Перед глазами была бескрайняя, сияющая белизна. Эта белая безбрежность слепила, хотелось зажмуриться, но веки точно свинцом налились, и не было сил даже моргнуть.

Вероятно, сияющий свет не был ни раем, ни адом, а лишь неким перевалочным пунктом, где с вновь прибывшим должны были разобраться, определить его на вечное место жительство, воздать по заслугам. Где же Бог?

Артем попробовал шевельнуться, но руки и ноги были такими же чугунно-тяжелыми, как и веки. Странно, он никогда не думал, что в загробной жизни действуют гравитационные силы. Ему, напротив, казалось, что душа, распростившаяся с телом, должна быть легче перышка.

Артем все-таки превозмог себя и сморгнул. Как ни странно, после этого сияние стало не столь резким, а белизна сгустилась и приняла какие-то знакомые очертания. В следующую секунду Артем понял, что глядит в потолок, выкрашенный белой водоэмульсионкой и нашпигованный лампами дневного света.

! Вот это да! Вряд ли на том свете потолки покрывают водоэмульсионкой. Значит, он жив. Ничего не вышло.

Он снова предпринял попытку ощутить свое тело, заставить его хоть чуть-чуть слушаться. На этот раз его ждал больший успех – он почувствовал свои руки под одеялом и, опершись на них, попробовал повернуться на бок.

– О! Очнулись! – Голос раздался со стороны, противоположной той, в которую намеревался повернуться Артем. Голос был знакомый, но смутно. В то же мгновение перед глазами возникло острое личико. Светлая челка мыском, глаза утомленные, но довольные. Кажется, ее звали Яна?

– Нехорошо, – остролицая Яна помотала головой, отчего челка распушилась веером. – Как вы напугали всех! Должны были знать, что вам нельзя этот препарат. Инна Михална же спрашивала!

Девушка обеими руками поправила подушку под головой Артема. Обзор сразу значительно увеличился.

– Это реанимация? – спросил Артем и почувствовал, как короткая фраза забрала у него все силы.

– Уже нет. Просто бокс, – Яна ободряюще улыбнулась. – Все будет в порядке. Инна Михална вовремя зашла, а то еще чуть-чуть – и было бы поздно. Вы без сознания лежали. Нечего сказать, подложили вы свинью нашей заведующей! У нее внучка сегодня первый раз в школу пошла, а здесь такое ЧП!

Артем; недоуменно взглянул на медсестру и тут только вспомнил: ну конечно, сегодня же первое сентября, начало учебного года. Странно, это число в его голове прочно увязалось с премьерой Верди, но никак не с первым школьным днем.

Губы были сухими и солеными, ужасно хотелось пить, но Артем знал, что пить сейчас все равно нельзя. Постепенно возвращалась память, оживали после наркоза конечности, оживала и боль в загипсованной ноге. Не было ни радости по поводу того, что его спасли, ни отчаяния, что ему помешали уйти. Было пока что лишь осознание себя, собственной целостности. Он лежал и вслушивался в свой организм, пытаясь восстановить утраченную связь между ним и внешним миром.

Белобрысая Янина голова исчезла из поля зрения, но Артем продолжал ощущать ее присутствие где-то рядом, в палате: что-то тихонько позвякивало, проскрежетали по полу ножки передвигаемого стула, раздался еле слышный зевок. Интересно, теперь она, наверное, не уйдет совсем, всю ночь? Побоится оставить его одного. Бедная девчонка, ей спать небось хочется до чертиков, время – ночь, а неумолимая «Инна Михална» велела глаз не спускать с проблемного пациента. Может, и заподозрила чего неладное?

Девушка снова приглушенно зевнула, потом спросила с любопытством:

– Видели что-нибудь?

– В каком смысле? – Артем не понял ее вопроса.

– Ну, вот недавно, когда в коме были. Говорят, люди, пережившие клиническую смерть, будто бы побывали там. – Она сделала ударение на последнем слове, помолчала немного и, не дождавшись, пока Артем ответит, пояснила: – У вас же сердце остановилось, а это – клиническая смерть. Вот одна пациентка лежала здесь, она шар сияющий видела, бело-голубой, а до этого коридор черный, и по нему вроде как несешься к свету, то есть к шару этому. Так и в книжках написано, я читала. А вы – видели?

