Как ни удивительно, но в семь утра следующего дня Лариса проснулась безо всякого будильника, вполне выспавшаяся и в меру свежая. Даже голова перестала болеть, лишь осталось легкое ощущение тяжести в затылке.

Лариса не спеша приводила себя в порядок после ночи, проведенной в одежде, чувствуя полное отсутствие каких-либо мыслей, будто за время сна из ее сознания начисто стерся некий эмоциональный пласт.

Она не представляла себе, как явится в театр, встретится с Глебом, что скажет ему, сможет ли бок о бок с ним сыграть свою роль в предстоящем прогоне. Впрочем, нет, роль она должна сыграть. Что бы ни было, должна. Хоть землетрясение, хоть потоп! Ведь Джильда – ее голубая мечта, нашедшая реальное воплощение. Лучше не думать ни о чем, кроме своей партии и музыки Верди.

Лариса, встряхивая мокрыми после душа волосами, зашла на кухню. Неубранная с вечера еда, оставшаяся от их с Милой посиделок, засохла на тарелках и имела весьма непрезентабельный вид. Лариса бодро составила посуду в мойку и повернула кран. Вода потекла микроскопической струйкой. Лариса в досаде крутанула кран до предела, и тут ей в лицо неожиданно брызнул неуправляемый водяной поток. Она испуганно закрыла вентиль, вспомнив, что уже неделю собирается пригласить сантехника. Очевидно, по возвращении из театра надо будет все же сделать это. Как бы ни было ей страшно и муторно после вчерашнего, жизнь-то продолжается. И посуду мыть надо, ничего не поделаешь.

Лариса вздохнула, сложила тарелки стопкой, поставила на них сверху рюмки и унесла все это хозяйство в ванную. Там под струей воды она смыла с фарфора пищевые остатки, затем перетерла посуду полотенцем и вернула на место, в горку.

Далее с полки рядом был извлечен фен и им высушены волосы. Ярко-красный топик и ослепительно белая юбка – то, что идеально подходит для сегодняшнего дня. Никаких полутонов, никаких мрачных или робких оттенков! Лариса секунду подумала, затем распаковала новый косметический набор, купленный давно, но все ждавший своего срока. Долго гримировалась, тщательно, по нескольку раз проводя линии у глаз и по краям губ, пока не увидела в зеркале идеально гладкое, персикового оттенка лицо с большими, выразительными глазами.

Лицо было ослепительно красивым, но мертвым. Косметика ничего не смогла поделать. Лариса махнула рукой, спрятала набор в ящик трюмо и вышла во двор.

С каждым шагом к машине ей становилось все страшней, и она изо всех сил сопротивлялась этому страху, старалась не подчиниться ему, не допустить, чтобы он проник внутрь ее, сковал, поработил.

Щелкнула клавиша магнитолы. Оглушительно и весело грянул какой-то сингл. Лариса поставила громкость на полную мощь, стараясь отвлечься от каких бы то ни было мыслей.

Машина неслась по малолюдным улицам, из полуоткрытого окошка дул свежий ветерок.

Остановиться? Повернуть назад? Плевать и на репетицию, и на спектакль, лишь бы не видеть Глеба, не встретиться взглядом с его глазами, не прочесть в них тень страшного, неумолимого. Того, что слышала вчера по телефону.

Правая нога Лариса скользнула на тормоз и, не нажав его, замерла. Потом переместилась обратно на газ. Нет! Пути обратно уже нет. Пусть все будет, как будет. Она завернула налево, затем направо и затормозила у дверей театра.

На ступеньках стоял Артем и глядел на подъезжающую «ауди».

Ларисе вдруг показалось, что она не видела его целую вечность, хотя не далее чем позавчера они почти полдня провели на сцене вместе. Просто весь последний месяц Лариса почти не замечала окружающее, а сейчас внезапно опомнилась, с удивлением вглядываясь в знакомые, но немного забытые лица.

Артем подождал, пока она закроет машину и подойдет поближе.

– Привет.

Привет, – это было первое слово, которое Лариса произнесла вслух с того самого момента, как вчера схватила телефонную трубку. Голос оказался севшим и надтреснутым. Артем слегка нахмурился, но ничего не сказал. Вместе они вошли в фойе, молча поднялись на второй этаж.

