Москва-Поднебесная, или Твоя стена - твое сознание

Бочкарев Михаил

Некий ничем особо не примечательный гражданин — Елисей Никанорович Нистратов, в силу сложившихся обстоятельств, оказывается втянут в странную историю. Сначала он, совершенно случайно, попадает в салон к старику-магу, апробирующему на нем гипноз, затем по указанию его получает в руки сумку с хранящимися в ней крыльями и загадочным кирпичом сознания. Встречается с таинственным молодым человеком по имени Эль Хай и его собакой-оборотнем Бергом и вообще попадает в весьма удивительные переделки…

…А тем временем в небе над Москвой пропадают самолеты, останкинская башня превращается в источающую непотребности аорту, люди пьющие водку оборачиваются самыми натуральными свиньями, а звезды эстрады несут со сцены черт знает что…

Все эти безобразия расследует майор Вифлеем Агнесович Загробулько, тайно влюбленный в практикантку Веру Лисичкину, но только что освободившийся уголовник Богдан Мамедов тоже уже в Москве. И у него есть цель!..

Небо над Москвой бороздят ангелы, миллионы крыс атакуют автовокзалы столицы и во всей этой неразберихе явно прослеживаются троица главных действующих лиц. Что они хотят показать этому обществу, зачем они изменяют реальность? И при всем этом троица настолько фантастична, что понять, откуда они взялись, сможет лишь тот, кто дочитает роман до конца…

За всей иронией, фантастичностью и комизмом описываемых в романе событий, читатель обязательно увидит драматическую ноту, обличающую пороки и глупость нашего нынешнего времени. Его фальшивые ценности и знаки будут нещадно уничтожены невероятными героями, но восторжествует ли добро над злом и глупостью и куда их приведет дорога, которой они идут?..

Начав читать данное произведение, неподготовленный читатель даже не подозревает в какие дебри уведет его эта книга…

 

ПРОЛОГ

На крыше двенадцатиэтажного дома сидел угрюмый гражданин в красной кепочке и кидался монетками в проходящих внизу людей. Рядом с ним стоял двухкамерный холодильник «SAMSUNG», который недовольно гудел и медленно покачивался из стороны в сторону при каждом метком попадании своего хозяина в макушку очередного прохожего. Холодильнику совсем не нравилась эта затея.

— Скоро дождь будет, — задумчиво посмотрев в небо, произнес угрюмый гражданин.

— Угу, — прогудел в ответ холодильник и затрясся так, что у него с полки упала бутылка кетчупа пролив жирное красное пятно.

— Ладно, пойдем домой, — устало сказал гражданин, поднимаясь и отряхивая налипший на джинсы гудрон, — пиво-то еще осталось? — спросил он, открывая холодильник. Взяв бутылочку светлого янтарного напитка, он направился к выходу, и холодильник медленно поплелся за ним.

Дома угрюмый гражданин завалился спать, а холодильник встал на кухне на своем месте и, включившись в розетку, блаженно заурчал. Он стоял и чувствовал, как внутри него нежно растекается кетчуп, как еле заметно подрагивает в хрустальной розетке клубничное желе, как застывает в морозилке мясо, покрываясь белым хрустящим инеем, и эти чувства доставляли ему неописуемое блаженство, он задремал и не заметил, как в окно впорхнул белоснежный ангел, спасаясь от начинающегося дождя.

На кухонном столе лежал плеер. Ангел подлетел ближе, замер возле не касаясь пола, надел наушники, и плеер включился сам собой. Дитя неба присел на табурет и, закрыв глаза, погрузился в музыку, а в это время угрюмый гражданин, которого вообще-то звали Василий, проснулся и зевая пошел на кухню курить.

— Люблю U-2, - сказал ангел вошедшему Василию.

Василий пожал плечами, сел напротив и щелкнув зажигалкой закурил.

— «Работу что ли найти?», — подумал он и вздохнул.

— А может что-то поинтереснее? — сказал ангел, — Давай лучше возьмем банк! (или это сказал сам Василий и ему только почудилось, будто произнес слова эти крылатый гость).

— А что это изменит? — ответил он, толи своему необыкновенному собеседнику, толи себе.

— Это будет началом, — улыбнулся ангел.

— Ограбление? Я на это не пойду, — испуганно затрещал холодильник, очнувшись от дремы.

— А ты не бойся, мы тебя вооружим. Встанешь на входе, вот и вся твоя работа. А потом кто ж подумает, что холодильник банк может ограбить, это же абсурд, брел какой-то, — успокоил его ангел.

— Действительно бред, — подтвердил Василий.

— Значит, завтра я за вами зайду, — улыбнулось белокрылое создание и выпорхнуло в окно.

 

БАНК

Возле банка оживленно толпились пенсионеры. Кто-то хотел получить пенсию, кто-то заплатить за квартиру, кто-то снять со счета тыщенку другую, дабы подкупить лекарственных средств, а кто-то просто торчал здесь из солидарности к своим собратьям — не защищенной социальной прослойке. Престарелые граждане обсуждали насущные проблемы. Поносили власть, молодежь, коммунальщиков и вообще всех тех, из-за кого жизнь их не сложилась удачно.

Первым протиснулся в толпу пенсионеров холодильник «SAMSUNG». Его тут же заметила одна старушка в красном плаще. Надо сказать, что женщина ничуть не удивилась, увидев на улице дорогостоящую домашнюю технику без присмотра. За все свою долгую, полную событий жизнь, приходилось ей видеть и куда более странные и необъяснимые вещи. Нервно озираясь по сторонам, предприимчивая пенсионерка начала деловито прикидывать, как бы ей разместить его на своей кухне. Кухонька была маленькая, но старушка твердо уверилась — войдет!

— Чей холодильник-то? — завопила она, подозрительно косясь на сограждан.

Никто не отозвался.

— «Значит мой!» — радостно решила находящаяся на гособеспечении, и уж хотела подцепить его клюкой для надежности, как вдруг дверца холодильника открылась сама собой, и ей прямо в нос уставилось дуло автомата. Старушка ахнула и попятившись выронила клюку. И когда клюка коснулась земли и задребезжала, привлекая удивленные взгляды толпы, гулкий голос, доносящийся из самой глубины чуда охладительной техники, угрожающе произнес:

— А ну вали от седова! Старая потаскуха!

Через секунду возле банка не было ни старушки в красном плаще, ни всех остальных пенсионеров.

— Начинаем! — скомандовал ангел и влетел в помещение банка, за ним вошел Василий с огнетушителем в руках, а холодильник остался у входа, заслонив собой проход.

— Спокойно, господа, — это ограбление! — громко прокричал ангел, пролетая над ошеломленными людьми, — Пожалуйста, сложите деньги, в этот мешок! Убедительнейшее прошу — не предпринимайте попыток помешать нам. У вас это все равно не получиться!..

Одна дамочка вздумала, было закричать от испуга, но Василий незамедлительно окатил ее противопожарной пеной, от чего она сразу же закрыла рот наманекюренными пальчиками и тихо лишь проскулила, — Мама…

Охранник, пузатый мужчина лет сорока увидев небесное создание решившееся на грабеж, открыл изумленно рот и медленно полез за табельным ТТ, но когда он расстегнул кобуру и уже намеревался выхватить оружие, дабы усмирить распоясавшихся наглецов, пистолет, словно взбесившаяся лягушка выпрыгнул из своей кожаной колыбели и исчез за высоким металлическим стеллажом, став совершенно недоступным. Пораженный таким трюком, охранник остался сидеть на своем стульчике и дальнейшие события наблюдал точно как зритель, впервые попавший на спектакль.

Ангел подлетел к одному работнику банка в белой рубашке и, сунув ему в руку полиэтиленовый мешок, скомандовал:

— Живо!

Молодой перепуганный работник, потек капельками пота, в которых если бы можно было присмотреться, отражался висящий справа от него ангел, слегка, будто по струнам, перебирая крыльями насыщенный пылинками воздух.

Довольно быстро мешок наполнился деньгами и грабители, пожелав всем удачи и долголетия, окатили сотрудников пожарной пеной, и вышли на улицу.

— Я в розетку хочу, — тут же заныл холодильник.

— Будет тебе и розетка и продуктов полное брюхо, — успокоил его Василий, — поехали скорее. Они впрыгнули в грузовую «Газель», заранее припаркованную возле банка и помчались в сторону аэропорта Шереметьево-2.

Через несколько часов, троица блаженствовала на тихом песчаном пляже, в лучах яркого, теплого солнца. Василий, разнежено развалившись на песке, загорал заигрывая с местными аборигенками, холодильник стоял в тени пальмы и блаженно гудел, подключенный через удлинитель к электросети, а ангел сидел на пушистом облаке и пускал самолетики из двадцатидолларовых банкнот, которые кружились в небе и приземлялись прямехонько на обнаженные животики загорающих красоток.

А в Москве на следующий день утренние газеты пестрели такими вот заголовками:

ВЧЕРА ХОЛОДИЛЬНИК МАРКИ «SAMSUNG», АНГЕЛ БЕЛОКРЫЛЫЙ И ЕЩЕ ОДИН НЕ УСТАНОВЛЕННЫЙ ГРАЖДАНИН В КРАСНОЙ БЕЙСБОЛКЕ И ФОРМЕ ГЕНЕРА-МАЙОРА ПОЖАРНЫХ ВОЙСК СОВЕРШИЛИ ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА В РАЙОНЕ ВВЦ

— Бред какой-то! — произнес проходящий мимо газетного киоска гражданин Е. Н. Нистратов. Он прошел дальше, свернул за угол и чуть не сбитый огромной черной машиной, несущейся по проспекту не взирая ни на какие правила, упал на тротуар. Начавшийся было внутренний диалог, относительно нелепого заглавия статьи, тут же исчез, и его место заняло паническое переживание чуть не случившейся катастрофы. В глазах пошли круги и померещился вдруг Нистратову в горячем городском воздухе парящий над крышами силуэт, от которого исходило неземное сияние, а в груди тревожно кольнуло. Но тут же видение пропало. Отдышавшись и немного успокоившись, Елисей Никанорович встал с раскаленного солнцем асфальта и осторожно пошел дальше по улице, с опаской поглядывая на проезжающие мимо автомобили.

— «Вот, черт!.. — размышлял про себя Елисей, — позавчера какая-то сволочь пьяная с балкона в меня мелочью швырялась, вчера сломался сливной бачок, зарплату задерживают опять же и тут еще чуть насмерть не раздавили! Не иначе как сглаз».

И вот в таких размышлениях Елисей Нистратов брел по улице пока не наткнулся на красочную, висящую впереди над дверью с диковинной металлической ручкой, вывеску-рекламу.

КОЛДУН В ПЯТОМ ПОКОЛЕНИИ

АПОСТОЛ И ЕПИСКОП ВЫСШЕЙ МАГИИ ТРЕТЬЕГО САНА

ХРАНИТЕЛЬ ТАЛИСМАНА ЕГИПЕТСКИХ ГРОБНИЦ

снятие порчи, сглаза, гадание на картах таро, приворот, коррекция судьбы, ясновидение.

ГАРАНТИЯ 100 %

— «Вот оно»! — сразу понял Елисей Никанорович. Его словно током ударило. Отчего-то вдруг возникла в душе его уверенность, что пришел он сюда не случайно, что здесь ему помогут, отведут от головы его темную тучу несчастий, и дадут указующую в счастливое будущее нить. Немного постояв у входа, он открыл массивную дверь и очутился в полутемном помещении. Никакого коридора или холла с непременным ресепшен не было. Его взгляду тут же предстал натуральный камин, в котором тускло, тлели угли. На камине стояли свечи и человеческий череп, в глазницах которого дико сверкали кроваво красные драгоценные камни. Посередине комнаты величественно расставив дубовые львиные лапы, располагался помпезный круглый стол, а над столом в центре висел, без всякой опоры, огромный стеклянный шар, внутри которого плясали дьявольский танец разноцветные молнии. Шар медленно вращался. Елисею на долю секунды показалось, что он космонавт, наблюдающий в иллюминатор далекую чужую планету. По правую руку Нистратов увидел огромный портрет болезненно худого старца, одетого во что-то напоминающее рясу священника, увешанную драгоценными камнями и вышитую золотом. Лицо старца бороздили, будто пустынные барханы, глубокие морщины, а возраста он был такого, что вполне мог являться сверстником Ивана Грозного.

Случайному посетителю от чего-то стало не по себе, и он попятился к двери, но тут над ним раздался голос, принадлежащий явно не человеку, а скорее существу из преисподней:

— Не двигайся!!!..

Елисея Никаноровича бросило в жар. Ноги ослабли, и он рухнул на пол.

— «Боже спаси и сохрани, спаси и сохрани», — завопили мысли, Елисея.

— Назови имя!!! — прогремел голос.

— Е…е… ли… лисей, — судорожно прошептал он.

— Вижу, сглаз на тебе есть!

— Есть! Так точно есть… Виноват!

Елисею почему-то сразу захотелось заплакать, или даже зарыдать, но невероятным усилием воли он погасил свой порыв и сдавленно, как будто бы его только что пытались задушить, спросил:

— Скажите, — «Ради Бога», — хотел, было вымолвить он, но сразу же передумал, и спросил проще, — Скажите… кто вы?

В комнате тут же воцарилось молчание, такое, что Нистратову показалось, будто он мгновенно оглох. Елисей, хотел уже было, проверить свою жуткую догадку — толи закашлять, толи крикнуть, дабы убедиться, что слуховой аппарат его в порядке, но в этот самый миг услышал за своей спиной:

— Я тебе помогу!

От неожиданности Елисей вздрогнул и резко повернул голову, так что даже какой-то хрящик неприятно хрустнул в затылке. Его взгляду предстал старик, ужасного вида — худая, облаченная в черное жердь, которую венчал абсолютно лысый череп, пораженный морщинами, как засушенный гриб. Старик улыбался, но, только, от его улыбки у Елисея по коже пошел озноб и мгновенно возобновился нервный тик правого века, вылеченный совсем недавно с таким большим трудом.

— Я тебе помогу, — повторил старик, и только сейчас Елисей заметил в его руке остро наточенный металлический штырь, зловеще отливавший кровавым светом.

— Прошу Вас, не надо… у меня двое детей… дома голодные…

Тут старик достал еще один странный предмет — Черный и плоский.

— Елисей? — нахмурился он.

— Елисей, — обречено отозвался до смерти напуганный, незадачливый посетитель.

— Фамилия?

— «Зачем ему?», — подумал Елисей, — Елисей Нистратов.

Старик улыбнулся, будто соглашался сам с собой, открыл свой черный блокнот, который напуганный до смерти гость принял за сатанинскую библию, и принялся, что-то в нем писать серебристой шариковой ручкой, показавшейся бедняге Елисею вначале, орудием убийства.

— Пятьдесят рубликов с вас, — заявил старик и захлопнул блокнот, — присаживайтесь, а то на полу будет не удобно.

Елисея словно из ведра окатили. Тут же осознав всю глупость своего страха, он вытаращив глаза на старика, попытался подняться и, не сумев, скосился в сторону черепа на камине, — А как же это?..

— Что? — старик, в свою очередь, также посмотрел на камин, — Ах это… ну это так, для антуража, — тут он заговорщицки подмигнул, — Не сомневайтесь — настоящий! Строителя одного плитой придавило на работе, тело всмятку а голова хоть бы что. Целехонька! Родных у него никого… Так мне прораб его и продал… Недорого.

— Да? — удивился Елисей.

— Иван Матвеев, — утвердительно закивал старик, — 39 лет отроду. Такая вот судьба. Да вы его верно знаете. Он живописью занимался тайно по ночам. Мечтал в галерее выставляться. Но вот не задача, не пришлось…

Елисей в ответ только вытаращил глаза.

— «От куда я его могу знать?» — растерянно подумал он.

Удивительно, но сейчас голос старика уже не казался таким страшным и неестественным, да и сам он выглядел вполне нормально, старик как старик — лысый и в морщинах.

— «Ну и осел же я», — начал самобичевание Елисей, — «Расскажи кому — засмеют. Хотя… Странный старик, рано я успокоился».

Елисей Никанорович встал с пола и огляделся в поисках места, где можно было бы сесть поудобнее. В углу комнаты стоял стул с высокой спинкой и он направился к нему.

— А вам ведь тоже тридцать девять?

— Что, простите?

— Ну, как и строителю, — старик кивнул на череп.

Елисей тоже посмотрел на камин и подумал: — «А ведь тридцать девять, действительно! Откуда он знает? Или он спрашивал уже?» — Нистратов наморщил лоб, что собственно он делал всегда, когда что-нибудь вспоминал.

— Да вы садитесь, садитесь — продолжил старик.

Елисей сел.

— Значит, сглазили вас. Так?

— Я не уверен, и потом…

— Ну, как же? — Не иначе как сглаз, ангелы на облаках… — хотя нет, Ангелы это не у вас. Или у вас? — хитро прищурился хозяин салона.

— «Он что мысли мои читает?», — Елисей посмотрел на старика с вызовом.

Тот в ответ, улыбнулся загадочно и вкрадчиво продолжил:

— Ну, так вот, я тебе помогу, и возьму за это, всего пятьдесят рублей, хоть и стоит такая помощь куда больше… — тут он снова хитро повел глазами, — но и ты мне Елисей Никанорович, окажешь одну услугу. Совсем простое дело, ну да об этом потом…

Он подошел к Елисею и положил свои руки ему на виски. Вопреки подозрениям руки оказались мягкими и теплыми и совсем не производили впечатления, что принадлежат они сухому старикашке. Скорее обладать ими мог молодой, полный сил и здоровья юноша.

— «И отчество я ему не говорил», — начал было припоминать Елисей, но тут его неумолимо стало затягивать в сон, как будто он маленькое дитя, укачиваемое мамкой в теплой и уютной люльке. На мгновение лишь приоткрыв глаза, Елисею удалось заметить, что-то странное позади мага, и он уже даже понял что это, и догадка его чуть было не повергла в шок, но тут глаза его словно налиые свинцом закрылись и он мгновенно уснул, сразу же забыв обо всем на свете. Он слышал лишь баюкающее бормотание зачаровывающего сознание голоса и чувствовал небывалое спокойствие и негу, шелест волн и глубину ночного неба, когда звезды миллиардами сияющих искр, плавно текут, куда-то вдаль, в бездну горизонта…

 

СУМКА

Проснулся Елисей у себя дома, в собственной кровати. Он встал и, как и обычно, как это и бывает каждое утро, отправился в ванну чистить зубы и принимать душ. Чувствовал он себя просто замечательно, или даже лучше сказать превосходно, что для него было крайне не естественно. Пока Елисей шел в ванну, его память потихонечку пробуждалась и уже в момент, когда он взглянул на себя, в столь привычное, треснутое в правом нижнем углу, зеркало над раковиной, картина его пребывания в салоне мага предстала перед ним в полном объеме. Правда, в первые секунды, Елисей, наивно полагал, что это лишь остатки ночного сновидения, но сон и реальность, как известно, вещи все-таки разные и за все свои тридцать девять лет Елисей еще ни разу их не путал. По крайней мере ему казалось, что не путал.

— «Но как же я попал домой?», — задал он себе немой вопрос, — «Уж что-что, но это бы я запомнил…».

Но, к сожалению именно этого он никак вспомнить не мог. Зато Елисей отчетливо помнил просьбу старика — сегодня в 17:35 у входа в кинотеатр «Нева» он должен будет встретиться с девушкой Настей, блондинкой лет двадцати и получить от нее темно-синюю сумку которую в четверг нужно будет передать человеку с пятнистой собакой на автовокзале в районе трех часов дня.

Эта информация, во всех деталях и подробностях, отпечаталась в памяти так же четко, как у какого-нибудь приговоренного преступника дата его казни.

Сегодня был вторник и значит, сумка будет больше суток находиться у Елисея. Что ни говори, а просьба странная. Да и человек, поручивший это дело тот еще фрукт. Елисей принялся, было сравнивать старика, с каким ни будь фруктом, но кроме сушеного инжира, так ничего ему в голову и не пришло. Самое удивительное, что у Нистратова даже и в мыслях не возникало простого, казалось бы вопроса — почему он, собственно, должен исполнять это поручение? Но в его голове сидела, застрявшей занозой, простая и все объясняющая аксиома: Надо — значит надо!

— Странное какое-то это дело, — сказал своему отражению Елисей Никанорович и, побрившись, пошел на кухню разогревать себе завтрак, оставленный заботливой женой. Дочери уже убежали в школу и Елисей был дома один. На работу идти ему было не нужно, так как на днях взят был двухнедельный отпуск, а нужно было чинить сломавшийся накануне сливной бачок, чем Елисей и занялся. Провозился он с чудом сантехнической мысли целый день, так толком ничего не починив. Бачек нагло тек, журча ручейком и раздражая без того расшатанные нервы Елисея. Он бросил свои невразумительные копошения внутри неподвластного ремонту устройства, помыл руки и отправился на встречу с загадочной блондинкой.

У кинотеатра, вопреки ожиданиям Елисея, народу было немного. Несколько влюбленных пар, молодой человек с цветами и бабка с тяжелыми авоськами пустых бутылок, хищно поджидающая добычу. Изредка к кассе подходили вечерние киноманы и, купив билет, удалялись в фойе. На часах было уже 36 минут шестого, а блондинки все не было.

— «Что-то в старике этом было жутко странное, — от скуки Елисей начал размышлять про себя, — Одежда что ли? А как он одет то был… Не помню ни чего… плащ или ряса какая…».

И тут вдруг Нистратова осенила, а скорее оглушила как взорвавшаяся над ухом петарда, догадка и не догадка даже, а четкое воспоминание. Елисея пробил холодный пот, и мурашки ужаса поползли по спине.

— Ну, точно, помню ведь… Господи боже, — со стороны Елисей напоминал умалишенного; выпученные горящие глаза, ничего и никого не замечающие перед собой, тревожные бормочущие губы, по которым барабанили трясущиеся в страхе пальцы, — Точно, точно перед тем как он меня усыпил… Сам же видел…

То, что вспомнил Елисей, было действительно жутко, перед тем самым моментом как он подчиняясь гипнозу уснул в комнате старика, он увидел невообразимое. И теперь холодея от страха вспомнил он, как из-под рясы мага, под мерное его бормотание, высовывался самый настоящий хвост, коричневатого цвета, с пушистой кисточкой на конце. Сейчас Елисею вспомнилось это настолько четко, что он бы даже, наверное, дай ему кто-нибудь лист бумаги и карандаш, смог бы этот хвост нарисовать, хоть и рисовать он никогда и не умел.

— Здравствуйте!

Елисей вздрогнул. Качающийся пред глазами хвост исчез, и место его заняло белее приятное видение. Перед испуганным Елисеем, предстала молодая, хорошенькая девушка с большой спортивной сумкой в руке.

— Я Анастейд.

— Кто? — не расслышал Нистратов.

— Настя. А вы, наверное, Елисей Никанорович? Мне полковник именно так вас и описал.

— Какой еще полковник, — опешил Елисей.

— Полковник Фэб, разве не он вас прислал? — удивилась блондинка.

Елисей все еще путаясь в мыслях о кошмарном хвосте, нервно пожал плечами и ответил:

— Не знаю, меня прислал старик… Маг… — и, помедлив добавил шепотом, наклонившись к девушке, — С хвостом!..

Елисей отстранился, подозрительно огляделся по сторонам, и вопросительно — заговорщицки посмотрел на блондинку.

— А-а, понятно, — сказала, улыбнувшись, Настя.

— Вот сумка, — она протянула ему, то за чем он собственно сюда и пришел, — а вот ключ, — она достала из кармана легкой куртки металлический треугольник с тремя округлыми отверстиями по краям, и сама положила его в ладонь Елисея.

— А ключ зачем? — удивился Елисей, разглядывая треугольник, — Меня про ключ не просили…

— А вы меня не помните? — спросила вдруг блондинка, пристально посмотрев Елисею в глаза.

Что ни говори, а девушка была очень симпатичная, настолько, что даже путаница мыслей не смогла Елисею помешать заметить это. Белокурая, голубоглазая, словно сошедшая с киноэкрана. Он смутился и ответил:

— Ну, в общем-то… Нет.

Девушка улыбнулась, словно только для самой себя и посмотрела на Нистратова, как ему показалось, с некоторой завистью.

— Берите, потом все поймете, — она развернулась и пошла в сторону автобусной остановки.

— Подождите Настя, — опомнился Елисей, — а кто же такой этот старик?

Она остановилась. С минуту девушка не оборачивалась, будто демонстрировала Елисею свою точеную фигурку, и только когда Нистратов оценил ее сполна, повернулась и таинственно произнесла:

— Полковник Фэб!

Затем Настя быстро добежала до остановки и запрыгнула в как раз подошедший автобус.

Сумка была довольно тяжелая, и поэтому, плюнув на то, что денег было мало и жалко, Елисей поймал машину и, договорившись с шофером, похожим на перекрашенного в шатена деда-мороза, за полтинник, поехал домой. Дома он спрятал сумку под кровать и отправился ужинать. Вся семья была в сборе. Жена Наталья Андреевна — заведующая детской поликлиники и две дочки Маша и Алена.

Маше недавно исполнилось тринадцать лет, она была веселым, добрым и жизнерадостным ребенком. Мечтательная и красивая Маша, грозила вырасти в настоящую головную боль многих и многих особей мужского пола. А в том, что поклонников у дочери будет невероятное количество, Нистратов не сомневался. Елисей в тайне очень гордился своим произведением, приписывая основную заслугу, почему-то, себе, а не супруге.

Алене было шестнадцать, она была уже вполне сформировавшейся девушкой, крутила непродолжительные романы с молодыми людьми и часто не ночевала дома, (оставаясь в гостях у подружки) — как она все время говорила доверчивым родителям. Училась она не важно, и в будущем мечтала стать знаменитой на весь мир певицей. Она даже выпросила у Папика (так она бесцеремонно называла родителя) шестиструнную гитару, и часами могла сидеть в своей комнате, бренча и скуля себе что-то под нос.

Елисей обеих дочек любил с безмерной отеческой нежностью и строгим родителем не был, поэтому в семье всегда царил мир и покой. Сам Елисей Никанорович детства своего не помнил. Когда ему исполнилось двенадцать лет, он попал в жуткую автомобильную катастрофу вместе со своими родителями. Произошло это летом на Кавказе в горах. Маленький Елисей с семьей отправился на экскурсию в автобусе, смотреть знаменитую пещеру, в которой якобы сразу после войны обнаружили останки летающей тарелки и труп пришельца. К несчастью в пещере маленький Елисей так и не побывал. На одном из крутых поворотов серпантина, автобус столкнулся с древним, взявшимся не понятно от куда, «Жигуленком». Тот вылетел из-за поворота на полной скорости и столкнулся с автобусов лоб в лоб. Погибли все пассажиры и в живых остался только Елисей. Все это ему рассказала его тетка Мария, которая и воспитала его как родная мать. Сам Елисей, пролежав в тяжелейшей коме 14 месяцев, придя в себя, не помнил ничего о своей прошлой жизни. Его случай называли уникальным и даже писали от этом в газете «Известия» на первой полосе. Вырезку из газеты Нистратов бережно хранил в картонной коробке из-под обуви на антресолях. Называлась статья «Родившийся в рубашке».

Наверное, факт полной амнезии и помог ему довольно спокойно пережить потерю самых дорогих на свете людей и стать полноценным гражданином. Конечно, Елисей тосковал по родителям, но как-то неопределенно, не по-настоящему. Он их совсем не помнил, словно и не было у него никогда мамы и папы. Явных отклонений, возможных вследствие столь серьезной травмы мозга, Елисей в себе никогда не замечал, не замечали и окружающие его люди, правда, все-таки некоторые странности иногда давали о себе знать, но на счет аварии Нистратов это не относил.

— Лисик ты слышал, — жена иногда ласково называла мужа Лисиком, — про это странное ограбление банка возле ВВЦ?

Если бы Елисей что-то и слышал, то, в ходе происходящих с ним событий последних двух дней, вряд ли бы вспомнил об этом. О газетном заголовке и небесном силуэте над крышами, виденными перед посещением салона мага, он забыл совершенно.

— Да как-то так, — невнятно промямлил Лисик, — А что?

— Как это что? — удивилась супруга — Очевидцы утверждают, что грабителями были трое каких то, то ли фокусников, то ли экстрасенсов… Вообщем один из них был в костюме холодильника, а другой выглядел как ангел…

— А третий с хвостом? — заинтересовался вдруг Елисей, уловив слово — экстрасенс, в реплике жены.

— Почему с хвостом? Без хвоста, третий просто в форме пожарника.

— И их поймали?

— В том то и дело что нет! — радостно сообщила жена.

— Мам, а почему один в костюме холодильника? — включилась в разговор младшая дочка Машенька.

— Да почему именно холодильник, а не тостер, например, — ехидно подхватила Алена.

— Не знаю… Если подумать то полная ерунда получается. Это же не удобно. Как от погони то убегать? — встала посреди кухни Наталья Андреевна, деловито уставив согнутые в локтях руки, кулаками в бока, — А вот в газете одной написали, что холодильник и Ангел были настоящими!

— Как это? — удивился Елисей.

— Да так! Ангел то ведь летал.

— Ну, это бред! — уверенно заявил Елисей, и сразу же, почему-то, вспомнил пронзительные глаза старика мага, — холодильник тоже, наверное, живой был?

— Вот бы нам такой холодильник! — мечтательно промурлыкала Машенька, облизывая йогурт с ложки.

Елисей, подозрительно посмотрел на дочь, и ничего не сказав, отправился в ванну. Спал он в эту ночь крепко, а под утро ему приснился, жуткий сон. Привиделось Елисею, будто у него в доме ожила вся бытовая техника — все чайники и часы, телевизоры и пылесосы. Да и сам дом стал вдруг живым. Он постоянно перемещался по городу, и внутри него все перемещалось в хаотической последовательности. Электроприборы давали Елисею немыслимые указания, заставляли исполнять его всю работу, которую, между прочим, они сами должны бы были исполнять и при помощи телепатической мысли внушали ему, что он ничтожество и лишь побочный продукт эволюции. Но, в конце концов, Елисей ухитрился спрятаться от обезумевшей техники в ванной, где он обнаружил, что у него ни с того ни с сего вырос хвост. Длинный коричневый с шерстяной кисточкой на конце. Совсем такой же, как у таинственного полковника-мага. Проснувшись, он долго лежал на кровати, глядя в потолок, вспоминая, почему-то, свои школьные годы.