Артем честно напряг память, но ничего не вспомнил. Кажется, он не видел ни черного коридора, ни слепящего шара, хотя тоже много раз читал про это в газетных статьях и книгах. Совершенно ничего. Последней его мыслью было то, что он больше не увидит свой сон. А дальше – пустота, темная, беззвучная, глухая. Беспамятство, бесчувствие.

– Нет, Яна, я ничего не видел, – проговорил Артем.

– Жалко, – разочарованно протянула девушка, снова наклоняясь над кроватью. – Может, просто позабыли?

– Может, – согласился он, чтобы утешить медсестричку.

Из-за дверей палаты донесся слабый, еле различимый шум.

– Это еще что? – насторожилась Яна. – Не ночь сегодня, а сплошное недоразумение! А все со Светки началось, чтоб ей повылазило!

Она кровожадно погрозила кулачком неведомой растратчице казенного имущества и скрылась из виду. Артем услыхал, как поспешно удаляются ее быстрые, легкие шаги. Тихонько скрипнула и мягко прикрылась дверь.

Оставшийся один Артем прислушался. Через плотно захлопнутую дверь до него долетали звуки голосов, но слов было не разобрать.

«Еще кому-нибудь плохо», – решил Артем. Яна не возвращалась, тем самым подтверждая его предположение, голоса в коридоре все спорили. Или не спорили, а что-то обсуждали.

Артем почувствовал, что глаза устали от царящей вокруг белизны. Ему захотелось спать, и он бы заснул, если бы не нарастающая с каждой секундой боль в ноге. Куда ж это Яна запропастилась? Пожалуй, без укола ему не отключиться.

Артем попробовал подтянуться на руках и сесть, но в голове сразу же зашумело, и к горлу подкатила дурнота. В это время дверь снова распахнулась и голос Яны недовольно произнес с порога:

– Ну, если заведующая позволяет, тогда идите. Чего уж.

– Спасибо.

Артем застыл от неожиданности. Голос, только что ответивший медсестре, принадлежал Ларисе Артем не мог ошибиться, он узнал бы этот голос из сотни других.

Это действительно была Лариса. Она стояла перед ним, неловко улыбаясь. Лицо бледное, опухшее от слез, покрасневшие, встревоженные глаза, длинные светлые пряди выбились из пучка на затылке и свисают вдоль щек.

– Привет, – сказал Артем.

– Привет, – она нерешительно потопталась на месте, потом откуда-то из-за изголовья кровати притащила стул и уселась на самый краешек.

Пришла. Все-таки пришла. Как он ждал, что она придет, ждал весь вечер, с тех пор как «скорая» привезла его в эту больницу! Сам себе не признаваясь, тайно надеялся на это до самого последнего момента, когда подкатило удушье и надвинулась тьма.

Интересно, одна она или вместе с Ситниковым? Плакала недавно – значит, врачи напугали, расписав в красках, как их больной чуть копыта не отбросил. Слава богу, сама на ногах, хорошо, что этот псих ничего ей не повредил.

– Как ты? – Лариса напряженно и с ожиданием вгляделась в лицо Артема.

– Ничего. Ты могла бы прийти с утра, тебе надо отдыхать после такого дня.

– Ерунда, – она резко отмахнулась и, зябко поежившись, запахнула жакет.

– С Лепеховым не общалась? Как он все это пережил?

– Понятия не имею. Он мне звонил, но меня не было дома.

– А где ты была? – спросил Артем и тут же пожалел об этом. Сейчас она, конечно, скажет, что была вместе с Глебом. Где ж еще ей быть?

– Я была у следователя, того самого, помнишь, про которого тебе говорила, – выражение лица у Ларисы было решительным. Столь решительным, что у Артема зародилось смутное подозрение.

– Ты… – он встревоженно взглянул на нее. – Ты что, ходила туда, чтобы…

– Да, – в ее голосе открыто звучал вызов. – Да!

