Занятая этими мыслями, Лариса доехала до прокуратуры на удивление быстро. Миновала пропускной пункт, поднялась на знакомый второй этаж.

Около кабинета Бугрименко взад-вперед вышагивал молодой парень в милицейской форме. Он с любопытством и удивлением взглянул на подошедшую Ларису и посторонился.

На этот раз она не стала стучать, просто широко и решительно распахнула дверь.

Бугрименко был в кабинете не один. Перед ним на ненавистном Ларисе стуле спиной к двери сидел мужчина в черной джинсовке. Сам Бугрименко курил, по своей хамской привычке пуская дым в лицо собеседнику.

При виде вошедшей Ларисы он оживился, лицо его, обычно серое и мрачное, слегка порозовело, и на нем появилась знакомая бульдожья улыбка.

– Уже? Так быстро? – Тон его голоса был вежливым и даже приветливым. – Хорошо, очень хорошо. Присаживайтесь, – он кивнул на другой стул в углу.

При мысли, что сейчас нужно будет ждать, пока Бугрименко закончит допрос очередного свидетеля, а затем долго и нудно станет выпытывать у нее подробности и детали признания и заносить их в протокол, Ларису охватила тоска.

Нет, она не станет ждать, она все скажет прямо сейчас.

– Садитесь, – доброжелательно повторил приглашение Бугрименко.

– Петр Данилович! – Лариса поспешно шагнула вперед. – Петр Данилович, я хотела сказать… я… знаю человека, который сбил девочку!

– Что? – На лице следователя отразилось изумление, узкие, глубоко посаженные глазки округлились, рука остановилась в воздухе, так и не донеся сигарету до рта.

Я знаю того, кто виноват в смерти ребенка, – спокойно и отчетливо повторила Лариса, чувствуя невероятное облегчение от того, что главные слова уже произнесены.

– Знаете его? – Бугрименко ткнул пальцем в сидящего перед ним мужчину.

– При чем здесь… – с досадой начала Лариса и осеклась. Застыв на месте, она во все глаза смотрела на длинноволосую голову. Мужчина начал медленно поворачиваться.

Ей показалось, что мгновение, пока он обернется окончательно, продлилось вечность. На Ларису уставились пустые, погасшие глаза. Синюшное, испитое лицо, угольно-черные дуги бровей, кривая ниточка рта. На щеке длинный блестящий шрам.

– Вы знакомы? – спросил Бугрименко синюшного типа.

Тот отрицательно покачал головой. Следователь вопросительно взглянул на Ларису.

– Я… не то… – она попятилась к двери, не сводя глаз с мужчины в джинсовке, но тот, потеряв к ней интерес, уже отвернулся. – Кто это?

– Это водитель «опеля», совершившего утром пятого августа наезд на Елену Коптеву тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. – Бугрименко, наконец, сунул в рот сигарету и сделал рукой пригласительный жест. – Подойдите-ка. Идите сюда.

Лариса медленно подошла к его столу.

– Вот, – палец Бугрименко уперся в какую-то папку, – глядите. – Он распахнул обложку и Лариса увидела несколько цветным фотографий.

На них был изображен «опель» серо-серебристого цвета, в разных ракурсах. Вид спереди, вид сбоку, сзади. Вот хорошо видна антенна на капоте. Вот – передний бампер, а рядом, чуть правее, на жемчужно-серой поверхности автомобиля чернеют длинные царапины. И наконец, на последнем снимке увеличенный вид салона внутри. Крупным планом лобовое стекло, и на нем на присоске зеленоватый краб.

Щупальца растопырены, красные глаза зловеще поблескивают.

Но откуда могли взяться эти фотографии? «Опель» Глеба стоит в Ларисином гараже. Три дня назад она сама проверяла его, и он был на месте. Ключ от гаража есть только у Ларисы. Что за чертовщина?

– Почему вы сказали, что знаете человека, сбившего девочку? – Бугрименко внимательно взглянул на Ларису.

– Я… ошиблась, – медленно проговорила она, не отрывая глаз от синюшного типа. – Я… думала, это один из моих знакомых. У него такая же точно машина, и я… – она не договорила.

По сероватому лицу Бугрименко пробежала тень.

– Вы… – он сощурился так, что его узкие глазки и вовсе утонули в складках век. – Вы сегодня только обнаружили это сходство? Или… давно подозревали?

Она видела, что он дает ей шанс. Что он все понял и ждет, чтобы она ответила «только сегодня». Но в нее точно бес вселился. Ей хотелось сказать полную правду, ее точно распирало изнутри этим желанием, и не было страха перед последствиями такого признания.