На счет странностей Елисея, как раз можно было отнести его сны и происходящие в этих сновидениях события. Часто, например, ему снились люди, а чаще и не люди вовсе, а так — персонажи, с которыми в реальной жизни он никогда не встречался, но снились они ему с подозрительным постоянством. Всех их он знал по именам, помнил каждую черту и особенность характера, как будто во сне Елисей жил другой, параллельной жизнью, только вот законов своего «мира снов» Елисей категорически не понимал и от этого тайно страдал, считая себя немного не от мира сего. Даже объяснить смысл своего, хотя бы одного самого, казалось бы, безобидного сновидения Елисей внятно не мог.

Иногда сидя в компании за кружкой другой пивка, он с интересом выслушивал пересказы сновидений своих друзей, где события хоть и были чудными, но имели в своей основе вполне понятные человеческие эмоции и переживания. Одному снилось что жена изменяет с соседом, другому что чемодан, набитый деньгами нашел, третьему будто в море пенном с дельфинами плавает. А что мог рассказать Елисей? Как он с ИниПи Форгезо — получеловеком, полурадиоволной, облетает статический звукоряд гармонии мира? Или о том, как в помещении, чем-то сходным с увеличенной до исполинских размеров движущейся в капле воды амебы, он — Елисей, сам себя, осознавая толи разумным скальпелем, толи разрядом тока, получает неописуемое удовольствие от созерцания блеклого частотно-пульсирующего мерцания какой то подвижной структуры, являющейся к тому же им самим в данный момент?

Да и каким языком все это ему нужно было бы рассказывать? Какие то слова он «вытащил» из снов, что-то обозвал сам, как ему казалось, это можно было бы назвать. Но чаще всего ему снилось, как он общается со своими странными персонажами не то что бы даже на каком то языке, а вообще таким образом, что и объяснить это было бы, ну никак, не возможно. Сам же он понимал, о чем ведут речь персонажи его сновидений, на каком-то чувственном, необъяснимом уровне. А уж про ИниПи Форгезо, Елисей вообще стеснялся рассказать даже жене, потому что порой во сне виделось ему, будто он с этой необъяснимой научно личностью, сливается в одно целостное существо неопределенного пола и совершает не пойми что и неизвестно зачем. Правда бывали и другие сны у Нистратова. В этих снах он летал. Летал словно птица, неподвластный законам притяжения, свободный и дерзкий. И так натурально ощущались эти полеты, что и просыпаться не хотелось вовсе.

Поднявшись, Елисей поплелся на кухню и, не почистив зубы, принялся пить кофе. Он решил, было заняться сегодня снова починкой злополучного бачка, но вдруг вспомнил, что у него под кроватью лежит таинственная темно синяя сумка.

Вытащив из-под кровати, переданную ему блондинкой Настей поклажу, Елисей размышлял про себя так:

— «А почему, собственно, я вообще должен это хранить, передавать кому-то и еще черт знает что делать, а сам права не имею узнать, что в этой сумке храниться? Может там наркотики или оружие химическое? — Елисей подошел к окну и украдкой, из-за шторы, осмотрел улицу, — Вот я идиот. Попался на дешевый трюк… „Вы, что же меня не помните?“ — бла-бла-бла… а я и уши развесил. Загребут и упакуют на всю жизнь, вот будет то фокус… Фокусники блин, Чародеи хреновы! Ангелы у них банки грабят, холодильники по воздуху кружат!» — Елисей не на шутку рассердился.

— Как там она сказала? Потом все поймете? Ну-ну, уже понял! — теперь он бормотал свои причитания уже вслух, расхаживая по квартире — Это все одна банда! — выдал резюме Елисей, хотя кого конкретно он имел в виду, он и сам не смог бы объяснить. Он снова подошел к сумке и посмотрел теперь на нее, так словно это был возникший вдруг ниоткуда труп неизвестного.

— Ну, во-первых, никто мне не запрещал в нее заглядывать, — Елисей автоматически загнул мизинец правой руки, — во-вторых я имею право знать, что храниться у меня под кроватью! — безымянный палец загнулся вслед мизинцем, — А в третьих…

Но договорить он не успел. В этот самый момент в комнате зазвонил телефон. Звонок от чего-то был невыносимо назойливым и звонким, и Елисей, хоть и не желал этого, трубку все же снял.

— Да, — раздраженно спросил он.

— Нистратов? — спросил вкрадчивый мужской голос.

— Да, — осторожно проговорил Елисей.

— Поймите меня правильно, — начал торопливо объяснять незнакомец в трубке, — я желаю вам только добра, но это может изменить всю вашу жизнь кардинально, и потом, вы же должны понимать какая это ответственность?

— Подождите вы о чем? Кто это? — удивленный Елисей пытался вспомнить, чей бы это мог быть голос, — Вы ошиблись, наверное? Я…

— Не будьте ребенком, — оборвали его, — И вообще бросьте прикидываться! Или вы и впрямь не помните ничего?.. — удивленно спросил голос, — Лично я всегда был на вашей стороне, но после всех этих событий здесь все как на ножах! Вы же отчужденец, так что выкиньте все это из головы и забудьте…

Но тут в динамике заскрежетало, послышалась какая-то возня и связь оборвалась. Елисей, нервно бросил трубку, постоял с минуту, обдумывая услышанное и ничего толком не надумав, отправился на кухню курить.

— Утренник в сумасшедшем доме, честное слово! — он закурил, — Нет, это все определенно связанно!

Елисей снова прошел в комнату, где лежала сумка блондинки. Вполне обыкновенная спортивная сумка, правда, без надписей и лейблов знаменитых спортивных марок. Молния сверху и боковой карман. Для начала он решил проверить, содержимое кармана. Что-то необъяснимое останавливало его залезть внутрь сумки сразу, и он начал с малого. Там был конверт. Елисей достал его и внимательно осмотрел. Обычный почтовый конверт с маркой, на которой был изображен разноцветный воздушный шар, парящий в облаках. Необычное заключалось в другом. На конверте имелся фабричный оттиск. Типографским шрифт гласил:

Инструкция по вскрытию спортивной сумки темно синего/темно оранжевого цвета для Елисея Никаноровича Нистратова,

подотчетный номер ZZx2344 июль 22, 13:38 Москва

Елисей машинально посмотрел на часы и побледнел, было ровно 13:38, причем минутная стрелка встала на свою отметку именно в тот момент, когда Елисей на нее взглянул, месяц на дворе стоял июль, и насколько помнил Елисей, число тоже было указанно верно. Он, сухо сглотнул, судорожно вскрыл конверт и достал свернутый втрое листок. Нервный тик правого века снова дал о себе знать. Елисей торопливо потер глаз тыльной стороной пальца, развернул листок и прочитал:

ИНСТРУКЦИЯ

1. Открой сумку

Больше на листке ничего написано не было. Как во сне он отбросил немыслимую в своей глупости и в то же время убийственно загадочную инструкцию, сел на пол и расстегнул молнию.

В сумке находились два свертка — один большой, второй поменьше. Елисей распаковал тот, что был больше. Сначала он даже не понял что это, потрогав осторожно рукой белую мягкую поверхность, Елисей ощутил странное тепло. Он пригляделся. Это были два крыла, сантиметров семьдесят в длину, белоснежные, удивительно чистые, почти невесомые. Елисей взял одно и попытался его расправить. Легко и бесшумно крыло распахнулось и Елисея слегка обдало ветерком, и в дуновение это примешался совсем слабый, зыбкий запах, ни на что не похожий и в то же время удивительно знакомый. Так бывает иногда. Раз! И случайно пойманный, где-то ветром аромат еле коснется обоняния человека и он вдруг вспоминает или даже только силиться вспомнить свое, давно забытое потерянное ощущение чего-то важного, такого настоящего, значимого, такого необъяснимо знакомого, что кажется еще чуть-чуть и ты поймешь сразу все. Все что только может понять человек. Но память не возвращает в прошлое, и прозрения не возникает, а только отзывается гулкой тоской душа. И вдруг понимает человек, как изменился мир вокруг, как изменился он сам, как одинок он и ограничен, но длиться это, лишь доли секунд, слабая вспышка и уже через мгновение ни запаха, ни воспоминания нет, а есть только ощущение невосполнимой потери. Тоже произошло сейчас с Елисеем. Вспышка — воспоминание — пустота. Елисей аккуратно сложил крыло и положил перед собой. Почему-то он сразу понял, что это не крылья какой то птицы, или другого невиданного пернатого зверя.

— «Ангел — ограбивший банк», — первая четкая мысль появившаяся в его голове. Чем дольше Елисей смотрел на крылья, тем больше убеждался, что видит он их не в первый раз. Но где и когда приходилось ему созерцать это чудо, понять он не мог.

Он взял в руки второй сверток. Пакет был значительно тяжелее. Что-то твердое на ощупь. Почему-то Елисей представил себе кирпич, завернутый в плотную бумагу. Он решительно разорвал упаковку и вытащил черного цвета предмет, прямоугольной формы. Предмет был гладкий как стекло, и внешним видом никак не выдавал своего назначения, но на кирпич он действительно очень походил. Елисей повертел его в руках, поскреб ногтем, посмотрелся на свое идеально ровное отражение в черной зеркальной грани, и увидел там лицо унылое и растерянное как у проигравшего в лотерею неудачника.

Наскоро завернув крылья и непонятный предмет в упаковочную бумагу, Елисей сложил их обратно в сумку и задвинул ее под кровать. Он принялся ходить по квартире, с таким видом, будто только что по радио объявили о неминуемом конце света. Странное содержимое сумки разбудило в голове апокалипсические фантазии и трусливые подозрения, что он попал в жуткую историю, густо замешанную на религиозности и мистике. Елисей вспомнил телефонный звонок, предшествовавший его любопытству, и твердо уверился, что это вовсе не розыгрыш и не случайное совпадение. А еще он вспомнил хвост, всовывающийся из-за спины старика, изогнувшейся полусонной коброй.

— «Так ведь они знали! — вдруг с ужасом осознал Елисей, — Знали, что я вскрою сумку!».

Он побежал в комнату, увидел на полу конверт и схватил его. Зрачки его тряслись, как две вот-вот готовые сорваться сливы на ветру. Он увидел, что никакой надписи, касающейся его права открыть сумку, нет. На конверте не было вообще никакой надписи. Он был совершенно чист.

— Дела… — выдохнул он сипло.

Лицо его сделалось серым, как дорожный асфальт, на негнущихся ногах добрел он до кухни, вставил в губы сигарету и прикурил желтый фильтр. Вдохнув, зловонного дыма Елисей закашлялся, сплюнул в раковину и туда же зашвырнул испорченную сигарету. Нужно было что-то решать, и он решил никому не говорить о том, что с ним произошло, отнести сумку куда было велено, и этим самым разрешить загадку. Из головы не выходил только загадочный хвост, так и качающийся перед глазами живым, подрагивающим маятником. Сумку надо было передать в четверг, а сегодня была среда и Елисей не нашел ничего лучше, как пойти в спальню, открыть дверцу шкафа и между сиреневой наволочкой и желтой в цветочек простыней, отщипнуть от бюджетной заначки несколько купюр. А потом, одевшись, так быстро, будто на подъеме в армии, очутиться в ближайшем баре с бутылкой водки на столе, и порубленным дольками лимоном в треснутом блюдце.

Елисей решил напиться.

Задурманить сознание, как это делает большая часть населения страны, отчаявшаяся что-либо изменить в своей жизни. Он налил первую и, сморщившись выпил из пластмассового стаканчика, проглотив вдогонку попахивающей жженым сахаром жидкости, кислый желтый кружок.

Тут же он налил следующую и уже разомкнул было губы, дабы влить внутрь водку, как за его стол, совершенно без приглашения, присел незнакомец в сером пиджаке и уставился Елисею Никаноровичу прямо в рот, будто бы проверяя все ли зубы у того не месте. Однако Елисей, хоть и возмутился столь наглому взгляду, все-таки завершил начатое движение и наполнил себя второй порцией алкоголя. В этот раз закусывать он не стал, а тревожно посмотрев на незнакомца, глухо спросил.

— Чего?

Незнакомец, вскинул бровь, также легко как штангист приподнял бы годовалого щенка и удивленно осведомился.

— Водку пьете?

— Пью, — подтвердил Елисей, которому вопрос показался наглым и глупым, — Налить?

— Налейте, — согласился тот и как по волшебству извлек из внутреннего кармана пиджака, точно такой же пластиковый стаканчик как у Елисея. На вид непрошенному гостю было лет тридцать пять — сорок. Голубыми, пронзительными глазами, на которые спадала непослушная светлая челка, он словно пытливый экспериментатор наблюдал за Елисеем. Было в его взгляде что-то непростительно наглое, бесцеремонное.

Нистратов, глядя в упор на нахала, небрежно наполнил тому до краев, и с грохотом поставил бутылку на стол. Незнакомец взял свой стаканчик, неспешно поднес к губам и медленно выпил, аристократически отогнув мизинец на котором блеснул черным камнем красивый перстень. Нистратов, проследив как исчез его алкоголь во чреве, нисколько не отреагировавшего на дрянное поило человека, почему-то подумал что перстень на его пальце очень дорогой и в нем воспылало чувство несправедливости. Наглец носит такую роскошь, и осмеливается подсаживаться за чужой стол ради халявы. Впрочем, тут же Елисей подумал, что очень может статься, следующим платить будет как раз обладатель перстня, и напиток, возможно, будет более благородным.

— Неплохо! — заключил нежданный собутыльник, и будто прочитав мысли Елисея добавил, — Но позвольте и мне угостить вас?

Он поднял руку, приглашая официантку, и когда та подошла, заказал самый дорогой коньяк, что имелся в баре и закуски к нему. Елисей от таких действий опешил, вообразив себе, что мысли его как общедоступный журнал, может прочесть всякий, кому вздумается. Он насторожился, и старательно стал ни о чем не думать. Но это у него не получалось. И снова в голове всплыл отчего-то омерзительный хвост мага, торчащий из-под рясы, коричневым извивающимся жалом. Тем временем официантка принесла графин с золотистым содержимым, две рюмки, сверкающие перламутром, и тарелочку с миниатюрными тарталетками, начиненными красной икрой. Аккуратно выставив все это богатство на стол, она обольстительно улыбнулась и развернувшись, медленно поплыла сквозь сизую пелену табачного дыма к причалу бара, так что бы вся притягательность ее женских форм, обтянутых белой блузкой и сиреневой юбочкой, впечаталась расточительным клиентам в самую глубину.

— Ну а что вы, любезный, думаете по поводу самолета? — поинтересовался незнакомец, разливая коньяк в матовые, будто из дыма отлитые рюмочки.

— Самолет? — удивился Елисей, — Какой еще самолет?..

 

САМОЛЕТ

Боинг 737, авиакомпании «Сибирь», совершающий рейс Москва-Адлер, летел сквозь причудливые белоснежные облака, похожие на ландшафт Гранд-каньона, и напоминал зеленую, планирующую на негнущихся крыльях, гаванскую сигару. Облака неподвижно висели над размеченной квадратиками землей, сказочные, напоминающие то невиданных зверей, то невероятные города, то еще что-то необъяснимое. Из-за всех этих хитросплетений висящего в небе концентрированного пара, картина казалась фантастической и дико красивой. Иващенко, второй пилот рейса 1025, в который раз удивлялся, небывалому небесному пейзажу и, задавался вопросом, кто мог создать столь удивительный и прекрасный мир? Он имел в виду не только небо, но и всю землю в целом. Природу планеты и всех ее обитателей, всех тех поразительных, странных существ, что населяли моря и океаны, чудных птиц и экзотических зверей. В бога Иващенко не верил, но какой-то частью сознания понимал, что без вмешательства сил могущественных и высших, превосходящих человеческий разум несравнимо, создать все великолепие земное, было бы невозможно. Определенно не спроста в галактической пустоте, среди миллиардов звезд и планет, возникла столь гармоничная, красивая, густо заселенная разнообразной живностью жемчужина. А уж то, что некоторая живность, не просто обитает, а еще и мыслит, и мир под себя обустраивает, казалось Иващенко фактом, неопровержимо подтверждающим его теорию.

Теория его была такова:

Когда-то давно, миллионы лет назад, некая цивилизация, спасаясь от галактической катастрофы, выбрала убежищем своим Землю, лишь только потому, что та находилась на подходящем расстоянии от Солнца. Они-то и создали моря и реки, горы и озера, засеяли равнины, вырастили джунгли. И всю фауну на планету завезли тоже они. Шли столетия, галактические переселенцы плодились и умирали. Поколения сменяли друг друга а потом, конечно же, случилась катастрофа погубившая почти всех, а те кто выжил, с течением времени все начисто забыли о своих великих предках. Они расселились по всей земле, и возникла новая цивилизация, потерявшая большую часть всех своих знаний.

Люди, в понимании Иващенко были детьми звезд!

Кто в свою очередь создал ту, спасшуюся бегством цивилизацию второй пилот не знал, мало того даже не озадачивался таким вопросом. Однако в свою версию летчик верил до глубины души.

Божественное никак не вписывалось в теорию Иващенко. Он никак не мог сопоставить библейские трактаты о сотворении мира с реальностью жизни. Библия для него походила скорее на сказку, о вечном противоборстве добра со злом. Став пилотом, Степан Иващенко сам лично убедился, что на небесах царства божьего нет, а есть только атмосферные слои, воздушные ямы и низкая температура, абсолютно несопоставимая с условиями, при которых мог бы произрастать восславленный Библией райский сад. Минус шестьдесят и белые перья облаков, вот и все чем могло похвастаться небо на высоте десяти тысяч метров.

— Искупаться то успеем? — поинтересовался Степан у капитана, заранее зная, что ответ будет положительным.

— Успеем, — улыбнулся Константин Савельевич.

— Сейчас говорят море под двадцать восемь градусов.

— Да ну?

— Точно!

Константин Савельевич Пыжников, пятидесятилетний капитан, недавно успешно прошедший переподготовку в США на пилота Боинг 737, и теперь уверенно чувствовавший себя за штурвалом недавно закупленного одного из трех крылатых красавцев, посмотрел на второго пилота и хотел было сказать, что времени у них будет навалом, до самой ночи, что накупаются они будь здоров… Как вдруг увидел позади Иващенко, за стеклом бокового обзора нечто невероятное.

Он распахнул глаза, выкатив их двумя грецкими орехами из орбит и заикаясь, закивал на увиденное, будто пытался дотянуться носом до собственного лба. Иващенко испуганно обернулся и вся его теория о происхождении жизни на планете, рухнула в одночасье.

Слева по борту в сорока градусах от Боинга, разрывая облака, несся странный небольшой самолет. Сверху на блестящем крыле его стоял холодильник, возле которого, прижавшись спиной к дверце, сидел молодой парень, преспокойно попивая пиво, а рядом с самолетом, расправив белоснежные крылья, летел ангел. Температура за бортом, точно так же как и скорость, с которой он двигался, никак не предполагали такой парадоксальной картины.

Оба пилота, совершенно забыв, зачем они собственно находятся в небе, заворожено как два кролика перед коброй, уставились в окно. Казалось самолет с холодильником на крыле и сопровождающий их житель небес, не несутся на сумасшедшей высоте с бешенной скоростью, а спокойно парят среди облачных декораций подвешенные за страховочные тросы и их слегка обдувает вентилятор.

— Ты это видишь, — не поворачиваясь, спросил Иващенко.

— А ты? — капитан Боинга, похолодел, будто его со всех сторон обложили льдом.

— Вижу. Что делать будем?

— А что нам делать, — помолчав, ответил капитан, — ничего делать не будем, летим себе дальше.

— Главное что б журналюг в салоне не было! — испугался чего-то второй пилот, вращая зрачки вслед за пируэтом проделанным ангелом.

— А что такое? Почему? — удивился Константин Савельевич, представив вдруг как бы было замечательно так же точно летать на белоснежных крыльях, пронзая мокрые облака, и кувыркаясь резвиться высоко над грешной землей.

— Да ведь такое начнется! — запаниковал Иващенко, оттягивая крючковатым пальцем петлю галстука.

— Дурак ты совсем! — капитан скосил глаза на коллегу, рубашка которого намокла и прилипла к спине. Было похоже будто в него с силой кинули медузу, — Это ж наоборот… Чудо!.. Об этом всем рассказать нужно людям. Это ж ведь получается что…

— Да вы что? Нам же не поверят! — дернулся Степан.

— Поверят! — тут капитан вспомнил, что в его портфеле лежит, подаренный недавно супругой, японский цифровой фотоаппарат, он потянулся к металлической ручке кейса, и в тот самый момент когда пальцы его коснулись прохладного металла, ангел сопровождающий удивительный самолет, в один миг приблизился вплотную к лобовому стеклу Боинга. Тут случилось что-то необъяснимое. Турбины резко заглохли. Самолет вдруг остановился, без рывка и каких бы то ни было травматических последствий для людей, и завис в небе. Навалившаяся вдруг тишина, вогнала летчиков в ступор, и они оба сразу же ощутили желание вытащить из ушных раковин сухие ватные комки. Ангел застыл перед ошарашенными пилотами, и только что вошедшей в кабину стюардессой Светланой которая, выронив поднос с кофе, тонко пискнула мышонком и вслед за жестяной посудой рухнула на пол без чувств. Пилоты, будучи мужчинами привыкшими к опасности и испытаниям, остались в сознании, а посему увидели как от небесного создания, словно от накалившейся лампы во все стороны разлетелись серпантином лучи, затмив своим сиянием все. Смотреть на это стало нестерпимо, видимо из-за несовершенства человеческого зрения, обреченного не созерцать божественных чудес при жизни, а потому глаза летчиков рефлекторно зажмурились. Но и это не спасло от неистового света, их сузившиеся до размеров микрона зрачки, и оба как по команде впечатали в переносицы свои конечности, спасаясь от проникающего сквозь веки яростного огня. Через секунду Боинг 737 совершающий рейс 1025 Москва — Адлер, исчез с экрана радара.

Диспетчер Капиталистиков Ираклий, увидев погасший зелененький маячок, вскочил с кресла и нервно подпрыгнув, метнулся в штаб, маневрируя в воздухе хвостом-галстуком развивающимся сзади, от чего стал похож на красного летающего головастика.

— Рейс!.. Рейс десять!.. — запыхавшись, выкрикнул он, влетев в дверь руководителя полетов, — десять… двадцать пять!!!..

Руководитель, уже предчувствуя ужасное, оторвался от чтения статьи о конкурсе «Мисс Россия» где с блудливым удовольствием созерцал красоток в купальниках, на фоне сальных физиономий авторитетных спонсоров и менее авторитетных, но таких же сальных членов жюри. Он сделал страшные глаза и впечатал их в красного как купальник победительницы в номинации «Мисс Очарование» Капиталистикова.

— Что рейс десять двадцать пять? — прохрипел он.

— Исчез!!! — задыхаясь, объяснил диспетчер, дрожа влажными, дряблыми как разварившийся пельмень, губами, — Нет его тама… — затряс он пальцем куда-то в коридор.

Руководитель полетов, сию же секунду осознал, что день этот будет тяжелым и мучительным, и скорее всего трагичным. Что, не поедет он на рыбалку с друзьями, что не выпьет вдоволь водки, о чем мечтал всю неделю, что не попарится в баньке с краснощекой любовницей Галечкой, и уж тем более, не уснет у нее на груди, огромной как два свесившихся с неба дирижабля, вдали от супруги своей Катерины, на базе отдыха «Солнечное».

 

КОНЬЯК

— Вы что же не слышали? — наигранно изумился незнакомец, вытянувшись фонарем над столиком, — Намедни самолет исчез в небе. Об этом все газеты пишут.

— Как исчез? — растерялся Елисей, подумав — «Чего это он меня про самолет-то?».

— Летел, представляете, в небе и вдруг исчез! — собеседник хлопнул в ладоши, будто лишил жизни комара.

— Разбился может?

— Нет, что вы, — отмахнулся тип, хватая свою рюмку и глазами показывая Нистратову чтобы и тот следовал его примеру.

Елисей, поспешно ухватил хрустальный колпачок, и кивнув носом вверх, проглотил содержимое. По пищеводу горячо потекло, а на языке остался приятный тающий аромат.

— «Кто он такой?» — задумался Елисей и тут же получил ответ.

— Позвольте представиться Михаил Гелархан, — он протянул Елисею визитку, белой бумаги на которой золотым каллиграфическим шрифтом изображалось имя.

— «Грузин что ли?» — подумал Нистартов, разглядывая бумажный квадратик. Под именем мелким шрифтом проистекала надпись — специалист по связям и урегулированию.

— Нистратов Елисей, — ответно представился он.

Гелархан приветливо улыбнулся и глазами указал на наполненные вновь рюмочки. Когда он успел налить, Елисей не заметил. Он послушно взял свою и, чокнувшись звонким колокольчиком с новым знакомым, выпил, поморщившись, теперь уже от удовольствия. Елисей почувствовал как тело его будто после тяжелой физической работы, погрузилось в горячую ванну и блаженно разомлело. В голове уже не шумело, и окружающий гомон бара превратился в какой-то монотонный ненавязчивый мотив. Глаза Нистратова заблестели ночными цикадами, он откинулся на спинку стула, и вытянув из пачки сигарету закурил, пустив в потолок густую туманность.

— Так вот… — продолжил Михаил Гералхан, — самолет не разбился, не попал в руки террористов, а просто исчез с неба, — будто в доказательство своих слов, он извлек из кармана пиджака газету, сложенную книжечкой и протянул Нистратову, — читайте!

Елисей взял предложенную прессу, развернул и прочел на первой полосе:

Пассажиры пропавшего самолета перед смертью видели ангела.

От этого заголовка, по спине Елисея прошел озноб, будто под рубашкой проползла гремучая змея. Он нервно забегал глазами по строчкам, которые словно размытые водой с трудом фокусировались, и норовили расплыться в жидкую словесную кашицу.

— Он позвонил мне и сказал, что видит ангела летящего возле крыла! — гласила надпись у фотографии с изображенной на ней заплаканной теткой в цветастом платье. Тетка была женой одного из пассажиров пропавшего самолета. Она прижимала поленистые руки к груди, взирая на безжалостное небо распухшим лицом. На другой фотографии усатый и в очках гражданин, более всего похожий на нелепо загримированного под европейца китайского шпиона, утверждал, что его жена так же позвонила с мобильного телефона, перед самым исчезновением небесного судна и плача праведными слезами клялась, что видит божие создание, парящее в облаках за иллюминатором.

Тут же внизу шла еще одна сноска на показания старушки пенсионерки, к которой накануне катастрофы явился черт на кривых свиных ногах и с кочергой в когтистых уродливых лапах. И дыша на нее пеклом ада, предрек гибель самолета, торнадо в Мексике и вторжение марсиан. Но напрямую к статье это не относилось, а шло лишь как дополнительная устрашающая заметка. Старушка на фото выглядела так, будто пила водку с трех лет и ни разу не чистила зубы. А потому Елисей в старушечьи предзнаменования не поверил.

Но в ангела, которого видели пропавшие пассажиры, Елисей уверовал сразу. Он тут же вспомнил о крыльях лежащих сейчас под кроватью в его квартире, о разговоре в кругу семьи про ангела обчистившего банк, и с ужасом вдруг ощутил себя соучастником какого-то зловещего церковно-террористического заговора, целью которого является мистические грабежи и похищения самолетов с летящими в них людьми.

— Но при чем здесь я? — чуть не заныл, изрядно захмелевший Нистратов, оторвавшись от статьи. Он посмотрел в глаза собеседника и вдруг понял, что это вовсе никакой не Михаил Гелархан, специалист по связям и урегулированию, а следователь прокуратуры, вышедший на след Елисея и подозревающий его, в пособничестве ангелам, угнавшим самолет. Но тут же он понял, что думается ему всякая нелепость. Зачем ангелам самолет? Да и людей убивать им зачем? Ведь это же помощники господа, а следовательно добрые и праведные существа. Но зачем тогда ему передали крылья? И передал их кто? Старик с хвостом передал, а у ангелов хвосты не произрастают! Вся эта вереница мыслей пронеслась в голове Нистратова вихрем и в итоге смешалась в какую-то одну, совершенно неподвластную пониманию гипотезу.

— Да что вы! — расплылся в добродушной улыбке Гелархан, — У меня и в мыслях не было вас обвинять в чем-то. И почему собственно вас? — он хитро прищурился, — Я лишь имел смелость вас развлечь. Мне вот тоже одиноко, думаю, подсяду к хорошему человеку, угощу коньяком…

— Да-а? — подозрительно успокоился Елисей.

— Именно так! — новый знакомый в одно мгновенье наполнил рюмки, взял свою двумя пальчиками, и выпив отправил следом в рот тарталетку с блестящей рубиновыми камешками икрой.

Елисей, глядя на столь аппетитное зрелище, не удержался и проделал все в точности так же. Икра лопалась на языке, растекаясь солеными дразнящими каждый вкусовой рецептор лужицами и послушно стекала в пищевод аппетитнейшей струйкой. Нистратов ощутил в себе блаженство, он давно не ел икры, тем более за чужой счет, да еще под такой превосходный коньяк.

— «Откуда тут такой коньяк хороший?» — задумался Елисей, глядя на графин янтарный напиток в котором неминуемо энтропировал. По правде он был уверен, что подают тут исключительно дрянную водку, да паршивую закуску к ней.

— А вы откуда сами Михаил… эээ? — поинтересовался хмелеющий с каждой минутой Нистратов. Мысли о самолетах и ангелах оставили его, сменившись симпатией к щедрому на угощение незнакомцу.

— Можно без отчества, — благодушно разрешил тот.

Елисей кивнул, и пьяно улыбнулся.