Перед входом в зал страх надвинулся на Ларису с новой, удвоенной силой. Стоящий рядом Артем показался ей вдруг единственным спасением. Ларисе отчаянно захотелось, чтобы он заговорил с ней, спросил, что с ее голосом, или хотя бы поинтересовался, все ли у нее в порядке. Раньше он делал это довольно часто.

Теперь Артем молчал и уже собирался толкнуть вперед тяжелую дверь. Сейчас они войдут в зал, разойдутся по своим местам за кулисами. И Лариса останется наедине с преследующим ее кошмаром.

Она безнадежно опустила голову.

Артем вдруг остановился на пороге зала, потянул назад полуоткрытую дверь.

– Лара.

Лариса вздрогнула. В обычно спокойных, серых глазах Артема на мгновение вспыхнула тревога, будто он услышал Ларисин безмолвный, отчаянный крик о помощи.

– Лара… ты… – он замялся, точно ожидая, что она заговорит первой, скажет ему все то, что он прочел в ее взгляде.

Но на Ларису точно столбняк нашел. Не находилось слов, не было сил начать, вымолвить хотя бы звук. Если бы он спросил! Почему он замолчал, почему!

– Ты… – голос Артема неуловимо изменился, точно он принял нужное решение. – Ты будешь петь каденцию в нашем дуэте? Я имею в виду вторую картину.

Лариса почувствовала, как тает ее последняя надежда. Надежда на понимание и спасение. Что ж. Так даже лучше. Она бросилась в свою страсть, как в омут, с головой, ни с кем не посоветовавшись, никого не спросив. И отвечать за все будет одна.

– Буду, – твердо проговорила она, слыша вновь обретенные чистоту и звучность голоса.

Эту каденцию, небольшой, колоратурный вокализ в окончании дуэта, Лариса придумала сама, еще в самом начале репетиций Верди, и рискнула показать свое сочинение Лепехову. Тот остался очень доволен и убедил ее исполнить на премьере дуэт в своей редакции. Сначала Лариса смущалась, но потом освоилась и стала петь каденцию на каждой репетиции. В последнюю неделю у Ларисы в вокализе что-то разладилось, перестали браться верхние ноты, и она стала подумывать, чтобы пропеть дуэт с Артемом в том виде, какой он имел изначально. Однако окончательного решения Лариса так и не приняла. До этой самой минуты.

– Точно буду, – повторила она и, не дожидаясь, пока Артем откроет перед ней дверь, толкнула ее сама и вошла в зал.

Ничего не случилось. Не сверкнула молния, не грянул гром, она не упала замертво. Глеб стоял прямо перед ней у самой сцены и улыбался, приветливо и лучезарно. Улыбался ей. И смотрел прямо на нее, не сводя ласковых, темных глаз.

Ошибка? Выдумка? Бред? Но тогда кто? Кто?!

Лариса не спеша подошла, положила руку на обитый бархатом бортик сцены.

– Отлично выглядишь! – Глеб едва заметно скользнул взглядом вокруг и снова перевел его на Ларису. – На все сто! Тебе идет красный цвет.

Я его терпеть не могу, – холодно проговорила Лариса, стараясь неуловимо проследить за тем, кого пытался поймать глазами Глеб в набитом артистами и музыкантами зале. Но сделать это было невозможно. Кругом сновал народ, каждый был занят своим делом, никто не обращал на них ни малейшего внимания.

– Послушай, – Глеб понизил голос, – мне очень стыдно за вчерашнее. Ей-богу, это правда!

«За какое вчерашнее?» – едва не вырвалось у Ларисы, но она продолжала молчать, спокойно и выжидающе глядя на Глеба.

– Я знаю, я вел себя, как последняя свинья, – он обнял ее за плечи. Сначала осторожно, потом, не встретив сопротивления, уверенней. – Пожалуйста, прости. Давай все забудем. Просто ты явилась без предупреждения, наговорила всяких сверхъестественных вещей… Ну сама подумай, похож я на убийцу ребенка? – Он жизнерадостно улыбнулся. У Ларисы по спине прошел холодок.

