Значит, все было напрасно?

Лариса толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу. Совсем стемнело, небо было сплошь усеяно звездами, и из-за их россыпи робко выглядывал молодой позолоченный месяц.

Лариса медленно побрела в сторону машинной стоянки. Все было напрасно. Ее неумелая и оттого отчаянная ложь, муки совести, страх перед Бугрименко. Глеб ни в чем не виноват. Он не сбивал Лелю Коптеву, не угрожал Ларисе по телефону. Она сама придумала историю, в которой отвела себе роль соучастницы, преступницы, покрывающей человека, совершившего убийство. Но оказалось, ее роль совсем другая. Роль жертвы, чудом избежавшей гибели.

Она вспомнила, как на этом самом месте три дня назад к ней подошел Богданов. Никаких дел у него поблизости не было, он просто следил за ней. Это его взгляды преследовали Ларису в течение последних недель, с тех пор как Женька закрыл больничный И начал ходить на репетиции. А она, дура, думала, что за ней наблюдают люди Бугрименко!

Именно отсюда, от прокуратуры, она, не выдержав разговора с Верой Коптевой, безуспешно пыталась дозвониться Глебу, и Богданов оказался этому свидетелем. Для него сразу стало очевидным, что отношения Ларисы и Глеба продолжаются, хотя Глеб усиленно пытался скрывать это, держась на репетициях подальше от Ларисы и уезжая без нее.

Видимо, вечером того же дня Глеб, обозленный Ларисиным вторжением в свою квартиру и несправедливыми упреками с ее стороны, выболтал Богданову про то, что она подозревает его в совершении наезда на девочку. И тогда у Евгения, обеспокоенного неверностью любовника, возник план: он решил напугать Ларису телефонными звонками, в которых, имитируя голос Глеба, требовал прекратить интересоваться водителем «опеля». Богданов прекрасно знал, что Глеб не сбивал ребенка, так как, вероятно, сам и продал ему «опель» или подарил его. Скорей всего, он и был тем самым знакомым, о котором Глеб говорил Ларисе, – какие у того еще могли быть приятели в Москве.

Теперь цель, которую преследовал Богданов, была ясна Ларисе как дважды два: вселить в нее ужас перед Глебом, заставить Отступиться от него, прервать всякие отношения. И он почти добился своего. Ведь она так и собиралась поступить, если бы… Если бы не Лепехов, которого Лариса не смогла подвести, отказавшись петь премьеру, не Артем, убедивший ее в том, что звонит вовсе не Глеб. Если бы не сам Глеб, блистательно выступающий на спектакле, своим видом и голосом отведший от себя все подозрения!

Богданов подглядывал за ними, когда они в антракте стояли у кулис, и видел, что ничего не изменилось, что Лариса любит Глеба по-прежнему. Тогда он решился на последнее…

Лариса почувствовала, что замерзает, поежилась и, ускорив шаг, дошла до машины. В салоне было тепло, даже душно. Посидев немного, Лариса согрелась, и вскоре ей стало даже жарко. Она сняла жакет, аккуратно сложила его по всей длине и положила на спинку заднего сиденья. Потом завела двигатель и выехала на широкую, ярко освещенную улицу. Навстречу мчался поток машин, слепя фарами, но она не обращала на это внимания, поглощенная своими мыслями.

Все оказалось наоборот. Словно в кривом зеркале. Когда-то в детстве родители водили ее на аттракционы в парк. Там была комната смеха. В ней на стенах висели странные, смешные зеркала: смотришь в них, и у твоего отражения нос налезает на лоб, уши свисают ниже плеч, а то просто видишь себя кверху ногами. Толстый в таком зеркале казался тонким, а худенький, наоборот, настоящим жиртрестом.

Теперь Ларисина жизнь оказалась такой же комнатой смеха с искаженным стеклом на стенах. Добрый, мягкий Женька Богданов на самом деле безумный маньяк. Бугрименко, казавшийся Ларисе почти палачом, просто упорный, проницательный, преданный своей работе человек. Глеб, которого она хотела спасти от возмездия, вовсе не нуждается в этом спасении.

Перевертыши, сплошные перевертыши. Даже ее ложь по поводу красной футболки Хабарова оказалась правдой. Невероятно, как это могло случиться?

Лариса проскочила один перекресток, другой и застряла на третьем, подъехав как раз в тот момент, когда на светофоре зажегся красный свет.

…А Бугрименко, кажется, она просто понравилась. Этим и объясняются его пристальные взгляды, дурацкие, не имеющие к делу отношения вопросы. Наверное, и поступил он так сегодня, прервав Ларису на полуслове, не дав ей сказать опасную для нее правду, тоже из-за этого. Знал бы он, как она его шерстила, может, и передумал бы ее покрывать!..

Сзади раздался пронзительный, короткий сигнал. Лариса обернулась – черный джип, пристроившись на светофоре вплотную к «ауди», нетерпеливо мигал фарами. Лариса равнодушно глянула на темные стекла и отвернулась обратно к рулю. Светофор мигнул и осветился желтым. Джип засигналил с новой силой. Лариса сердито мотнула головой, нажала было на газ и вдруг замерла, осененная неожиданной догадкой.

Позади нестройным хором надрывалось уже несколько машин, которым «ауди» застопорила движение, но Лариса, не обращая на них никакого внимания, как зачарованная смотрела на свой жакет, аккуратно положенный вдоль заднего стекла по спинке сиденья.

Так вот где она взяла эту красную футболку! Вовсе не придумала, как ей казалось! Она, эта футболка, очевидно снятая Хабаровым по случаю невыносимой жары, лежала свернутая точно так же, как сейчас Ларисин жакет, вдоль заднего стекла «опеля». Лежала так, что сзади хорошо видны были белые буквы.