— Я… ниоткуда конкретно — ответил он, посмотрев как-то сквозь Нистратова, будто тот был стеклянный, — проездом в Москве.

— По делу?

— Не без этого.

Елисей не знал, что спросить у нового своего знакомого, но очень хотел как-то проявить себя участием, потому как, начал чувствовать благодарность за угощение и в пьянеющей его душе разлилась любовь ко всему во вселенной.

— А что за профессия у вас? — он припомнил текст на визитке, — Что это «специалист по урегулированию»?

— Многопрофильная спецификация, — уклончиво ответствовал таинственный специалист, и снова Елисей увидел наполненную свою рюмку в своей же руке, тянущейся с ней к губам. Он выпил и проглотил непременную тарталетку, как сказочный кит корабль набитый сверкающими бриллиантами.

— А вы кем трудитесь? — в свою очередь поинтересовался Гелархан, посмотрев такими пронзительными, как рентген глазами, что Елисею вдруг показалось, будто ему и без того все про него известно.

— Я… эээ… — замялся он, выискивая запропастившиеся куда-то сигареты, — вообще в отпуске сейчас, а так работаю заместителем ведущего инженера полиграфического предприятия, — должность свою Елисей выговорил с трудом, несколько раз неприлично брызнув на стол микроскопическими капельками. Про себя он решил больше не пить, и тут же через секунду, снова вместил в нутро очередной горячий янтарный глоток. После чего закурил сигарету, отправив сознание плавать в многократно усиленном табачным дымом, море пьяного удовольствия.

— А как тут пиво у вас? Приличное? — абсолютно трезво улыбался приезжий Михаил, в тумане бара.

— Гадость, — прошипел Елисей, пригнувшись партизанским лазутчиком.

— Что ж, попробуем, — ничуть не испугавшись откровенной рецензии, ответствовал Гелархан. И уже через секунду на столе появились две длинные, как трубы котельной, кружки с пенными, высовывающимися из-за прозрачных бортиков, шапочками. Елисей хоть и был уже совершенно пьян, потянулся к одной сверкающей восхитительным желтым огнем, схватил ее как охотничий пес добычу и жадно влил внутрь. Почти всю. Такого свежего и вкусного пива Елисей еще в этом баре не пил. Он торжественно икнул, поднял тяжелые веки на своего собеседника, и придвинувшись так близко, насколько это было позволительно с его места, интимно зажурчал в ухо таинственному специалисту.

— Хвост у него! Понимаешь? Хвост! — он слегка отстранился, проверить понимает ли? И вероятно убедившись, придвинулся обратно, — Сумку мне дал, гад! На — говорит! Передай! А у самого хвост!..

Нистратов сделал ужасные глаза, как если бы увидел вылезающую из пивной кружки анаконду.

— Сумку? — заинтересовался многопрофильный Михаил, подливая разгоряченному Елисею Никаноровичу, коньяк.

— Си-и-нюю-ю!!! — пояснил тот, потянув участливого Гелархана за лацкан пиджака. Тот ловко освободился и вместо захваченной ткани вставил в пальцы Елисея наполненную коньяком емкость. Елисей посмотрел на нее, силясь понять что это, дыхнул в сторону и махом выпил, кисло съежившись как кирзовый сапог.

— Синюю? Как интересно… И где же она?

— Она? — удивился Нистратов, осмысливая вопрос, — Почем я знаю?.. — пьяно махнул он, нечаянно опрокинув свой пивной фужер на пол. Тот к удивлению не разбился, а перевернувшись в воздухе славненько встал на деревянном полу, будто поддерживаемый бережной рукой. Остатки пива даже не успели пролиться, — На автобусе укатила… Красивая жутко! Как ее… это… Антистрейд что-ли? — осоловело предположил он.

— Анастейд. Настя, — подсказал Михаил.

— Ага! — согласился Елисей, — Еще ключ дала!..

— Ключ? — оживился подозрительно трезвый специалист, — Какой ключ?

— Тсссс… — заговорщицки оглянулся по сторонам Нистаратов, — Ти-хо!!! — крикнул он.

Гелархан закивал понимающе, и мимикой подтвердил конфиденциальность.

— Тре-у-го-ль-ный!!! — выдавил как из тюбика Елисей.

Специалист посмотрел внимательно на Елисея, будто портной собирающийся шить ему костюм, приобнял дружески и в самое ухо ласково пропел чарующим тембром.

— А кому передать-то? Сумочку синюю-ю…???

Елисей, открыл было рот, издал звук вступительный и вдруг отпрянул, будто обжегся.

— А-а вам то что? — прищурившись, насторожился он.

— Мне? Да мне все равно. Интересуюсь просто, — растерялся специалист, потянувшись к фужеру, снова отчего-то полному, желая вероятно вместить пьянящий нектар в опустошенные матовые емкости.

Тут Елисей ясно увидел, что сам он беспросветно пьян, а собеседник его свеж и чист взглядом, будто и не пил вовсе. Лишь на щеках его обозначился легкий румянец, как у юной особы в объятиях кавалера.

— Шпион! — ткнул пальцем в подозрительного специалиста Нистратов, и вскочив попятился задом. Тут же он наткнулся на столик, где зазвенели бутылки и рюмки, и упал. И в этот самый момент в бар ворвалась растрепанная супруга Елисея, Наталья Андреевна. Увидев мужа, пьяного как свидетель на молодежной свадьбе, и уже почти ввязавшегося в драку с такими же пьяными, которым он порушил все без чего жизнь не жизнь, а болото. Она подлетела вихрем, и схватив его, как обгадившегося котенка за шкирку, вытащила из бара. Недавний собеседник Михаил Гелархан проводил супругов печальным взглядом, оставил на столе плату за заказ и молча покинул бар, где назревал неминуемый конфликт спровоцированный Нистратовым, между всеми совершенно посетителями.

 

ТЕЛЕЦЕНТР

— Скучно! Сколько уже тут торчим, — Василий лениво перевернулся на живот, и протянув руку вытащил из холодильника холодную банку газировки. Дверцу он не закрыл и холодильник, недовольно пробурлив внутренними жидкостями, хлопнул ей, так что в Василия полетели взбудораженные дуновением песчинки.

— Я тебя сейчас отключу на хрен! — вскочил обсыпанный, отплевываясь.

Холодильник, видя негодование молодого человека, поспешно прошуршал по песку в направлении домика. Еле протиснувшись в дверь, он встал у окна и, отражая солнечный луч начал играться сверкающим зайчиком, направляя его, на редких загорающих. В основном это были молоденькие длинноволосые мулатки, и только недавно прилетевшие к морю, а потому бледные по сравнению с ними москвички. Луч, посылаемый обтекаемым корпусом холодильника, от чего-то не просто скользил по стройным телам неощутимым пятном, а приятно щекотал красоткам кожу. Девушки звонко смеялись и игриво вертелись на песке, пытаясь спастись от шаловливого луча.

Тут в комнату влетел ангел, немного понаблюдал за резвым солнечным озорником, и свернув крылья дремотно потянулся.

— Скука, — сказало дитя небес, — надо что-то предпринять.

— Угу, — пробурчал «SAMSUNG», поймав одну рыженькую без верха купальника, которая принялась то убегать от настырного луча то гоняться за ним.

— Пожалуй, вернемся в Москву, там жизнь кипит.

— Угу, — подтвердил холодильник, которому северная столица была куда больше по душе. Здешний климат казался ему через чур изнурительным.

— Как хотите, — согласился Василий, бесшумно войдя в комнату. Он упал на диван и мечтательно зевнул, — только тогда надо придумать что-нибудь такое…

— Опять грабить банк? — загудел холодильник нервно.

Ангел подлетел к пузатому встревоженному чуду техники и ласково провел бледной рукой по его поверхности. Тут же в месте, где прошла ладонь небесного существа, нарисовались удивительной красоты узоры, а сам холодильник наполнился блаженством.

— Нет, зачем же? Придумаем что-нибудь новое. Мне многое не нравиться в этом мире, и это надо менять, — Василий улыбнулся.

— Может телевидение? — ангел застыл под потолком, нежась в струях солнца. В комнате летала мелкая почти невидимая пыль, это было похоже на искрящуюся звездами вселенную, пылинки двигались подгоняемые еле слышным ветерком, кружились вокруг друг друга, сплетаясь в причудливые рисунки, и застывали подолгу в пространстве, неподвластные притяжению земли.

— Когда возвращаемся? — Василий приподнялся на кровати, и посмотрел в окно на пляж. В волнах резвились юные купальщицы, бесстыдно голые и красивые, блестящие в лучах солнца и брызгах воды.

— Снова на самолете? — устало пробурлил SAMSUNG. Ему совсем не хотелось лететь.

Ангел взмахнул крыльями, засиял чистым ласковым светом и комната, как дымом наполнилась трепещущим эфиром, задрожала и лопнула струной. И тут же все трое оказались у останкинского телецентра, возле главного входа. Мимо странной компании проходили озадаченные своими проблемами люди и не заметившие даже, как троица появилась из воздуха. Те будто бы вышли из раскрывшейся невидимой двери.

— Идемте, — сказал ангел, сложив крылья за спиной. Они вошли в длинный холл и двинулись к проходной. Некоторые телевизионные работники, изумленно смотрели на бредущий за двумя странными субъектами холодильник. Впрочем, изумлены были далеко не все. Кто-то смотрел совершенно безразлично уже привыкнув к разного рода техническим чудесам и диковинным декорациям, повсеместно используемым в теле-индустрии, которые и не такое еще могут изображать. А кто-то вообще не смотрел ни на что, и был озабочен лишь собой, своей дражайшей персоной, не замечая ровным счетом ничего вокруг, даже в те судьбоносные моменты, когда непосредственно к нему обращалась жизненная обстановка.

— Так. Стоп молодые люди! Вы куда? К кому? — грозно прогнусавил хамоватого вида охранник, обласканный вниманием звезд экрана первой величины, а потому сам слегка зараженный вирусом звездной болезни. В высоких военных ботинках, затянутых шнурками, он походил на бройлерного цыпленка, готового к высадке на вражескую территорию. Серега, как его звали, год назад вернулся из армии и был устроен сердобольной матушкой стражем телецентра, чем гордился не меньше какого-нибудь аспиранта удачно защитившего докторскую. А потому, поимев такую невероятную жизненную удачу, других людей считал сплошь неудачниками и откровенно презирал. Причем всех. Кроме звезд экрана, конечно. Их он боготворил и втайне мечтал стать когда-нибудь таким же знаменитым и всеми любимым. Тем более что это было вполне осуществимо.

Однажды, один подвыпивший кинорежиссер, известный массой наиглупейших телефильмов о криминальных разборках бушующих в России, предложил Сереге роль бандита по кличке «Чмырь» в новом своем проекте. Режиссер уверял, что Серегин типаж, как нельзя лучше отражает архетип современного уголовного элемента. Что такое есть архетип, Серега не знал, но слово ему понравилось. Серьезное было слово, основательное. Охранник с нетерпением ждал начала съемок. Днями и ночами грезил своим звездным часом. Ожидания не проходили впустую, совсем недавно он случайно узнал у своих, более просвещенных в плане искусства знакомых, что существует такое понятие — «актерское мастерство», а потому решил в мастерстве этом поднатореть, дабы стать звездой настоящей. Он принялся втайне от всех учить наизусть стихи. С большим трудом, но зато намертво, было вызубрено аж два. Первое «Про бычка» Агнии Барто и второе «Про зайку» ее же. Стихи Сереге нравились. — «Жизненные!» — думал он про себя. Удручало одно, протрезвев обещавшийся режиссер ни в какую не узнавал будущую звезду своего фильма, и всякий раз проходя КПП старался на охранника не смотреть.

Это обстоятельство злило стража телецентра чрезвычайно!

Серега, загородив проход стремящимся проникнуть на охраняемый объект чужакам, повторил вопрос, — К кому, спрашиваю?

— Мы на съемки, — спокойно ответил Василий, улыбнувшись ласково.

— Пропуск есть?

— Нет.

— Тогда порошу в сторонку, клоуны. Не загораживайте проход! — охранник, чувствуя ореол власти над своей не слишком мозговитой микроцефалированной головушкой, оттеснил Василия, самодовольно ухмыльнувшись.

— Позвольте? — изумился Василий, — Да вы сами ведь клоун, — и посмотрел на охранника снизу вверх, глазами, в которых плясали смешливые огоньки, до помрачения рассудка ненавидимые Серегой.

Охранник, хотел было ухватить шутника за шиворот и встряхнуть как следует, он даже вытянул свою верхнюю конечность для этого, но тут увидел, что конечность его облачена не в привычную синюю форму, придающую уверенность трусоватому в обыденности характеру, а в красный рукав с ромбиками и желтые поролоновые перчатки. Серега повернулся к напарнику, и вопросительно посмотрел на того, будто спрашивая — «Че эта?», но ответа не получил.

Напарник, вытаращив глаза, смотрел на своего коллегу, и не узнавал его.

Зато узнавал он в образе, который принял необъяснимым образом его друг, циркового клоуна в рыжем парике. Он, чувствуя непростительное надругательство над охранной властью, подлетел к коллеге и, желая лишь помочь, ухватился за рыжую шевелюру, дернув резко. Но на удивление обоих стражей врат в царство телеэкранное, парик не сдернулся, а лишь утянул за собой перепуганную башку Сереги, причинив боль. Тогда напарник, схватил двумя короткими, толстыми как кабачки, пальцами красный круглый нос товарища и рванул его на себя. Но и нос не отлепился от физиономии, а лишь вызвал брызги слез и пронзительный крик ничего не понимающего охранника.

— Что это со мной?!! — завопил Серега, панически ощущая, как его только что дернули сначала за волосы, а потом еще больнее за распухший почему-то и почему-то лиловый нос. Плача он сам попытался освободиться от юмористического костюма и первым делом стал стягивать с рук поролоновые перчатки, но не смог, ощущая лишь, что пытается снять собственную кожу. Тут с ним случилась истерика и он, не глядя побежал куда-то, звеня бубенчиками на манжетах.

— Так мы пройдем? — поинтересовался Василий у второго стража, стоящего с разинутым ртом посреди прохода.

Тот, имея мозговых извилин на две поболее, чем у сбежавшего коллеги, и наблюдавший всю сцену от начала и до конца, противится не стал, а просто молча развернулся и тряся толстыми короткими ляжками побежал по кафельному полу прытким кабанчиком, юркнув в конце коридора за дверь. Троица визитеров спокойно прошла сквозь покинутый пост, села в лифт и вознеслась в нем на пятый этаж останкинского телецентра.

 

АВТОВОКЗАЛ

— Каждый кирпич в кладке сознания, есть вклад величайший, трудоемкий и веский! — провозглашал оратор, стоящий за трибуной. В зале народу была тьма. Кто-то мирно похрапывал, кто-то тайком распивал что-то витающее в воздухе портвейным запахом, кто-то внимательно и с интересом слушал. Елисей сидел далеко и из-за пелены дыма парящего над головами с трудом различал черты лица выступающего. Тот тем временем продолжал:

— Мы! Все мы! Являемся непосредственными созидателями! Зодчими и архитекторами в своем роде, и наша задача, объективно внедрять и быть непоколебимыми…

О чем шла речь, Елисей не понимал. Что это было за собрание и кто все эти люди сидящие вокруг, было для него загадкой. Однако он зачем-то поднялся и откашлявшись в кепку, что была зажата в его руке, крикнул в президиум, звонким голосом молодого активиста.

— А что прикажите делать с ангелами? И почему самолеты? Самолеты почему?..

Некоторые головы обернулись к Нистратову и, как показалось, посмотрели на него с укоризной. Оратор замолчав, поискал взглядом порвавшего его речь зрителя. Нашел и, вытянув указательный палец в его сторону, громовым голосом произнес:

— Такие как вы! Отчужденцы! Бросившие все на самотек, а сами одномоментно хранящие под кроватями крылья, эрозия в дружном сообществе настоящих создателей! А самолеты не вашего ума дело!!! Это в пятое управление, пожалуйста, к главному по аэрокатастрофам!!! Ишь нашелся фигляр-мокрица!!!

Зал тут же зааплодировал, послышались возгласы; «Даешь!!!», «Гнать таких в шею!!!», «Молодец Ихтианозаврыч!» — и еще много других смешавшихся в гремящую какофонию. Елисей пристыжено сел на место, уловив презрительные взгляды некоторых с соседних рядов, и опустил глаза. Тут он, к своему удивлению, увидел люк в полу, похожий на те, что ведут в городские коллекторные каналы. Тем временем оратор на трибуне, воодушевившись вербальной победой над опростоволосившимся наглецом-зрителем, под одобрительные взоры президиума продолжал:

— …и пока всякий, кто продолжает выбивать себе местечко поуютнее, да постатичнее, жуя, прямо скажем — борщи, вместо положенного корм-пайка, будет указывать нам, что да где!!! Так и будет все искривляться до безобразности!

— Верно!!! — слышалось из зала.

— Давай, дави их, клопов!!! — скандировали голоса.

Елисей открыл крышку люка и потихоньку начал влезать в него, будто поглощаемый творожной массой, медленно и плавно.

— … еще при Афинаренте семнадцатом, сталкивались мы с той же, будь она не ладна, чертовой фрустрацией!!! А теперь? При нынешнем-то стаблоцифрокране? Что же нам мешает?

— Что? — доносился гул зала до ушей Нистратова почти полностью всосанного веществом в люке.

— … а то! — продолжал надрывно оратор, — Эти проклятые отчужденцы, чертовы куклы! И я не побоюсь этого слова… пора, товарищи, завязывать! Завязывать пуповину эту!

Под бурные овации, поглотившие последние слова горячего оратора, голова Елисея окончательно скрылась в люке, и он вынырнул в среду которая до дрожи в коленях показалась ему знакомой.

Он потерял свое человеческое тело, обратившись в странную пульсирующую субстанцию, похожую на новогоднюю елку, обтянутую паутиной сверкающих лампочек. Елисей поплыл, вибрируя, по длинному коридору-кишке, отражающему его блеск как пластичное зеркало. Тут же был и ИниПи Форгезо — странное существо необъяснимое научно, он что-то сообщил Елисею и тот понял, что в главной системе произошел сбой, его нужно закрыть, закрыть срочно или все грозит обернуться катастрофой настолько ужасной, что от осознания всей глобальности ее, Елисей вскочил потный и встревоженный на своей кровати, с красными глазами и горлом сухим, будто наполненным, растертым до порошкообразной массы стеклом. Он проснулся.

Сон улетучивался с каждой секундой и по мере этого в голову вонзались металлические штыри. Похмелье было тяжелым. Сновидение опять было бредовым, как часто это бывало с Нистратовым, но что его так напугало во сне, спроси его кто-нибудь сейчас, он бы ни как не смог объяснить. Однако, хоть события сна почти мгновенно забылись, тревожное чувство осталось и свербело где-то в душе.

Елисей встал, и медленно, боясь расплескать собственный мозг, как тарелку с супом, побрел в ванную. Голова гудела толпой коммунистических сторонников возле ворот отдавшегося капиталистическому змию Кремля, а в глазах плыли мутные круги. Вставив зубную щетку в рот, Елисей медленно задвигал ей словно слепой, выпиливающий лобзиком контуры готических зданий. Мятная свежесть наполняла ротовую полость, и сознание Елисея как будто бы прояснилось от приятного, щекочущего небо аромата, он посмотрел на себя в зеркало и тут вдруг вспомнил, что сегодня, именно сегодня он должен передать сумку с божественными пернатыми принадлежностями человеку на автовокзале. Встреча была назначена на три часа. Он выскочил из ванной, с белым пенным ободком вокруг губ, и совершенно ничем не отличаясь от эпилептика кинулся в комнату где на стене висели часы. Было без двадцати три.

— «Сколько же я спал?» — подумал истерически Елисей. Он побежал обратно в ванную, ополоснул рот, умылся, попил из-под крана, тут же очутился в коридоре, оделся, выскочил из квартиры, добежал до лифта, взвизгнул опомнившись, ворвался ураганом обратно в свой дом, вытащил сумку из-под кровати и кубарем скатился с лестницы на улицу. Поймав такси, Елисей выкрикнул:

— Автовокзал!

И не дождавшись согласия владельца авто, влез в машину. Магическое слово — «Автовокзал», Нистратов выкрикнул так, что водитель даже побоялся поднять цену вдвое, что он, по правде говоря, делал всегда. Елисей во время движения, дышал вчерашним перегаром, совершенно поглотившем мятный аромат зубной пасты, дергался, как маньяк на электрическом стуле, и подгонял медлительного, бомбилу. В момент шофер довез Нистратова до указанного места, получил символическую плату за свой непосильный труд и, выдохнув облегченно, торопливо уехал.

Когда Елисей, захлопывал дверь желтого «жигуленка», часы на башне автовокзала показали ровно три. Нистратов огляделся по сторонам, как капитан корабля дальнего следования на командном мостике и увидел, что площадь кишит людьми, непрерывно куда-то движущимися, и только возле отдаленного фонарного столба стоит человек в длинном черном, совсем не летнем, плаще, а рядом с ним послушно сидит огромная, пятнистая как корова, собака. Елисей понял, что это именно тот, кто ему и нужен. Он собрался с духом, и пошел к человеку, огибая снующих туда-сюда, с сумками и тележками граждан, так и норовящих сбить его с ног. Нистратов мечтал поскорее избавиться от сумки и вычеркнуть из своей жизни всю эту историю с крыльями и ангелами. Похмельная голова жутко болела, в горле было сухо так, как может быть сухо пожалуй только в пустыне в самый знойный день. Щурясь на солнце Нистратов дошел наконец до столба и предстал перед загадочным неизвестным.

— Здравствуйте Елисей Никанорович, — встречающий его молодой человек, на вид лет тридцати оценивающе посмотрел на Нистратова, так будто он был когда-то его одноклассником и теперь спустя много лет встретился случайно. Лицо его было бледным с чертами слишком уж правильными. Он был довольно красив, но совсем не как смазливые юноши неопределенной ориентации, коих слишком много вертится отчего-то в телевизионных музыкальных передачах, а иначе. Трагически-отрешенно он был красив, и казался невероятно одиноким и печальным. Прозрачные голубые глаза с пушистыми ресницами излучали тепло и грусть. А еще Елисей почувствовал, как от молодого человека пахнуло чем-то свежим. — «Жасмин!» — догадался Нистратов, сам себе удивляясь что знает этот запах. Аромат был таким натуральным, что казалось это вовсе и не одеколон, а натуральный запах цветов, впитавшийся в саму его кожу. А может, так почуялось ему только с похмелья?

— Добрый день, — отозвался Нистратов, невольно пытаясь рассмотреть, нет ли и у этого под плащом хвоста.

— Меня зовут Эль Хай, — представился молодой человек, — а это Берг.

Голос Эль Хая, необыкновенно приятный, такой словно бархатом провели по щеке, и в тоже время мужественный, мог расположить к себе, пожалуй любого. Девушку так вообще свести запросто с ума. А вот пес…

Елисей посмотрел на Берга. Тот сидел, распахнув огромную пасть, из которой красным флагом свешивался мокрый язык. Породы Берг был непонятной, толи дог, толи помесь добермана с догом, толи отпрыск далматиницы согрешившей с волкодавом. Здоровый как черт! Казалось, взрослый пони с собачьей мордой сидел сейчас перед Нистратовым и смотрел на него, невероятными черными глазами, как у инопланетных пришельцев в голливудском кино.

— Очень приятно, — Елисей подумал, что от такой собачки, пожалуй, не убежит ни один злоумышленник. А еще он увидел что пес сидит рядом с хозяином совершенно без ошейника, а следовательно, если ему вдруг взбредет в голову попробовать Елисея, каков он на вкус, ничто его от такого желания не сдержит. Нистратов от мысли этой побледнел и внутренне задрожал. Хотя дрожь могла быть спровоцирована и похмельем, усугубляясь еще и летней жарой.

— Ну что ж, давайте сразу к делу, — тихо проговорил Эль Хай.

— Да, да, конечно! Вот… — Елисей протянул сумку.

Эль Хай как будто бы удивился. Пес наклонил свою морду, к сумке, понюхал и приподняв глаза посмотрел на Елисея тоскливо. Будто сопереживал его тяжелому посталкогольному состоянию.

— Да нет, сумка останется у вас Елисей Никанорович. Я лишь дам вам следующие инструкции. Он улыбнулся.

— Как? — испуганно-удивленно отпрянул Нистратов, — Почему у меня? Какие такие инструкции?

— Вы знаете подмосковный город Зеленоград? — будто бы и не расслышав Елисея, продолжил Эль Хай, — Это сорокпервый километр ленинградского шоссе…

— Я… — начал было Елисей.

— Так вот, поедете от «Речного вокзала» выйдете на повороте у поста ГИБДД и увидите курган с каменой стелой на вершине.

— Мне сказали… — заикнулся Елисей.

— Поднимитесь к стеле, найдете отверстие небольшое, похожее на щель. Воспользуетесь ключом. Ключ же у вас? — не слушая Нистратова продолжал Эль Хай.

— Эээ… ключ? — Елисей перестал нормально соображать.

— Так вот. Там…

— Подождите! — нервно вскрикнул обладатель сумки с крыльями и тут же боязливо взглянул на пса (не укусит ли), — Мне сказали, что я просто передам сумку и все! Зачем вы меня используете! Я не хочу-уу, — Нистратов вдруг заныл как ребенок и жалобно посмотрел в глаза огромной собаки, будто моля ее оставить его в покое.

— А зачем вы сумку вскрывали? — ехидно спросил Эль Хай, с такой интонацией будто видел как тот рассматривал порножурналы и тайно блаженствовал сам с собой.

— Я… мне… там написано было… — начал запинаясь оправдываться Нистратов.

— Да прекратите вы, в самом деле! Вам пива, наверное, надо выпить, а то плачете, как младенец! — не выдержал Эль, — Вы все поймете позже, — успокаивающе подбодрил, он совсем скисшего от такого поворота Елисея, — так вот, когда вы войдете…

И тут Елисей увидел что-то из ряда вон выходящее. Со всех сторон, из всех щелей, канализационных люков, дверей, из-под колес машин, и даже кажется из чемоданов некоторых граждан, как по команде начали появляться здоровенные серые крысы. В миг они заполнили всю площадь, подняв невероятную панику, женский визг и шум. Казалось, крысы со всей Москвы стеклись сюда шевелящейся мерзкой рекой. Эль Хай говорил еще что-то, но Елисей его уже не слышал. Крысы, тем временем, сверкая маленькими злобными глазками, устремились не на какой-нибудь рейсовый, автобус, отъезжающий в Крым или подмосковный лечебный санаторий, и не напали на, торгующие отвратительными на вкус чебуреками, узбекские палатки, а кинулись они все в сторону беседующих Елисея, молодого человека в плаще и вскочившего на все четыре лапы пса Берга.

Берг, оскалив пасть, вмиг стал похож на оборотня — зловещего и огромного, глаза его загорелись адским огнем, и он зарычал. Зарычал так, что у Елисея сердце сковал лед и оно рухнуло в пятки разбившись на тысячи мелких осколков.

Первую сотню атакующих крыс, пес разорвал в секунду играючи как ребенок обертку от конфеты. Но тварей это не остановило и они, грязной шевелящейся волной, накатывали еще и еще. Он рвал их отчаянно. Всюду брызгала кровь и ошметки мерзких грызунов летали в воздухе как рожденные пеклом ада бабочки. Елисей трясясь всем своим существом, побежал прочь от столба, прямо по телам взбесившейся подвальной нечисти. Он чувствовал, как хрустят крысиные тела под подошвами, как истерически визжат раздавленные твари, но его это не останавливало, а только наоборот усиливало омерзение и страх, придавая сил. Елисей, будто на крыльях взлетел над кишащей землей, приземлился на багажник чьей-то машины, в салоне которой заперлись ополоумевшие люди, вытаращенными от ужаса глазами наблюдающие невообразимое действо, и запрыгал, покидая площадь, с багажника на багажник, с крыши на крышу, уносясь все дальше от жуткой бойни. Опомнился Елисей только дома, куда примчался, сам не зная как. Сумка все еще была с ним, но тяжести пока бежал он не чувствовал. Почувствовал он ее только сейчас. Рука онемела, будто перетянутая жгутом, пальцы не слушались и никак не желали разжиматься. Он сам вырвал у себя сумку и закинул ее под ту же кровать. Дрожа в истерическом возбуждении, Нистратов побежал в ванную отмывать окровавленную обувь.

«Крысы эти, приговаривал про себя Елисей, судорожно смывая засохшие ошметки, — появились не случайно! Это же небывалое дело? Откуда их столько? Во что они меня впутывают? А пес этот… Берг. Он же сам дьявол! Но как он их рвал? А? Да… не иначе как оборотень!» — заключил Нистратов.

— Надо вина выпить! — сказал он, глядя на свое впалое, бледное лицо, отражающееся мутным пятном в запарившемся от горячей воды зеркале, — Или водки? — он попытался уловить желания своего организма и понял, что водки тому не требуется совершенно, — Нет… Вина!..

 

КРЫСА

Купив бутылку «Арбатского» красного Елисей вышел из магазина и встал в тени пыльных деревьев. Протолкнул, какой-то палочкой подобранной тут же, пробку внутрь, отчего та издала неприличный звук, и разом из горла выпил половину. После нервно закурил, все еще имея перед глазами картину вокзала заполненного миллионами крыс, и сквозь это жуткое батальное полотно, увидел, как к нему приближается сосед Семеныч, тоже явно злоупотребивший накануне. Хотя, что тут скрывать — трезвым Семеныча Нистратов не видел никогда.

— Здарова сосед! — обрадовался старик, предъявив на свет божий ряд зубов, в котором не хватало сразу нескольких снизу и двух передних сверху.

— Привет Семеныч!

— Винцо пьешь? — обрадовался сосед алкоголик еще больше, узрев заветную бутыль. Глазки его загорелись, ручки затряслись, а на плешивой маленькой головке резво взметнулись ввысь три волоска, будто антенны, уловившие винный запах.