– Зачем? – Артем пожал плечами. – Ты же не хотела… Так рассердилась на него?

– Рассердилась? – Лариса улыбнулась. – Нет, это не совсем то слово, которое бы сюда подошло.

– Ну, обиделась, была шокирована… ладно, назови это как угодно, суть не изменится. Короче, если я правильно понял, ты рассказала все про Глеба.

– Хотела рассказать, – кивнула Лариса, – но Бугрименко не дал мне этого сделать.

– Как это?

– К тому времени, как я заявилась в прокуратуру, он нашел настоящего убийцу девочки.

– Настоящего убийцу? Не Глеба?

– Нет! Это оказался абсолютно посторонний человек, какой-то конченый алкаш. Его разыскали по моим показаниям. Машина – точь-в-точь как у Глеба, модель, цвет – все такое же. И краб на стекле висит. Ты можешь себе такое представить?

Нет, – честно произнес Артем. Информации было слишком много для организма, только что справившегося с клинической смертью. Шум в голове усилился, нога болела нестерпимо. Из всего, что сказала ему Лариса, он усвоил лишь, что Ситников оказался невиновен. Значит, Ларисе больше не надо будет мучиться из-за своей любви, терзаться, что она покрывает преступника. А что касается ее обиды на Глеба, или как она там это называет, то ерунда, простит. Это ведь не убийство ребенка, а куда меньший грех.

– Вот и я тоже с трудом пришла в себя, – подытожила Лариса.

– Что ж, – устало проговорил Артем. – Я рад, что все так складно получилось. Теперь у вас все будет хорошо.

Ему хотелось заснуть, отключиться от боли в ноге, от мыслей об этом чертовом Ситникове, о том, что все продолжается и они с Ларисой опять обсуждают ее роман, и так будет бесконечно.

Он даже не понял, почему Ларисины глаза вдруг округлились и сделались почти в пол-лица.

– Теперь? – каким-то странным, сдавленным голосом переспросила она. – Ты серьезно?

– Вроде как.

Она покачала головой, глядя на него со снисходительной жалостью, точно на глупого ребенка.

– Ошибаешься, Тема. Ничего у нас с ним теперь не будет. И знаешь что, хватит об этом. Совсем хватит, ладно?

Что-то в ее тоне заставило Артема внезапно заволноваться. Зачем она пришла сюда среди ночи? Из жалости? Из благодарности, что он спас ее? Или…

Он снова боялся. Опасался высказать свое предположение даже про себя. В какого же труса он превратился! Сомнение берет, что он – одно лицо с тем человеком, который сегодня днем не задумываясь кинулся вниз почти с трехметровой высоты, уже со сломанной ногой подполз к Богданову, точно котенка схватил его, оторвал от Ларисы и с силой швырнул на пол. Тогда он был уверен в себе на сто процентов и ни в чем не сомневался.

– Хорошо, – он постарался говорить спокойно и даже безразлично. – Не хочешь о Ситникове, не надо. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Например, о тебе, – Лариса кивнула, в глазах ее на мгновение промелькнуло лукавство.

– Неинтересно, – в тон ей ответил Артем. – Я теперь проваляюсь здесь не меньше двух недель, а то и больше, если уж очень не повезет. «Риголетто» придется пока снять с репертуара. Вот и все, если говорить обо мне.

– Не все, – Лариса тряхнула головой, откидывая назад волосы. Щеки ее порозовели, глаза блестели. – Есть одна загадка, которая не дает мне покоя.

– Загадка?

– Да. Очень интересная, которую не так-то просто разгадать. – Она помолчала, глядя, какое впечатление произвели ее слова на Артема, и проговорила очень тихо и отчетливо: – Ты пришел за мной раньше положенного. Минут на десять раньше. Мила рассказала мне, что ты пропустил свой выход на сцену, а вместо этого побежал на лестницу. Ты… знал? Догадывался, что в это время происходит внизу?

Она видела, как изменилось его лицо. Стало суровым и точно каменным. Даже глаза, обычно теплые, серые, теперь превратились в лед. Значит, она попала в точку и Милина догадка верна.