Автомобиль стоял на перекрестке считанные секунды, и сознание Ларисы не успело зафиксировать то, что запомнило подсознание. Это еще раз подтверждает, как прав был Бугрименко, говоря о психологии.

Вот, оказывается, как бывает. Лариса тронулась вперед, и возмущенные сигналы затихли. Она не спешила, ехала медленно, плелась в правом ряду. Куда теперь спешить? Еще сегодня утром она страдала, желала, надеялась, думала, что любит и любима, мечтала об успехе и славе.

Сейчас Лариса ничего не чувствовала. Ни боли, ни горечи, ни отчаяния. Внутри была лишь пустота, мертвая зона, выжженная до черноты.

Она свернула с шоссе на свою улицу, проехала мимо цепочки магазинов и зарулила во двор. Может быть, отец прав – лучше бы она весь этот месяц поливала помидоры на даче, а по вечерам пила бы чай с соседом Антоном?

У подъезда маячил темный силуэт. Лариса вышла из «ауди», силуэт ожил, направился к ней навстречу. Это был Глеб. Вид он имел самый обыкновенный, все те же белоснежные брюки, только поверх рубашки была надета светлая ветровка – днем жара стояла почти летняя, но ночи стали по-осеннему холодными.

– Привет, – он подошел вплотную и остановился, прислонившись боком к полированному капоту «ауди». – Где ты пропадала? Я тебя искал везде.

– Зачем? – устало проговорила Лариса.

– Может, поднимемся в квартиру? – Он неловко переступил с ноги на ногу.

– Зачем? – снова эхом отозвалась она.

– Попробуй сменить пластинку. – Глеб попытался заглянуть Ларисе в глаза, но она упорно отворачивалась. – Вот теперь нам надо как следует поговорить. Я бы не хотел делать это во дворе.

– Теперь уже не надо.

– Послушай, – он слегка повысил голос, – у меня были причины так поступать, поверь! Тебе будет сложно понять, ты хорошо устроилась в этой жизни: живешь на мужнины деньги…

– Это не так, – перебила Лариса, – я живу на свои деньги.

– Ну да, на свои, – Глеб иронично кивнул. – Я имел в виду другое. Да, конечно, ты работаешь, зарабатываешь. Но при этом живешь-то ты в его квартирке, ездишь на его тачке. И случись что…

– Я не понимаю, о чем ты? – Лариса попробовала отойти от машины, но Глеб загородил ей дорогу.

– Постой! Ты прекрасно понимаешь! Кому я здесь был бы нужен? Отпел бы этого поганого Герцога, и пнули бы меня из Москвы коленкой под зад! Что тогда? Снова ехать в Нижний? Пахать там за копейки в местном театре? Или остаться и снимать такую же конуру, как в Марьино, отдавая на это большую часть зарплаты?

– Лепехов не собирался отказываться от тебя. Были бы еще предложения. Ты бы встал на ноги, постепенно, не сразу.

– Не говори ерунду, – резко возразил Глеб. – Тебе не пять лет, ты отлично знаешь, что иметь талант вовсе не значит иметь карьеру. Карьера складывается из нескольких составляющих.

– Но Гран-при – это визитная карточка.

– Я тебя умоляю! Это же не международный конкурс и даже не конкурс Чайковского. Я видел десяток таких же лауреатов, которые всем были без надобности по причине своей глубокой принципиальности и глупой убежденности в том, что их должны заметить и облагодетельствовать. Для начала им негде было жить в нашей родной столице.

– Ты мог бы жить у меня, – сухо проговорила Лариса. – Кстати, и машина была бы в твоем полном распоряжении. Почему-то тебя это не устроило!

– Охота была сидеть на шее у бабы! – запальчиво сказал Глеб.

– У бабы, значит, нельзя! – Лариса с усмешкой покачала головой.

Глеб дернулся, как от удара, и тихо сквозь зубы пробормотал:

– Спасибо. Я так и знал, что ты это скажешь.

– Если знал, тогда зачем начинал этот разговор? – равнодушно пожала плечами Лариса. – Будь добр, пусти, я пройду.

– Ты идиотка, идиотка! – Глеб в ярости треснул кулаком по капоту. – При чем здесь квартира и машина? Пусть трижды к черту катятся, разве в этом дело? Я же петь хочу, хочу партии получать, готов хоть по семь часов кряду пахать, хоть больше! А для этого раскрутка нужна! – Он вдруг остыл так же внезапно, как и вспылил. Безнадежно махнул рукой, глядя себе под ноги. – Я тебе говорю детские вещи, смешные вещи. Раскрутка, моя милая, стоит денег, бешеные бабки на нее нужны. У него, – голос Глеба зазвучал глуше, – все это было. Только поэтому… – Он замолчал, с преувеличенным старанием стал оттирать малюсенькое пятнышко грязи на блестящей поверхности машины.

В этот момент он снова напомнил Ларисе ребенка, который сознает, что провинился, поступил нехорошо, но уверен, что его поругают и простят. Он явно ждал, что она пожалеет его, начнет оправдывать, согласится с тем, что у него действительно не было другого выбора.

Лариса молча полезла в сумочку за сигаретами. Глеб поднял на нее глаза, во взгляде его промелькнуло удивление.

– Я же не виноват в том, что все так получилось, – произнес он извиняющимся тоном, полагая, вероятно, что Лариса злится на то, что чуть не погибла из-за него. – Кто мог знать, что этого придурка одолеет такая ревность? Отелло хренов! Я в последние дни не знал, куда от него деться, уже сам жалел. Скажи честно, он подходил к тебе, что-нибудь говорил?

– Он мне звонил, – спокойно сказала Лариса, с интересом глядя на впечатление, которое произвели ее слова.

– Звонил? – В тоне Глеба звучало сомнение. Кажется, он не верил ей. – Зачем?

– Он говорил от твоего имени, слегка изменив голос, но так, чтобы было достаточно ясно, что это именно ты. Угрожал, требовал перестать интересоваться «опелем» и его водителем.