— Угощайся, — Елисей протянул старику бутылку и тот, жадно ухватив ее, снял с древесного сучка дежурный пластиковый стаканчик. Налив полный он смакуя выпил, блаженно зажмурившись.

— Слыхал? — спросил старик, когда в животе его потеплело, — на вокзале-то, что было сегодня?

Свидетель кошмара неопределенно промолчал и сосед, решивший, что тому ничего не известно, авторитетно поведал.

— Там сегодня одна баба из Воронежа. Колдунья… рассыпала зелье какое-то, и со всех окрестностей повылазили крысы. Бешенные все, глаза горят! Обожрались этой дряни и словно ошалели. Трех человек загрызли насмерть, милиционеру одному откусили ценность главную, повалили Икарус с пассажирами и обгадили всю площадь! — Семеныч деловито замолчал, ожидая реакции на феерический анонс.

— Да? А потом? — подыграл Елисей.

— А потом на них собак напустили, секретных, спецназовских. Морды во! — Семеныч изобразил пьяный взмах, от которого чуть не упал, — Так они их всех пожрали в момент! Таких, говорят, собачек сейчас в Чечню отправляют, террористов ловить! Я их сам видел… Лошади! — он закивал сам себе, и с ужасом увидел, как Елисей глотает из неосмотрительно оставленной им на земле бутылки. Старик протянул стаканчик, жалобно сглотнув. Елисей налил тому остатки.

— Собаки эти помесь волка с овчаркой! — продолжил он поспешно выпив одним глотком, — Им еще колют чего-то, как курам американским, так они вырастают с лошадь! Лошади точно! — он как будто засомневался, уставившись в пространство блеклыми зрачками, — А может с лошадью помесь? Хрен его разберет…

— Так что, — перебил Елисей стариковские бредни, — крыс и правда всех уничтожили?

— Крыс? Крыс всех!.. — заверил Семеныч, выискивая что-то среди кустов, — Пожрали всех до одной! А вот она! — старик с неожиданной прытью нырнул в кустарник и так же ловко вынырнул, имея в руках заныканую ранее чекушку водки. С мастерством фокусника, одним пальцем он вскрыл бутыль и сотворил из одного стаканчика два.

— Эээ… — начал было Нистратов, но Семеныч уже налил в оба и протянул соседу, зловонную жидкость.

— На вот, — он достал из кармана застиранных брюк соленый огурец в целлофане и вручил Елисею как вымпел победителю олимпиады, — закуси! Фирменный посол. Мой! — похвастался он.

— «Да черт с ним со всем!» — подумал Елисей и беззвучно соприкоснувшись с соседской пластмассовостью, выпил, откусил мягкий теплый огурец, попахивающий то ли нафталином, толи еще какой дрянью. Он быстро прожевал его, боясь что теперь, после «фирменного посола» его точно стошнит. Но этого не произошло.

— Хороша! — похвалил сивуху старик, маневрируя антеннами на маленькой головке, — Ты Елисей Никанорыч как сам-то? Не видать тебя.

— А-а… — махнул Нистратов, чувствуя, что опьянение возвращается, а с ним в душу возвращается спокойствие и отрешенность от всех забот.

— Ну, брат, это ты зря! А дочки как, растут? Старшая твоя смотрю, красавица вымахала, вся в мать! — старик завистливо скосил на Елисея, размытый частым потреблением сивухи мутный глаз.

— Растут… — подтвердил Елисей получая новую порцию из чекушки, — куда им деваться, — тут он вспомнил что говорил ему Эль Хай, перед нападением тварей и понял что тот так и не успел, досказать что же ему делать дальше, — слышь Семеныч, а ты в Зеленограде был когда-нибудь?

— В Зеленограде? — старик задумался, пережевывая блеклые полосочки губ, — Был, — вспомнил он.

— Там, говорят, курган какой-то есть?

— Курган? Не, нету! — затрясся Семеныч в отрицательном жесте.

— Стела там на кургане говорят стоит?

— Стела? Стела есть! Стоит! — заверил он и причмокивая высосал из стаканчика водку, — «Три штыка» — так вроде называется, — прохрипел он.

— Так, так, — Елисей тоже выпил и вдруг решил, что завтра же поедет в Зеленоград, и проверит, что это все значит, что это за ключ и чего он открывает. Но прежде он решил зайти в салон мага с хвостом и все у него расспросить и про крыс, и про ангелов, и про собаку-оборотня, и особенно про хвост! В организме его появилась какая-то хмельная смелость, глаза загорелись и он, выхватив у старика чекушку, разлил оставшееся по стаканам. Тут же выпил сам, не дождавшись соседа, и смяв чужой, столь порой необходимый стаканчик, бросил его на землю, перед изумленным алкоголиком, который панически осознал что теряет собутыльника.

— Все Семеныч. Привет! — Елисей вышел из-под тени импровизированного летнего кафе и направился домой.

Дома Елисея встретила жена, которая посмотрев на него, глазами полными отвращения, горько усмехнулась и сказала чтоб дочерям он в таком виде не показывался. А сама подумала, что у мужа начался кризис средних лет, и что от безделья он спивается. Елисей прошел на кухню съел две холодные котлеты с белым хлебом, выпил стакан холодного, и кажется скисшего молока, и на цыпочках просочился в спальню, где и уснул тревожным пьяным сном.

В этот раз приснилось ему вот что. Елисей стоял на взлетном поле аэродрома, среди громоздких самолетов и явственно чувствовал, что находится он здесь абсолютно один. Никого из техников или летчиков на обозримом пространстве видно не было. В окнах здания аэропорта пустовали залы ожидания, замерли на пол пути подвижные трапы. Даже, кажется, ветер замер. Казалось будто само время, против всех законов логики встало, оборвав свой ход.

Елисей начал вертеться из стороны в сторону, силясь хоть кого-нибудь найти живого в этом сюрреалистическом мире, и тут панически осознал что как только взгляд его касается любого воздушного судна, оно лопаясь мыльным пузырем исчезает в неизвестность, не оставляя от себя ничего совершенно, даже металлических брызг. Взгляд Нистратова метался от одного самолета к другому и всякий раз они исчезали. Это происходило так быстро, что он даже не успевал, как следует рассмотреть очередного алюминиевого гиганта. Но и остановиться Елисей не мог. Это было похоже на цепную реакцию. Вскоре на поле не осталось ни одного самолета. Все они испарились, будто были лишь секундными голографическими иллюзиями. Елисей увидел как вдруг солнечный свет потускнел, будто яркость убавили, и подняв голову к небу, узрел жуткую картину. Из солнечного круга на синем безоблачном фоне, как из коллекторного люка высунулась голова крысы. Она смотрела, сверкая красными глазами, в самую душу Елисея и хищно ухмылялась. Ему сразу стало так страшно, так безысходно пусто, что весь мир представился ему вдруг, не огромной галактической бесконечностью, а лишь замкнутой сферой с дырочкой в которую откуда-то льется горячий свет, всеми воспринимаемый как солнечный и величественный, а это на самом деле всего лишь капля, отблеск света настоящего, случайно попавший в ничтожную дырочку, из мира действительного. Реального. И валяется эта сфера-псевдомир где-то на свалке того, настоящего и великого, а в нее заглядывает грязная злобная крыса.

Тут крыса, на несколько секунд, полностью затмив своим серым юрким телом льющиеся лучи, так что сразу стало вокруг непроглядно темно, просочилась огромной тушей и спрыгнула куда-то. Елисей закричал истошно и побежал, не глядя больше ни на что, спотыкаясь и разбивая себе колени. Так он и проснулся средь ночи, вскочив с диким воплем и разбудив этим жену, которая воззрившись на мужа определила коротко.

— Алкаш!

Елисей, истекая потом и трясясь, побежал в ванную и долго мочил голову холодной водой, пока остатки ужасного сновидения не испарились из головы окончательно. Больше он заснуть не смог, а только ворочался в полудреме до рассвета и стонал.

 

ЭЛЛАДА

— Так! Оставьте меня в покое, молодой человек!

— Но Эллада Станиславовна! — семенил за известной телеведущей, молодой начинающий только пробиваться в Москве сценарист, — Ну, ради бога! Молю!..

— У меня эфир через пять минут! — пренебрежительно отмахнулась от худощавого, чуть не плачущего юного архитектора душ, Эллада Станиславовна Вознесенская — телезвезда спешащая на эфир собственного ток-шоу.

Сама она давно забыла о том, как пятнадцать лет назад приехала в столицу из Харькова, и так же бегала за каждым, кто бы мог поучаствовать в ее судьбе, плача и умоляя помочь. Тогда она еще не была известной телеведущей Элладой Вознесенской, гламурной светской львицей с ровным, точеным хирургическим скальпелем носиком и пухлыми силиконовыми губками, а была она Фросей Петровной Малявкиной, глупой провинциалкой с картофельным шнобелем, маленькой грудью и огромным желанием прославиться. Фрося так бы и осталась никем и ничем, что в общем-то было бы справедливо, если бы удача, слава и почет являлись заслуженной наградой судьбы за талант и дарование. Но в этом мире, вероятно, все происходит подчиняясь иному закону. Будь на земле справедливость — самое большее на что смогла бы рассчитывать Фрося — это должность посудомойки при ресторане «Седьмое небо» расположенного в останкинской телебашне. Но Фросе повезло иначе, и иным талантом она проторила себе дорожку в счастье.

Заняв денег у всех, кого только она знала, Фрося обратилась к достижениям пластической хирургии и вышла из под наркоза почти красавицей. Правда от прежнего лица в ней не осталось ничего, и даже родная мать не признала бы в ней свое чадо, но Фросе Малявкиной того и нужно было.

Как только с лица сошла послеоперационная опухоль, Малявкина ворвалась юным ветром в жизнь одного известного и весьма авторитетного, престарелого режиссера — драматурга, опьянив его бурей любовных услад, кропотливо заштудированных долгими просмотрами порноклассики. Фрося умела все! Все абсолютно! И старый ловелас, кастинговавший на своем веку не мало актрис и даже иногда (бывало и такое) смазливеньких актеров, был неописуемо приятно удивлен таланту юной шансоньетки до глубины… впрочем, не об этом речь.

Естественно Малявкина стала его любовницей. Мастерство ее оказалось единственным действенным лекарством, облегчающим страдания старика, давно терзаемого болезнью простаты. Артистка Малявкина, хоть и не читала наизусть роли и стихи великих поэтов, но языком, все равно окрепла, натруживая, его бедный, еженощно. Режиссер-драматург, блаженствовал и протеже свою продвигал все выше. Все дальше и глубже. И в искусства мир и в пульсирующий болью сфинктер Фрося, по настоятельному его совету взяла себе псевдоним Эллада Станиславовна Вознесенская, что было, конечно же разумно, ибо с ее именем перспектив в мире шоу-бизнеса не открывалось никаких. Снялась в нескольких картинах с легкой подачи своего заслуженного в прошлом любовника, и так и пошла по верной, ведущей к успеху дорожке, работая своими силиконовыми припухлостями с каждым влиятельным, заслуженным и народным. В итоге Фрося добралась и прочно обосновалась в роли телеведущей различных ток-шоу и концертных программ. Ее знал и любил простой народ, боготворили начинающие карьеру молодые и целеустремленные. С телеэкранов она искрометно изливалась остроумием и метким сарказмом, предварительно заучив реплики дома, и вообще была в фаворе. Жизнь ее удалась.

— Так, всем здрасти! — произнесла Эллада, войдя в студию, но перед этим жестоко хлопнула дверью с надписью — Тихо! Прямой эфир! — у молодого человека перед носом.

— Эллада Станиславовна, Эллада Станиславовна, — затараторил помощник режиссера, бегая перед ней, как мелкая, назойливая собачонка, — у нас изменения в эфире. Тут должен был быть Бабаярский, но…

— Я знаю, кто должен был быть! — нервно огрызнулась телеведущая, подставляя лицо под пушистую кисточку гримерши.

— Но, он не приехал, — торопливо продолжил помощник, высовываясь из-за гримерши как подглядывающий в женской бане, — и вместо него трое… вернее двое. С холодильником!

— С чем? — Эллада раскрыла глаза так широко, как только могла. Впрочем, из-за пластической натянутости кожи это было абсолютно незаметно.

— Холодильник у них. Они с ним пришли.

— Кто они? Бизнесмены что ли? Кто их поставил в эфир?

Помощник закатил глаза к потолку, объясняя что приглашенных проангажировали на самом высоком уровне.

— Так-к… — задумалась телезвезда, — А о чем говорить с ними? — она растерялась, абсолютно не чувствуя в себе сил вести передачу спонтанно.

— Вот, — затрепетал помощник, — вот вопросики.

Эллада приняла из рук вертлявого молодого человека карточки. Тут над входом зажглась красная лампочка, означающая, что эфир вот-вот начнется. Вознесенская посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась пластмассово и выскользнула в студию. Прожектора освещали просторный зал, где стояли диванчики для гостей, сверху горело табло отсчитывающее время до начала передачи. Студия, как всегда была полна людьми, почитающими за счастье быть участниками столь великого действа, как ток-шоу Эллады Вознесенской «Вечера с Элладой». Лица их сверкали счастьем. Сотнями глаз они как бандерлоги пожирали своего кумира в сиреневом костюмчике на высоких каблуках.

Эллада окинула аудиторию привычным, полным любви ко всякому зрителю, натренированным взглядом, нежно взяла в руки свой микрофон, который почему-то всегда напоминал ей нечто другое, а именно то, что ей обычно так же нежно приходилось брать в ручки и подносить к лицу, сидя на корточках возле, своего заслуженного, и приблизила его к пухлым, блестящим помадой, губам.

Тут табло отсчитало положенные секунды, и в мониторах раздался голос режиссера, требовательный и звонкий как разбившееся блюдце.

— Внимание! Эфир!

На табло загорелась надпись «Аплодисменты», и под музыку, ставшею гимном для многих телезрителей, Эллада улыбаясь вышла в свет софитов. Зрители как дрессированные пингвины, загипнотизировано глядя на табло, хлопали ручками-ластами, и Эллада, купаясь в этом плеске и получая почти сексуальное удовольствие, начала:

— Добрый день! Добрый день! Дорогие мои! — рот ее растянулся невероятно, будто она хотела вставить в него салатницу, — И снова с вами передача «Вечера с Элладой» и я, ее ведущая Эллада Вознесенская!

Зал взревел. Казалось что рукоплесканию не будет предела, было похоже что сотни мамаш шлепают своих нашкодивших младенцев по розовым попкам и никак не могут остановиться. Глаза аудитории горели, звучала музыка и режиссер в ухе Эллады, через невидимый наушник давал ей последние указания. Тут табло померкло, и надпись сменилась словом — «Тишина». Сразу все оборвалось, будто в зале сидели не живые люди, а имитирующие их послушные механизмы.

— Итак, уважаемые телезрители и гости студии, мы снова вместе. За окном у нас лето, пора отпусков, и как никогда актуален вопрос, где провести свой отпуск с комфортом для души и пользой для здоровья, — все это она читала с экрана монитора установленного возле камеры в которую, Эллада игриво сверкая голубыми контактными линзами произносила текст, — Именно об этом, дорогие мои мы и будем сегодня говорить! А помогут нам в этом наши эксперты. Итак, встречаем…

Зал послушный мигнувшему табло зааплодировал. Снова раздалась музыка и Эллада продолжила, вглядываясь в карточку, полученную от помощника:

— Гости нашей студии… — Эллада читала текст залихватски интригующе, не особенно задумываясь над смыслом написанного, что впрочем не было для нее в новинку, — бездельник и мечтатель, нигде не работающий но нисколько не жалеющий об этом, простой парень Василий!

Зал всплеснулся, и под бурные овации к дивану вышел и сел в него, угрюмый гражданин, в красной кепочке с бутылкой пива в руках.

— А так же его ангел хранитель, создание высших сфер, белокрылое дитя небес! — под аплодисменты ангел вплыл в студию, и нежно улыбаясь, присел на диванчик слева от Василия. Его как будто окружал зыбкий светящийся ореол, но настолько неуловимый, что почти никто этого не заметил, — а также, вечно следующий за ними, добрый и впечатлительный… — Эллада сделала паузу, в точности такую, какая была обозначена в карточке, — невероятный холодильник «SAMSUNG»!

Под изумленные аплодисменты публики в студию лениво протиснулся холодильник, и прошелся, покачиваясь к дивану, таща за собой как хвост, шнур электросети. Он подошел к дивану и, оттолкнувшись неведомо чем от пола, завалился на кожаную, мягкую мебель.

Эллада заморгала часто-часто, как стробоскоп, глупо улыбнулась и уставилась на гостей не зная, что делать дальше. В зале послышались перешептывания и удивленные смешки. Эллада полистала карточки но никаких подсказок не обнаружила, все они были пустыми. Режиссер в наушнике молчал и Вознесенская, вдруг вспомнив, с чего обычно начинается встреча гостей, торжественно произнесла:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответил Василий. Ангел слегка поклонился, а холодильник приоткрыв дверцу приветственно мигнул лампочкой изнутри.

— Итак, пора отпусков, — взяла Эллада инициативу в свои руки, — а как вы Василий проводите свой отпуск? Я думаю, всем очень интересно будет это узнать, — она повернулась к зрителям, которые непременно захлопали.

— Я люблю море, — чистосердечно признался Василий, глотнув пива и блаженно облокотившись на спинку мягкого кожаного дивана, вытянул скрещенные ноги.

— Да, море это чудесно!.. — согласилась Эллада, вспомнив фразу из какой-то прошлой передачи, — А вы? — обратилась она к ангелу.

— Я пребываю в вечной неге и любви, — ответствовало белокрылое создание, — а потому, не утруждаюсь и отдыхать мне ни к чему. Все что я делаю, приносит благость мне и моему отцу-создателю.

Эллада кивнула и повернувшись к холодильнику открыла было пухлый рот, но тут из чрева бытового прибора донеслось гулко:

— Мне по душе стоять в тени, у розетки, и что б журчало внутри.

Вознесенская скривилась в пластмассовой улыбке и, обернувшись к камерам, нашла приятную перемену в экране монитора с подсказками. Тот теперь радостно мерцал следующим вопросом.

— А скажите, пожалуйста, — прочитала Эллада, — до каких пор бездари и проходимцы будут довольствоваться незаслуженными благами, а те кто по-настоящему достоин признания и любви, прозябать в бесславии?

Эллада, слегка выпятив нижнюю губу, состроила глубокомысленную гримасу, и у всех кто сидел за экранами телеприемников, и капли сомнения не возникло, что вопрос выстрадан, пережит и прочувствован ей самой глубоко.

— До тех пор, дорогая, пока всякие Фроси Малявкины нелепые, глупые и амбициозные дуры, будут пудрить с экранов телевизоров мозги обществу, послушно хлопающему в ладоши по сигналу сверкающего табло, — ответил Василий и утонул в новой волне бушующих аплодисментов.

Эллада Вознесенская, услышав свое, совсем почти забытое имя, из уст гостя удивилась и насторожилась, и если бы кто-то из зрителей был более внимательным, он наверное смог бы даже уловить сверкнувшую в ее глазах искорку интеллекта, которая впрочем тут же погасла, в мерцании монитора озарившегося новым вопросом.

— Но что в связи с этим мы можем изменить? — прочла Эллада и улыбнулась, все еще пытаясь осознать, куда запропастился режиссер в наушнике, и почему в программе фигурирует ее, тщательно скрываемое ото всех, настоящее имя.

— Я полагаю, — включился в разговор, задремавший было «SAMSUNG», — мера должна быть радикальной и жесткой. Он встал, так же неведомо, как и присел, и покатился по периметру студии, сияя в лучах софитов, как айсберг в мерцании северных звезд. Подъехав к большому экрану, который с самого начала передачи однообразно показывал заставку Ток-Шоу «Вечера с Элладой», холодильник дотронулся до него и экран на секунду померк, а затем включился и все увидели на нем знакомый силуэт останкинской башни, что находилась прямо напротив телецентра.

— Да, именно, — поддержал Василий, кивнув красным козырьком, — мы можем изменить, на данном этапе только эту башню.

Эллада с интересом наблюдала за происходящим, рот ее открылся сам собой и микрофон, балансируя возле пухлых губ, теперь как никогда напоминал что-то непристойное.

— Приступим? — спросил ангел, вспорхнув с дивана, чем вызвал всеобщий синхронный шумный вздох. Он подлетел к экрану и улыбаясь чисто и чудесно, завис над ним слегка помахивая крыльями…

 

ЛАТУНЬ

Утром Елисей дождался, пока все домашние уйдут. Только тогда он встал. Приготовил себе омлет и съел его через силу, в прикуску с сочным похожим на карликовую тыкву помидором. Заварив чай, он сел на кухне слушая как течет сломанный сливной бачек в уборной и попытался, перебирая события последних дней в голове словно колоду карт, придти к какому либо умозаключению, способному расставить по полочкам весь абсурд происходящий с ним непосредственно и с окружающим его миром в частности. События, и Елисей это признавал безапелляционно, все до одного были из ряда вон, и в голове ничего не складывалось, а только гудело и перемешивалось хаотично.

— «Сначала хвост, — думал Елисей, уставившись в одну точку, — потом крылья, потом крысы! Да что же это такое? Что все это значит?» — думать было тяжело, и он решил развеять себя просмотром какой-нибудь передачи.

Телевизор не работал. Точнее сам телеприемник послушно включился и замерцал, но замерцал он черно-белыми помехами, которые жутко шумели и еще сильнее давили на мозг, отравленный сивушными маслами. Елисей пощелкал пультом по всем каналам и убедился, что нет ни одного. Он выключил бесполезное чудо технической мысли и решился довести задуманное вчера до конца. Во-первых нужно было посетить салон мага, которого блондинка Настя назвала полковником Фэбом и узнать наконец в какую историю его ввязали, во-вторых… ну а что во-вторых станет понятно из беседы с пресловутым хвостатым стариком. Елисей оделся, взял сумку с крыльями и решительно вышел из квартиры.

Точного адреса Нистратов не помнил, но визуально узнал бы из сотни улиц ту, на которой находился салон, с посещения коего в его жизни началась чертовщина. Он отчетливо помнил, что салон находился где-то в районе станции метро «Белорусская». Доехав до кольцевой Елисей по подземному переходу перешел на радиальную зеленую ветку и вышел на улицу. Прошел под мостом и, отправился тем же маршрутом, что несколько дней назад. Он двинулся по улице Грузинский вал, шагая отважно, как победитель по поверженной территории. Миновав газетный киоск Елисей, как и в тот первый раз наткнулся взглядом на странный газетный заголовок в печатной палатке. Прочитав шапку первой попавшейся газеты, Елисей поморщился, но принюхавшись к московскому воздуху и впрямь ощутил странный тошнотворный запашок. Заголовок, снова был бредовым, даже еще более чем тот прошлый про ограбление. Однако верить в столь нелепую публикацию Нистратов не осмелился.

Решив что газетчики вконец сдурели и пишут черт знает что, он повернул за угол, и всматриваясь сосредоточенными щелочками глаз в висящие повсюду вывески и рекламы, начал читать каждую. У одного из домов внимание его было вознаграждено, но не сполна. То есть он, безошибочно узнал дверь с массивной ручкой, ведущую в темную комнату с портретом старца и черепом тридцатидевятилетнего строителя неудачника, но вот вывески, рекламирующей магический салон, над ней не было, вместо нее висела небольшая табличка с надписью:

ООО «ЛАТУНЬ»

Елисей остановился перед загадочной дверью в нерешительности.

— «Может я напутал чего?» — подумал он растерянно, но оглядевшись точно уверился что пришел именно туда, где с него снял сглаз хвостатый полковник. Он, с отвагой достойной бойца кидающегося грудью на вражеский танк, схватился за ручку и потянул дверь на себя. Войдя, Елисей понял, что точно ошибся. Интерьер был абсолютно другим.

Во-первых не было черепа. Вместо него из-за конторки, высовывалась чернявая женская головка, которая смотрела на Елисея вопросительно и оценивающе, во-вторых на стене вместо портрета старика в рясе, висела полуголая девица, распутно поглядывая на Нистратова голубыми глазками, а вокруг нее по кругу плясали столбики календарных цифр, а в-третьих…

— Вы к шефу? — пискляво спросила женская головка.

— Я… я, пожалуй, оши…

— Пусть входит! Донеся из-за полуприоткрытой двери раскатистый бас, — я его уже второй час жду!

— Проходите, — пискнула секретарша, и безразлично отвернувшись от посетителя, уставилась в монитор компьютера.

Елисей, сам не понимая зачем, послушно подошел к двери и прочел на ней, вздрогнув:

Иван Афанасьевич Берг

гендиректор

— «Берг??? Снова Берг! — закрутилось в голове Нистратова, — Как пес с вокзала!»

Он аккуратно приоткрыл дверь кабинета и вошел. Кабинет был пуст. Возле окна стоял громоздкий коричневый стол, на котором хаотически были разбросаны бумаги и папки. В пепельнице дымилась толстая сигара с красным кольцом. Но в кресле за столом, никого не было, оно лишь слабо покачивалось, будто фанерный плакат на ветру. Елисей осмотрелся по сторонам, обозревая типичные кабинетные стеллажи и натюрморты, часы и сувенирные фигурки на полках. Тут он услышал какое-то копошение и метнул взгляд на звук. Он увидел, как из-под стола медленно высовывается черная шапка волос, густая как папаха Буденного, следом за ней вырастают два коричневых изумленных глаза продолжающиеся красным крупнокалиберным носом, посаженным на густые усы. Голова уставилась на Елисея и моргнула. Следом вылезли покатые плечи, короткие ручки и круглый живот, в котором, должно быть, могли бы преспокойно обитать как минимум три готовых вот-вот родиться младенца, принадлежи он дородной бабе на сносях. Но живот, судя по усам, принадлежал мужской особи. Вся эта конструкция села в кресло, деловито оглядела посетителя, шевеля густой растительностью, будто сказочный таракан, и откуда-то изнутри невероятного тела прогремел ехидный вопрос:

— Что ж вы, дорогой мой? Жду вас весь день!

— Меня? — опешил Елисей, в ушах которого загудело медным тазом.

— Вы во сколько должны были быть? — возмутился усатый толстяк.

— Эээ…

— Так вот, уважаемый, мне все известно! — усы замерли и ощетинились ежом в сторону Елисея.

— «Что? Что ему известно?» — запаниковал Нистратов, попятившись к двери.

— Стоять! — грянул толстяк, будто по цистерне ударили молотом, — Вы три дня занимались черти чем, хотя должны были еще двадцатого предоставить полный отчет!

Нистратов виновато опустил глаза в пол.

— Где? Где я вас спрашиваю шестнадцатидюймовые трубы?

Елисей встрепенулся.

— Где кирпич?

— Кирпич? Да при чем здесь… — Нистратов не успел закончить оправдательную речь, потому что толстяк вдруг неожиданно резво вскочил, задев животом стол, от чего тот жалобно проскрипел по полу.

— Вы Сухоплизников дармоед и сволочь! — рявкнул он, сверкнув глазами.

— Я не…

— Да еще и вор к тому же! — из-под усов импульсивно брызнуло.

— Я не Сухоплизников! — завизжал Еслисей, понимая, что терпит оскорбления незаслуженно, а от того крик его вышел убедительным крайне. Толстяк опешил и заглох на полуслове.

— А кто же вы? — удивился усатый скандалист, округлив глаза.

— Нистратов! — завизжал раскрасневшийся Елисей.

Толстяк тут же кинулся в ворох бумаг на столе и начал, судорожно перебирая листки, короткими лапками, бормотать себе под нос что-то тревожно-рассеяное.

— Та-ак… — обрадовался он, выщипнув один из синей клеенчатой папки, — вот он вы голубчик! Так вы же еще хуже этого подлеца! — копошась глазами в бумажном документе заключил толстяк.

— Кто? Я?

— Третий месяц не сдан объект! — тыча в Елисея листком, продолжал грозный усач, — Гидроизоляция списана! А куда? Где расходники?

— Вы извините… — начал Елисей понимая, что снова попал в казус, вероятно совпав с кем-то фамилией.

— Извините? — взорвался усатый тиран и треснул по столу кулаком, так что карандаши и авторучки дружно подпрыгнули ввысь и брякнулись с дребезжанием обратно, — Я тебя, воровская ты рожа, под суд отдам! Это ж сколько змей я пригрел на груди? Каждый так и норовит себе чужое присовокупить! — он испепеляюще прожег Елисея колючими глазками, в которых плясало сумасшествие.

— Да не тот я! — закричал Нистратов, в бессилии бросив на пол сумку, — Не я это! Бешенный ты черт!

— Что? — удивился толстяк и снова уткнулся носом в бумагу, — Как не тот? Вот же написано: Кузьма Эльдарович Нистратов, прораб…

— Елисей я! Елисей! Ни-ка-но-ро-вич!.. Я совсем по другому вопросу!

— По другому? — толстяк в момент скис, будто его окатили из ведра, — А по какому?

Елисей, дрожа губами, уставился на своего обидчика и с минуту вспоминал, зачем он пришел. Вдруг сознание его прояснилось, и Нистратов выпалил:

— Тут раньше салон был магический! Где он сейчас?

Толстяк непонимающе посмотрел на посетителя в котором дважды признал своего работника и дважды же ошибся. Покрутил кучерявой головой, будто башней подбитого танка, и ответил раздраженно:

— Никакого салона я не знаю. Где это тут он был?

— Да вот прямо здесь! — Елисей указал на пол.

Толстяк проследил жест посетителя, посмотрел на Нистратова, потом задумался минутно и словно опомнившись, загудел пароходом.

— Зина! Ты кого это ко мне впустила?

Из приемной в кабинет тут же примчалась секретарша Зина. Она проскочила мимо Нистратова, развернулась к нему и затрещала истерически:

— Вы по какому вопросу товарищ? Вам чего нужно, — она наступала писклявая и решительная, а Елисей, подняв поспешно сумку, отступал, — Вам же сказано прием по записи. Вы что не видите, что человека от дел отвлекаете?