Оборотень. Как тот юноша из старинной легенды, который днем бывал милым и обаятельным, а по ночам превращался в огромного белого волка и подстерегал на дороге все новые жертвы. Чего он хочет от нее? Молчания? Но ведь она ясно дала понять ему, что не собирается заявлять в милицию о том, что знает. Или он все-таки не понял? Не поверил? Решил подстраховаться на всякий случай.

– Так ты меня прощаешь? – прошептал Глеб ей в самое ухо. – А, Ларискин?

– Да, – едва разлепив пересохшие губы, выдавила Лариса.

– Это хорошо, – обрадовался он и снова поспешно скользнул взглядом по залу. Видимо, на этот раз он заметил кого-то, потому что поспешно отодвинулся от Ларисы на некоторое расстояние. – Ладно. Сейчас пора готовиться к прогону, а после поговорим. Я сегодня вечером намерен тебя навестить. Не против?

Увидим, – сухо пообещала Лариса. Ей внезапно показалось, что кто-то пристально смотрит прямо на нее. Ощущение было не новым. После встречи с Бугрименко оно возникало уже бог знает в какой раз.

Она быстро обернулась. Никого. Чуть поодаль от сцены Мила о чем-то оживленно спорила с Саприненко. У левой кулисы тихонько беседовали Артем и Женька Богданов. Прямо из центра зала на Ларису задумчиво глядел Лепехов, теребя короткие, жесткие усы.

– Давайте начинать, – крикнул он, встретившись с Ларисой глазами.

Труппа послушно поползла за кулисы. Осветители включили прожекторы. Музыканты в оркестровой яме затянули нестройное и заунывное «ля».

Лариса спохватилась, что, придя почти позже всех, не успела переодеться, но, вспомнив, что Лепехов в последнее время больше не настаивает на каждодневной репетиции в костюмах, махнула рукой. Завтра еще прогон, уже настоящий, генеральный. Завтра она и отрепетирует при полном параде. А сегодня – не это главное.

Ей казалось, что она стала машиной. Послушной, умной машиной, идеально верно и правильно отрабатывающей нужные движения, знающей, где ей вступить, какой сделать жест, как взять дыхание.

Она касалась Глеба своим телом, изображала трепет в его объятиях, подставляла губы для поцелуев и… ничего не чувствовала. Это напоминало наркоз, при котором оперируемая часть плоти не чувствует боли, а лишь противно немеет. Лариса дала себе установку победить владевший ею страх перед Глебом, и страх умер под натиском воли. Но вместе с ним умерло еще что-то, ценное и жизненно важное, обратив Ларису из человека в робота.

Так прошли почти четыре часа репетиции, идущей с небольшими перерывами. Она спела все, вплоть до каденции, чисто, идеально чисто и точно, как, пожалуй, не пела никогда.

Наконец, мертвую Джильду вынесли в мешке, Риголетто пропел над ее телом свою последнюю, трагическую арию, оркестр взял заключительный аккорд. На сцене наступила тишина.

Лариса оперлась на руку Артема и поднялась, в ожидании глядя на Лепехова. Тот казался мрачным и угрюмым, каким его редко видели певцы.

– Ну что, как? – подал голос Саприненко.

– Скверно, – лаконично ответил Лепехов.

– Почему? – изумился Богданов. – По-моему, солисты пели грандиозно. Особенно Лара. Кажется, она сегодня решила заткнуть за пояс Монсерат Кабалье. Фантастическая техника.

– Верно, – согласилась Мила.

– На черта мне нужна ее техника! – неожиданно взорвался Лепехов. – Я вас спрашиваю, зачем мне эта говенная техника, если за ней совершенно отсутствует душа! Лара, милая, ты что, нездорова сегодня?

– Здорова, – едва слышно проговорила Лариса, мечтая провалиться сквозь деревянные подмостки. Лепехов прав, абсолютно прав. Глупо было надеяться, что он не заметит ее состояния, польстившись на безукоризненное звучание вокала. Опера – это не только вокал, это еще и театр.

– А по-моему, больна, – отрезал Мишка и сокрушенно взялся за голову. – Ну как же так! На предпоследней репетиции! Что с тобой случилось? Ведь ты играла гениально, пела точно жила! Я нарадоваться не мог, не верил в собственную удачу, хвалил себя за то, как угадал с ролью. И что ты творишь? – Он обвел больными, круглыми глазами притихшую труппу, приблизился к сцене. – Я умоляю тебя, завтра так не поступай! Как угодно, но верни то, что было. Иначе у меня будет инфаркт. Или инсульт. Или и то и другое одновременно. Виновата в этом будешь ты. Поняла?