– Ух ты! – выдохнул ошеломленный Глеб. – Вот это фантазия! Псих, одно слово, сумасшедший. То-то я гадал, отчего вы оба такие чокнутые были на последних репетициях. И давно он так забавлялся?

– Забавлялся? – Лариса сделала многозначительное ударение на повторенном слове. – Да не так чтоб слишком давно. Три дня.

– Ну точно! – Глеб умолк на мгновение, словно подсчитывая что-то в уме. – Как раз с того момента, как мы разлаялись. Я сдуру ляпнул ему вечером про то, как ты меня выставила убийцей и душегубом. Выходит, он все это по-своему понял.

– Выходит, – подтвердила Лариса.

Она не понимала, зачем они с Глебом сейчас стоят здесь, ведут этот странный разговор, методично сопоставляя детали, сравнивая свои ощущения, точно собираясь составить протокол, как Бугрименко или Весняковская.

Она почувствовала такое одиночество, словно вдруг оказалась на далеком, необитаемом острове, где нет ни единого живого существа. Ощущение было настолько сильным и пронзительным, что перехватило горло, и на глазах выступили слезы.

– Вот видишь, – горячо продолжил Глеб, по своему истолковав блеск в «е глазах. – Ты сама во всем виновата. Припаяла мне несчастную девочку и слушать ничего не захотела. Ты хоть сейчас-то веришь, что это не я?

– Да, – глухо проговорила Лариса, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. – Да. Того, кто это сделал, уже нашли.

– Ну вот, – обрадовался Глеб. – Хоть в чем-то повезло, – он вздохнул с облегчением и внезапно улыбнулся своей фирменной, обворожительно-лукавой улыбкой. Той, которая всегда действовала на Ларису безотказно, заставляя позабыть обо всем на свете.

Теперь она глядела на это красивое, яркое, улыбающееся лицо и ее охватывал страх.

Он стоял перед ней, приглашая ее посмеяться вместе над тем, что произошло, как над досадным, но забавным недоразумением! Он ничего не понимал! Не понимал, что предал не только ее, их любовь, свой невероятный, щедро отпущенный Божьей рукой талант, но, что гораздо ужасней, предал самого себя. Растоптал, чтобы уже никогда не подняться, назначил цену тому, что не может быть ни продано, ни куплено – собственной личности и достоинству.

Воистину «шедевр природы». Только теперь Ларисе стал полностью понятен двойной смысл этих слов, тот, который невольно, неосознанно вложила в них Мила.

Шедевр природы. Существо, наделенное всеми ее благами, красотой, сложением, грацией, талантом, артистизмом. Существо, но не человек. Создание, не представляющее, ниже чего нельзя опуститься в этом мире, где все кажется продажным и доступным.

– Пожалуйста, уходи, – попросила Лариса. – Ты все сказал, что хотел. Я тебя выслушала.

Зря ты так, – губы Глеба покривились, словно улыбка пристала к ним намертво и не хотела исчезать, но в его взгляде Лариса впервые явственно увидела тоску. – Зря. Подожди еще чуть-чуть. Я… – он замялся, потом проговорил, будто через силу: – Да, я скажу тебе. Есть еще кое-что. Если бы не это, наверное, я бы не стал… Ты… тогда… правильно все поняла… насчет дури. Так оно и есть, я… не могу без нее. Петь особенно, да и вообще… Он ведь знал, что никуда я не денусь без травки, нет у меня выхода. Понимаешь, он не первый, был еще человек, там, у нас, в Нижнем, он мне и дал Женькины координаты, когда я в Москву собрался. Я тебе… про него рассказывал. Помнишь?

– Нет, – Лариса непонимающе пожала плечами, хотела что-то еще сказать, но вдруг осеклась.

– Помнишь, – мрачно подтвердил Глеб.

– Профессор? – одними губами произнесла Лариса. – Не может быть!

– Еще как может, – он недобро усмехнулся. – Я тогда тебе не уточнял, но была одна выразительная деталь. Он брал к себе в класс исключительно юношей, предпочитая отделываться от девушек. Моя подружка не так уж плохо пела.

Глеб еще помолчал и сказал совсем доверительно и тихо:

– Все твердят мне про талант, голос, прочую чепуху, а я не верю. Не могу верить! Привык, что все мои успехи вовсе не от этого. Все, даже последний конкурс. Сегодняшний триумф на премьере для меня шок. Если бы я только знал, что так будет! Но я и думать не мог. Понимаешь?

Лариса молчала, не зная, что сказать в ответ. Да, теперь она понимала. Теперь она могла ответить на некогда заданный самой себе вопрос, почему Глеб не страдает звездной болезнью. Она даже сочувствовала Глебу, но сделать с собой ничего не могла. Не могла заставить себя прикоснуться к нему, представить, что у них может быть какое-то будущее. Он стоял совсем рядом, задевая ее локтем, но эта близость, это прикосновение не вызывали у Ларисы никакой реакции, ни самого малого трепета, ничего. Будто в ней вырубился некий энергоснабжающий центр, и обесточенное тело стало мертвым и бесчувственным, как у тряпичной куклы.

– Молчишь? – Глеб прищурился, лицо его сделалось холодным и чужим. – Презираешь, значит? Зря я тебе сказал!

– Не презираю, – Лариса медленно покачала головой. – Мне… очень жаль.

– Пошла ты к едрене фене со своей жалостью! – взорвался он. – Все равно ты никогда… ни за что… Где тебе понять, такой сытой, благополучной! – Глеб посмотрел на Ларису злыми, колючими глазами. – Я так вижу, что могу теперь убраться к черту – я тебе больше не нужен. Так? Что ж, счастливо оставаться! – Он резко повернулся спиной к Ларисе и зашагал было в темноту, но на ходу обернулся. – Только учти одно – я тебе не врал и ничего не обещал. Ты сама повесилась мне на шею, а до этого небось также вешалась на других. Поэтому не строй из себя обманутую жертву!