Елисей посмотрел на толстяка, но тот уже как будто забыл о его присутствии, он сидел в кресле и рылся в бумагах, дымя сигарой и бормоча что-то. Секретарша, похожая на мелкую надоедливую болонку, вытолкнула Нистратова из кабинета, закрыв за собой дверь и не на минуту не прекращая верещать, указала на выход.

— Приходите в понедельник, Иван Афанасьевич очень занят, у него двадцать объектов! А вы все чуть что к нему!

— Да не нужен мне ваш Иван Афанасьевич, — отмахнулся Елисей, — вы мне скажите, куда старик делся?

— Какой еще старик?

— Полковник! Салон у него тут был, снятие порчи, гадание…

Чернявая секретарша, посмотрела на Нистратова брезгливо.

— Что вы несете? Какой салон? Это наш офис! Идите-ка, а то я милицию вызову!

Тут дамочка кинулась к своей конторке, и схватила трубку, скосив угрожающе прищуренные глазки на нарушителя. Елисей понял, что задерживаться ему здесь больше нечего, еще чего доброго и впрямь вызовет патруль. Он развернулся и быстро покинул помещение, хлопнув дверью. На улице Нистратов еще раз убедился, что на табличке над входом все так же висит вывеска:

ООО «ЛАТУНЬ»

А снизу совсем мелко написано:

Строительный трест

Нистратов, ничего совершенно не понимая, зашагал к метро. Теперь уже он ни в чем не был уверен, ни в том, что общался со стариком, ни в сражение собаки-оборотня с крысами, ни в том даже что в сумке у него лежат два белоснежных крыла. Он нащупал в кармане треугольный ключ, достал его, повертел между пальцами и решил, что положит конец этой странной истории — съездит в Зеленоград к загадочной стеле!

Он поспешил к метро. Сев в вагон Елисей закрыл глаза и задремал, слушая сквозь шум несущегося в тоннеле поезда обрывочные разговоры граждан. Но о чем говорили люди, он не понимал. Не желал понимать. В дремотном его сознании вертелись обрывочные образы событий, слов, людей, но все они были размыты, нечетки, как кадры из разных кинолент склеенные в один не имеющий смысла, безумный, парадоксальный фильм. Зеленая ветка как раз заканчивалась станцией «Речной вокзал» от которой, по словам Эль Хая, ему и надо было ехать. Он вышел на конечной и спросив у какой-то торгашки как ему добраться до города Зеленограда, сел в указанное маршрутное такси.

 

НЕФТЬ

Зрители, заворожено открыв изумленные рты, смотрели на ангела парящего свободно и легко над студийным монитором.

— Вот это шоу! — радостно крикнул кто-то, будучи совершенно уверенным, что все происходящее запланировано и режиссировано заранее, естественно не без участия гениальной Эллады Вознесенской. Кто-то даже крикнул «Браво!» и хотел было самостоятельно, без подсказки табло захлопать в ладоши, но его энтузиазм тут же погасили хмурые взгляды аудитории, вонзившиеся иглами со всех сторон. Сама Эллада стояла так же разинув рот не понимая, что ей, как ведущей предпринимать. Она была звездой шоу, и всегда фигурировала на первом плане, но сейчас все внимание было отдано трем странным гостям, в особенности ангелу, и это Элладу, мягко говоря, выворачивало наизнанку. Она повернулась к камере, намереваясь выпалить что-нибудь эдакое, что правда она еще не придумала, но тут к величайшему облегчению и радости, увидела подсказку в мерцающем стекле монитора. Камера наехала на Элладу, зажегся красный глазок, означающий что в эфире сейчас она и телезвезда, сгенерировав натренированными связками таинственную интонацию, прочла в объектив следующее:

— Сейчас наши гости наглядно покажут всей стране, чем гипотетически занимается останкинская телебашня, — Эллада повесила паузу, и кокетливо прищурившись, интригующе произнесла, — это будет последнее что вы, дорогие зрители, сможете увидеть в своих телевизорах!

Камера уплыла влево, показывая висящего в воздухе ангела и снующий возле монитора холодильник. В мониторе по-прежнему, как ни в чем небывало торжественно высилась телебашня — величественная постройка, освещенная лучами мощных прожекторов. Казалось, такой громадине все было нипочем. Василий подошел к Элладе и бесцеремонно отобрал у телезвезды микрофон.

— Граждане! — сказал он, — Вам выпала великая честь лицезреть историческое событие. Уверяю вас, это будет незабываемое зрелище! Тут зрители увидели, что от основания башни, в панике во все стороны, как клопы, текут плотным потоком люди. Они разбегались, словно спасали свои жизни от преследующей их по пятам вулканической лавы.

— Вы видите как сотрудники, и простые посетители поспешно покидают, самое высокое в Европе и второе по высоте в мире, здание, — комментировал Василий серьезным голосом, будто озвучивал научно-публицистическую киноленту, — вскоре никого не останется внутри монументального сооружения. Останкинская башня, уникальная в своем роде конструкция, была построена в 1968 году, многие этого не знают, но только представьте себе — общая высота башни 1 771,65 футов. Находясь на ее вершине, вы автоматически становитесь на полкилометра ближе к небу! — Василий посмотрел на ангела, и тот утвердительно кивнул, — На ее создание были затрачены титанические материальные и человеческие ресурсы. До сегодняшнего дня, она выполняла роль транслятора телепрограмм и служила незаменимым средством одурманивания населения страны. С ее помощью многие поколения россиян поглотили неимоверное количество информации, абсолютно никчемной и бесполезной. Многие бездарные артисты и шоумены получили всенародное признание и любовь. Индустриальные и пищевые корпорации, заполонив эфир рекламой своих низкосортных продуктов, нажили несметные капиталы, и масса политиков, интересы которых на самом деле античеловечны приобрели крепкий электорат. Но теперь все это закончится!

Лицо Василия просияло.

— Сегодня мы узнаем, — продолжал он, и интонация его голоса странным образом стала похожа на всем до боли известный тембр теледиктора Левитана, — в чем истинное предназначение этой башни!

Тут табло над аудиторией озарилось небывалым светом, и на нем засияла надпись:

БУРНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ!!!

Люди, словно одержимые, принялись рукоплескать, в их глазах сумасшедшим блеском сияло предчувствие великого действа. Даже Эллада, потеряв символ своей эфирной власти — микрофон, вместе со всеми затрепыхалась ладошками, как мелкая рыбешка, опьяненная кислородом в предсмертных судорогах на опаленном солнцем берегу.

Свет прожекторов стал ярче втрое, и все увидели как башня, будто сверло завертелась стремительно и начала погружаться в, летящий вокруг ошметками асфальта, грунт. Люди сидящие в телецентре находящемся совсем не далеко от башни почувствовали, как дрожит здание от вибраций такой мощи. Башня ввинчивалась все глубже и глубже, пока наконец не остановилась став вдвое меньше, верхняя пика ее сорвалась и отлетела куда-то ввысь ракетой, а из центра разрушенной громадины, сияя черным зловещим блеском выстрелила мощная струя.

— Нефть!!! — крикнул кто-то в зале и аплодисменты и без того несмолкаемо бурные, усилились многократно, так что с потолка рухнуло несколько прожекторов.

— Это чудо! — кричал кто-то надрывно.

— Этого не может быть!!! — доносилось сквозь грохот сотен рук.

— Фантастика!

— Безумство!

— Экзистенциальность!

Из башни била и била, ни на секунду не теряя напора, мощнейшая струя, она рассыпалась в вышине на блестящие брызги, которые устремлялись к земле и заливали все пространство вокруг. Вероятно, ливень исторгаемый башней достиг и телецентра, и люди услышали как где-то за стенами, шумит обрушившаяся с неба река. Где-то разбилось стекло и тут же студию наполнило жуткое зловоние.

— Господи! — крикнула какая-то тетка, зажимая носовые пазухи, — да ведь это ж дерьмо!

Зал разом перестав хлопать, принялся спасаться от нестерпимой вонищи, кто как мог. Люди срывались с мест и метались в панике, падая кубарем с импровизированных трибун. Кто-то визжал, кто-то плакал. Некоторые женщины принялись разбрызгивать вокруг себя имевшуюся у них парфюмерию, в надежде заглушить невозможный запах, но он, словно огненное дыхание мифического дракона, пожирал ничтожные струйки и с новой силой внедрялся в помещение, пропитывая каждую деталь, каждый закуток.

— Вы правы дорогие мои, — произнес в микрофон Василий, который казалось вони совершенно не чувствовал, — это фекалии. Это наглядная демонстрация того, что вы с таким рвением и удовольствием ежедневно из года в год поглощали. Теперь, наконец, вы сможете во всей мере ощутить, реальную суть так любимого вами информационного потока транслируемого великой останкинской телебашней.

В этот момент, что-то огромное рухнуло с неба, и телецентр задрожал, словно студень на блюде. Экран, на котором обрубленная башня непрерывно исторгала из недр Москвы зловонную жижу, померк и зашипел помехами. Смело можно утверждать, что в каждой квартире, в каждом доме с телесигналом случилось то же самое. Он пропал. Те люди кто в это время находился на улице, могли видеть, как с неба, за секунду до прекращения телеэфира рухнула вернувшаяся на землю верхняя часть останкинской телебашни, взмывшая в начале ракетой ввысь. Пока она парила где-то в плотных слоях, сигнал не прекращаясь транслировался, но с падением ее все завершилось.

Телевидения больше не существовало.

Эллада Вознесенская, словно прозрев после длительной болезни мозга, вдруг поняла, что произошло. Осознание пришло внезапно в момент падения антенны. Она поняла, что карьера ее, а значит и жизнь кончились, что теперь она никому не нужна и никто уже не просуфлирует ей красноречивыми подсказками с монитора. Что денег на очередную закачку силикона у нее не будет, что она не молода уже, глупа и бездушна. Эллада заплакала, от чего контактные линзы набухли неприятно и она, вытащив их, посмотрела блеклыми, невыразительными глазками на мечущихся по студии людей, вдохнула зловонного смрада вихрем врывающегося с улицы и вдруг заметила, как три разрушивших ее судьбу гостя растаяли в воздухе, будто в пустыне навеянный жаждой мираж.

Странным образом, совершенно необъяснимым, в тот самый момент, когда на землю рухнула антенна телебашни, во всех кинотеатрах страны прервался показ кинолент, зависли персональные компьютеры, с помощью которых в этот момент некоторые пользователи просматривали художественные фильмы. Этот процесс как снежная лавина захлестнул собой все, абсолютно все уголки державы, даже самые отдаленные ее периферии.

 

СТЕЛА

Маршрутка тряслась так, что казалось вот-вот развалиться, разбросав пассажиров по дороге как отслужившие не нужные детали. Елисей хотел немного вздремнуть, но ничего у него не вышло. Тряска была жуткой, от нее дрожали щеки, и совершенно не функционировал мозг, да еще к тому же две тетки впереди Нистратова затеяли спор о событиях произошедших вчерашним вечером с останкинской телебашней. Он, памятуя о газетном заголовке, прислушался.

— Говорю тебе, это олигархи над людьми измываются! — верещала одна, похожая на селедку одетую в двубортный пиджак и красную беретку, — Уж не знают, куда свои деньжищи девать!

— Дура вы, Маргарита Степан-на! — отвечала другая, — Зачем им такое надо?

— Затем! — упорствовала селедка, — Что им человека говном полить, что ребенку конфетку скушать — радость!

— Ерунду вы говорите Маргарита Степан-на, — мямлила вторая, манипулируя длинным рыхлым носом, — такое даже олигархам не под силу! Это дьявол в мир пришел. Вы того что в кепке был, помните?

— Ну?

— Из-под кепки-то у него рога торчали! — определила тетка с носом и осмотрела всех пассажиров выжидающе.

— Не было никаких рогов у него, — включился в спор, очкарик сидящий напротив, — я его знаю, это актеришка второстепенный из «Таганки». Алкоголик известный, по всем ток-шоу шатается бездарь!

Обе тетки уставились на очкарика как на вдруг заговорившее полено.

— У коммунальщиков, — продолжал рассудительным тоном гражданин обделенный остротой зрения, — крупная авария случилась, и вся канализация всплыла естественно, а телевизионщики из этого шоу устроили.

— Ну конечно! — не поверила селедка, — А что ж тогда телевизор не работает?

— Так ведь затопило все Останкино, — привел аргумент очкарик, — кто ж будет, в таком зловонии работать?

— А ангел-то как же, который летал?..

При этих словах Елисей вздрогнул и насторожился.

— Ой, умоляю вас, женщина, — взбрыкнулся очкарик, улыбнувшись резиново, — при нынешнем-то развитии кинопроизводства? Вы еще может думаете, что холодильник был живым? — с надменной усмешкой спросил он.

Вторая тетка, покраснела, толи от жары толи от негодования, уставилась глазами куда-то в пространство, затуманилась зрачками и пророчески предрекла:

— Помяните мое слово! В конце лета Юпитер натолкнется на Марс и все континенты Земные смоет в ледовитый океан! А людьми будут править строящиеся в лабораториях Пентагона роботы!

Все в маршрутке, кто слушал разговор, посмотрели на провидицу, кто со страхом кто с жалостью, и в этот момент тряхнуло так, что каждого чуть не выкинуло из сидения.

— Вот! — вскричала тетка, вонзив палец в высь, — истину говорю!

Спорщики, отвернувшись друг от друга, ехали дальше молча, изредка поглядывая на попутчиков, словно желая возобновить беседу, но тут же передумав, отворачивались обратно, нервно мельтеша глазами.

Елисей, спросил у водителя — скоро ли они будут у монумента, — и получил удручающий ответ, что до самого монумента, маршрутка не идет, а заворачивает раньше на первом посту ГИБДД. Елисей чувствуя, что снова все против него, выругался страшно, но почти не слышно и попросил высадить его на повороте. Он пошел вдоль ленинградского шоссе пешком по пыльной обочине, повесив на плечо сумку с крыльями и тяжелым черным кирпичом. Шел он долго, ему хотелось пить и есть, и еще в голове вертелся жуткий газетный заголовок, тематика которого так живо обсуждалась в маршрутке. Елисей постарался припомнить, что было написано в газете. И на удивление вспомнил отчетливо и ясно. Было там написано вот что:

ОСТАНКИНСКАЯ ДЕРЬМОКАЧКА!

Бывший центр телевидения и радиовещания вырабатывает до 30 тонн фекалий в час!!!

И фотография на первой полосе, запечатлевшая разрушенную башню, из центра которой бьет в небо фонтан, очень похожий на нефтяной. Чтобы все это могло значить Нистратов не догадывался, но чувствовал всей силой подсознания и включенной в процесс логикой, что события с башней переплетаются и с ним непосредственно, тем более, что в словах тетки из маршрутного такси фигурировал (в который раз за эти дни) ангел. Елисей теперь был абсолютно убежден, что крылья лежащие в его сумке — ангельские. Настоящие! Уже в тогда, дома, когда он увидел их впервые, смутная догадка об их истинном происхождении забрезжила в голове, теперь же он понял отчетливо — они были натуральные, живые! Не какой-нибудь муляж или искусно созданное сумасшедшим таксидермистом произведение искусства, а нечто божественное, неподвластное пониманию человеческому. Да еще эти новости последних дней, где непременно кто-то видит ангелов.

— «Не спроста все это!» — кивал сам себе Нистратов.

В таких раздумьях он добрел до стелы. Она действительно, как и говорил Эль Хай, возвышалась на поросшем травой кургане и похоже была воздвигнута в честь победы русского народа над фашизмом в ходе Великой Отечественной Войны. У подножия монумента располагалась гранитная плита с «вечным огнем» в центре, а на самой стеле выгравирована была непропорциональная пятиконечная звезда. Из поросшего травой кургана, справа, торчала каменная гипертрофированная голова воина и буквы, сплетающиеся в патриотический текст. Читать его Нистратов не стал. Напротив, через дорогу, Елисей увидел милицейский пост и, снующих возле него, двух упитанных гибддешников с палочками. Они походили на внимательных и хищных медведей, охотящихся у берега реки на крупного лосося. Гибддешники о чем-то энергично переговаривались, ловили добычу и получали на лапу барыш. Было еще светло, и Елисей здраво рассудил, что следует дождаться сумерек, залезть на холм сзади, пробраться к каменному монументу и раскрыть загадочную тайну, воспользовавшись треугольным ключом. Справа от поста, Елисей к радости своей обнаружил ресторан «Макавто», в животе призывно заурчало, и он, дождавшись зеленого сигнала светофора, поспешил в американский котлетно-булочный храм.

Елисей заказал себе два гамбургера, чизбургер, картошку фри с сырным соусом, чай в пол-литровом пластмассовом стаканчике и пирожок с абрикосовым повидлом. Он сел за столик у окна и жуя тонюсенькую котлету, зажатую между двух половинок мягкой булки, смотрел то на стелу, то на бороздящих ресторан работников. Работники состояли сплошь из молоденьких прыщавых девиц и таких же молоденьких и не менее прыщавых парней. Они как клонированные адской машиной глобализации компоненты торгового организма, были одеты в одинаковые красные клетчатые рубашки, и имели не выражающие эмоций лица с натянутыми на них неискренними улыбками.

Работники постоянно перекрикивались друг с другом специфическими терминами, обозначающими названия блюд своего ресторана, и носили эти блюда туда-сюда. Елисей друг задумался, почему это во всем мире «Макдоналдс» является дешевой забегаловкой, для больных ожирением бедняков, а у нас позиционируется как ресторан для всей семьи? Объективного ответа на этот вопрос он так и не нашел, а только еще глубже увязнув в дебрях своих рассуждений, озадачился другим, более насущным вопросом. Почему в «Макдоналдсах», если уж это — ресторан, не продают пиво? Не говоря уже о других еще более необходимых организму взрослого мужчины напитках.

Он доел все что заказал, почувствовал как разбух его живот, посидел еще немного вздыхая и вышел на улицу, где закурив с интересом принялся наблюдать за маленькими, шустрыми воробьями, стаями атакующими столики с остатками нездоровой пищи. Темнело. Но темнело медленно и лениво, будто солнцу никак не хотелось расставаться с пригретым его лучами миром. Елисей перешел дорогу, заметив как двух толстых постовых блюстителей дорожного порядка, сменил один худощавый, не успевший еще как видно вскормить свое тело американскими яствами по соседству, а может не наловчившийся еще собирать с автолюбителей дань на покупку этих яств. Елисей прошелся вдоль холма, погулял у подножия леса, дожидаясь сумерек погуще и когда летящие беспрерывным потоком машины все до одной включили фары, отважился залезть на курган.

Одолев высоту Нистратов, незаметной тенью подбежал к стеле. Широкое ее основание полностью скрывало его от проезжающих по шоссе авто и поста ГИБДД, он поставил сумку рядом и чиркнув зажигалкой осмотрел каменную поверхность, пытаясь найти отверстие о котором говорил Эль Хай. Искать пришлось не долго. Похожее на трещину оно слабо подсвечивалось изнутри, будто обмазанное фосфором. Елисей извлек из кармана треугольный ключ, огляделся предусмотрительно и взволновано, как вор при первой краже, вставил треугольник в трещину.

Он еще не успел вжать его до конца в серую шероховатую поверхность, как вдруг ощутил, что ключ мгновенно нагрелся, и стена втянула его сама, проглотив полностью, словно банкомат кредитную карту. Земля под ногами Елисея задрожала, и его обдало замогильным холодом. Прямо перед носом Нистратова бетонная стена совершенно беззвучно ушла вперед, а затем вверх, и он увидел ступени, ведущие в глубину, где горел слабый зеленоватый свет.

 

ТРИЛИТР

Майор Загробулько сидел за столом, читая рапорт о происшествии в районе Останкино имевший место 23-го числа месяца июля сего года, и чесал идеально выбритый складчатый затылок. Если бы у кого-нибудь сейчас была возможность посмотреть на майора сзади, то он возможно с изумлением увидел бы как перевернутую вверх дном, обтянутую кожей трехлитровую банку с торчащими бантиками ушей ритмично перебирают коротенькие, словно детские пальчики. Голова майора Загробулько имела настолько сильное сходство с распространенной в домашнем консервировании стеклянной тарой, что многие сослуживцы, так и называли его за глаза — «Трилитр». Частенько над ним подшучивали и издевались. То на юбилей дарили рыбку в трехлитровой банке, то подбрасывали на стол прибор для закатывания крышек, то брошюру с рецептами по сохранению на зиму разносолов.

Он, конечно же, про кличку свою знал, но сильно не обижался на коллег потому как понимал страсть людей к унижению ближнего своего. Дело в том, что майор с самого раннего детства был подвержен различного рода обзывательствам и насмешкам, а все потому, что звали его Вифлеем. Не Виталий и не Валерий и даже не Валериан, а именно Вифлеем. С самого детского сада, пока еще череп его не сформировался в полноценный стеклянный сосуд, слышал он обидное «Вафля» или совсем уж жутко огорчительное «Вафлер». Обидчиков своих Загробулько бил, но это не помогало. Так прошли годы. Он вырос, вырос и его череп, привнеся своей необычной формой новое прозвище, и за это время Загробулько почти разучился обижаться, хотя на людях этого не показывал, не допуская прилюдных унизительных сцен.

Полное его имя звучало так — Загробулько Вифлеем Агнесович. Но сам он представлялся всем не иначе как Вифа Агнесович и делал серьезное выражение лица, будто вылепленного не очень трезвым скульптором, на трехлитровом каркасе. Так его все и называли официально — Вифа Агнесович, и начальство и подчиненные. Неофициально, конечно же — Трилитр.

Почему родители нарекли сына именем города в Палестине, где рожден был Иисус Христос, они и сами не могли доходчиво объяснить. Может быть, случилось это от того что отец его, Агнесс Загробулько, сам имея имя, для мальчика весьма странное, решил продолжить традицию и назвать сына точно также заковыристо, а может потому что матушка его женщиной была набожной и хотела таким образом приобщить и сына к религиозному учению. Ничего у нее, правда не вышло… Вифлеем Загробулько вырос совершенно далеким от религиозных проблем, в чудеса не веровал и церковь не посещал.

Итак, Вифа Агнесович Загробулько сидел и читал рапорт, и ровным счетом ничего не соображал. Нет, не то что бы совсем ничего не соображал он своей трехлитровой головой, но соображения его назвать логическим осмыслением произошедших событий никак было нельзя. Он ясно понимал из прочитанного, что в Москве имело место ужасное преступление, виновниками которого являются трое неизвестных. Из показаний очевидцев становилось ясно, что один из них молодой человек, лет двадцати пяти, другой возраста неизвестного и имеет крылья, при помощи которых без затруднения осуществляет полеты, а третий вообще электробытовой прибор, именуемый холодильником. А совершили они совсем уж невообразимое. При помощи неизвестных технических средств, они в считанные минуты, переоборудовали останкинскую телебашню в некое подобие нефтяной вышки непрерывно исторгающей из недр земли фекальные отходы.

Рапорт был похож на записки сумасшедшего, но Загробулько сам лично выезжал на место происшествия и видел своими глазами обрубок башни, торчащий из покореженной земли и зловонные реки, растекающиеся по всему пострадавшему району. Не признавать очевидных фактов он не мог, а потому должен был действовать немедленно, со всей решительностью, и в кратчайший срок задержать преступников.

Загробулько оторвался от бумаг и задумался. Он вспомнил, как сестра рассказывала ему, что своими глазами видела теле-шоу, ставшее последней транслируемой телепередачей, и наблюдала преступление от начала и до конца. У нее не возникло и малейшего сомнения, что это дело рук самого дьявола, а потому неженатому своему братцу она посоветовала не впутываться в это, заведомо провальное расследование, и уехать на месяц в Крым к родственникам. А еще лучше заняться не поисками мистических преступников, но поисками невесты. Однако Загробулько в чертовщину не верил и пытался найти логическое объяснение случившемуся. Но никак его не находил.

— Можно? — протиснулся в кабинет старший лейтенант Васильков.

Загробулько кивнул, не отрываясь от бумаг.

Иван Васильков, цветущий как ландыш в поле, вошел в кабинет и присел напротив капитана.

— Вифа Агнесович, — начал он жизнерадостно, — тут очень интересное дело получается.

Загробулько заинтересованно посмотрел на лейтенанта.

— Эти трое, похоже, те же фокусники что банк обчистили возле выставки. Только что звонил их бухгалтер — Вера Анатольевна Стеклонская и показала что, видела налетчиков во вчерашнем теле-шоу…

— Да ты что? — насторожился Вифа Агнесович, — это какого, выходит, числа было?

— Двадцатого.

— Так-так… А сколько взяли? — в голове у Загробулько вдруг начала вырисовываться зыбкая еще, но с каждой секундой обретающая все более четкие очертания схема.

— Пять миллионов семьсот! — выпалил вечно подкованный, как отличник на экзамене, Васильков.

— Рубли?

— Никак нет. В долларовом эквиваленте.

— Купюры меченые?

— Никак нет, — радостно, словно был в личной жизни счастлив безмерно, отрапортовал старлей.

— Так, как, — почесал трехлитровый затылок Вифа Агнесович и уставился задумчивым взглядом в видимую только ему одному картину. И в этом открывшемся его сознанию видении, он узрел как злоумышленники, воспользовавшись серьезными финансовыми средствами, похищенными в банке, а так же совершенством технического прогресса современности, исхитрились как-то да и переделали башню в извергающую фекалии бетонную аорту. Вот только как? И главное зачем?

— Ну, что же, — заключил Вифа Агнесович, — кое-что проясняется. Фотороботы готовы?

Васильков расплылся в счастливом подтверждении.

— Объявим план перехват. Тебе лично Иван поручаю узнать, не велись ли в последние дни, какие либо ремонтные работы в самой башне. Кто заказчик, кто исполнитель? Все разузнаешь, доложишь лично мне, — Загробулько откинулся на спинку стула, — мы этих мистификаторов быстро на чистую воду выведем!

— А что если… — начал вдохновенно Васильков.

— Да брось ты, — перебил фантазию старшего лейтенанта прагматичный майор, — чудес никаких на свете нет!

Для самого Загробулько чудеса в жизни закончились, когда он девятилетним мальчуганом обнаружил утром первого января самого настоящего Деда Мороза в сугробе возле дома. Сказочный старец был пьян. Пьян безбожно. С оторванной бородой и подбитым глазом тот лежал в подозрительно протаявшей желтым провалом ямке и поздравлял прохожих с праздником используя весь спектр непечатного русского языка, выдавая такие оригинальные пассажи, что многие прохожие зачарованно останавливались и сверкая горячими новогодними слезами покатывались со смеху над снежным дедом. Сам же маленький Загроболько, не поимевший в новогоднюю ночь счастья общения со сказочным бородачем, из-за скромного финансового положения родителей, но как и любой ребенок мечтающий приобщиться к чуду, не выдержав спросил:

— Дя-инь-ка, а вы и в правду Дед Мороз?

И получил убивший в нем навсегда веру в невероятное ответ:

— Я — Дед Едритьвсехкоз! Как же вы меня задолбали дети — уроды! — и заметив в любознательном ребенке необычно формирующийся череп, добавил огорчительно, — Греби от сюда бидоноголовый!

Заплаканный Вифлеем помчался домой и перестал верить не только в Деда Мороза, но и в любого другого сказочного персонажа, а за одно и в доброту человеческую. Может поэтому он, выбирая профессию в жизни, не задумываясь особо, пошел учиться в высшую школу милиции, что бы иметь возможность лично бороться с поглотившим мир злом.

— Вы, товарищ майор, напрасно такой мысли не допускаете, — сопротивляясь, продолжил.

Васильков, — происшествие слишком уж загадочное, фантастическое я бы сказал…

— На все чудеса, существует своя цена! — веско заявил Загробулько. Он встал из-за стола и подойдя к окну раскрыл форточку. Тут же комната наполнилась летним воздухом в котором явственно ощущались канализационные примеси, — Ты фокусы Копирфильда видел? Он тоже летает, поезда у него пропадают бесследно, самолеты. И никто ведь не утверждает…

— Погодите-ка! — вскричал старший лейтенант, будто током ударенный, — тут же на днях самолет пропал!

— Да? А мы то при чем? — удивился майор.

— Я в газете читал, что пассажиры перед исчезновением ангела видели!

Загробулько недоверчиво осмотрел подчиненного, промокнул платочком трехлитровый затылок и строгим голосом изрек:

— Старший лейтенант Васильков, я вас впредь прошу заниматься непосредственно служебными обязанностями и слухов суеверных не распространять. Уверяю вас, мы имеем дело с хорошо подготовленной бандой мошенников, пытающихся сбить следствие с толку, распыляя вокруг своих преступлений мистический туман! Уверен, что все объяснимо с научной точки зрения. Вы меня поняли старший лейтенант?

— Угу, — обиженно пробурчал погрустневший Васильков.

— По уставу отвечать! — взвизгнул растерзанный жарой и зловонием майор.

— Так точно! — Иван вытянулся как на параде, — Разрешите идти?

— Идите! И вот еще что, — остановил он уже открывшего дверь Василькова, — попробуйте связаться с каким-нибудь известным иллюзионистом. Нам не помешает его консультация в связи со спецификой расследуемого инцидента.

— Есть! — Васильков захлопнул дверь.

— «Молодой еще, с гонором» — подумал Загробулько. Он пошел по кабинету кругом как цирковой слон по арене и все пытался представить себе техническое устройство, которое способно было бы в считанные минуты превратить останкинскую телебашню в совершенно иную конструкцию, ввинтив ее на треть в толщу земли. И ничего ему в голову путного не приходило. То представлялся Вифлеему Агнесовичу космической высоты кран, вертящий телебашню словно сверло, то бригада подрывников в подземной шахте, с расчетными схемами и фонариками на касках. Но все эти версии он сам тут же и отбрасывал, потому как требовали эти работы, даже имей они место в действительности, куда больше подготовительных процедур и времени, нежели было у преступников.

В какой-то миг Загробулько вдруг охватило чувство, что он и впрямь ввязался в дело, решить которое ему не под силу. Что отыскать он пытается не людей-злоумышленников, а самого дьявола, вылезшего из пекла позабавиться над смертными. Но, мужественно взяв себя в руки, майор отбросил эти страхи, залез в коричневый несгораемый шкаф и налив на три пальца коньячка, выпил, закусив фисташковым семечком.

