Лариса бесцельно бродила по заваленной различным хламом, грязной комнатушке. Пожалуй, она поторопилась: времени до финальной сцены еще вагон и маленькая тележка. Но подниматься наверх, к остальным, ей не хотелось.

Лариса разыскала в углу маленькую, колченогую табуретку и села, блаженно вытянув гудящие ноги. Горло саднило от напряжения и усталости. Зря она поленилась и не сходила в буфет, глоток горячего чая ей бы сейчас точно не помешал.

Она прикрыла глаза и постаралась представить себе, что будет всего через полчаса. Спектакль, конечно, завершится с триумфом, Лепехов небось уже ожил, сбегал в антракте в буфет и заказал работающим там Катюше и Соне грандиозный фуршет на всю труппу. От этой всеобщей пьянки будет не так-то просто отвертеться, поэтому придется задержаться еще на часок, а то и больше. После этого наконец они с Глебом поедут домой.

Больше всего на свете Ларисе хотелось, чтобы это «после» настало прямо сейчас. Рядом никого, они вдвоем в темном салоне машины, за окнами мелькают разноцветные огни. Можно просто молчать, ощущая совсем близко от себя его плечо. Или поболтать ни о чем, посмеяться, вспомнив разные прикольные моменты репетиций и спектакля. А потом, когда они подъедут к самому дому, она ему скажет…

Скажет обязательно, если только он не сделает это первым. Сегодня, когда они стояли друг напротив друга у самой сцены, скрытые от посторонних взглядов кулисами, к ней пришло окончательное понимание того, что происходит между ними. Возможно, в те минуты Глеб подумал о том же самом. Во всяком случае, его глаза говорили именно об этом, она не могла ошибиться.

Итак, она любит Глеба и, видимо, давно. Может быть, с момента их первой встречи. Лишь этим можно объяснить ее готовность полностью оправдать все его поступки. Обманывать себя дальше не имеет смысла.

Лариса мысленно воссоздала в памяти их с Глебом сцену на качелях. Почему Мила говорит, что счастья нет? Неправда, оно есть. Быть рядом с Глебом, слушать его голос, глядеть в эти притягивающие, точно магнит, глаза – разве это не счастье? Они созданы друг для друга, молодые, красивые, талантливые, у них впереди вся жизнь и много, много счастья. А о том, что произошло в день их знакомства, она попробует забыть. Будет стараться изо всех сил…

Тихий шорох в углу за спиной вернул Ларису к действительности. Не хватало еще, чтобы тут водились мыши! Собственно, почему нет – помещение бывшего кинотеатра старое, настоящего ремонта здесь так и не проводилось.

Лариса поспешно встала с табуретки. До прихода Артема еще минут десять. Если, не дай бог, это все-таки мышь, нужно запастись против нее каким-нибудь оружием. Например, вот этим: она сделала пару шагов вперед и потянулась к большому бутафорскому кубку, лежащему на столе, поверх прочего реквизита. «Сейчас я тебя, мышка…»

Она не успела ни произнести эту фразу вслух, ни додумать про себя. Что-то тяжелое и молниеносное налетело на нее сзади, толкнуло с силой. Лариса выронила кубок и грохнулась на колени, на грязный, бетонный пол. И тут же чьи-то железные пальцы сомкнулись на ее шее.

Сразу заложило уши, а перед глазами поплыли разной величины зеленоватые круги.

– Ну что, допрыгалась? – Голос был точь-в-точь как по телефону, такой же низкий, тягучий, но все же в нем что-то неуловимо изменилось. Она не могла понять что. Зелень перед глазами сгущалась в черноту, воздуха не хватало. – Я же предупреждал тебя! Так нет, не послушалась! Не поймешь вас, баб, – трусливы, как зайцы, а с огнем играть не боитесь. – Хватка слегка ослабла, давая Ларисиным легким сделать судорожный вдох. Всего один. Затем горло сдавило вновь. – Что скажешь, красивый мальчик, не правда ли? – Голос хрипловато усмехнулся. – Все при нем, и фейс, и фигура. И голосок что надо. Молчишь? – Неумолимые руки тряхнули Ларису так, что она стукнулась лбом о ножку стола. – Слюни распустила, шлюха! Думаешь, для тебя такие, как он?

Она не понимала. Ничего не понимала. В голове оглушительно стучало, сильно тошнило.

Кажется, он имеет в виду Глеба. Но что ему надо, этому сумасшедшему? И где она могла слышать его голос?

Если бы чуть-чуть вздохнуть! Совсем немного, капельку. Тогда она вспомнит, точно вспомнит. Отчего-то хочется спать. Вокруг что-то сгущается, что-то ватное, вязкое, плотное, как облако за бортом самолета…

– Думаешь, повесилась ему на шею и все у тебя будет тип-топ? Как бы не так! Это для тебя, сучки, очередное постельное развлечение! А для меня… – руки на секунду разжались, чернота начала рассеиваться. – Для меня это любовь! Понимаешь, курва, любовь. Я люблю его!

Внезапно Лариса поняла, что изменилось в голосе по сравнению с телефонным вариантом. Из него ушло оканье.