Лариса ничего не отвечала. Она знала, что в словах, которые сейчас бросил ей Глеб, есть доля справедливости. Что в какой-то мере она заслужила их.

– Помнится, ты желала мне не сойти с ума, – язвительно проговорил Глеб. – Так вот, смотри, чтобы у тебя самой крыша не съехала от своей правильности и духовного здоровья! – Он снова повернулся и на этот раз быстро скрылся из виду между темными деревьями.

Окно на первом этаже распахнулось, и из него пьяно и нестройно грянула «Ой, цветет калина», исполняемая на два голоса. Верхний женский голос визгливо и тоненько выводил мелодию, а густой мужской бас пел второй.

«Свадьба, – машинально решила Лариса. – Или именины. А может, кого-то в армию провожают».

Она последний раз окинула взглядом тьму, в которой исчез Глеб. Подошла к подъезду, села на лавочку.

Кажется, звезд на небе еще прибавилось. Отчетливо прослеживались Большой и Малый Ковш, ярко и тревожно горела Полярная звезда.

Павел очень любил ходить в Планетарий и пытался Ларисе привить эту любовь к звездному небу. Но так и не привил. Ей никогда не нравилось смотреть на маленькие солнца, разбросанные на миллиарды световых лет друг от друга по всей Вселенной. При взгляде на них Ларису охватывала непонятная тоска. Хотелось убежать из этой черноты и пустоты, от холодного блеска равнодушных светил, окунуться с головой в белый день, солнечный свет, шум города, суету. Павел сердился, пытался, как всегда, что-то доказать…

Ларисе, вдруг стало ясно, что, в сущности, они с мужем никогда до конца не понимали друг друга. Да что там до конца, они просто были разными, совершенно разными, как вот эти удаленные друг от друга звезды. И чем больше проходило времени, тем дальше они становились. Ссорились, обижались, мучили друг дружку, стараясь каждый переубедить другого на свой лад. Зачем?

Когда-то вначале у них была любовь. Она зарождалась с юности, когда оба еще не были сложившимися личностями, крепла и служила общим для них языком, неким универсальным эсперанто, позволяющим общаться двум полярно противоположным существам. Когда любви не стало, не стало и языка, на котором можно было общаться…

Почему сейчас, сидя здесь на лавочке в темноте, только что расставшись с Глебом, она думала о Павле? Наверное, потому, что все это время и не переставала думать о нем. Любя Глеба, на самом деле она продолжала любить Павла, старательно цепляясь за то, что давно изжито, стремясь повернуть время вспять. Она придумала Глеба сама, придумала, чтобы заменить потерянное счастье, спастись от одиночества. Он казался ей таким ярким, таким веселым и радостным, так манил этой яркостью! Знать бы, что весь его облик окажется лишь оболочкой, красивой оболочкой дорогой игрушки, за которую нужно платить.

Что ж, кого теперь винить, как не себя. Мир, который Лариса так тщательно и кропотливо создавала, тот мир, где она сама себе казалась независимой и свободной и где основным маяком ей служил театр, рухнул. Она полагала, что искусство – волшебная сила, то, ради чего стоит жить и чему стоит поклоняться. Неужели она ошиблась? Неужели искусство – такая же грязь, предмет купли-продажи, как бизнес, политика, журналистика? Но политику положено быть жестким и расчетливым, бизнесмену – корыстолюбивым и торгующимся. А певцу, артисту, музыканту необходима искренность, самоотверженность, незащищенность. Иначе грош цена их ремеслу.

Раскрутиться, пробиться, сделать карьеру любой ценой, пусть посредством унижений, потери себя, чтобы потом стать признанным, известным, завоевать право беспрепятственно заниматься любимым делом и получать за это деньги, – стоит ли свеч такая игра? И кто толкает на это великое множество молодых и талантливых людей, доведенных до отчаяния нищетой, беспомощностью, удаленностью от Москвы, города, где могут сбыться самые смелые желания?

Возможно, никто. Каждый делает свой выбор сам. Но иногда этот выбор помогают сделать те, кто старше, умудренней опытом, кто уже достиг всего и получил право вершить чужие судьбы. Им доверяют, на них надеются, от них зависят, и платой за свою помощь и участие некоторые из них выбирают то, что выбирал старичок профессор, совмещающий успешное преподавание с другим, далеким от музыки, занятием…

«Калина» сменилась на «Ой, то не вечер да не вечер». Теперь к пению добавились взвизги и хохот. Пьяный женский голос настойчиво звал какого-то Петю, перемежая свои возгласы изощренной матерщиной. Окно распахнулось шире, в него высунулась рука в светлом пиджачном рукаве и выкинула на асфальт сигарету.

Лариса встала и понуро побрела в подъезд. Квартира выглядела сиротливо и неуютно: отклеившиеся повсюду обои, так и непросохшая окончательно мягкая мебель, запах сырости, витающий в комнатах.

Лариса сняла жакет, повесила его на вешалку, медленно прошла в гостиную. Взгляд ее сразу упал на телефон. Как она привыкла за эти дни бояться его, прямо-таки ужас испытывать при виде банального куска пластмассы, внутри которого скрывается низкий, угрожающий голос. Больше таинственный незнакомец никогда сюда не позвонит.

Она прослушала автоответчик. Два раза звонил Бугрименко, рассчитывал, видно, застать ее дома. На пленке оба раза: «Лариса Дмитриевна, позвоните мне на работу. Петр Данилович».

Затем еще какой-то звонок. Звонивший не оставил никаких сообщений.

Дальше, совсем недавно, примерно час назад, взволнованный голос Лепехова: «Лара, где ты? Срочно позвони, как придешь. Слышишь, срочно!»