 

КУРГАН

Елисей, глубоко вдохнув теплого вечернего воздуха, шагнул вниз на мелкие ступени. Сделав несколько шагов он обернулся и с ужасом увидел, как плита бесшумно закрывает от него проем ведущий на волю, он рефлекторно дернулся обратно, но не успел и чуть не спотыкнувшись, сумел рассмотреть только отрезок темнеющего неба с бусинками начинающих прорисовываться звезд. В голове пролетела каркающей вороной мысль, что он полный идиот и что было непростительной глупостью взять и вот так наобум влезть черт знает в какую заварушку. Ему вдруг замерещились зловонные мертвецы в рваных сыплющихся трухой одеждах и кровавые глаза истосковавшихся по свежей человечине вурдалаков. А еще Нистратов вспомнил от чего-то череп, что стоял в салоне мага и подумал, что все наврал старик про строителя, что это, скорее всего, такой же олух, как и он сам попавшийся в круг обмана и мистификаций. Но было это с ним лишь секунду, тут же Нистратов взял себя в руки, собрался внутренне и аккуратно зашагал вниз.

Лестница изгибалась и уводила все дальше и дальше, но посмотреть где же ее конец, не было никакой возможности. Елисей шел и думал что уже, наверное, давно миновал он высоту кургана и спускается теперь глубоко под землю. Зеленоватое свечение, окутывало все вокруг, но откуда оно лилось, одному богу было известно. Ни ламп, ни чего-то другого могущего быть источником зеленых лучей нигде он не обнаруживал. Казалось сам воздух светиться по неизвестной причине. Откуда-то снизу тянуло прохладой, но не замогильной, не той что казалась бы естественной для этого места. Ветерок был словно свежий, словно насыщенный еле уловимыми ароматами экзотических пряностей и плодов. Наконец лестница кончилась, и Нистратов очутился в длинном коридоре. Он был не то что бы узок, но не широк точно. Елисей Никанорович, позвал негромко.

— Эй, кто-нибудь?

Подождал с минуту, не получив никакого ответа и осторожно пошел по коридору рассматривая на стенах странные рисунки похожие на фракталы. Нистратов готов был поклясться, что все эти хитросплетения линий и цветов, фантастические брызги и повторяющиеся круги на стенах, он уже видел. Где и когда он и сам не знал, но чувство было столь неподдельным и будоражащим память, что Елисею стало не по себе. Он шел, заворачивая в изгибающейся кишке коридора, и достиг наконец, двери с табличкой «Собрание» и черно-белым китайским знаком «Инь-Янь». Открыв ее, он попал в освещенный ярким дневным светом зал. Тут его бросило в жар.

Зал был вовсе не пуст. Было в нем множество разного вида существ. Одни сидели на скамейках расставленных рядами, кто-то стоял у стен, кто-то парил под невысоким потолком. Когда Нистратов вошел несколько присутствующих повернулись в его сторону и оценивающе посмотрели на бледного посетителя. Среди них, например, был человек с птичьей головой, похоже что соколиной. Он как-то странно подмигнул Нистратову круглым черным глазом и ухмыльнулся совершенно по-человечески. Другое существо, сияющее ослепительным светом увидев Нистратова, вдруг погасло, и словно испугавшись, моментально затерялось в толпе. Некоторые из обративших на него внимание, были вовсе самые что ни на есть настоящие космические пришельцы, подробно описанные желтой прессой и фантастами-кинематографистами. Высокие, под два метра, с серой кожей и огромными тараканьими глазами они стояли в стороне и о чем-то перешептывались открывая полосочки-рты беззвучно, как аквариумные рыбки.

Впереди за головами собравшихся Нистратов увидел трибуну, с таким же что и на двери черно-белым символом равноденствия и президиум, состоящий наполовину из людей, а на половину из не пойми кого. Среди вполне приличного вида граждан человеческой расы, сидело розовое жирное мурло, похожее на кальмара, которое что-то объясняло усатому старичку рядом и опасливо посматривало в зал вытаращенными желтыми глазами на шевелящихся стебельках. А слева с краю, вообще восседала натуральная обезьяна в отделанной сияющими драгоценными камнями короне, и важно морщила свою косматую рожу.

За трибуной стоял человек, совершенно лысый, в красном вызывающем пиджаке и, размахивая руками, горячо, с энтузиазмом вещал:

— … это совершенно недопустимо! Такая халатность может повлечь за собой последствия невероятного масштаба, и нам всем теперь придется работать сообща! Вы же понимаете, что может произойти, если все мы сейчас, начнем, прикрываясь мнимыми причинами, игнорировать ситуацию? Сейчас как никогда на карту поставлено…

Нистратов понял, что он спит и снова видит сон. В действительности такого существовать просто не могло. Он дважды ударил себя по щекам, выронив из рук сумку, которая глухо ударилась об пол. Звук получился на удивление громким, таким, что оратор за трибуной сбился и, замолчав на полуслове, прищурился в направлении Елисея Никаноровича.

— Вы кто? — деловито крикнул лысый в пиджаке.

— Я? — опешил Елисей и попятился, увидев как весь зал вперился в него сотнями разнообразных любопытных глаз.

— Вы как сюда попали? — не отставал лысый оратор, отсвечивая натянутой на лбу кожей яркий луч.

— Я… случайно… — сипло прхрипел Елисей, чувствуя слабость в ногах и головокружение.

«Случайно???», «Как так???», «Аниплисировать его надо!!!» «Это человек?!..» — послышался нарастающий гул в зале. Голоса были столь удивительные и необычные, даже еще невообразимее, чем существа, которые их произносили. При этом они надвигались на него плотной стеной. Выглядело это жутко. В высшей степени кошмарно. Кто-то тянулся к Елисею длинным извивающимся хоботом, кто-то коротенькими кривыми ручонками, кто-то смотрел дрожащими от ненависти глазами, так что внутри Елисея похолодело, словно он проглотил снежный ком.

— Случайно???!!! — прогремел оратор нечеловеческим вибрирующим как пила голосом.

— Меня сумку просили принести! — вспомнил Елисей, подозревающий, что сейчас его лишат жизни, — Хай Хейль! С собакой! — кричал ополоумевший от страха, исследователь кургана, — то есть Хель Хай! Забыл я как его… И старик с хвостом! Маг! Это они все, я ни при чем!..

Приводя оправдания Нистратов чуть не заплакал. Он схватил сумку и, прижав к груди, отступал, пока не уперся спиной в стену. Тут он заметил что толпа существ остановилась и, расступившись образовала проход по которому поспешно семенит к нему лысый в пиджаке. Когда он оказался возле Нистратова, тот уже был близок к смерти. Холодный пот струился по его вискам, язык онемел и все члены стали ватными.

— Ну, наконец-то! — обрадовано воскликнул оратор, подойдя вплотную к Елисею, — Что же ты так долго?

Елисей все еще не веря, что жив, заморгал часто-часто и дрожащим от волнения фальцетом проскулил.

— Что все это значит?

Он увидел, как из толпы вышел тот самый человек с головой сокола и, расплывшись в нелепейшей птичьей улыбке, похожей на перевернутую вверх дном пирамиду Хеопса, радостно проскрипел ржавой пружиной:

— Носфературс! Здравствуй друг!

 

ВОДКА

Утром прошел дождь, чистый и свежий, от этого листва на деревьях стала такой зеленой, будто только сегодня вылупилась из почек. Из форточки в комнату втягивался нежный ветерок, чуть покачивая занавеску. Холодильник стоял на своем любимом месте у стены, урчал, словно сытый тигр и в дреме заливал в конденсатор щекочущий нутро ток. Василий вошел в кухню, налил в чайник воды и когда тот вскипел, заварил себе крепкого чаю. Он сел на табурет и, задумавшись о чем-то своем закурил, прихлебывая из кружки дымящийся напиток.

— Так люди все равно ничего не поймут, — сказал он соткавшемуся из воздуха ангелу за плечом, — им слишком сложно отказаться от жизни, которой они жили всегда. Но ведь что-то нужно менять?

— Возможно, — ангел переместился к окну, подставив крылья под лучи солнца. Он, тоже вероятно, питался ими. На лице его отразилось блаженство и нега.

— Но ведь проживая жизнь впустую, они теряют время и шанс найти истину?

— Не все так просто, — ответил ангел не сразу, — многие не могут обойти преграду, поставленную перед ними.

— Но кто ее ставит и зачем?

Ангел улыбнулся и ничего не ответил.

— Что же еще мы можем сделать? — Василий допил чай, вытащил сигарету и закурил. Из вихрей дыма, подвластные его воле тут же начали вырисовываться, невероятной красоты картины. Они таяли и тут же сплетались снова в трехмерные полотна, подпитываемые новыми клубами курения.

— Что делает людей стадом? Что их отупляет? — прогудел холодильник из своего угла. Все обернулись к нему и задумались.

— Водка! — сам ответил удивительный бытовой агрегат, — Я сам лично пострадал от этого. Меня, например, когда собирали на заводе, двое пьяных работников бракованным сделали. Там не докрутили, здесь не пережали, не знаю, как они там схалтурили, но чувствую что что-то во мне не то…

SAMSUNG задумчиво замолчал и надпись Cool Tech Bio, на дверце его морозильного отсека, подрагивала в лучах пробивавшегося в окно света.

— Он прав — водка отупляет сознание, — подтвердил Василий, — это нужно исправить!

Ангел безмолвно согласился. От него будто отошла колеблющаяся волна, и атмосфера в кухне стала совсем другой, словно ракурс света поменяли. Создалось впечатление, будто все предметы потеряли свою суть. Вроде бы все было также как и всегда, но с другой стороны совершенно по-другому. Стены поплыли, размываясь брошенной в серную кислоту бумагой, кухонный стол, оплавившись воском, растекся по полу, люстра распалась на атомы, исчез потолок и все трое вдруг очутились на Пушкинской площади в Москве.

Площадь была полна людьми. С раннего утра здесь собралась толпа митингующих граждан. Все они выкрикивали возмущенные реплики по поводу прекратившего поступать в их дома устойчивого телесигнала, без которого жизнь стала бессмысленной и пустой. Они простирали к небесам плакаты с лозунгами, многие из которых были довольно оскорбительны. Кричали, пытаясь сломить милицейский кордон, и для храбрости многие из них обильно выпивали бесплатную водку, подвезенную на грузовике предприимчивыми конкурентами правящей власти. Для них это был еще один шанс закрепить свой шаткий авторитет в подпитанном алкоголем биомесиве толпы.

Василий прочитал несколько надписей на плакатах, торчащих из моря голов как парусники.

Надписи были решительные:

Верните народу сериалы!

Даешь ток-шоу заместо помех!

Правительство в отставку — Элладу Вознесенскую на экран!

Тут же мелькали не вполне понятные лозунги:

Не допустим делать из себя болванов!

Президент — ставленник СМИ!

Нас давно лишили нормальной жизни — Теперь нас лишают мечты!

Троица, странным образом не замеченная никем, появилась совсем рядом с трибуной на которой стояло несколько раскрасневшихся людей в деловых костюмах, заметно изнывающих от жары и волнения. Это были представители власти, должные объяснить причину исчезновения телевидения в стране. Как оказалось не только в Москве, но и во всей России телевидение, по непонятной причине, в одночасье исчезло. И хотя во многих городах огромной державы существовали свои собственные трансляторные башни, системы кабельного и спутникого телевидения, это не спасло ни один город от страшной участи. Специалисты недоумевали, почему исправное оборудование отказывается работать, хотя по всем законам логики работать оно должно было бы. Собирались комиссии, состоящие из лучших специалистов в области радио и теле систем. Велись вычисления, выдвигались гипотезы, но телесигнал не шел, пленки с записанными передачами размагничивались, цифровые носители «висли» вызывая системные сбои дорогостоящей аппаратуры, и совершенно никто не был в силах изменить катастрофическое положение.

Среди митингующих, было много активистов и представителей из различных городов необъятной родины, и все они считали виновниками трагедии президента в частности и правительство в совокупности.

Никто из людей, даже те, кто видел последнее, перевернувшее безмятежную жизнь граждан с ног на голову телешоу, не узнали появившихся из воздуха, настоящих виновников краха останкинского чуда архитектуры.

Впрочем, узнать их было сложно. Василий отчего-то совсем не был похож на себя, он предстал в виде пузатенького невысокого старичка-профессора в белом халате, пенсне, с окладистой бородой и металлической указкой. Ангел тоже вовсе не походил на небесное создание. Он появился в образе невысокого, худощавого и очень бледного молодого человека. Преобразившийся ангел нес перед профессором — Василием большой плазменный телевизор на треножнике. Никто, конечно же, не догадывался что телевизор этот на самом деле, как также невероятным образом изменившийся холодильник марки SAMSUNG. Единственное, что было общего между двумя электробытовыми приборами — марка производителя.

— Пропустите профессора! Разрешите пройти! — требовательным голосом разгонял столпившихся у трибуны омоновцев, молодой человек с телевизором. На вид он казался крайне хлипким, однако громадный телевизор нес на удивление легко, словно тот был из картона. Омновцы, хоть и не были предупреждены о визите какого бы то ни было профессора, послушно расступались, пропуская вперед процессию. Вероятно их деловой и крайне озабоченный вид не вызывал ни малейшего подозрения у представителей силовых структур. Преобразившаяся троица взобралась на трибуну, и бесцеремонно прервав оратора, объясняющего толпе, что проблемы с телевидением лишь временные и скоро все станет как прежде, протиснулась к парапету. Молодой человек установил телевизор на треножник, развернув его к ревущей толпе, и включил. Экран моргнул и на удивление всех собравшихся не исказился помехами, а засиял приветливой картинкой изображавшей сердце столицы — Кремль.

Это подействовало на собравшихся гипнотически. Рев толпы тут же смолк, и тысячи глаз уставились на единственный в стране работающий экран так, будто смотрели на божество, снизошедшее с небес.

— Граждане! — проговорил в микрофон профессор-Василий, — Разрешите, раз уж вы все здесь собрались, — будто извиняясь за что-то неприличное, начал он, — продемонстрировать вам один исключительно занимательный видеоролик?

В толпе не нашлось ни одного, кто бы воспротивился предложению.

— Спасибо! Итак, всем вам хорошо известен этот продукт, — профессор направил указку в сторону экрана. Тут все увидели, как камера быстро отъезжает от панорамы Кремля, превращая ее в этикетку, наклеенную на большую квадратную бутыль. Все без труда узнали дорогой сердцу каждого напиток. Это была водка. На множестве лиц появилась благоговейная улыбка, кто-то, кому не досталось халявного поила из грузовика, рефлекторно сглотнул слюну, кто-то просто смотрел, влюблено и жадно.

— Так вот, — продолжил профессор, — мной получена некая бактерия, названая «Анигиляционный освинариус» смысл жизни которой заключается в поглощении и переработке этилового спирта путем изменения его химического состава!

Люди, непонимающе начали переглядываться, силясь сообразить каким образом бактерия поглощающая алкоголь, может вернуть им уничтоженную телебашню, но многие глядя на работающий телеэкран вдруг наполнились трепетной надеждой на чудо.

— Стоит только выпустить ее в атмосферу, — при этих словах профессор вытащил из кармана халата, небольшую склянку с розоватой жидкостью, и потряс ей словно колокольчиком, — и она мгновенно распространится на тысячи километров, вступив в реакцию с кислородом…

— Извините эээ… — подошел к странному ученому один, самый красный и потный из властьпридержащих, которого оторвали от пламенной речи.

— Профессор Васильев, — представился старичок, сверкнув пенсне.

— Вы, собственно, зачем это? — уставился он подозрительно, — Вы от какой организации?

— Вам не интересно? — обиделся псевдоученый, — Но ведь вас это касается напрямую!

— Меня? — изумился политик.

— Именно вас. Вы же очень любите водку, — сказал профессор утвердительно, словно знал наверняка.

— С чего вы взяли… да что вы себе позволяете?.. — возмутился представитель власти и завертелся, ища поддержки у коллег, — Кто вы такой, в конце концов?..

— Профессор Васильев, — напомнил пузатенький старичок, — кстати, на память водка оказывает весьма пагубное действие, — назидательно проговорил он.

— Кто его пустил!? — грозно прокричал слуга народа, и из его нутра донесся отчетливый спиртной запашок. Он и правда был охоч до сорокоградусной, каждый день регулярно поправляя с ее помощью расшатанные бурной политической деятельностью нервы, и от потребления коей был вечно бордовый и опухший лицом.

— Очень рекомендую посмотреть ролик, — посоветовал невозмутимый профессор, указывая на экран телевизора. Политик, вытаращив глаза в которых плясали бешенный танец молнии гнева, рефлекторно повернулся к экрану. В этот самый момент заставка с бутылкой сменилась расплывшимся розовым пятном.

— Это бактерия «Анигиляционный освинариус», — пояснил профессор, тыча указкой в колышущийся на экране объект, — сейчас она находится в изолированном состоянии и, выражаясь обыденной терминологией, попросту спит. Но стоит только разбудить ее, выпустив в окружающую среду, произойдет весьма интересное действие, — он загадочно улыбнулся.

На экране появилась склянка, в точности такая, какую ученый держал в руке. Открылась пробка, и произошло странное. На экране, миллионы бактерий, словно вдруг сошли с ума, они затрепыхались и моментально вырвались из склянки как забытый хозяйкой на плите бульон. Розовые крапинки в секунду смешались с воздухом и полетели во все концы, что было мастерски продемонстрировано анимационно. Тут же на экране появилась бутылка водки.

— Пока водка находится в закрытой бутылке, — прокомментировал псевдопрофессор, бактерия ей не страшна, но стоит лишь ее открыть, — тут пробка на экране сама собой отвинтилась и возникшие розовые стрелочки указали как бактерии из воздуха внедряются внутрь стеклотары, — водка моментально теряет весь содержащийся в ней алкоголь…

Толпа панически ахнула, а у представителя власти, нервно дернулась щека и защемило где-то внутри под сердцем.

— … но зато, — продолжал комментировать профессор, — она приобретает другое интересное свойство. Свойство, надо признаться поразительное. Причем самое восхитительное, что вкус водки остается совершенно таким же, каким и был раньше. И ничего не подозревающий человек, даже и не узнает, что пьет уже совершенно иной напиток, — тут он хихикнул как нашкодивший мальчишка, — разве что почувствует легкий малиновый аромат.

— Что за свойство? — вскричал политик, внутренне понимая, что жуткий профессор изобрел что-то могущее повлиять на его личное жизненное счастье кардинально, — Что с ней станет!!!???

— Вопрос надо ставить по-другому, — поправил ученый старичок, ехидно прищурившись, — что станет с тем, кто этой водки выпьет…

— Что? Что с ним станет? — взревела толпа.

— У того, кто выпьет этой модернизированной водки, есть три пути! Первый и самый заманчивый это — прозрение! Сознание человека, изменится и он познает суть вещей, второй — самый типичный это — возникновение свиного пяточка вместо носа и крайне сильное нежелание передвигаться горизонтально, а так же моральная деградация! Фактически превращение в свинью. Ну а третий это как ни печально для многих глубокий безмятежный и, заметьте, абсолютно трезвый сон, после которого желание пить пропадет. А уж кому что выпадет, зависит лишь от интеллектуального и духовного уровня употребившего!

С минуту все молчали, глядя то на экран, где изображался человек на четвереньках с глупой свинской физиономией, то на ученого поглаживающего свою седую бородку.

— Да он ненормальный, — выкрикнул в микрофон, опомнившийся слуга народа, — Это же бред! Белая горячка! Ну-ка, — скомандовал он омоновцам, — держите этого полоумного!

Послушные властной воле, люди в форме полезли на трибуну.

— Спокойно! — крикнул фальшивый профессор, — Или, я ее разобью! — он поднял над головой склянку с розовой жидкостью.

Омоновцы в нерешительности остановились и вопросительно посмотрели, на отдавшего приказ. Тот изобразил на лице эмоцию, прочесть которую можно было по-разному, толи это была озлобленность, толи вымученная жалость, толи просто у политика в момент скрутило живот, и ему нестерпимо захотелось в уборную.

— Да вы что! — заорал он, — Вы, что верите в этот бред? Хватайте этого старого идиота!

Омоновцы дружно кивнули, словно куклы на веревочках, и ринулись к ученому. Но тот ничуточки не испугавшись, улыбнулся, и медленно разжал пальцы. Совершенно все, кто находился на площади, проследили падение стеклянного сосуда и увидели как он, упав, раскололся на мелкие кусочки. Жидкость, брызнувшая фонтанчиком, вспенилась и растаяла в воздухе. Спустя ничтожное количество времени каждый присутствующий почувствовал, как его носа, на мгновение коснулся, легкий малиновый аромат. Впрочем, запах тут же исчез. Омоновцы схватили сумасшедшего ученого и его помощника, а заодно и телевизор, который теперь демонстрировал лишь черно-белые помехи, как и миллионы других телеприемников в стране.

В отделение их! — командовал политический деятель, — Мы их за попытку терроризма! И выясните кто он такой этот профессор Васильев!

Омоновцы подтащили задержанных к машине и затолкали вместе с телевизором внутрь.

 

АНАНАСОВЫЙ

Майор Загробулько проснулся поздно. Была суббота и официально у майора был выходной, но в связи с печальными событиями, Вифа Агнесович предполагал все равно заскочить в участок, узнать не прояснилось ли чего нового относительно совершивших преступление фокусников, нет ли новых данных о ремонтных работах в башне и заодно, возможно, выпить в компании сослуживцев. Загробулько сладко потянулся, скинул с массивного поросшего рыжеватой шерстью тела, пуховое одеяло, под которым он спал в любое время года, и осмотрев себя критически решил что надо бы ему похудеть. Такие мысли приходили майору в голову чуть ли не каждое утро. Он встал, нацепил тапочки и, покачиваясь со сна, побрел в ванную выполнять утренние процедуры.

В час двадцать пять, Загробулько открыл дверь своего кабинета, сел за стол и вызвал старшего лейтенанта Василькова. Тот явился очень скоро, снова сиял глазами, излучая счастье, и Вифлеем подумал что Васильков, скорее всего влюблен сейчас в какую-то прекрасную молодую девицу, которая несомненно отвечает ему взаимностью. На секунду в трехлитровой голове заскулила бездомным псом тоска одиночества, но Загробулько быстро спугнул ее, обрушившись на подчиненного вопросом:

— Что вам удалось узнать старший лейтенант?

— Относительно башни, — радостно сообщил Васильков, — информация такая. Ремонтные работы накануне происшествия действительно велись. Во-первых, шла замена тросов, и установка новых подъемников, этим занималась датская строительная компания специализирующаяся на лифтовом оборудовании, — он заглянул в папку что была у него в руках, — фирма — «Бьюти Стоун», субподрядчиком с нашей стороны выступал некий строительный трест «Латунь». Во-вторых, велись работы по укреплению железобетонного ствола башни. Этим занималась другая иностранная фирма «STELS-77», но самое интересное, что субподрядчик здесь опять же пресловутый трест «Латунь».

— Так, так… — улыбнулся Трилитр, почесав свой удивительный с точки зрения патологоанатомов, затылок.

— Я узнал, — продолжил неунывающий Васильков, — местонахождение главного офиса ООО «Латунь», — он протянул майору листок с адресом. Генеральный директор Иван Афанасьевич Берг, сорока пяти лет, проживает в Москве, по адресу Кривоколенный переулок, дом… — старший лейтенант указал глазами на листок, переданный Загробулько, — …там написано…

Майор кивнул.

— Сейчас пробиваем их банковские операции на предмет поступления крупных наличных средств.

— Молодец! — искренне похвалил Загробулько.

Васильков просиял еще больше, хотя казалось это совершенно невозможно.

— Фотороботы преступников, разослали во все службы, включая Интерпол. Так же выясняем модель холодильника, известно что это «SAMSUNG» бытовая серия. К нам в прошлом году ввезено было пять тысяч холодильников этой линейки. Три тысячи из которых проданы в Москве.

— Отлично! Ты это все за один день разузнал?

Васильков ответил лишь блеском глаз.

— Хвалю старший лейтенант! — Вифлеему было невероятно приятно, осознавать что работает рядом с ним такой первоклассный сыщик. — «А ведь он далеко пойдет» — подумал Загробулько мечтательно и ему вдруг представилось как он, старый и обрюзгший, все еще майор, стоит на ковре перед возмужавшим Васильковым — генералом и подобострастно докладывает о криминогенной обстановке в столице. Вифа Агнесович поморщился, прогнав страшное видение, и сам того не желая, почтительно спросил:

— Что еще, Василий Андреич?

Старший лейтенант насторожился, но сияния не погасил, а осторожно ответил.

— Сегодня собираюсь встретиться с известнейшим иллюзионистом, Мучачесом Гио. Он вечером будет в Домодедово. Прилетает с гастролей по Европе. Ну а потом думаю заняться Бергом — гендиректором треста.

— Знаешь что, ты давай-ка пока ограничься фокусником, а с Бергом я сам побеседую, — Загробулько снова придал голосу подобающую окраску и нахмурился, будто думал о чем-то масштабном.

— Слушаюсь!

— Так, ну с этим все понятно, теперь надо бы решить другой вопросик…

Васильков прищурился. Он знал, что означала эта фраза. А означала она только одно, что сегодня выходной и было бы совсем не дурно собрать коллег в кабинете, да и под хорошую закусочку, под холодненькую водочку, посидеть пару-тройку часиков беседуя на отвлеченные темы о бытовом, о житейском, о приятном сердцу.

— Каюмова с Профонасенко видел минут пять назад, — ответил сообразительный Васильков, — Семирядцев тоже здесь должен быть, ну и конечно Верочка…

При упоминании о Верочке, молодой следовательнице-стажерке, у Загробулько сладко засосало под лопаткой, и на щеках зажегся румянец. Вифа Агнесович, был по-мальчишески влюблен в рыженькую стройную милиционершу и пытался безуспешно это скрывать.

— Отлично, — занервничал майор и выудил из кармана несколько смятых купюр, которые протянул Василькову. Тот кивнул и прытко покинул кабинет, а Вифа Агнесович, погрузился в негу мечтаний, смыслом которых была практикантка Верочка.

Через полчаса рабочий стол Загробулько был покрыт белым листом ватмана и искусно сервирован водкой «Стольная», красным вином «Киндзмараули», маринованными огурчиками, салатами в пластиковых лотках, нарезанной колбаской, сыром, блестящими оливками и тремя пакетами ананасового сока.

— Зачем три ананасовых купили? — причитал Профонасенко, кривясь небритым лицом.

— Да что тебе не все равно? — отвечал Васильков счастье, которого, по всей вероятности, было безграничным.

— Не люблю я его! Лучше б апельсиновый или виноградный.

— Хватит вам мальчики, — нежно словно пела, утихомиривала спорщиков Верочка, а Загробулько, красный и смущенный не смел на нее смотреть.

— Выходит тебе, Вифа Агнесович, башню поручили? — ухмыляясь, спросил Варлам Каюмов, старший по особотяжким.

— Мне.

— Да-а… ну и как? Версии, гипотезы есть? — насмешливо продолжал издеваться Каюмов.

— Есть, — гордо ответил майор, — А ты, наверное, тоже полагаешь, что это дело рук нечистой силы?

— Да тут и нечего полагать, — включился в разговор капитан Семирядцев, — такое ни одному человеку не под силу. Ты же туда сам ездил, все же видел своими глазами?

— А кто сказал, что это дело рук одного человека? — выдал аргумент Загробулько, — Я как раз и утверждаю что это заранее спланированная, и очень хорошо профинансированная диверсия. И осуществили ее не эти три… шута гороховых, а… — тут майор встретился взглядом с искрящимися перламутровыми глазками Верочки, которая несколько распутно смотрела на Вифу Агнесовича, покусывая персиковые губки, и потерял нить размышлений. Он покраснел, и по трехлитровому его затылку пробежали мурашки.

— Ладно, приступим, — Профонасенко взял бутыль водки, отвинтил пробку и разлил всем в граненые стаканы. Верочке он налил вина, посмотрев на нее при этом так, что Загробулько захотелось его придушить сию же секунду.

— Давайте за наши, как говориться, силовые органы! — двусмысленно провозгласил Профанасенко. На что Верочка, слегка подрумянилась и зачем-то скосила прелестные глазки на низ живота Вифы Агнесовича. Тот смутился крайне, одним махом выпил, секундно ощутив малиновый аромат, вовсе водке не свойственный и следом проглотил дольку лимона. По примеру майора выпили и все остальные, также закусив цитрусовым фруктом, а Профонасенко еще и икнул неприлично.

— Погода-то, какая, — воскликнул Васильков, посмотрев в окно, где зеленела гудящая Москва. На рыбалку ехать надо, на Клязьму!

— Да какая Клязьма, к чертовой матери, — отмахнулся Профанасенко, которому водка явно не пошла, — там рыбы-то нет, одни пиявки.

— На Байкал бы поехать, — мечтательно задумался Варлам Каюмов, — там природа!..

— Да, природа там говорят безумно красивая, — поддержал майор, чувствуя что странная какая-то водка, — а главное чисто и нет этого мельтешения городского, — он устало зевнул.

— Не, я бы лучше в Арабские Эмираты махнул, — раскрасневшись и слишком уж пьяно, для одной то рюмки, прохрипел Профанасенко, — там шубу жене куплю, в три раза дешевле! — он схватил водку и налив почему-то только себе полный стакан, тут же выпил его пролив по краям рта две струйки, после чего скривился жутко, словно стухший грейпфрут.

— А другим налить, — удивился Семирядцев, как и майор сонно зевая.

— Чево? — не сообразил сразу коллега, лицо которого стало от чего-то неприятным, — А-ааа… ща… — он налил остальным, пьяно елозя окулярами зрачков по Верочкиным коленкам. Она, видя это, попыталась отстраниться от похотливого сального взгляда и призывно посмотрела на Загробулько.