Артем молчал, и тогда Лариса повторила уже не вопросительно, а утвердительно:

– Знал.

Он помедлил и кивнул.

– Откуда? – шепотом спросила она.

Он усмехнулся, отвернулся от Ларисы, уставился взглядом в потолок.

– Тебе это так важно?

– Очень! – горячо отозвалась Лариса. – Просто необходимо. Артем, пожалуйста!

Ладно, – так и не оборачиваясь к ней, ровным, спокойным голосом произнес Артем. – Слушай. Однажды, очень давно, я потерял близкого мне человека. Девушку. Она погибла от рук такого же психопата, как Богданов. Погибла по моей вине, потому что я вовремя не заметил того, что должен был заметить. Сегодня на сцене взгляд Богданова напомнил мне взгляд того шизофреника. Так могут смотреть только те, для которых в их фантазиях уже нет ничего за предельного. Кто способен на все, вплоть до убийства.

Он замолчал. Молчала и Лариса, затаив дыхание. Лишь теперь она в полной мере осознала всю неотвратимость смертельной опасности, нависшей над ней в последние недели. Лишь теперь, уже задним числом, содрогнулась от мысли, что Артем мог не прийти вовремя, не успеть. Мог вообще ничего не знать. Получалось, что своим спасением Лариса обязана той несчастной девушке, погибшей много лет назад.

Она отыскала под одеялом руку Артема, легонько сжала ее.

– Ты не должен винить себя в том, что случилось, всю жизнь. Ты уже расплатился сполна.

Артем осторожно обхватил Ларисины пальцы, прижал ее ладонь к своей груди.

– Подожди, – попросил он, – я еще не все сказал. Эту девушку звали Аней. Ты… ты похожа на нее.

Лариса медленно опустила ресницы, качнула головой.

– Я – не она. Мы лишь похожи, но я – это я.

– Знаю, – Артем коснулся ее волос, – я долго не мог этого понять. Или не хотел. А может, просто боялся. Ты – это ты. Ты живая, ты здесь, рядом. Всегда была рядом, а я молчат, ждал чего-то. Мне казалось, я не имею права… из-за того, что было.

Это не так, – убежденно произнесла Лариса. – Это слишком жестоко по отношению к себе. Но я понимаю. Я хорошо понимаю. Знаешь, когда мне было лет восемь, я сильно заболела. Подхватила грипп. Дней семь меня трепала лихорадка, температура была просто фантастической, что-то около сорока двух. Родители пичкали меня таблетками и наконец вернули к нормальному состоянию.

Температура снизилась, кашель и насморк прошли, перестала болеть голова. Но на смену всем этим гриппозным симптомам пришли другие: слабость, головокружение, дурнота. Я целыми днями валялась на диване, облачившись в длинный байковый халат и уставившись пустым взглядом в телевизор.

Была зима. Февраль. За окном сверстники с веселым визгом играли в снежки, строили ледяные крепости, неслись с горы на санках. А мне ничего не хотелось. Ни выйти во двор, ни прийти в класс, который я раньше очень любила.

Сначала дома меня жалели, смотрели на мое безделье и апатию сквозь пальцы. Потом, встревожившись, стали звать врачей. Те слушали меня, вертели, крутили, направляли на различные анализы и… ничего не обнаружили. Один доктор, я его до сих пор хорошо помню, здоровенный мужик с густыми, черными усами, возможно грузин или армянин, сказал матери:

– Это затянувшийся период реабилитации. Должно пройти. Постепенно.

Но ничего не проходило. Я так и продолжала проводить дни на диване, и даже дойти до кухни для меня было проблемой – настолько слабой я казалась самой себе.

И однажды отец не выдержал. Сначала он поругался с матерью в соседней комнате. Потом ворвался ко мне, держа в руках ворох моей зимней одежды. Он швырнул эту одежду мне в лицо, словно мяч, и рявкнул:

– Одевайся, живо!