Лариса кивнула. Слова Лепехова не казались ей фарсом или оскорблением. Нет, она знала, что так и будет. Мишка вкладывал в «Оперу-Модерн» всего себя без остатка, и не дать на сцене ожидаемого им результата означало попросту загубить его. Во всяком случае, заболеть от огорчения Лепехов действительно мог. С ним такое иногда случалось.

– Все свободны, – устало объявил Лепехов. – Попрошу завтра собраться заранее, не забывайте, что это главная и последняя генеральная репетиция. На нее приглашено много людей, так что считайте, что это почти премьера, – едва договорив, он повернулся спиной к сцене, на которой стояли певцы, что выражало крайнюю степень режиссерского недовольства.

– Ну уж это положим, – тихо пробормотала за Ларисиной спиной Мила, имея, вероятно, в виду, что премьера все же отличается от репетиции, пусть даже и генеральной.

Лариса молча, ни на кого не глядя, побрела за кулисы. Ей хотелось дождаться, пока основная масса труппы разойдется, и только потом спуститься в зал. Она боялась, что придется с кем-то обсуждать адресованные ей лепеховские замечания, давать какие-то объяснения по поводу своего самочувствия и настроения. Делать все это она была не в силах.

Лариса остановилась в узком коридорчике, ведшем к лестнице вниз, в подсобное помещение под сценой. Здесь был полумрак, едва уловимо пахло пылью и папье-маше – рядом находилась комната для хранения реквизита.

Так опозориться! Довести до гнева Лепехова, тишайшего Лепехова, всегда тактичного и деликатного по отношению к ней! Но что она, Лариса, могла поделать, если даже приблизиться к Глебу для нее стало сущей мукой после вчерашнего?

Наверное, нужно было прислушаться к внутреннему голосу, советовавшему ей не ездить на репетицию. Как, черт возьми, можно петь партию с человеком, которого подозреваешь в совершении преступления и шантаже? О какой душе в исполнении может идти речь?

Чьи-то руки мягко обхватили Ларису за талию.

– Ты что удрала? – Это был Глеб. Неизвестно, как ему удалось подкрасться сзади так по-кошачьи неслышно. Он заглянул ей в лицо, улыбнулся ободряюще. – Расстроилась? Брось! По-моему, ты пела отлично, разве что несколько холодновато. Но это с каждым бывает. А Лепехов просто зажрался, вот и придирается. Поработал бы он с нашими примами в Нижнем, они бы ему показали душевное исполнение! Каждая весом в центнер, как пройдется по сцене, аж пол дрожит.

– Перестань, – Лариса аккуратно освободилась из его объятий. – Мишка абсолютно прав. Поезжай домой. Я устала.

– Я приеду вечером?

– Не стоит.

– Но почему? – искренне огорчился Глеб. – Я ведь соскучился! Почему мы стали все время ругаться?

– С чего ты взял, что мы ругаемся?

– Ну, здравствуйте, – он попытался снова обнять ее, и она отступила на шаг. – Ага, не ругаемся! А это как называется? Я все-таки приеду сегодня. Обязательно. И даже не вечером, а… прямо сейчас. Поехали вместе.

– Нет.

– Да что случилось? Все дуешься за вчерашний разговор, за сигареты эти несчастные? Сама говорила: не будь занудой!

– Я говорила о другом, – Лариса решительно отступила от Глеба еще на несколько шагов.

Ладно тебе пятиться! – Он досадливо махнул рукой. – Я же ничего не делаю, стою на месте, как телеграфный столб! Хорошо, не хочешь сегодня, давай увидимся завтра. Согласна?

– Не знаю.

– Значит, согласна, – подытожил Глеб. – Мой тебе совет – выспись как следует и ни одной минуты не думай о том, что сказал Лепехов. Ты в этой опере лучше всех. Пока! – Он повернулся, стремительно прошагал по коридору и скрылся за кулисами.