Тот, чувствуя совершенно необъяснимую сонливость, встряхнулся и заступился за богиню своих грез:

— Ты чего нажрался, Профонасенко? С одного стакана, как свинья!

Коллега поднял лиловое лицо и фонтанируя слюной осоловело прохрюкал:

— Сам ты свинья… Трехлитровая!

Загробулько, услышав унизительный эпитет, произнесенный в его адрес при Верочке, вскочил и хотел было со всего маху треснуть коллегу в нос, как вдруг увидел что у того, вместо намеченной мишени, вырос прямо на глазах свиной пятачок, из которого донеслось что-то булькающе-матершинное. Пыл майора сразу остыл и он с ужасом замер, указывая на Профонасенко дрожащим пальцем. Впрочем, указывать было необязательно, потому что вся компания и без подсказки майора также созерцала кошмарную рожу коллеги.

Верочка, вскрикнув, вскочила и выбежала из кабинета, оставив дверь нараспашку. Васильков, глаза которого от чего-то стали лучистыми и пронзительными, искренне рассмеялся и встав из-за стола и ни слова не говоря спокойно, вслед за сбежавшей практиканткой, вышел в коридор. А остальные участники пирушки, в том числе и майор, провалились в глубокий сон. Не уснул только превратившийся в свиномордого Профанасенко. Он спрыгнул со стула и на четвереньках шатаясь, выбежал в коридор, визгливо матерясь и хрюкая.

 

АНГЕЛ

Елисей отшатнулся бы, но в его положении это было никак невозможно. Он упирался в стену спиной, так плотно, будто хотел ее проломить. Жуткий оборотень с соколиной головой вдруг открыв крючковатый клюв скрипуче закаркал, и Елисей понял что это его смех.

— Да ведь ты же меня не узнаешь?

Елисей не в силах выдавить из себя ответ, замотал головой, подтверждая гипотезу птицеголового.

— Гор я, — снова улыбнулся тот, — сейчас, правда, для простоты общения зовусь Егор.

Птицеголовый, вдруг встряхнулся, как собака вылезшая из воды, и Нистратов увидел что он уже вовсе не человек-мутант, жертва радиации, а обыкновенный мужчина, лет тридцати — тридцати пяти, кавказкой внешности с ярко выраженными птичьими чертами лица.

— Тяжело тебе придется Носфературс, — посочувствовал Егор, — ты же сейчас обычный человек.

— Да, — подтвердил лысый в пиджаке, — это проблема…

— Я… мне… мне сказали… — начал дрожащим голосом Елисей.

— Ты, друг дорогой, сейчас успокоится должен, и выслушать, что тебе давнишние товарищи скажут, а потом уже заикаться будешь, — произнес наставительным басом стоящий позади Гора, толстяк с шестью руками.

Нистратов, ничего не понимая, кивнул и немного успокоился, осознав, что убивать его пока никто не собирается. Не понимал он только одного, почему эти странные личности являются его давнишними друзьями. Он нервно заметался взглядом, будто выискивая кого-то знакомого в толпе, но натыкался только на невообразимые физиономии с интересом его рассматривающие. И тут ему вспомнился недавний сон, где так же происходило какое-то странное собрание, и где он улизнул с него через люк в полу, встретившись с постоянным персонажем своих сновидений ИниПи Форгезо. Что-то внутри подсказало ему возможную связь между сюрреалистическими его сновидениями и происходящим сейчас. Нистратов собрался, совсем почти перестал дрожать и тихо спросил:

— А ИниПи? Форгезо? Вы его случаем не знаете?

Гор, снова, хоть и выглядел теперь человеком, улыбнулся треугольно и, положив Елисею на плечо руку, ответил:

— Ну вот! Молодец! Значит, не все забыл.

Нистратов будто знал, что ответ будет таким.

— А кто он? — нетерпеливо выпалил Елисей.

— Он твой Альтерфлюаристент.

— Кто? — брови исследователя кургана полезли на лоб, как две испуганные кошки.

— Проще говоря — твое Альтер-эго, Альтерстент — помощник в нематериальной сфере.

Нистратов ничего не понял, но зато удостоверился в своих давних подозрениях, что сны его несут гораздо большее, чем пустую бессмыслицу, полную абстрактных образов и необъяснимых понятий.

— Так значит крылья и «кирпич сознания» у тебя здесь? — спросил лысый, показывая на сумку.

— Крылья там, — закивал Нистратов, — а что значит кирпич сознания?

— После объясню, — лысый оратор взял сумку и кивнул Елисею, приказывая следовать за ним. Существа вновь расступились, образовав проход, по которому и двинулся облаченный в малиновый пиджак. Сзади его голова, выглядывающая из красного воротника, напоминала матовую запыленную лампочку. Елисей несмело последовал за ним. Они дошли до трибуны, сопровождаемые взглядами всех собравшихся, и свернули влево, где Елисей увидел проход, ведущий в темное помещение. Помещение было небольшим. У стены стоял источающий неяркий свет столик и два кресла по его бокам. Лысый поставил сумку на стол и сел в кресло с плохо скрываемым блаженством. Елисей присел в другое, и опасливо огляделся. Комната оказалась ничем не примечательной, впрочем из-за полумрака толком разобрать ничего было нельзя. Но зато провожатого своего Нистратов видел отчетливо.

— Итак, начнем с того, — заговорил лысый, глядя Елисею в глаза, — что ты вовсе не тот человек, которым себя мнишь. По существу ты и не человек…

Елисей вздрогнул и у него, на секунду закружилась голова.

— … но в силу некоторых обстоятельств этого не помнишь, — он сказал это с интонацией, в которой Нистратов ощутил упрек, — впрочем, это был твой личный выбор, — собеседник Елисея задумался, — и мы не в силах тебя винить, тем более винить тебя сейчас, когда ты стал обыкновенным смертным.

— Вы извините…

— Метатрон, — представился лысый в пиджаке, — а тебя, если ты еще не понял, по-настоящему зовут Носфературс…

— Носфературс? А кто такой старик с хвостом? — чуть не выкрикнул Елисей, чувствуя, что теперь ему все объяснят популярно.

— Полковник Фэб? Тот, что направил тебя?

— Да!

— Он посредник, сейчас исполняет роль нашего агента на земле. В связи с событиями последних дней ему было поручено найти тебя. А вообще до этого полковник Фэб числился божеством — олицетворением похоти, зависти и корысти, а так же заведовал отделом половых извращений.

Нистратов — Носфературс, отчего-то покраснел и снова ничего не понял.

— Но он ведь не дьявол? Правда?

Тут Метатрон посмотрел на Елисея глазами человека объясняющего принцип термодинамики червяку. Не удержавшись, он рассмеялся искренне и даже как-то надменно, от чего Елисею почему-то стало стыдно. Он отвернулся от трясущегося на кресле лысого насмешника и погрустнел.

— Ты ведь, наверное, боишься дьявола, — сквозь слезы прозвенел как треснутый колокол Метатрон, — как и все люди?

Нистратов не ответил. Выглядел он крайне обиженным, как ребенок не получивший заслуженную сладость. Выпучив губы Елисей, застывшими глазами созерцал пол.

— Извини, — успокоился Метатрон, — просто у нас с тобой в чем-то схожие судьбы, в точности до наоборот. Ты сначала был ангелом, а потом стал человеком, а я как раз раньше был человеком, а стал…

— Ангелом? Я был ангелом?

— Был, — кивнул Метатрон.

— Как такое может быть? Я в церкви-то, может, всего два раза в жизни был…

— А при чем тут церковь? Ты себя, с какого возраста помнишь?

— Я… — Нистратов задумался, — я в аварию в детстве попал…

— Так-так… в аварию значит? В горах да? Автобус разбился, все погибли, а ты один остался и память потерял?

— Откуда вы знаете?

— И шрамы у тебя на спине из-за аварии, наверное?

Елисея бросило в жар. У него и правда после аварии в которой погибли его родители, а сам он еле выжил, остались два страшных шрама вдоль позвоночника.

— А как ты думаешь, чьи это крылья в сумке?

Елисей посмотрел на лежащую мешком сумку, вспомнил, как впервые открыл ее, как ощутил зыбкое воспоминание чего-то неуловимого, вспомнил свои шрамы, которые с некоторым отвращением, разглядывал порой в ванной, выгибая шею словно лебедь, выклевывающий паразитов, и в голове у него вдруг все сложилось.

— «Крылья-то мои!» — понял он напугано и растерянно.

— Твои! — подтвердил Метатрон. Он встал с кресла, вышел в центр полутемной комнаты и вдруг изменился невероятным образом. Перед Елисеем, теперь стояло существо, сияющее как утреннее солнце. Оно было огромным, но непонятным образом умещалось в помещении. Ровно тридцать шесть, белоснежных крыльев выплескивалось из-за его спины, тело его сияло пламенем небесного огня, он него летели молнии и штормы, кружась вихрями искр. И смотрело это божественное создание на ошеломленного Елисея, множеством сияющих таинственными звездами глаз.

 

ТИБЕТ

Человек напротив курил огромную сигару, которая так сильно напоминала своим видом останкинскую телебашню, что Вифлеем Агнесович, не удержался и спросил прямо:

— Зачем вы это сделали?

Попутчик, косо посмотрел в окно, на мелькающий серый пейзаж и озарился таинственной еле заметной в темноте, улыбкой, которая означать могла все что угодно. Он затянулся долго и смачно вкушая дым, так что сигара осветила его губы зловещим алым огнем и, выпустив невозможное облако дыма, будто внутри у него пылал пожар, ответил изумленно:

— Вы, уважаемый Вифа Трилиторович, к чему клоните?

— «Откуда он меня знает?» — испугался Загробулько. Майор, хоть и сидел совсем рядом, все никак не мог рассмотреть лицо незнакомца, то дым сигары мешал, то он необъяснимым образом смазывался, будто теряя резкость, то широкополая его шляпа кидала тень на лицо, полностью скрывая черты.

— Скажите? — тревожно не отставал Загробулько, — Зачем? Зачем это понадобилось? И почему вы ее курите?

— Она так сама хочет! Вы уважаемый, Литр Трилиторович, не пугайтесь. Все образуется!

— Нет, вы меня не понимаете! — Загробулько нервно придвинулся к незнакомцу, но лицо его по-прежнему оставалось скрытым клубами курения и тенью шляпы, — Мне очень это странно! Как это так получается?

— Это космического уровня загадка! — незнакомец вдруг вытащил из кармана бумагу желтого цвета, в блестящих крошках сияющих микроскопическими огнями, развернул ее и торжественно прочитал:

Всякий, кто суть вселенскую вознамериться Аршином ничтожным постичь — мракобес и пустопорожняя блоха! Но всякий кому откроется послание небесное И проникновение величайшее — угоден и заслуживает!

Он свернул бумагу, поджег ее от сигары, и она сгорела в один миг, будто пропитанная воском, разбросав искры как крошечный салют. В этот миг, в пламени Вифе Агнесовичу увиделось лицо незнакомца и было лицо это больше чем странно. Под шляпой сидел ребенок лет десяти, невероятно мордастый, словно хряк, с черными густыми усами. Загробулько вздрогнул, и тут дверь купе открылась, явив на порог священнослужителя в рясе, фуражке контролера и с сумкой, поперек живота. В руках он держал дырокол для билетиков и смотрел выжидающе на пассажиров.

— Ну'с? — произнес он деловито, — Предъявлять будете?

На это мордастый ребенок, снял шляпу, оказавшись абсолютно под ней лысым и сложив пальцы в крестное знамение, запричитал по-старушечьи:

— Во славу господа нашего всемогущего, Архангелов его и останкинской телебашни, предъявляю на свет истинный — крест божий и душу неоскопленную грехом! Верой и правдой, отец всемилостивый, служу я! Верой и правдой!

Сказав это, жуткий усач перекрестился и молитвенно сложил ладони. Кондуктор в рясе, пропел басом:

— Боже царя храни!

И повернулся к Вифе Агнесовичу с вопросом:

— Ну'с?

Загробулько понял, что ни одной молитвы он не знает, а от этого стало ему невозможно стыдно и неловко. Он откашлялся и виновато, как ученик не знающий урок опустил глаза.

— Экай ты татарин! — с чувством произнес священнослужитель и плюнув под ноги хлопнул дверью. Вифа Агнесович, чувствуя, что обидел его непростительно, вскочил и кинулся за дверь но увидел что, от странного кондуктора и след простыл. Проход был пуст, за окном мелькала обворованная осенними ветрами российская природа; поваленные высоковольтные столбы, ухабы, покосившиеся домишки и мутное небо, грязное как нестиранное белье. От всей этой картины Загробулько пронзила тоска и вселенская печаль. Он заплакал и в слезах проснулся у себя дома, лежа в постели в форменных брюках и кителе.

Открыв заспанные глаза он сел на кровати и ощутил, что голова его вовсе не шумит, не болит, и не кружиться. Наоборот состояние было удивительно бодрым и ясным. Хотя тут же, отчетливо Загробулько вспомнил, что накануне пил он водку с сослуживцами и пили они вероятно так отчаянно много, что один допился до прямо-таки до свинского состояния. Перед Вифлеемом тут же будто нарисовалось лицо коллеги с мерзким свиноподобным рылом.

— «Что же это твориться?» — задумался майор. Осмотрев свою помятую форму, он встал с кровати, и странным образом не ощущая и капли похмелья, учуял запах приготавливаемой на кухне еды.

— Ну, здравствуйте гражданин следователь! Майор — алкоголик! Как вам спалось? — на кухне вовсю хозяйничала двоюродная сестра Вифы Агнесовича, Капиталина.

— Нормально спалось, — пробубнил он, принюхиваясь к чарующим сознание запахам, доносящимся из скворчащей сковородки.

— Да уж надо думать… Двое суток беспробудного сна… — она недоговорила, потому что увидела как у брата два маленьких слегка розоватых спросонья глаза, превратились в чайные блюдца и он по-рыбьи стал хватать ртом воздух, будто пытался надкусить невидимый батон докторской колбасы.

— Ско-ль-ко? Двое суток? Да ведь… я…

— Сегодня понедельник, что б ты знал! Я на работу тебе позвонила, сказала — ты болен. Но они-то там, в курсе, что за болезнь у тебя, вон уже и гостинец тебе передали, Степанцов завозил, — она кивнула на подоконник и Вифа Агнесович с бешенством увидел трехлитровую банку огурцов с болтающейся на скотче запиской. Он подошел и оторвав листок прочитал.

Дорогому шефу от коллег!

Поправляйтесь!

— «Ну, я им покажу!» — подумал про себя Загробулько, начиная внутренне трястись. Через пять минут он уже хрустел подаренными огурчиками, поглощая приготовленную, заботливой сестренкой жаренную картошку с куриным шницелем. А еще через час Вифа Агнесович сидел в своем кабинете и кричал в трубку:

— Как это в Тибет? Зачем? Он что сдурел? — то, что за последние пять минут узнал майор, повергло его в шок. Во-первых выяснилось что так же как и он, Семирядцев и Каюмов проспали двое суток, придя в себя только сегодня, и явившись на работу растерянными и странными. Во-вторых Васильков в субботу, сразу же после их трагической пьянки, бросив все дела улетел в Тибет заявив дежурному Ключихину, что суета бренна и жизнь проходит в пустую. И в-третьих выяснилось что превратившийся в свинью Профонасенко, так и остался ею до сих пор, и его боясь предъявить жене, заперли пока в карцере, где он орет благим матом требуя водки. Мало того, помимо Профонасенко в свиней превратились еще несколько тысяч человек, и в городе началась паника. Ученые подозревают что имеет место эпидемия генного вируса, которая попадая в кровь меняет ДНК, а те кто больше доверяют слухам рассказывают о странном профессоре, разбившем утром в субботу на Пушкинской площади склянку с какой-то заразой, действующей на водку и всех кто ее потребляет. Все эти новости обрушились на Загробулько как рояль «Беккер» упавший с неба, придавив всей своей неподъемной массой трехлитровую голову решительно и моментально.

— Черт знает что! — бессильно вышагивал по кабинету майор. Он решил разобраться с алкогольной мутацией после, а сейчас намерился ехать в офис треста «Латунь». Взяв листок с адресом, Загробулько тяжело вздохнул и покинул участок.

 

ВСЕЛЕННАЯ

До отделения милицейский газик, не доехал. Он резко остановился посреди дороги, задев блестящий серебристым корпусом «глазастый» Мерседес, тут же закатившийся электронным плачем, и замер. Многие из тех кто проходил мимо увидели, как из машины выскочили сначала две странные хрюшки в облегающей их жирные туши милицейской форме, а затем спокойно вышла, странная компания, состоящая из молодого человека в красной кепочке, кого-то наряженного в чистые белые одежды с удивительно правдоподобными крыльями за спиной, и неповоротливого холодильника, необъяснимым образом самостоятельно проследовавшего за двумя своими компаньонами до угла дома с вывеской «ОБУВЬ». Правда никто не видел что завернув за угол холодильник растаял в воздухе, словно мираж, вслед за своими провожатыми.

Никто в целом мире не догадывался о том, что исчезли они вовсе не навсегда. Не канули в небытие, не ушли в иное измерение, не материализовались на другой неизведанной планете, а очутились в квартире одного ничем не примечательного двенадцатиэтажного дома на кухне, где холодильник включившись в розетку тут же заурчал в дреме, ангел распахнув крылья встал у окна, поглощая лучи льющиеся с неба, а молодой человек, которого вообще-то звали Василий побрел в ванную принимать душ.

Было это в субботу сразу после инцидента на Пушкинской площади где несколько тысяч разгневанных отсутствием телевидения в стране граждан устраивали демонстрацию протеста. С того самого момента как выпала из рук Василия склянка, по всей стране сотни тысяч человек безмятежно уснули и видели загадочные сны. Тысячи очистили сознание от лишнего и напускного изменившись духовно и потеряв цели, столь важные для них еще недавно, в замен обретя совершенно новые. А еще миллионы превратились в свиноподобных, безмозглых тварей, бегая по улицам городов и пугая своим чудовищным видом прохожих.

Трое находящихся в квартире двенадцатиэтажного дома, никак не проявляли себя до утра 27-го. За это время в Москве, люди почти совершенно перестали выпивать водку и другой содержащий ее производные алкоголь. Делали это только те, кто ничего совершенно не слышал о событиях на площади и не видел страшных превращений любителей сорокоградусной в отвратительных тварей. Без телевидения и алкоголя люди начали чувствовать себя как брошенные на необитаемом острове, потерпевшие крушение, участники межатлантического круиза. Многие серьезно занялись домашними заботами, семьей, открыв для себя в этом массу интересного, что почему-то ускользало от их внимания раньше. Многие стали теснее общаться с друг другом на философские темы о смысле бытия и разрушенной бесовским проявлением телебашне. Многие начали усиленно читать. Читать все подряд, и открывать для себя массу тайн загадочных и таинственно-притягательных.

Правительством была в срочном порядке организованна чрезвычайная комиссия по отлову свиномордых оборотней, среди которых, кстати сказать, оказалось крайне много известных и влиятельных людей. Со всего мира в Москву съезжались специалисты в области генетики, химии и психиатрии, призванные решить проблему. Президент лично выступил на красной площади перед обеспокоенными гражданами с просьбой прекратить потребление продуктов на основе этилового спирта, до выяснения причин мутации. И что самое удивительное, многие этой просьбе вняли.

В понедельник утром из Германии прибыл известнейший генетик профессор Вольфштейн, который взял все мыслимые только анализы у одного из превращенных. Превращенным, кстати сказать, оказался тот самый политик, что приказал задержать неизвестного профессора разбившего склянку. Произошло это на квартире его любовницы, известной эстрадной певицы Катерины Лавандышевой. Политик, находясь в возбужденном состоянии духа, чему причин было две. Первая — чертов профессор и вторая — Лавандышева, выпил рюмку столь любимого им напитка и почти моментально обернулся жирным хряком, с налитыми кровью малюсенькими глазками. Его изловил милицейский патруль при попытке проникнуть в администрацию президента. Благо у политика с собой имелись все удостоверяющие личность документы.

Вольфштейн проанализировав кровь и ткани несчастного, был изумлен крайне. Оказалось, что никаких генных изменений в клетках пациента не наблюдается, но зато присутствует легкий малиновый аромат в каждой взятой на пробу испытуемой частице. Этому феномену Вольфштейн объяснений не нашел. Он вдруг почувствовал себя обескураженным и подавленным и не ученым вовсе, а полным профаном, занимающимся всю жизнь не наукой, а только ее иллюзорной частностью.

Тогда, толи с горя, толи эксперимента для, в присутствии лаборантов он сам выпил 70 грамм водки из лабораторной мензурки, и с чувством ученого, привившего себе неизлечимый смертельный вирус начал ждать. Спустя три минуты с Вольфштейном случилось совершенно необъяснимое с научной точки зрения действо. Глаза его, будто подпитанные изнутри, загорелись неведомым огнем, черты лица стали по юношески прекрасны, морщины разгладились, словно смятую простынь отутюжили. И он, осмотрев присутствующих, скептически изрек, на безупречном русском языке, который до этого знал весьма посредственно:

— Вселенная — это лишь слепок электроэнцефалограммы мозга Афрония Мартиросяна, известного так же, несколько тысяч лет назад, как Будда и содержащегося сейчас в восемнадцатой палате отделения интенсивной терапии психиатрической лечебницы имени Кащенко!

После чего вышел из лаборатории и исчез неизвестно куда. Лаборанты-очевидцы утверждали, что при этом от немецкого профессора исходило голубоватое сияние, и двигался он так плавно, словно ступал не по тверди кафельной, а по водной глади.

Примерно в то же самое время, когда немецкий профессор Вольфштейн покинул лабораторию института генетики, в одной из квартир обыкновенного двенадцатиэтажного дома, в Москве, проснулся молодой человек Василий. Он встал, сладко потянулся и вошел на кухню где, так же проснувшись вздрогнул холодильник марки «SAMSUNG», оживший несколько дней назад по неизвестной причине. Сам Василий абсолютно не понимал, почему его самые невероятные фантазии обретают жизнь, от чего в серости его бытия появился ангел-хранитель, охотно выполняющий любые его прихоти, и зачем все это происходит. Принял он все это как само собой разумеющееся. Может быть потому, что всегда был мечтателем, а может потому, что чувствовал в себе еще что-то, кардинально отличающее его от миллионов простых людей. Он даже, честно говоря, не помнил с чего все началось. Когда он впервые увидел своего ангела воплоти, когда разговорился с холодильником, пожелав, чтобы тот стал его другом? По большому счету Василию это не казалось необычным, скорее забавным.

— Ну, что нового в мире? — спросил молодой человек, облокотившись лбом о гладь стекла. Окно кухни выходило во двор, где шумела лишенная телевизионных шоу Москва. Теперь людей на улицах было крайне много. Дома делать было нечего и большинство, ощущая нехватку общения, проводили свободное время на улице.

Холодильник, звякнув бутылками на полке, прокатился по линолеуму и ответил надменно и гулко.

— Новостей-то не передают. Ни радио не телевидение не работает.

— Да-а… — Василий задумался, глядя в окно, — а газеты? Пресса ведь осталась.

— Ну, пресса в основном занимается слухами и домыслами, — важно заметил SAMSUNG, — тоже пудрят мозги людям.

— Интересно бы почитать…

Спустя пару минут, Василий, нацепив свою неизменную кепочку, вышел из квартиры. Он дошел до печатного киоска и увидел, что ажиотаж вокруг ларька прямо-таки колоссальный, примерно такой же, какой был возле грузовика с бесплатным алкоголем на Пушкинской площади в субботу. Только на этот раз все люди были трезвыми, а потому вели себя сдержанней и даже интеллигентнее по отношению друг к другу. Василий протиснулся в толпу, и далеко не сразу, ему удалось купить какую-то газетенку. Называлась она «Время и Мы». На первой же странице Василий увидел заголовок, который не мог его не заинтересовать. Он вернулся домой.

— Посмотрите-ка, — он кинул газету на стол, — самолет наш нашли…

— Не может быть! — обрадовался ангел, — он подлетел к газете, и взяв тонкими пальцами издание прочитал:

Пассажиры пропавшего Боинга возвращаются домой и рассказывают невероятные истории.

Дальше шла статья, в которой говорилось о том, что уже более тридцати человек из тех, кто летел в Адлер рейсом 1025, вернулись в семьи и рассказали своим родным, что вовсе никуда они не летали и ни о каком самолете пропавшем ничего не знают. Но зато знают они много других интересных вещей, о которых им поведал, случайно встреченный по дороге, кому с работы, кому просто во время прогулки, странный человек. Самым занимательным был тот факт, что все до одного описали человека этого одинаково — высокий, с голубыми пронзительными глазами, длинной челкой и удивительной красоты перстнем на мизинце, а вот откровения от него, каждый услышал различные.

Одному студенту он поведал, что тот станет президентом Америки, самым популярным за всю ее историю и погибнет в возрасте 57 лет от пули маньяка рок-звезды. Пассажирке со странной фамилией Леденец, загадочный незнакомец рассказал о том, что она родит на свет мальчика с двумя головами, который откроет способ межгалактической передачи информации и будет обладать даром левитации. Еще одна пассажирка рейса 1025, узнала от таинственного информатора, что она на самом деле — потомственная графиня, праправнучка графа Суворова, и что у нее есть родной брат, совершенно ей не известный. Что ей и ее брату причитается огромное наследство, хранящееся сейчас во Франции, да еще особняк в центре Санкт-Петербурга. Пассажирка теперь всерьез собирается оспаривать на него права. Все летевшие таинственным рейсом категорически отрицали, что совершали посадку на Боинг авиакомпании Сибирь 22 июля и что вообще в этот день были в аэропорту Домодедово. На вопросы близких где же тогда они пропадали почти всю неделю, вернувшиеся из небытия пассажиры отвечали невнятно и рассеяно, сами удивляясь как это они несколько дней могли отсутствовать незнамо где, и все до одного винили во временной не состыковке таинственного высокого блондина с перстнем. Все они безоговорочно верили в то, что он рассказал, и ни у кого не возникло и капли сомнения, что предсказания эти могут быть обманом.

По заявлению директора авиакомпании «Сибирь», сам самолет так и не был найден, как и его летный состав. Ученые пытаются объяснить еще один свалившийся на их голову феномен, с научной точки зрения, выдвигая гипотезу о том, что самолет попал в протуберанец пространственно-временного континуума, выкинув человеческих существ в будущее, а технику в прошлое. В ключе этого они и усматривают изменения психики и галлюцинаторный эффект. Почему эффект этот выдал в сознание совершенно разных людей один и тот же образ блондина-предсказателя, ученые комментировать пока отказались, сославшись на факт того, что мировая история пестрит массой примеров коллективных галлюцинаций. Но так же свою версию выдвигают и спецслужбы, подозревающие всех участников таинственного происшествия в сговоре и даче заведомо ложных показаний с целью умолчать о факте продажи самолета исламским экстремистам.

Все это ангел прочитал с легкой улыбкой, и речь его текла спокойно и нежно как весенний ручеек.

— Но ведь мы просто спасли их от крушения? — удивился Василий.

— Да!.. — поддержал холодильник, слегка хлопнув дверцей от негодования.

— Все правильно, — ответил ангел, — поэтому они ничего не помнят. Когда человек спасается от неминуемой смерти, память о предшествующих этому событиях стирается, потому что рвется целеуказующая нить и судьба нанизывается, на новый жизнепровод.

— А о ком это они все говорят? — Василий указал на фотографию в газете, где был изображен фоторобот предсказателя, созданный по описаниям уцелевших от смерти.

— Это Архангел Михаил, он любит подшутить порой над смертными, пока они прибывают в его юрисдикции.

— То есть все, что он им наговорил неправда? — изумился холодильник.

— Кто знает… кто знает… — тихо ответил ангел и крылья его в лучах солнца искрились перламутром.

 

МЕТАТРОН

То, что показал Елисею Метатрон, повергло сознание исследователя кургана в шок. Он видел реальный облик божества лишь несколько секунд, но и их стало достаточно для того чтобы понять, как величественен и всемогущ стоящий перед ним. У Нистратова вдруг возникла шальная мысль, и он опьянено спросил:

— И, что же получается, я тоже был таким же?..

Метатрон, снова уже принявший облик лысого в пиджаке, удивленно уставился на бывшего служителя небес.

— Метатрон велик!.. — с гордостью произнес он о себе в третьем лице, — Он стоит вторым после бога и все ангелы должны подчиняться ему! Другого такого нет!..

Елисей покраснел и виновато потупился.

— Но… — продолжил Метатрон совсем с иной интонацией, — это все легенды для смертных, я конечно велик, и стою над всеми ангелами, но вот подчиняются ли они мне? Не очень то… — он задумчиво замолчал, перебирая внутри какие-то мысли.

— А каким ангелом был я?

— Вот очень правильный и своевременный вопрос! Ты Носфературс ангелом был особенным. Участок тобой, прямо скажем, охвачен был сложный и неоднозначный…

Елисей мечтательно воззрился на собеседника, и в душе у него разлилось чувство, какое бывает у человека, когда слышит он рассказ о своем далеком, забытом детстве.

— …ты курировал непосредственно самую непростую и даже опасную прослойку человечества — людей творческих и мечтательных!

— Я? Да ведь я же…

— Да именно ты! Ты был ангелом — мечтательконтроллером. И факт того, что сейчас ты от этого крайне далек, говорит лишь о том, что при отчуждении, естество твое пожелало как можно дальше отстраниться от вдохновенческих порывов и фантазий. И потом это было бы чревато возможными рецидивами памяти. Что бы ты, например, предпринял, если бы в жизни был человеком творческим и вдруг додумался до того, что раньше существовал как ангел?

— С ума бы, наверное, сошел? — предположил Нистратов.

— Как один из вариантов. А еще хуже возомнил бы себя посланником бога, мессией и начал бы проповедовать свои религиозные догадки, засоряя тем самым эфир, и без того катастрофически грязный.

Елисей нахмурился, пытаясь представить себя новоявленным Иисусом Христом, стоящим перед толпой людей и пропагандирующим заповеди.