– Я… – начала она, но Бугрименко внезапно властно и бесцеремонно перебил ее, кивнув на мужчину в джинсовке:

– Ладно. Смотрите внимательней. Надо было бы, конечно, провести настоящее опознание, по всем правилам, с подставными лицами. Но раз уж вы видели только его затылок… – он махнул рукой, прицельно кинул окурок в знакомую банку и неожиданно громко крикнул в коридор:

– Сергеев!

На пороге возник молоденький милиционер.

– Уведите подозреваемого, – приказал Бугрименко.

Парень легонько подтолкнул мужика в джинсовке, тот грузно поднялся и, тяжело шаркая ногами, протопал за дверь.

– Ну, сядьте уже, наконец, – с внезапным раздражением проговорил Бугрименко Ларисе. – Не маячьте перед носом. Хотите сигарету?

– Хочу, – неожиданно для себя согласилась она и опустилась на стул. Следователь протянул ей всю пачку и зажег спичку. Лариса затянулась с наслаждением, ощущая, что именно это ей сейчас нужно. Сесть и покурить.

– Вы, конечно, собирались сказать, что подозревали своего знакомого давно? – хмуро уточнил Бугрименко, глядя куда-то в сторону.

– Да, – едва слышно ответила Лариса.

– Напрасно, – он собрал фотографии, сунул папку в стол. – Иногда, если перефразировать известную рекламу, лучше молчать, чем говорить. Особенно, – он выразительно постучал пальцами по столу, – особенно когда вас не просят говорить. Я же вам ясно дал понять, что ваш знакомый здесь ни при чем, убийца стопроцентно найден, имя его известно. К чему публичные покаяния?

Лариса пожала плечами. Конечно, он все видел. Видел с первого же допроса, чувствовал, что она что-то скрывает, что сама не своя. Но вовсе не собирался охотиться за ней, а сейчас, напротив, помог, выручил, не дав сболтнуть лишнего при свидетеле.

– Ничего не хотите спросить? – Бугрименко откинулся на спинку стула, с любопытством поглядывая на Ларису.

– Как вы его нашли? – Она впервые смотрела прямо в глаза Бугрименко, и они не казались ей ни холодными, ни безжалостными, а лишь усталыми и опустошенными.

– Благодаря вам.

– Мне?

Что он имеет в виду? Точность ее описания автомобиля? Но ведь и красавец майор, который первым допрашивал ее, и Весняковская, и сам Бугрименко много раз твердили, что без номера отыскать машину в Москве практически невозможно. А больше Лариса не сказала ни слова правды.

– Вы ведь сказали, что «опель» выехал слева? Так? Мы внимательно изучили трассу. Вблизи места происшествия на ней только один такой поворот. Это тупиковый проезд. Наши люди провели проверку всех автовладельцев, проживающих в домах по этому проезду, а также тех, кто в воскресенье приехал туда в гости на машинах. Шансы разыскать того, кто нужен, конечно, были равны нулю. – Бугрименко усмехнулся и развел руками. – Ведь совсем необязательно, что это был местный житель. Вполне могло случиться, что он оказался в проезде случайно и больше никогда там не появится. Но мы решили рискнуть. День был выходной, время раннее, делать в такое время случайному проезжему в тупиковом проезде, по идее, нечего: магазины все закрыты, учреждения не работают. Мы стали искать.

– И нашли? – прошептала Лариса.

– Черта с два бы мы его нашли, – Бугрименко прищурился и вытащил из пачки новую сигарету. – Если бы не вы.

Лариса уставилась на него с недоумением.

– Красная футболка, а на ней белые буквы: Эс, Ю. Ди.

Она невольно сжалась на стуле. Вот оно! Теперь ей придется ответить за свою ложь. За то, что она сочинила, пытаясь вызволить Глеба.

Лариса молча опустила голову, глядя себе под ноги.

– Санди, – довольно произнес Бугрименко, не обратив ни малейшего внимания на Ларисину растерянность. – Что по-английски значит «Воскресенье». На футболке было написано «санди». Ее, эту футболку, носил некто Кирилл Хабаров, проживающий по адресу Первый Кабельный проезд, дом шестнадцать, дважды судимый, состоящий на учете в наркодиспансере. Об этом нам поведали его соседи во дворе. Кабы не они, мы бы долго искали этого типа – после происшествия он спрятал машину в гараж к приятелю, да и оформлена она была на того же приятеля, стало быть, зарегистрирована была совсем по другому адресу. Накануне воскресенья Хабаров отмечал свое сорокалетие. Утром, когда он продрал глаза, ему чем-то не понравилась его законная половина. Разыгралась ссора, дело дошло до рукоприкладства, что в этой семье не было редкостью. После чего супруга побежала звать на помощь соседей, а Хабаров, ничего не соображая, в озверелом состоянии выскочил во двор, попутно прихватив с собой ключи от приятельского «опеля». Сам друг в это время отсыпался после вчерашней попойки в соседней комнате и на схватку супругов за стеной никак не отреагировал. Хабаров открыл машину, сел за руль и на полной скорости выехал на шоссе. Последствия вам известны.

