я боюсь за тебя!

Ой! Теперь это сцена из мексиканского сериала! «Остановись, Хуан-Антонио, прошу тебя, не делай этого! Не делай, а то пожалеешь!» Ларискин, перестань. В этой травке, как ты сама только что сказала, нет ничего вредного. Ее курят тысячи людей, и они абсолютно здоровы и счастливы. Я просто расслабляюсь от запредельной нагрузки, а то недолго сойти с ума от работы в вашей «Опере-Модерн». И еще, хочу тебя предупредить. У меня было, как говорят, тяжелое детство, я шибко нервный стал от скандальчиков, которые мамаша закатывала отцу, а он ей. Так вот, с тех пор не могу терпеть, когда со мной говорят «серьезно», требуют срочно пересмотреть свое жизненное кредо, смотрят печально и укоризненно. У меня на все это аллергия. Зачем портить то хорошее, что было в наших отношениях?

– Это ты называешь хорошими отношениями? – Лариса как ужаленная отдернула руку, отстранилась от Глеба. – Я должна сидеть одна и знать, что ты где-то валяешься обкуренный, то ли дома, то ли в другом месте! Ждать, пока в один прекрасный день ты не явишься на репетицию вовсе и тебя приволокут в морг! Мило улыбаться и не сметь сказать ни слова, потому что у тебя, видите ли, аллергия на семейный сцены, а попросту говоря, на любые человеческие эмоции и чувства! Не кажутся ли тебе несколько односторонними такие чудесные отношения?

– Лар, не усложняй! – Глеб лениво развалился на диване. – Мне эти отношения нравились, тебе, по-моему, тоже.

В его голосе не было ни агрессии, ни гнева, и Лариса поняла, что он вовсе не желал обидеть ее или унизить. Да и вообще, понимает ли Глеб до конца, что говорит? Его затуманенный наркотиком мозг вряд ли до конца прояснился даже после душа.

Она постаралась взять себя в руки.

– Ладно, не буду. Но ты мне должен обещать…

– Я ничего тебе не должен.

Он сказал это спокойно, даже с оттенком добродушия, но его слова больно резанули Ларису по сердцу.

Он ничего не должен! А она? Она должна? Должна лгать Бугрименко, выкручиваться перед ним, глядеть в исступленные глаза Веры Коптевой, жить в постоянном страхе, ощущая, что за ней непрерывно следят чьи-то неумолимые глаза!

Нет, довольно! С нее хватит! Лариса вскочила.

– Счастливо оставаться, – холодно и презрительно проговорила она, – я ухожу.

– Напрасно, – он продолжал сидеть все в той же позе, не делая ни малейшей попытки остановить ее, задержать, и это усилило ту боль, которая и так рвала Ларису на части. – Лучше оставайся. Мы могли бы отлично провести время.

Она сделала шаг назад и почти физически ощутила, как противится уходу ее тело. Оно стремилось обратно, на диван, в объятия Глеба, не желая поддаваться голосу разума, не принимая во внимание то, что он подлец и преступник. Ларису охватил гнев: на себя, за безволие, на Глеба, имеющего над ней такую власть, на Бугрименко, истерзавшего ей душу, на Лепехова, который затеял эту проклятую постановку Верди. На весь мир.

– Надеюсь, – язвительно проговорила она, – после премьеры я никогда больше не увижу твою наглую физиономию! Никогда!

– Л арка, – Глеб насмешливо прищурился, – а ты, оказывается, истеричка. Вот не думал.

Все. Это был предел. Та маленькая капля, которая сточила камень, твердый камень Ларисиного терпения и сострадания Глебу. В этот момент они, терпение и сострадание, окончились. Исчезли без следа.

– Я не истеричка, – Лариса почувствовала, что задыхается, и понизила голос почти до шепота, – и ты сейчас узнаешь, насколько я не истеричка. Весь наш дурацкий разговор – ведь я не за этим вовсе ехала сюда.

– А зачем?

– Я хотела обсудить с тобой день нашего знакомства.

– В деталях? – усмехнулся Глеб.

– Напрасно смеёшься. Я говорила тебе, почему опоздала. Ведь говорила?

– Да. Кажется, попала в аварию.

– Не совсем так. На моих глазах машина проехала на красный свет и задавила насмерть ребенка. Так вот. Я хочу описать тебе эту машину. Серебристо-серый «опель» с антенной сзади и зеленым крабом, висящим на лобовом стекле. Это еще не все. Я хорошо разглядела и водителя. Худощавый длинноволосый брюнет.

Лариса перевела дух. Глеб молча, во все глаза смотрел на нее и не говорил ни слова.

– Молчишь? – устало произнесла Лариса. – Правильно. Что можно на это ответить. Это ты. Ты – убийца, Глеб. Ты убил ребенка.

– Да ты… ты, – он вскочил с дивана и закричал так, что Ларисе показалось, у нее лопнут барабанные перепонки. – Ты с ума сошла! Думай, что несешь!

– Я думала. Три недели я молчала об этом, три недели! С тех пор как увидела твой автомобиль, точь-в-точь такой же, как тот, и даже свежевыкрашенный в месте столкновения. Я молчала, хотя видела ссадину у тебя на лбу. Ты говорил, что ударился о дверцу шкафа, но на самом деле ты ударился о руль. Я видела, как это произошло. Ты не был у следователя. Тебе не приходилось лгать, покрывая другого человека. Ты не видел лица матери погибшего ребенка. Я пыталась тебя спасти, потому что… потому что слишком дорожила тобой. Но даже если я спасу тебя сейчас, в дальнейшем тебя ждет или могила, или тюрьма. Это единственный исход жизни, которую ты собираешься вести.

– Чушь какая-то, – в лице Глеба не было ни кровинки. Смуглое от природы, оно теперь стало желтоватым – Чушь. Говорю тебе, «опель» стоял в гараже у механика. В тот самый день. И накануне тоже.

Хочешь, можем съездить к парню, который занимался ремонтом, он подтвердит тебе.

– Механику можно заплатить за молчание.

– Дура! Зачем мне ему платить, если я не делал этого? Как ты могла подумать на меня такое?

– На кого же еще думать, если все сходится. – Лариса внезапно ощутила сильную усталость. У нее нет больше желания спорить с ним, что-то доказывать. Из нее выжали все соки.

Уйти отсюда. Глеб ни в чем не признается, это ясно. Она не найдет в нем союзника и друга. И предать его она тоже не сможет. Значит, ей предстоит продолжать нести одной ту ношу, которую она взвалила себе на плечи.

– Желаю тебе не сойти с ума, – тихо проговорила она, оборачиваясь, чтобы выйти из комнаты.

– Пошла ты! – пробормотал Глеб и повалился на диван. Жалобно скрипнули пружины. Лариса, не обернувшись, вышла в прихожую, открыла входную дверь. Позади было тихо. Глеб не встал с дивана, не побежал за ней, ничего не крикнул вслед.

Лариса на мгновение замерла, потом резко хлопнула дверью. Медленно, точно на костылях, спустилась с пятого этажа, подошла к «ауди», все еще ожидая, что, может быть, он окликнет ее в окно. Но окно было пустым, и в нем колыхалась на ветру линялая розовая шторка.

Лариса села за руль и включила зажигание.