Лариса стояла не шевелясь, не зная, верить ли своим глазам. Что это, дьявольская игра или искреннее, естественное поведение? Как ей раскусить его, как избавиться от его власти?

«Ты в этой опере лучше всех!» – эти слова все звучали в ушах у Ларисы и были для нее самой прекрасной, самой лучшей на свете музыкой. Можно отбросить слова «в опере», и тогда останется «ты – лучше всех». Именно это слышала только что она в голосе Глеба. В нем были нежность и страсть – то, что не могло оставить ее равнодушной, то, что окрыляло, заставляя забыть про все страхи.

Она поколебалась еще мгновение и бегом бросилась по коридору. Быстрей, пока он еще в зале, пока не ушел! Пусть будет рядом, пусть никогда больше не уезжает, не оставляет ее одну!

Глеба в зале не было. Мила, сидя на стуле и раскрыв пудреницу, не спеша подкрашивала губы. Она перевела взгляд на появившуюся из-за кулис запыхавшуюся Ларису, затем выразительно посмотрела на дверь зала, но ничего не сказала.

– Подвезти тебя? – спросила Лариса, подходя к ней.

– Подвези, – охотно согласилась Мила. – Устала как собака, и ноги гудят. Ты не спешишь? – Она пристально взглянула на Ларису, пряча зеркальце в сумку.

– Нет.

Да он недавно только ушел, – не выдержала Мила. – Ты могла бы его догнать. Опять поцапались?

– Я не хочу его догонять, – сухо проговорила Лариса. – И вообще, кто тебе сказал, что я его разыскивала?

– А то по тебе не видно! – насмешливо протянула Мила и встала. – Вылетела из-за кулис на четвертой скорости, того и гляди, взлетишь!

– Просто я хотела кое-что сказать Лепехову, пока он не ушел, – соврала Лариса.

– Так Лепехов вон он, – ехидно заметила Мила и указала в дальний угол зала, где действительно, скрючившись и став почти незаметным, сидел Лепехов и слушал в наушниках на плеере запись репетиции.

– Прости, не разглядела! – невозмутимо пожала плечами Лариса, направляясь к двери.

– С каких это пор ты стала плохо видеть? – шагая следом, проворчала Мила. – И кстати, ты что, больше не хочешь ему кое-что сказать?

– Больше не хочу. Передумала.

– Ну-ну, – Мила взяла Ларису под руку. – Ладно, убедила. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Охотно, – Лариса невольно улыбнулась. С Милой можно было сталкиваться почти ежеминутно по причине ее большой охоты совать нос в чужие дела, но никогда эти стычки не перерастали в настоящую ссору, балансируя на грани безобидности.

Они спустились во двор, сели в машину, Лариса повернула ключ зажигания.

Дорогой Мила болтала по обыкновению, а Лариса больше молчала, преувеличенно внимательно следя за дорогой. Она в общем-то не жалела о том, что не успела догнать Глеба. Пусть он приедет завтра, как и обещал, а сегодня вечером ей действительно лучше всего побыть одной. Сосредоточиться на роли, подумать, как сделать так, чтобы завтра не повторилась сегодняшняя история.

Они подъехали к Милиному дому. Во дворе Сережка с компанией подростков увлеченно гонял мяч по футбольному полю. Вышедшую из машины мать он даже не заметил.

– Огромное мерси, что подкинула. – Мила чмокнула Ларису в щеку. – Ты куда сейчас? Домой поедешь?

– Домой, конечно, – устало проговорила Лариса. – Куда ж еще?

– Правда, – согласилась Мила, захлопывая дверцу. – Не мешает отдохнуть перед завтрашним… Ой! Глянь! Сейчас будет гол! – Она махнула рукой в сторону поля, где готовилась атака на ворота Сережкиной команды, дождалась, пока она с треском провалится, и с азартом стукнула кулаком по капоту. – Ага! Не вышло! Так им и надо!

– Не хочешь пойти подыграть? – поддела Милу Лариса.

– А что ты думаешь? – усмехнулась Мила. – Когда-то я неплохо это умела, во всяком случае, в дворовую команду меня брали охотно. Ладно, Ларка, поезжай, а то времени вон уже сколько! До завтра!

– Счастливо, – Лариса газанула, и «ауди» умчалась прочь от футбольных баталий.