И наконец, мама. Тон одновременно обиженный и заискивающий: «Доченька, ну как же можно так? Тебя не застать, сама не объявляешься. Я уж не знаю, что и думать. Целую, жду».

Лариса почувствовала, как сердце сжимается от жалости к матери и от стыда перед ней и отцом. Господи, живет в одном с ними городе, а не видит месяцами, не хочет видеть, тяготится их обществом. А ведь они абсолютно правы, особенно отец. Он много раз повторял, что ее работа не доведет до добра. Так оно и вышло. Именно на работе она встретила Глеба, втрескалась в него по уши и чуть не погибла из-за него. Хорошо, что ни мать, ни отец ничего не знают об этом и, надо полагать, не узнают.

Лариса поспешно набрала номер и почти сразу же услышала голос матери:

– Але, я вас слушаю.

– Мама, – Лариса сглотнула вставший в горле комок. – Мамочка! Это я.

– Ларочка! Милая! Наконец-то! Я вся извелась, два дня, как в Москве, позвонила тебе сразу, и ни слуху ни духу. Целыми днями трубку никто не берет. Все работаешь?

– Работаю. Как папа?

– Ничего, помаленьку. Помидоры давно собрали, недели две как. Я восемь банок закрыла да еще салат сделала, по новому рецепту. Мне Шура дала, очень оригинальный, и уксуса совсем немного надо. Отцу-то уксус нельзя.

Лариса слушала эту привычную речь о помидорах, салатах, уксусе, и ей становилось еще тоскливей. Наверное, мать права, и надо жить именно так. Варить борщи, закрывать банки, смотреть по вечерам любимые сериалы, отводить по утрам в сад малыша. Все остальное – от лукавого. Но почему же она, Лариса, не может так? Не может и никогда не сможет.

Мать, окончательно успокоившаяся, все продолжала свой простой, бесхитростный монолог, не замечая молчания дочери на другом конце провода, радуясь, что та объявилась и все хорошо.

– Погода хорошая, только ночи похолоднее стали. Чистяковы уже картошку копают, представляешь? – Она на секунду умолкла, потом нерешительно произнесла: – Тебе-то это все неинтересно, знаю. Ты расскажи… как там твой спектакль? Скоро готов будет?

– Уже готов, – Лариса предпочла бы, чтобы мать лучше продолжала говорить о картошке и помидорах.

Но та, видно желая сделать ей приятное, не унималась:

– Когда ж премьера? Я, может, Маковых приглашу, пусть на тебя посмотрят. Ты ведь там не совсем… – она запнулась, не решаясь сказать «совсем раздетая».

– Нет. У меня хороший костюм. Но премьера уже была.

– Давно? – разочарованно поинтересовалась мать.

– Сегодня.

– Так что ж ты молчишь? – всполошилась мать. – Все хорошо? Тебе хлопали? Ваш режиссер доволен?

– Да, все отлично, – Лариса устало прикрыла глаза, продолжая прижимать трубку к уху.

– Лара, ты вот что… – голос матери понизился, она явно опасалась, что ее услышит муж. Квартирка родительская была маленькая, комнаты смежными, слышимость стопроцентной. – Вот что., доченька, я давно все тебе сказать хочу. Ты на папу не обижайся. Он же не со зла, он добра тебе хочет, переживает. Ты ж у нас красавица, и соседи все так говорят, и знакомые. Семью надо… – она вдруг спохватилась, что снова говорит не о том, о чем хотела. – Ох, да не то! Не то я, дура, болтаю! Мы ведь понимаем, и я, и он, – ты не можешь без своего театра, без пения. И голосок у тебя чудный, есть в кого, в бабушку-покойницу, Веру Васильевну. Ее сколько раз из самодеятельности в музыкальное училище приглашали.

Не пошла. А ты – пой, никто тебя отговаривать не собирается. Лишь бы нам не ссориться да видеться почаще. Да, Ларочка? – Материн голос задрожал.

Лариса проглотила вновь, в который раз, подступившие слезы. ,;,.– Конечно, мам. Я приеду. Завтра, только не с утра.

– Еще бы с утра, – понимающе подхватила мать. – Тебе ж выспаться надо, шутка ли, такой спектакль отпеть! Ты ложись, детка, отдыхай. Мы тебя завтра будем ждать. Я пирогов напеку.

– Не перенапрягайся только чересчур, – попросила Лариса. – Папе привет передавай. Он спит?

– Где там спит! – сердито посетовала мать. – Телевизор смотрит. Там-то, на даче, не все программы показывают. Ну он и отводит душу. Все, не буду тебя больше мучить. Спокойной ночи!

– До завтра.

Лариса вернула трубку на рычаг. Села в кресло, устало вытянув ноги. Осторожно дотронулась до шеи. Болело еще сильней, чем два часа назад. Пожалуй, завтра надо будет сходить к врачу. А потом, глядишь, снова начнется прокуратура, только уже по другому делу. Скоро на пропускном пункте охранники начнут ее узнавать в лицо.

Позвонить Лепехову, что ли? Он, наверное, хотел узнать, как она, беспокоился. Что он теперь сделает с Глебом? Выгонит его? Или закроет на все глаза и оставит петь полный сезон? Понимает ли Мишка, что ему придется искать новую Джильду – она, Лариса, больше с Глебом на сцену не выйдет. Да и выйдет ли вообще, это тоже вопрос.

Лариса снова потянулась к телефону, но внезапно раздумала звонить Лепехову. Ну его в болото. Она сейчас ни с кем не хочет говорить. Спать! Принять горячий душ и в кровать. Может быть, удастся забыть хоть на несколько часов весь этот ужас! Удастся не думать о страшном голосе Богданова, о Глебе и его учителе, совратившем своего одаренного ученика и пристрастившем его к наркоте. О погибшей Леле Коптевой и ее маме. О том, каким пустым и бессмысленным будет завтрашний день…

Неожиданно и оглушительно зазвонил телефон. Лариса невольно вздрогнула. Лепехов? Значит, все-таки разговора с ним не избежать. Что ж, может, это и к лучшему – пусть прямо сегодня начнет думать о том, как спасти спектакль и где искать замену.