Я решила, что он спятил, хочет угробить родную дочку. Я представить себе не могла, как расстанусь с теплым халатом, нацеплю на себя все эти вещи, выйду на мороз, увязну в сугробах. Но отец не шутил. Он орал и ругался на чем свет стоит, а за его спиной шмыгала носом мать.

Меня взяла такая обида на них, на то, что они не понимают, как тяжело я больна! Глотая слезы, я принялась насовывать на себя все эти рейтузы, свитера, носки, шарфы и варежки. Под конец я стала похожа на космонавта, который готов к космическому запуску: дутая куртка, дутые штаны, на голове – шлем, только вязаный. Я и чувствовала себя подобно космонавту в безвакуумном пространстве – задыхалась и едва переставляла ноги.

Отец вытолкал меня за дверь, да еще прихватил с собой лыжи. Мы вышли во двор, на двенадцатиградусный мороз после месяца сидения в квартире, где при мне даже форточки боялись открыть.

Он привел меня на знаменитую в микрорайоне горку. Вернее, это была не горка, а гора, для меня – даже целая горища. С нее спускались на лыжах совсем взрослые ребята. Я занималась в лыжной секции и каталась неплохо, но отсюда скатиться никогда раньше не решалась. А сейчас, в теперешнем моем состоянии, это и вовсе казалось нереальным. Просто самоубийством.

Отец молча бросил передо мной лыжи. «Ладно, – решила я. – Разобьюсь, тогда они узнают!» Молча надела лыжи, затянула крепления, встала у края горы, глянула вниз. Ужас! Белая пропасть!

– Я не смогу, – захныкала я.

– Сможешь, – спокойно возразил отец. Мне показалось, он нисколько не тревожится и ничуть не жалеет меня. Тогда меня охватила злость. Ни слова больше не говоря, я оттолкнулась палками и ухнула вниз.

Белая пропасть ринулась мне навстречу. Ледяной воздух набился в рот и остановил дыхание. Мне стало ясно, что я задохнусь еще до того, как успею разбиться.

Я зажмурилась, подняла палки повыше и скользила, скользила вниз, в белую пропасть, в пустоту… И вдруг почувствовала, что дышать становится легче. Еще легче, совсем легко. Тогда я открыла глаза. Гора почти кончилась, я была уже у самого подножия склона, а в ушах свистел ветер. Он свистел не страшно, а весело. И мне тоже стало весело, и я даже попробовала сделать какой-то крутой вираж, наподобие тех, какие делали старшие ребята в секции, но у меня не получилось. Я плюхнулась в сугроб носом, и снег тут же забился мне в рот и за шиворот. Но почему-то меня это нисколько не огорчило. Когда я с трудом поднялась на ноги, отряхнулась и поглядела наверх, то увидела отца. Он улыбался и махал мне рукой.

Знаешь, что было дальше?

– Догадываюсь, – улыбнулся Артем. – Ты не удовлетворилась одним разом и съехала еще.

– Еще три! – смеясь, уточнила Лариса. – А потом дотемна лупила снежками соседских мальчишек во дворе. На следующий день я пришла в школу и о болезни больше не вспоминала. Как тебе эта история?

– Ты намекаешь на то, что у меня сильно затянулся период реабилитации? – Артем потихоньку потянул Ларису себе, и она придвинула стул вплотную к кровати.

– У нас. Болезнь была у каждого своя, а вот последствия… в какой-то мере, можно сказать, что они получились одинаковые.

– Значит, Глеб… – Артем, не договорив, вопросительно глядя на Ларису.

Глеб – это мой период реабилитации. После потери Павла. Звучит несколько цинично, но тем не менее…

– Ясно, – Артем кивнул и откинулся на подушку.

Лариса заметила, что его лоб мокрый от испарины.

– Я с ума сошла! – Она осторожно высвободила., руку, выпрямилась на стуле. – Развела тут целую философию! Очень болит?

– Терпимо.

– Вот уж сомневаюсь. Пойду позову эту девочку. Пусть сделает обезболивающий. – Лариса хотела подняться, но Артем снова поймал ее ладонь, удержал:

– Не надо. Обойдусь. Не хочу сейчас засыпать.