Лариса продолжала сидеть молча, не поднимая глаз. Как такое возможно? Ведь она сама выдумала и красную футболку, и дурацкие белые буквы на ней! Как мог этот ублюдок действительно носить такую футболку? Но ошибки быть не может – на фотографиях изображена та самая машина. Ее отличает от Глебовой лишь номер и не замазанные царапины в месте удара. Чертовщина!

– После того что произошло, Хабаров моментально исчез с перекрестка – видно, все-таки осознал, что натворил. Ему удалось развернуться, рвануть в объезд и проскочить окружную раньше, чем сообщение было передано постам ГИБДД. Из машины по сотовому он позвонил другу, объяснил, что случилось, сказал, что едет к нему на дачу, расположенную в двадцати километрах от Москвы. Друг в момент протрезвел, подхватился, поймал частника и ринулся вслед. Встретившись, Хабаров с приятелем поставили машину в гараж, раздавили бутылочку на двоих для успокоения нервов и вернулись в город. Вот и вся история… Лариса Дмитриевна! Вы меня слушаете?

– Да, – Лариса подняла лицо. – Да. Я рада, что все так вышло. Жаль только, Лелю не вернешь.

– Вы видели ее мать? – Бугрименко внимательно заглянул Ларисе в глаза. – Здесь, в коридоре? Она говорила с вами?

Лариса кивнула.

– Несчастная женщина, – он замолчал, уставившись взглядом в стол.

– Я могу идти? – несмело спросила Лариса. – Или… нужно еще остаться?

– Конечно, идите. – Непривычно мягко ответил Бугрименко, – сейчас запишем, что вы опознали машину и водителя со спины, и вы свободны.

Лариса поймала себя на том, что не испытывает к следователю никаких негативных чувств. Странно, что он казался ей чуть ли не палачом, неумолимым и коварным. Просто немолодой, видно, не очень здоровый человек, донельзя уставший – времени почти десять вечера, а он все на работе.

Нет, конечно, не Бугрименко изменился. Она сама. Теперь, когда выяснилось, что она все это время существовала в мире перевертышей, когда ей не нужно больше суетиться, изворачиваться, пытаясь спасти Глеба, а сам Глеб оказался виноват вовсе не в смерти ребенка, а совсем в иных грехах, она стала другой.

Ей нечего бояться следователя, и оттого он стал нестрашный.

Ей вообще больше нечего бояться.

– У вас неважный вид, – без церемоний заявил Бугрименко. Все-таки он был хамом, но Лариса почему-то ничуть не обиделась. – Обычно вы выглядите гораздо лучше, – он улыбнулся, отчего бульдожьи складки сразу сгустились у носа и губ.

– У меня был тяжелый день, – проговорила Лариса и машинально отметила про себя, что отвечает расхожей фразой из голливудских боевиков.

– У всех был тяжелый день, – Бугрименко, похоже, не ощутил штампа в Ларисиных словах. – Так почему вы не замужем?

Можно было, конечно, огрызнуться, послать к черту этого недалекого, нагловатого работягу, вообразившего себя Натом Пинкертоном, не меньше. Но ей не хотелось ссориться с ним.

– Мы с мужем развелись из-за моей работы. Он не хотел, чтобы я пела в театре.

– Ревновал, – уточнил Бугрименко, глядя на Ларису с искренним интересом.

– Наверное.

– Правильно делал. Я бы тоже ревновал, кабы у меня была такая жинка, – вдруг совсем весело произнес Бугрименко.

В этот момент он не показался Ларисе ни старым, ни усталым, напротив, на его лице промелькнуло выражение лихого задора и бесшабашности, выдавая с головой славное, разгульное прошлое следователя. Батюшки, да у него, видать, отбоя от баб не было в свое время!

– Был бы помоложе да не было бы у меня моей Настасьи, женился б на вас. Уж будь спокойна, сидела б дома и борщи варила, а по театрам не шастала, – Бугрименко широко улыбнулся, обнажив неожиданно ровнехонькие, как на подбор, белые зубы, которые совсем не сочетались с его невзрачным общим видом. – Ладно. Пишу протокол, а то время позднее, пора по домам.