Лариса подняла трубку.

– Ты пришла? – подчеркнуто-безразличным голосом сказала ей в ухо Мила. – Хорошо. Я пыталась позвонить тебе на мобильный, но он, видимо, выключен.

– Не может быть, – возразила Лариса. – Он включен.

– Я не могла дозвониться.

– Погоди, я сейчас, – Лариса отложила трубку, сбегала в прихожую, вынула из сумочки позабытый там телефон. Действительно, тот был выключен. Видимо, после разговора с Бугрименко она машинально его выключила.

Она вернулась в комнату.

– Ты права, я выключила его, сама не помню когда.

– Ну вот видишь. Я беспокоилась. Как ты?

– Ничего, – подавленно проговорила Лариса.

Честно говоря, она ждала от подруги большего участия и сострадания. В тоне Милы, несмотря на ее слова о беспокойстве, не звучало ни волнения, ни жалости.

– Где была?

– Так, по делам.

– Снова секреты? – Мила усмехнулась. – Ладно, не хочешь – не говори. Главное, что ты в порядке. Я за этим и позвонила.

– Спасибо, – обиженно поблагодарила Лариса. Тоже подруга называется. Человека чуть не пришили, а она еле слова цедит сквозь зубы. Ладно, и это переживем.

– Я устала, – сухо сказала она Миле. – Если не возражаешь, поговорим подробней обо всем завтра. Хочу лечь пораньше.

– Да, я поняла, – совсем чужим, замороженным голосом произнесла Мила. – Хорошо, отдыхай, не буду тебе мешать.

В трубке послышался странный звук, похожий на всхлипывание. Лариса прислушалась с недоумением.

– Эй! – окликнула она подругу. – Ты что? Случилось что-нибудь?

В ответ снова раздался всхлип, уже отчетливый и громкий.

– Мила! – позвала встревоженная Лариса. – Ты слышишь меня? В чем дело, я спрашиваю?

– Ни в чем, – резко и хрипло проговорила Мила. – Артем… умирает.

– Что? – Лариса решила, что ослышалась.

– Что слышала, – грубо сказала Мила.

– От чего?! У него же просто перелом?

– Капельница. У него оказалась аллергия на лекарство.

– И что?!

– Удушье, шок. Он в реанимации сейчас. Я звоню из больницы.

– И ты молчишь? – крикнула Лариса и не узнала своего голоса.

– Я говорю, – пустым и ровным голосом возразила Мила. – Туда все равно никого не пускают.

– Какая больница?

– Семидесятая. От тебя близко. Я все ждала, что ты приедешь, но ты… – Мила не закончила фразы и замолчала.

Лариса, ни слова не говоря, швырнула трубку на рычаг.

Она не могла поверить до конца в то, что услышала. Артем умирает, умрет? Из-за какой-то чепуховой аллергии на лекарственный препарат? Да он никогда в жизни даже насморком завалящим не болел!

Лариса опрометью бросилась в прихожую, сорвала с вешалки жакет, лихорадочно шаря в карманах в поисках машинных ключей. Боже мой, а вдруг она не успеет? Вдруг он действительно умрет?

Ей вдруг стало так страшно, что она замерла на месте, не в силах сделать хотя бы шаг.

Все, что произошло до этого, показалось Ларисе смешной, нелепой чепухой, не заслуживающей ни малейшего внимания. Неужели может случиться такая чудовищная несправедливость и Артема больше не будет рядом с ней? Не будет самого лучшего, самого преданного и надежного друга!

Он всегда оказывался поблизости, когда ей было особенно тяжело, одиноко, когда более всего была необходима помощь и поддержка. И сегодня оказался в нужном месте в нужный момент. Если бы не он, ее, Ларисы, уже не было бы на свете. Как же она могла? Ни разу за прошедшие часы не вспомнила о нем, не побеспокоилась, в какую больницу его увезли, не съездила навестить! Полностью погрязала в своих страданиях, философствовала, копалась сама в себе. Зачем? Вот теперь она поплатится за все, лишившись самого хорошего, чтобы было в ее жизни!

Нет! Артем не должен умереть! Он просто не может так поступить с ней! Пускай она была дурой, мелочной, слепой идиоткой, пускай придумала себе сумасшедшую любовь к ничтожному и двуличному человеку, но Бог простит ей! Простит, потому что она будет молить его об этом.

Отчаяние вернуло ей силы. Они вернулись в троекратном количестве. Лариса рванула дверь и выбежала во двор, в темноту. Пикнула сигнализация, тревожно мигнули и погасли фары.

«Этого не случится, не случится!» – убежденно и твердо повторяла она про себя, выруливая из двора на ярко освещенную фонарями улицу. Ей казалось, что если она без конца будет произносить эти слова, то ничего плохого и страшного не произойдет и Артем останется жив.

Она гнала машину на предельной скорости, притормаживая лишь на светофорах, не чувствуя ни боли в шее, ни усталости. Только бы он выжил, а все остальное не важно.

Милино известие заставило Ларису взглянуть на свою жизнь по-другому, увидеть то, чего она раньше не замечала, чему не придавала значения. Самое уникальное из человеческих свойств – суметь по достоинству оценить только то, что теряешь. Лишь тогда, под угрозой утраты, привычное ранее становится дорогим и незаменимым. Теперь Лариса понимала, что в поисках счастья прошла, проскочила мимо чего-то очень важного для себя. Возможно, упустила само счастье.