– Ничего не изменится, когда ты проснешься, – пообещала Лариса. – Я буду здесь, рядом, и мы сможем позвонить Лепехову. Прямо отсюда.

– Мы и сейчас ему можем позвонить, – упрямо возразил Артем, – а уколов никаких мне не нужно.

– Ага, не нужно! – раздался голос Яны. Она стояла в дверях палаты, сердито сведя у переносицы светлые бровки. – Народ, вы издеваетесь? – В мягком тоне медсестрички неожиданно отчетливо проступили металлические нотки. – Заведующая разрешила на пять минут. Прошло уже двадцать пять, если не больше. Девушка! – Она с укором взглянула на Ларису. – Он же час, как из реанимации. Соображать-то нужно?

– Да, да, – Лариса поспешно кивнула, аккуратно расцепляя Артемовы пальцы. – Уже все.

Яна демонстративно грохнула металлический лоток с ампулами на столик в углу и безапелляционно произнесла:

– И нечего мне тут хозяйничать, что нужно, а что не нужно.

Ты спи, – успокоила Артема Лариса. – Я никуда не уйду. Вниз спущусь, там подожду, а если выгонят, на худой конец переночую в машине.

Она наклонилась, поцеловала его и вышла.

Внизу, в приемном отделении, была одна дежурная. Она клевала носом и едва взглянула на Ларису, ничего не сказав, но та все-таки вышла из корпуса. Подошла к «ауди», открыла ее, привычно устроилась в теплом, мягком салоне, взглянула на часы.

Ровно полночь. Через семь часов станет совсем светло. Начнется утро, и она позвонит Мишке, скажет, что готова выйти на сцену и петь спектакль. Как только Артем встанет на ноги.

Жизнь – это жизнь, а искусство – это искусство. Их нельзя полностью отождествлять, нельзя искать аналогии между тем, что творится на сцене, и тем, что потом происходит за кулисами. Да, часто сценическое действие похоже на реальное, еще чаще оно многократно красивее и лучше. Но иногда… иногда жизнь оказывается мудрей и прекрасней самого замечательного вымысла, снисходительнее и справедливей, чем создание авторов. Пусть на сцене погибает обманутая Джильда и кончает собой безутешный Риголетто. В жизни все будет иначе.

Набежал легкий ветерок. Он поколебал чахлые, никогда не расцветавшие кустики сирени в больничном дворике, нагнал рябь на лужицу у крыльца, разогнал пару случайных туч, и чистое, темное небо снова засияло множеством звезд. Одна из них, яркая и крупная, внезапно замерцала и стремительно покатилась вниз, хотя пора августовского звездопада уже прошла.

Она падала красиво, оставляя за собой длинную серебристую дорожку, и наконец скрылась за линией горизонта.

Говорят, когда падает звезда, нужно загадывать желание и оно непременно сбудется.

Парень и девушка, в обнимку шедшие к остановке, остановились и, глядя на небо, произнесли про себя одновременно одну и ту же фразу.

И старая бомжиха, собирающая пустые бутылки у больничной ограды, тоже поглядела вверх, заметила сияющий след и пожелала, чтобы завтра ей нашлось на опохмелку.

Поскрипывая, подкатил к остановке последний ночной троллейбус, впустил в себя немногочисленных запоздалых пассажиров, хотел тронуться дальше и не смог – одна дуга у него соскочила с проводов, рассыпав по мостовой сноп ярких, оранжевых искр.

Пожилой водитель с утомленным, запыленным лицом полез наверх чинить свою машину. Он также увидел скользящий по мглистой глади яркий шарик и подумал, как хорошо было бы поскорее закончить смену и вернуться домой.

Еще много случайных, полуночных прохожих успели загадать свое желание. У кого-то оно было возвышенным, у кого-то простым и примитивным, но каждый искренне надеялся, что его чаяния сбудутся.

А Лариса не видела падающую звезду. Она спала, свернувшись клубком в мягком, велюровом кресле, засунув руки поглубже в рукава жакета. Она заснула почти тотчас, как уселась в машину, крепко, без сновидений.

Время постановки «Риголетто» закончилось. Впереди был новый сезон.