– Я же наизнанку вывернулся, чтобы ты наделала в штаны со страху и не приближалась к нему! Мне казалось, я добился цели, разлучил вас. Но нет, ты снова за прежнее, черт поймет, что у тебя в голове! Ни логики, ни здравого смысла. Блудливая кошка, тебе лишь бы трахаться, а с кем – все равно! Да и он, паршивец, хорош, и тут и там решил успеть. Не выйдет! – Голос смолк, но молот внутри Ларисиной головы продолжал стучать как безумный, словно хотел разнести ее череп на куски. В то же время Лариса слышала как бы со стороны свое шумное, прерывистое дыхание. – Теперь ты умрешь. Другого выхода нет. Сцена будет потрясающей. Кретин Риголетто выносит мешок, а в нем – мертвая Джильда. Жаль только, некому будет вручить цветочки. Шикарные такие розы, как вчера. Помнишь, дорогая?

В этот момент Лариса все поняла. Господи, как глупо. Как ужасно глупо. Мрачный Глеб на ступеньках театра в день их первой репетиции. Его таинственный разговор по сотовому. Жуткие, неуловимые взгляды, преследующие ее везде, на улице, в театре. Рядом всегда был один и тот же человек. Она видела его, когда, сидя в машине, дожидалась Глеба, чтобы отметить их знакомство и начало сезона. Он, этот человек, подвозил ее домой от дверей прокуратуры, когда ей стало плохо после разговора с Верой Коптевой. И, значит, не монтировщик сегодня бродил по пустой сцене, пока они с Глебом стояли за кулисами?

Обернуться Лариса не смогла. Стальные пальцы, давшие ей временную передышку, сжались с новой силой.

Глеб – Герцог, она – Джильда, и плата за ее любовь – смерть. Не об этом ли думала она, смотря кассету с записью оперы? Тогда ей показалось, что это бред…

Она попробовала рвануться из жестоких, неумолимых рук, но напрасно. Шансы были равны нулю. Молот в висках замедлил свои удары: реже, еще реже. Тишина. И чернота.

Откуда-то сверху послышался шум. Лариса уже ничего не видела, но остатками сознания уловила последовавший за ним жуткий грохот. Черное, ватное пространство вокруг нее прорезали крики. Сразу вслед за этим Ларису резко швырнуло вперед, и затем горло отпустило.

Она почувствовала щекой холод бетона. Из-за спины доносилось громкое, хриплое дыхание и брань. Потом что-то булькнуло, словно лопнул огромный мыльный пузырь. И все смолкло.

Зрение возвращалось постепенно и медленно. Очень медленно рассеивалась мгла, и перед глазами появлялись светлые, клочковатые пятна. Грязная плита пола, опрокинутый кубок, ободранная ножка стола, какая-то пыльная тряпка, валяющаяся под ногами.

Вокруг стояла звенящая, неправдоподобная тишина, и Ларисе вдруг пришло в голову, что, может быть, она все-таки умерла. Так тихо может быть только на том свете. Она попробовала шевельнуться и с удивлением почувствовала, что тело слушается ее. С трудом и жгучей болью, но выполняет приказы мозга. Одновременно с движениями вырвался тихий, слабый стон.

– Лара.

Голос был негромким, спокойным. Голос Артема. Где же он?

– Ты где? – Она хотела спросить, но из горла не донеслось ни звука, только невнятное сипение.

– Ты можешь встать? Только не пытайся ничего говорить, дай связкам прийти в себя. Голос сам вернется.

Лариса оперлась ладонями о пол и слегка приподнялась. Потом села. Клочковатые круги перед глазами сразу поплыли с утроенной скоростью, подкатила резкая дурнота.

– Не спеши, – сказал Артем, – потихоньку.

Почему он не подойдет, не поможет ей? Ведь она чуть не погибла. Лариса сглотнула. На глазах тут же выступили слезы от невыносимой боли, рвущей горло на куски. Медленно-медленно, точно в тысячекратно замедленной съемке она обернулась назад.

Артем сидел в трех шагах от нее, привалившись спиной к большому картонному ящику, невесть откуда здесь взявшемуся. Лицо его было спокойным и даже будничным, словно он не был свидетелем только что разыгравшихся событий, а попал сюда с дивана, на котором смотрел телевизор. Поза тоже была диванной – полулежа, с вытянутой вперед ногой.

Удивиться такому странному виду Артема Лариса не успела – ее взгляд невольно переместился дальше, вбок. Туда, где, обмякнув, точно тряпичный куль, лицом вниз, висел на арматурном пруте Женька Богданов.

Лариса дрожащими руками закрыла рот, чтобы не выпустить наружу рвущийся оттуда крик, затравленно и беспомощно посмотрела на Артема.

– Ситников был его любовником, – тихо проговорил тот, не шевелясь и не меняя своей дурацкой расслабленной позы. – Богданов занимался наркосбытом и, видимо, снабжал своего друга травой. Возможно, и деньгами. Я вчера нечаянно подслушал их разговор в гримерке после репетиции. Это была настоящая сцена ревности.

Лариса кивнула, не в силах оторвать расширенных глаз от пронзенного, точно шпагой, тела.

– Давай, скажи что-нибудь, – попросил Артем. – Надо убедиться, что с голосом все в порядке. Давай, Лара.

Она еще раз кивнула и прошептала, давясь слезами:

– Я не смогу петь. Спектакль сорвется.

– Он и так сорвется, – утешительно и обреченно произнес Артем. – У меня нога сломана.

Неровные, рваные пятна перед Ларисиными глазами наконец слились воедино, в общий тусклый свет, и она увидела, что в лице Артема нет ни кровинки. Лариса поспешно обернулась на лестницу, ведущую в коридор хористов, но лестницы не было. Вместо нее громоздилась гора деревянных обломков.

– Будем ждать, когда за нами придут, – Артем сделал попытку улыбнуться. – Не вылезать же тебе в таком виде прямо на сцену!