Навстречу, слепя фарами, пронесся грузовик, едва не задев левый бок «ауди». Лариса сделала крутой вираж вправо и выжала газ. Мотор взвыл и загудел на одной ноте, точно включилась сирена.

Так в сопровождении этого зловещего гудения она въехала во двор больницы.

Милу она увидела сразу. Та стояла на широком больничном крыльце и курила. Лариса припарковала «ауди» в углу двора, выскочила навстречу Миле. «Курит, значит, ничего ужасного не произошло!» – мелькнула мысль.

Мила спокойно, даже отрешенно глядела на бегущую по двору Ларису.

– Ну? – Лариса пристально всмотрелась в лицо подруги. – Что?

– Ничего. Лучше. Откачали, кажется.

– Слава богу, – выдохнула Лариса. – К нему можно?

– Потом. Немного погодя. Знаешь что, – Мила швырнула окурок в урну около дверей и зябко поежилась, – пойдем посидим в твоей тачке, а то я задрыгла как бобик.

Не дожидаясь ответа, она направилась к машине. Лариса послушно двинулась за ней.

– Хорошо-то как, – устало пробормотала Мила, забираясь на переднее сиденье машины. Глаза ее почти слипались, плечи ссутулились, и выглядела она до предела вымотанной, словно постаревшей на десять лет. – Ну, подруга, – обратилась она к устроившейся рядом Ларисе, – что скажешь по поводу сегодняшних событий?

– Что скажу? – криво усмехнулась Лариса. – Скажу, что влипла по-крупному, – от только что пережитого страшного волнения и напряжения руки и ноги сделались ватными, в груди глухо стучало, виски сдавливала тупая боль. – Если бы не Артем, мне была бы крышка. Просто повезло, что он случайно раньше пришел.

– Он не случайно, – Мила извлекла из сумочки пачку сигарет, снова закурила.

– То есть как не случайно? – не поняла Лариса. – Что ты имеешь в виду?

– То, что слышала, – Мила глубоко затянулась, невозмутимо глядя на подругу. – Не случайно. Он знал.

– Что?!

– Что тебя хотят убить. Знал и бросился на помощь.

Ты с ума сошла! – Лариса почувствовала, что голова у нее сейчас просто лопнет. – Как он мог знать? Откуда?

– Понятия не имею, – пожала плечами Мила. – Ты никогда не задумывалась о том, почему он такой?

– Какой?

– Странный. Красивый, умный, нормально зарабатывающий – и совершенно одинокий. Так не бывает.

– Ну, у него наверняка кто-то был. Может, и сейчас есть, – неуверенно возразила Лариса. – Просто мы этого не знаем.

– Ты не знаешь, – отрезала Мила. – А я знаю наверняка. Никого, кроме случайных девок из хора, и тех он у себя больше трех дней не держит.

– Мало ли мужчин, которые предпочитают до определенного возраста жить в одиночестве, – Лариса пожала плечами. Ее действительно никогда раньше не удивляла замкнутость Артема. Может, потому, что с ней он не был замкнутым, просто никогда не говорил о себе, предпочитая обсуждать лишь ее проблемы.

– Нет, дело не в этом, – Мила удобно откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза. – Знаешь, я думаю, что-то с ним случилось такое много лет назад. Какая-то жуткая история. И воспоминания о ней его никак не отпускают.

– Плетешь черт знает что, – проговорила Лариса, но тем не менее подумала, что в словах Милы может быть доля истины.

– И ведь он не сразу стал певцом, – словно не обращая никакого внимания на замечание Ларисы, продолжила Мила. – Мне в отделе кадров говорили – он довольно поздно институт заканчивал, а до этого, кажется, учился где-то в другом месте. Может быть… в медицинском, – Мила пристально и внимательно поглядела на Ларису.

– С чего ты взяла? – удивилась та.

– Он много знает из медицины того, что обыкновенные люди, тем более музыканты, знать не должны.

Это было абсолютно верно, и Лариса тут же вспомнила, что познания в области анатомии и физиологии у Артема действительно были отменными. Кроме того, он не однажды давал Ларисе и другим очень дельные советы по поводу того, как лечить ту или иную хворь.

– Может быть, ты и права, – вздохнула Лариса, – но я все равно не понимаю, какая связь между тем, кем раньше был Артем и что когда-то случилось с ним, и тем, как он догадался, что меня хотят убить.

– Да очень простая связь, – Мила с ожесточением потерла виски. – Он что-то заметил в Женьке, что-то такое, не бросающееся сразу в глаза. Заметил благодаря тому, что когда-то раньше сталкивался с подобным. Когда перед финалом ты ушла, мы обсуждали, пойдет ли он на пьянку после премьеры. Я в шутку сказала, что если он пойдет, то избавится от своего дежа вю, – помнишь, ты сама так назвала его беспокойство по поводу того, что он не может вспомнить нечто важное. И еще я прибавила, что у меня такое тоже случается: будто я помню то, что было не в этой жизни, а в прошлой. И вот тут он как сумасшедший сорвался и помчался вниз. К тебе. Ему на сцену выходить, а он унесся, точно на пожар, – Мила, кончив массировать голову, провела руками по лицу, будто хотела стереть с него утомление. – Собственно, так оно и было. Он правильно спешил.

Лариса молча ошеломленно смотрела на подругу. Значит, Артем спас ее не случайно? Значит… он постоянно думал о ней, беспокоился за нее, пытался разгадать, что же творится в театре. И вот почему он так сильно и убежденно пел свою арию из второго действия! Он пел о себе самом и о ней, Ларисе, попавшей в страшную ловушку из-за своей любви к Глебу. Он все знал о Глебе к моменту премьеры, но ничего не сказал ей. Не хотел тревожить? Считал, что так будет лучше?

Из-за нее он чуть не погиб, лежит сейчас в реанимации, борется со смертью. Неужели она стоит таких жертв с его стороны? Просто друг на такие жертвы вряд ли пойдет.

– Я все-таки схожу туда, – Лариса решительно распахнула дверцу. – Они должны меня пустить. Их надо под суд отдать, этих врачей недоделанных, за то, что назначают лекарства, которые чуть на тот свет не отправляют! Я поговорю с ними, в глаза им посмотрю! Пустят как миленькие, пустят!

– Стой, – Мила цепко обхватила Ларису за плечи. – Подожди, говорю! Ты дура, да? Ты так и не поняла самого главного? – Она почти кричала, голос ее срывался, пальцы впивались Ларисе в плечо, причиняя боль.

– Пусти, – Лариса попыталась освободиться, но тщетно. – Ты что, бешеная? Чего ты от меня хочешь? Что еще я должна понять?

– Не надо ничего говорить врачам! – выкрикнула Мила Ларисе в лицо. – Не надо! Они не виноваты! Он не мог не знать про лекарство! Сам он, сам, понимаешь ты? Сам! – Руки ее разжались, губы задрожали, по щекам покатились слезы.

– Да? – растерянным шепотом переспросила Лариса, беспомощно моргая.

– Да, – Мила понурила голову, секунду помедлила и произнесла жестко, точно приговор прочла: – Из-за тебя.

Лариса широко раскрытыми глазами, не мигая, смотрела на Милу. На ее осунувшееся, курносое лицо, на отчетливо обозначившиеся первые морщинки под глазами, на еле видную, крошечную седую прядку возле виска, на горько опущенные уголки губ.

– Любит он тебя, – без всяких эмоций проговорила Мила. – Давным-давно. Почему ничего не говорит, не знаю.

Вот, значит, что Мила хотела сказать ей! Много раз начинала и не досказывала. Что ей мешало поговорить начистоту? Только одно – теперь Лариса знала это наверняка.

– Ты… – Она вдруг обняла Милу, уткнулась ей в плечо, повторила глухо. – Ты…

– Да, я, – с вымученной усмешкой проговорила Мила. – Я люблю его. А ты – Ситникова, а он… У нас вместо классического треугольника получается какая-то арифметическая прогрессия, не находишь?

Вместо ответа Лариса заплакала. Впервые за весь этот ужасный, тяжкий день слезы вырвались наружу и текли по лицу нескончаемыми потоками, горько-соленые, безутешные. Но в то же время облегчающие. С ними, этими слезами, выходило все колоссальное напряжение последних дней, все муки совести прошедшего месяца, вся горечь постигшего ее разочарования, вся боль от утраты иллюзий.

Здесь, в машине, сжавшись в комок, на плече у Милы Лариса оплакивала не только свои, а общие страдания – страдания самой подруги, Артема и даже Глеба, изо всех сил скрывающего свой страх и неприкаянность под маской беспечности. Оплакивала, понимая, что у этих страданий один корень – непонимание друг друга, недосказанность, нерешительность, ложь перед самим собой. Теперь Лариса хорошо знала, что от этих безобидных на первый взгляд вещей можно умереть. Как сегодня днем чуть не умерла она. Как только что едва не погиб Артем.

Мила молчала, не утешая Ларису, но и не пытаясь отстраниться. Просто сидела неподвижно, ожидая, когда слезы подруги иссякнут. Ей самой так хотелось заплакать сейчас вместе с Ларисой, зарыдать, завыть, прислониться щекой к мокрой щеке, облегчить боль, которая сверлила ее изнутри.

Но она не могла. Видно, выплакала все слезы в тот день, когда говорила с Артемом. Значит, это был ее лимит, больше ей не отпущено.

Лариса всхлипывала все тише и реже и наконец, совсем затихла, так и не отрывая лица от Милиного плеча.

– Все? – Мила тихонько высвободила руку, взглянула на часы. – Полегчало?

Лариса кивнула и шмыгнула носом в последний раз.

– Пожалуй, сейчас уже стоит сходить туда. Самое время, – Мила вылезла из машины.

Лариса поспешно последовала ее примеру, хлопнула дверцей, вытащила из сумочки пудреницу и носовой платок.

– Я очень страшная? – Она слабо, неловко улыбнулась Миле, раскрывая зеркальце.

– В меру, – успокоила та. – Ладно, дорогая, ты приводи себя в порядок, и айда.

– А ты? – Лариса оторвалась от зеркальца, удивленно поглядела на Милу.

– А я домой поеду. Бог даст, с Артемом больше ничего не случится. Мне сказали, что состояние стабильное, хоть и тяжелое. Я свое отдежурила – с шести часов на ногах. Теперь твоя очередь, – Мила прищурила чуть удлиненные зеленоватые глаза, отчего сразу стала похожа на кошку. – Иди давай. Только учти, я тебе ничего такого не говорила. Ничего! Поняла?

– Поняла, – Лариса кивнула, продолжая неотрывно смотреть на подругу, не зная, как сказать ей то, что сейчас было у нее на сердце. Да и надо ли было что-то говорить?

– Тогда пока, – Мила улыбнулась. – Созвонимся завтра.

– Пока.

Мила круто повернулась и засеменила в сторону больничных ворот, звонко цокая по асфальту каблучками. Дойдя до ограды, она поглядела назад. Лариса уже спешила к крыльцу, на ходу обеими руками поправляя растрепавшиеся волосы.

Мила дождалась, пока она скроется за дверями корпуса, и зачем-то кивнула головой, будто самой себе подтверждая, что сделала все правильно. Да, благородство – вещь изжитая и старомодная, и она, Мила, могла бы ничего не говорить Ларисе. Ничего из того, что только что сказала. Но какая от этого радость? Никакой. Только что будет в этом мире еще двое несчастных людей, кроме нее самой, Милы. Пусть уж лучше получится наоборот.

Мила вздохнула, выпрямилась и бодро зашагала к шоссе ловить машину, чтоб поскорей добраться до дому.