— Вот тебе пример, — продолжал Метатрон оживленно, — недавно совсем, один из отчужденцев, бывший демон обжорства, к слову сказать так себе, мелкая сошка… Делов натворил таких, что до сих пор противно вспоминать. Так вот он, будучи уже человеком, случайно в библиотеке Токийского университета в одной энциклопедии увидел свое демоническое изображение, под которым была написана мантра пробуждения. И он возьми да и вспомни что-то, не все конечно, а так случайный эпизод своего прошлого существования. Так он возомнил себя черти кем, организовал секту, запудрил мозгов легковнушаемых несколько тысяч, душ безгрешных газом в метро потравил уйму! Вообщем ничего хорошего…

— А мне сны часто сняться странные, я так понимаю теперь, связанные с моим прошлым существованием…

— Все правильно, сны ты видишь неспроста. А последние сновидения тебе специально Фэб транслировал, что бы подготовить. Но сны это материя не реального мира, а потому вызвать рецидив памяти не могут. Они несут лишь обрывочные намеки. Впрочем, я думаю, даже если бы ты и вспомнил что-то, то секту создавать не стал бы. Но с другой стороны мог чего доброго замахнуться и на большее.

Елисей задумался и вспомнил, как давно видел репортаж по телевизору о некоей секте, название которой ему четко не вспомнилось, а вертелось в уме каким-то пошлым лишь фрагментом. Те сектанты и впрямь совершили ужасное. Распылили метро газ — зорин. В том, что Метатрон говорил именно об этой секте, он не сомневался.

А еще Елисей вспомнил, что хотел выяснить один, крайне интересующий его вопрос. Виденное им в зале огромное количество существ, многие из которых были до жути странные и страшные, будоражили в его воображение нестерпимо. Особенно двухметровые инопланетяне и обезьяна в президиуме.

— А кто же все эти, — кивнул Нистратов на проход, ведущий в зал, — тоже ангелы? Или демоны?

— Видишь ли, у людей представления о мире слишком уж примитивные. Например, большинство считает, что ангелы и демоны враждуют, что это олицетворения сил добра и зла, борющихся за власть над их душами, над вселенной. Другие полагают, что никакого бога нет и религия вымысел, а произошли люди от внеземных цивилизаций, путем хирургического вмешательства в мозг приматов, третьи уверены, что истинными творцами мира являются древнейшие божества, да и само многобожие кажется им более совершенной моделью. А есть и такие, кто полагает что мир создали они сами… Солипсисты хреновы… Но в итоге не правы ни те, ни другие, ни третьи!..

— Но?..

— Но Бог есть! Он един и всемогущ. Гораздо всесильнее кого либо из множества высших! Он присутствует во всем, везде и всегда! Он гармония и хаос. Смысл и суть!

— Ну хорошо хоть что не от приматов… А кто же эта обезьяна в короне? — не выдержал Елисей, вспомнив коронованное животное с наглой физиономией.

— Это Хануман что ли? Ну, так он в свое время исполнял роль бога обезьян и его, кстати сказать, чтили весьма высоко. Потом, правда с пантеона он сошел, других дел много было, но сейчас планирует снова вернуться с новой программой. Это кстати по его вине на земле распространилось мнение о внеземном вмешательстве и создании человека из обезьяны прооперированной пришельцами, да еще и леганионцы поспособствовали своими авариями…

— Леганионцы?

— Люди их инопланетянами называют.

— Это которые двухметровые, глазастые?

— Они. Только они вовсе не инопланетяне. Это ангелоиды расы дельфинов. У них в последние годы участились поломки ретрансляторов, при помощи которых дельфины выстраивают гармонический звукоряд звезд, вот они и светятся где не надо, будоражат фантазию человечества. Тут смешная штука получается, ретрансляторы их находятся, в необъективном измерении и потому никому не мешают, людям не видны, но из-за сбоев центральной подстанции, то тут, то там антенны проявляются в человеческую реальность. Люди, конечно же, их сразу окрестили летающими тарелками из-за внешнего сходства, а ремонтников-леганионцев пришельцами, ну а ремонтники тоже ребята с юмором, выпить не дураки, вот и пудрят мозги кому ни поподя.

Нистратов слушал все это, непроизвольно открыв рот. Картина мира в его голове размывалась подобно кубику сахара в воде. Уже одно то что, сам он когда-то был ангелом, вызывало в душе и гордость, и чувство небывалого подъема духа, и страх. Он сам не знал, что ему думать.

— Но что же тогда истинно верно? — встревожился Елисей, — Кто сотворил мир, зачем?

В чем смысл жизни наконец?

Метатрон улыбнулся и понимающе закивал.

— Да, Носфературс, — с ноткой зависти произнес он, — хотел бы я на какое-то время тоже стать человеком и интересоваться этим, простым по существу, вопросом.

— Простым? — ангел-отчужденец запорхал ресницами, словно беспомощная бабочка в объятой пламенем комнате.

— Нет, конечно, не совсем простым, не в том смысле, который вы люди, — тут он улыбнулся, весело посмотрев на собеседника, — придаете этому слову. Впрочем, все потом. Потом! Сейчас есть более важные и насущные проблемы, из-за которых собственно ты и здесь!

Елисей открыл было рот в надежде спросить еще что-то, так тревожащее его сейчас, но Метатрон жестом остановил попытку и Нистратов замолчал, успев издать, лишь тихий вступительный звук.

 

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Выйдя из метро майор Загробулько повертелся из стороны в сторону, увидел улицу полную людьми и заметил в глазах этих людей какую-то тоскливую обреченность, словно все они были провалившимися на экзаменах в институт воинами-новобранцами. Отсутствие телевидения и возможности напиться, уйдя от проблем, что-то сделали с ними. Но сказать, что сделали плохое, Вифа Агнесович не решился бы, глаза многих приобрели какую-то глубину, вовлеченность в процесс жизни. Люди не просто летели на встречу друг другу, не замечая никого вокруг, а шли вглядываясь в лица внимательно, с каким-то тайным чувственным интересом. Впрочем, не все.

Тут Загробулько увидел, как к нему засеменила размалеванная косметикой цыганка в цветастом платке и сходу заверещала, акцентируя слова согласно своей национальной принадлежности:

— Дай милок погадаю, всю правду тебе скажу, касатик. Всю судьбу твою расскажу! Вижу на тебе слова нехорошие, плохие слова на тебе, как грязь, как сажа! Сглазили тебя, касатик!

Загробулько, сначала даже не усек, что обращается тетка именно к нему. Он опустил глаза и сразу понял, в чем дело. Форму, помятую после двухдневного сна, сестра Вифлеема забрала стирать, подшивать и гладить и он, будучи в неестественном нервном возбуждении оделся наскоро совершенно по-простому, как самый обыкновенный гражданин. Желтенькая легкая рубашка, брюки черные и туфли. Милицейский китель никогда бы не привлек внимание цыганки к майору.

— Всю судьбу расскажу, все тайны открою тебе, родной. Сглаз твой сниму, касатик — лыбилась цыганка, блестя драгоценным металлом вместо зубов.

— Вы гражданка прекратите эту вашу терминологию антинаучную распространять! — буркнул на нее, в раз покрасневший Загробулько.

— Да, что ты, касатик, как же не научная я, когда с детства ученая! Мать цыганка, сестры… гадаю с пяти лет, еще ни разу неправды никому не сказала, — продолжала верещать гадалка, подойдя вплотную к облаченному в штатское стражу закона, — Я с тебя много не возьму! Дашь на хлебушек детям моим, и на том спасибо…

— «А может и правда?» — дерзко подумал про себя неверующий в сверхъестественное майор, и увидел как цыганка без его разрешения, но и сопротивления не ощутив, схватила руку с маленькими, будто детскими пальчиками и пристально разглядывая ладонь, запела:

— Будет у тебя жена красавица, детишек трое и в доме все будет, сто лет проживете вместе в любви и счастье…

От таких дифирамб Вифа Агнесович ощутил тепло разлившееся в груди нектаром и тут же представил, практикантку Верочку на пороге их загородного домика, о котором мечталось давно, и трех детишек одного светленького, другого рыженького, а третьего лысого совсем и, как и сам Загробулько трехлитровоголового. Майор встрепенулся, от странного видения, словно раненый зверь, и услышал продолжение цыганкиных слов.

— …но случиться с тобой небывалое и выбором своим ты сам определишь свою судьбу! Толи жить тебе в здравии и счастье, толи в горе и хворе! А то и смерть твоя придет! — цыганка сверкнула черными глазами, так что Вифе Агнесовичу стало прям не хорошо.

— Да что ты! — закричал он, вырываясь, — Что ты несешь! Чертова дура!

— Истину говорю!

— Тфу! — плюнул майор зверея.

— А ты не злись касатик, дай детишкам моим на леденцы, на хлебушек, я тебе подскажу, как счастье свое привлечь, а горе обмануть!

Что-то екнуло в сердце майора, и он околдованный огнем цыганских глаз сам, может быть того не желая, полез за портмоне. — «Вдруг не врет, ведьма?» — думал он, пытаясь сообразить сколько стоит подсказка ведущая к счастью, а цыганка видя в руках сглаженного, раскрывшийся кожаный бутон с лепестками купюр, влезла в него плавно словно интимный доктор, и зазвенела бубенчиком:

— Ты мил человек, помяни мое слово, век меня не забудешь, скажу тебе все как на духу, сделаешь по-моему — твое счастье, — при этом гадалка извлекала нежно из кожаной пасти майоров бюджет, — нарекли тебя необычно! Знаю. Все знаю! Так вот имя твое, касатик, тебе и поможет, слушай цыганку, как придет час имя твое оберегом тебе станет! Имя и любовь твоя!

При словах прорицательницы, Вифлеем похолодел. — «От куда она про имя знает?» — думал он, ошарашено глядя как его кровные перекочевывают из портмоне под цветастые тряпки, опутавшие коконом обильное тело гадалки. Тут Загробулько опомнился, вырвал последние уплывающие от него денежные знаки и спрятал судорожно в карман.

— А когда? Когда случится-то? И что случиться? — тревожно потея, зашептал Загробулько, — Говори цыганка! А то вон сколько денег вытащила!..

— Скоро случиться, скоро, родной! А деньги что, деньги дым, — тут она на глазах майора смяла одну купюру, не успевшую еще скрыться в потайных складках, зажала ее в кулак и дунула в него. Тут же из увешанной дешевыми огромными перстнями цыганской ручонки выпорхнуло белое облако, и пока Вифа Агнесович стоял, разинув рот как ребенок увидевший в цирке медведя катящегося на шаре, цыганка, сказав что-то на неизвестном майору диалекте, скрылась в толпе.

— «Вот облапошили дурака!» — думал Загробулько спустя пять минут шагая по улице словно на ходулях с рассеянным взглядом. Он направлялся в офис строительного треста «Латунь», сжимая в руках листок с адресом. Теперь ему было мучительно жалко пропавших в бездне цыганских платков денег. Взяла с него цыганка столько, что детишкам ее с лихвой хватило бы не то что на хлебушек, а еще вдобавок и на колбаску с лососевой икоркой к нему.

— «Но ведь имя-то, имя она откуда знала? От куда известно ей, что необычное?» — задумался майор и вдруг вспомнил, осознав себя кретином исключительным, что в портмоне, под полиэтиленовым окошком вставлена у него визитка, где жирненьким сиреневым шрифтом написано полное его майорово название.

— Болван! — отругал он сам себя и тут же уткнулся носом в дверь с массивной ручкой и табличкой ООО «Латунь» — строительный трест. Загробулько открыл ее и появился в проеме, где тут же был замечен секретаршей Зиной, выскочившей из-за конторки как внезапный прыщ.

— Вы к кому? — пропищала она решительно.

— К начальнику вашему. У себя? — майор уверенной и даже несколько хамской походкой направился вглубь офиса, к двери которую он безошибочно определил как начальственную.

— Нельзя! Там совещание! — взвизгнула секретарша, но милицейский чин, проигнорировав запрет, в два шага преодолел расстояние и вошел в кабинет. За столом у окна сидел усатый толстяк в смятой шапке-папахе и, дымя коричневой сигарой, пожирал взглядом стоящего в стороне бледного субтильного человечка в сером костюмчике, который явно был тому мал. Человечек стоял под невозможным углом, словно покосившийся высоковольтный столб и казалось вот-вот, упадет без чувств. Когда майор вошел толстяк как раз заканчивал фразу, прогремевшую чугунной чуркой упавшей в ведро.

— …все вы тунеядцы, сволочи и хамы! — он обернулся на вошедшего, и пронзительно впился в него взглядом как изголодавшийся вампир. Загробулько вдруг увидел, что на голове толстяка вовсе не папаха, а собственные фантастически густые кудри, блеснувшие в солнечном свете серебром. Майору тут же стало и завидно и обидно от несправедливости жизни. Сам он полысел очень рано, в восемнадцать лет.

— «Бывает же с некоторыми природа щедра» — подумал он, ощутив себя вдруг неловко из-за того, что лыс.

— Вы… — начал майор, но его тут же перебил гаечный ключ ударивший в ведро.

— Так, так, так! — троекратно шарахнул металл, — Чмерзяев! Ну что ж, как раз вовремя!..

Загробулько непонимающе моргнул и огляделся, надеясь обнаружить за спиной некоего гражданина с фамилией произнесенной усатым вампиром в папахе.

— А знаете ли вы, многоуважаемый мой Чмерзяев, — продолжал колотить по перепонкам звенящий металл, — что я вас уже три дня как уволил! Вы же подлец! Подлец, тунеядец и вор! — тут толстяк вскочил из-за стола и Вифа Агнесович даже отпрянул машинально. Усатый демон моментально отрыл в кипе макулатуры разбросанной на столе, будто заранее заготовленную бумагу и зачитал, — Десять бобин алюминиевой проволоки, гипсокартон — триста квадратных, арматура и трактор!

— Что? — не понял Загробулько, совершенно оглушенный.

— Трактор геодезический где!?.. — проорал Берг и ударил в стол, будто хотел его убить.

— Я не…

— Ну, уж нет! Ты мне ответишь за все! — при этих словах справа от майора упал на стул и затрясся лицом субтильный человечек.

— Я из милиции! — как можно жестче ответил Загробулько собравшись.

— Что-о!!!??? — взревел толстяк, расправив воинственно усы, — Так они тебя отпустили? Да есть ли справедливость на земле? — возопил он к потолку, — Тебя же сажать надо! Одна морда на пять лет с конфискацией тянет! — и осмотрев критически череп совершенно растерявшегося майора добавил, — Такой битой я думаю, в Сибири очень сподручно будет сваи заколачивать!

Так майора еще не оскорбляли. Он, словно выведенный из комы, сквозь звон в ушах нечеловеческим голосом прорычал:

— Молчать!.. — и вытащив из брюк удостоверение, шагнул к столу, впечатав корку прямо в крупнокалиберный нос, опешившего от такого поворота, начальника треста. Глаза его пробежали по строчкам, скосились на двухголового орла, на государственную печать и тело, еще секунду назад напоминающее винную бочку готовую лопнуть от переспелой браги, сдулось проколотой шиной, рухнув в кресло молча.

— Молчать!.. — снова заорал Вифлеем и ударил по столу, добивая беднягу.

— Так вы не Чмерзяев, — проговорил Берг сипло и опустошенно, совсем уже теперь не громыхая, а только слабо шелестя тоненькой веточкой в алюминиевой кружке.

Майор посмотрел на того с превосходством Чингисхана над крестьянином.

— Вы Берг? — спросил Загробулько, кипя в бешенстве.

— Я, — согласился толстяк.

— Ваш трест является субподрядчиком фирм «Бьюти Стоун» и «STELS-77»?

В глазах поверженного милицейской властью замерцал испуг.

— Мо… Наш, — ответил он, перекладывая вину с личных плеч на общие.

— Я надеюсь, вы слышали о происшествии с останкинской телебашней? — иронично и жестоко спросил безжалостный майор.

Берг опустил глаза в пол.

— Какие именно работы велись в башне?

— Ремонтные… — проскулил начальник треста, пытаясь съехать под стол, — но я ни при чем! Это все они! — глаза его оживились, в них будто чиркнул кремень, — Эти дармоеды и воры! — Берг быстро зыркнул на человечка у стены, который от взгляда трестоуправителя, почти скончался, — Я же не могу… за всеми… у меня двадцать объектов, — он жалобно посмотрел на майора.

— Так какие конкретно работы велись в башне?

— Сейчас, сейчас, — Берг заерзал на столе, отыскивая что-то в ворохе бумаг, — Вот! Вот вся документация. Тут договор, план ремонта, расчеты, материалы, затраты…

— Дайте! — потребовал Загробулько и незамедлительно получил в руки папку, — Имейте в виду, это наша с вами не последняя встреча!

Загробулько с видом победителя осмотрел территорию разгромленного врага, будто собираясь прихватить с собой трофей. Увидел смертельно бледного субтильного человечка вжавшегося в стул, словно космонавт на центрифуге. Посмотрел на того с подозрением, от чего на человечке выступил капельками пот и, развернувшись, шагнул к выходу.

— Из Москвы не уезжать! Вас вызовут повесткой в ближайшие дни, — не оборачиваясь предрек Бергу майор, и хлопнул дверью.

 

МУЗЫКА

В то самое время, когда Загробулько возвращался из офиса строительного треста «Латунь», в одном двенадцатиэтажном доме, расхаживал по квартире холодильник, напевая бурлящими внутри жидкостями грустную мелодию. На улице стояла жара, и ни одного облачка не намечалось на синем небосводе. Василий лежал на диване, покачивая босой ногой в такт мелодии, доносящейся из чрева чуда техники, и попивал через соломинку пузырящийся лимонад.

С улицы тоже доносилась мелодия, если так можно было назвать монотонный примитивный бит, и скулящие под него три аккорда. Вместе с аккордами из окна, смешиваясь с музыкой во что-то поразительно мерзкое, иногда пробивался гнусаво-фальшивый голосок, принадлежащий по всей вероятности девушке, страдающей сразу несколькими лор-заболеваниями. Однако как ни странно, девушка эта была известной певицей Катей Лавандышевой. Музыкальные промоутеры, быстро смекнули, что при почившем телевидении, народу осиротевшему сериалами и ток-шоу, потребуется срочная замена. Жажда зрелищ. Поэтому в течении невероятно короткого времени по всему городу, организовывались концерты под открытым небом, куда стекалось огромнейшее количество зевак, и истосковавшихся по искусству эстетов. Этим, в свою очередь, не преминул воспользоваться и продюсер, Фарух Сраакашвилли. Он организовал концерт своей подопечной, выторговав у властей кругленькую сумму за предоставление народу возможности внять высокому искусству в лице знаменитой певицы Катерины Лавандышевой.

— Музыка! — сказал Василий.

— Да! — подтвердил SAMSUNG.

— Да, — согласился ангел, соткавшись из блестящих в лучах пылинок, — Музыка!..

— Ведь музыка — это отражение души, запечатленное в звуке! — проговорил Василий задумчиво, — Интересно какой должна быть душа человека выразившего себя этой мелодией? — он кивнул в сторону окна.

— Самое интересное, что большинство любит это, — улыбнулся Ангел, покосившись туда же в окно.

— Стадо, — прокомментировал холодильник грустно и внутри у него, просочившись из морозильного отделения, капнули на полку три холодные крупинки.

— Но ведь в мире масса музыки — талантливой и хорошей и очень хорошей, и губительно кошмарной, всякой, — удивился молодой человек, — почему же люди делают свой выбор в пользу примитивного и тщедушного шарманщика, а настоящего композитора, творца имеющего дар сплетать звуки в такую неподражаемую структуру, что дух захватывает — игнорируют?

— Не все! — заметил холодильник расхаживая по ковру, и остановившись добавил, печально, — Но большинство!

— Что бы услышать настоящее только ушей недостаточно, к ушам нужна душа! — сострил ангел и звонко хихикнул.

— Но разве у людей не одна и та же душевная организация? Разве при рождении кому-то дается больше, а кому-то меньше?

— Не исключено что это так, — загадочно ответил ангел.

— Вы ангелы должны это знать, — заметил холодильник подозрительно.

— Можно сказать определенно, — ангел взмахнул крыльями, приглушив звук доносящийся из окна, как будто убавил громкость радиоприемника, — что люди рождаются совершенно разными, и у каждого уже сформирован характер, целеустремления, интеллект. По мере взросления человек лишь развивает свои, данные природой, способности. Был среди людей один философ, который утверждал что человеческое существо, каждый отдельно взятый индивид, с течением жизни не обучается новому, а лишь вспоминает, достает из подсознания, истину, знание открытое ему раньше, так вот он был в некотором смысле прав…

— То есть получается, что научить человека не обладающего природным чутьем музыки, играть, например, на пианино невозможно? — озадачился холодильник.

— Почему? Возможно. Но только он ничего не создаст, не привнесет ничего нового и настоящего. При этом он может сочинять в день по нескольку десятков мелодий, играть сотни концертов, но эта его деятельность будет такой же бесполезной, как орошение пустыни из детской пластмассовой лейки.

— Но ведь таких псевдотворцов большинство? Почему же так? Почему они не занимаются тем, что могут делать по-настоящему хорошо? — Василий встревожено встал с дивана и подошел к окну.

— Их привлекает слава, деньги, антураж жизни артиста, поощрение толпы. Это довольно сильный стимул. Да и что им еще остается, если единственное что ни могут делать хорошо, это набивать желудок пищей, пьянствовать и бездельничать. Они хотят красивой жизни, уважения, признания… Впрочем, зачастую не получая и этого, а только обрекая себя на страдание от осознания полной своей никчемности.

— В общем, понятно, — решительно вставил Василий, — это нужно менять!

Он осмотрел свою странную компанию, натянул на голову валяющуюся тут же на диване красную кепочку, и раскинул в стороны руки, словно собирался взлететь. Ангел тут же засиял лучисто, взмахнул опереньем и обернулся крохотной букашкой. Вместе с ним метаморфозы приняли Василий и холодильник. Три необычных насекомых, вылетели в окно. Они спустились низко к земле и дворами полетели на звук концерта, где надрываясь, как при трудных родах, рвала связки певица Лавандышева…

Обычно Катерина пела под искусно записанную и мастерски сведенную фонограмму, но в этот раз техника ее подвела. Диск, выполненный кустарным способом на одной из подпольных фабрик, взорвался от скорости вращения в проигрывателе, а другого продюсер Фарух с собой не прихватил. Деньги музыкальным дельцам были заплачены, и ничего не оставалось несчастной звезде эстрады, как петь живым голосом в подключенный микрофон. Делать этого Катерина не умела. Но зато был у эстрадной дивы другой козырь — она была стройна, блондиниста и имела формы по высшему голливудскому разряду, что часто демонстрировала в различных глянцевых изданиях, блистая на обложках и разворотах неглиже, и чем очень гордилась. Этим, собственно, певица и брала публику за живое.

Из-за грохота фонограммы слушатели почти не замечали похабного вокала, зато ясно видели извивающуюся на сцене, словно в оргазмическом экстазе, артистку, одетую так скудно, как одеваются пожалуй только африканские голодающие дети. Лавандышева работала на износ, и было видно сразу, что девушка, несомненно, имеет талант. Нет не музыкальный конечно…

В тот момент, когда Катерина оглаживая страстно, оголенные загорелые ляжки, довывала последние строчки своего хита, повторяя рефреном любимую публикой фразу: — «А ты любил меня так мало… А я в впотьмах тебя искала…» мимо ее носа, дружной стайкой пролетели три удивительного вида мухи. Одна вся белая, будто испачканная в муке, за ней темная, с длинными лапками и красной головкой (певице даже показалось что муха наряжена микроскопической кепочкой с длинным козырьком), а третья вообще серебристая, вовсе не похожая на живое существо, а скорее на миниатюрный микроавтобус бороздящий пространство при помощи сверкающих механических лопастей. Увиденное настолько поразило Лавандышеву, что она вместо последней строчки осоловело спела: — «А я… мухой засверкала…», на что Фарух, недобро посмотрев из-под густых бровей, ничем неотличимых от его таких же густых усов, показал подопечной тайный знак, который означать мог только одно — «Еще раз такое выкинешь! Будешь всю жизнь в коктейль-баре на Тверской, об шест задницей тереться!».

Звезда, угрозу поняла, а потому тут же выкинула из головы насекомую небывальщину, и с удвоенной страстью вздымая точеную пластическим гением грудь, допела песню, послав на коде воздушный поцелуй в толпу, шальной пулей доставшийся восемнадцатилетнему очкарику в первом ряду. Юный отрок от этого задышал часто-часто и прижался к бортику ограждения словно намагниченный, скрывая восставший мгновенно в шортах, свой юношеский, измученный хозяйским каждодневным вниманием, идентифицирующий его, очкариковскую половую принадлежность, орган.

Катерина, запыхавшись, словно после стометровки, отрывисто призналась в любви собравшимся на концерт зевакам, прошлась по сцене как по подиуму, и внезапно нагнулась за брошенным кем-то букетиком цветов, моментально впечатлив всю мужскую составляющую публики. Впечатлила она ее тем, что из-под лоскутка, исполняющего роль юбки, открылось жадным взглядам самое сокровенное и желанное певицино великолепие, толи вовсе не прикрытое ничем, толи прикрытое такой тоненькой ниточкой трусиков, что и смысла в них никакого не было. А осчастливленный воздушно очкарик, видя звездные врата в блаженство, чуть не излился прямо на бортик, миллионами своих возможных потомков.

Лавандышева, жарко дыша в микрофон объявила новую песню и когда прозвучали первые аккорды, на сцену, совершенно незапланированно, взявшись непонятно откуда, выскочили три, по всей видимости, подтанцовщика. Странно одетые они необъяснимым образом напомнили кого-то опешившей эстрадной фурии. Она, взглянув на продюсера Сраакашвилли, вопросительно замерла.

Тот и сам ничего не понимая, махнул косматой лапой, куда-то в пространство, что означало — «Пой дальше, не твоя забота», а сам решил, что кто бы это ни были, ни копейки от него не получат, за свою самодеятельность.

Звезда отвернулась и запела, но только вместо слов безобидной вобщем-то песенки о неразделенной любви, вылетело изо рта Лавандышевой такое матершинное, поэтически срифмованное безобразие, от которого на всем теле Фаруха ощетинилась густая кавказская растительность, а публика дружно отшатнулась от сцены возвращающейся в океан волной. Остался у бортика ограждения только бедный очкарик, будто намертво приклеенный к древесине. Однако Лавандышева совершенно не осознавая всей дикости пропетого ей, под примитивный аккомпанемент, ругательства продолжила извергать из себя, срывающимся визгом, продолжение похабщины. Фарух Сраакашвилли, осел на две половинки мясистого таза и скрылся от позора косматыми ручонками, а сзади певицы-матершинницы словно вокруг кострища мирового пожара, танцевали хаотические танцы три странных персонажа.

Самым колоритным из них, был толстенный здоровяк под два метра ростом, одетый в сверкающие металлические доспехи на каждом сантиметре которых блестели в лучах солнца логотипы фирмы SAMSUNG, он выдавал такой отменный брейк, изображая сломанного робота, что пожалуй, будь этот танец нынче в моде равных его мастерству не нашлось бы. Другой, в белой балетной пачке с тонкими тростинками ног, крутил пируэты из лебединого озера и улыбался блаженной улыбкой, словно выступал перед самим министром культуры, а третий — заросший бородой, похожей на березовый веник, с пивным животиком, торчащим из-под грязной майки с надписью «Manawar», отплясывал кабалистические ритуальные танцы, не попадая в ритм, и плескал себе под ноги пиво из алюминиевой банки. На его шевелюре, словно приклеенная, колыхалась флажком красная бейсболка.

Вакханалия продолжалась до тех пор, пока Сраакашвилли, не в силах больше терпеть срамное шоу, вскочил бешено и, подбежав к оператору, выдернул шнур электросети из розетки. Музыка тотчас стихла и в гробовом молчании Лавандышева допела акаппельно тошнотворную фразу:

— … бородавчатая мразь, без разбора всем далась…

Оборвав себя на полуслове, звезда непонимающе уставилась на звукорежиссера, изобразив при этом крайне недовольную гримасу. К слову сказать, сама Катерина была совершенно уверена, что пела она вовсе не мерзкие частушки, а незамысловатые куплеты своего супер-хита. Как у нее получалось, мыслить в голове одно, а произносить совершенно другое, сказать трудно, вероятнее всего причиной такой вербальной трансформации служили трое танцоров, которые были никто иные, как молодой человек по имени Василий, ангел белокрылый и холодильник марки «SAMSUNG», преобразившиеся в новых персонажей.

Пока Лавандышева стояла с наглым видом принцессы, у которой на носу свадьба, а наряд еще не пошит, кто-то посообразительнее из толпы, кинул в нее огрызком яблока. Такого приема, эстрадная особа не ожидала никак. Она принялась выискивать обидчика в толпе и тут увидела, как сотни рук воспрянули ввысь и словно по команде обрушили на певицу весь хлам, который только можно было найти под ногами. Лавандышева, пригнувшись как пехотинец, спасающийся от перекрестного огня побежала прочь со сцены. Кубарем скатившись со ступенек, она влетела в припаркованный тут же лимузин, взятый Фарухом на прокат, и завопила водителю:

— Гони!

В этот же миг в лимузин всосалось тело продюсера Фаруха. Взгляд его был ужасен. Катерина непонимающе открыла рот, но сказать не успела ничего, так как град импровизированных снарядов обрушился на автомобиль, сотнями глухих шлепков. Лимузин тронулся и завизжав резиной помчался прочь.

Что происходило в нутрии его, одному богу известно…

Метатрон поднялся с кресла и прошелся перед Елисеем молча. Нистратов чувствовал, что настроение божественного существа изменилось. В воздухе появилось напряжение, как перед грозой, так и казалось, что вот-вот шарахнет молния. Метатрон остановился, рассеяно глядя куда-то в темный угол комнаты, и тихо произнес:

— Конечно же, ты не догадываешься, почему мы нарушили твою размеренную жизнь, вручили тебе эту сумку и пригласили сюда? — он посмотрел на Нистратова серьезным взглядом и по затылку Елисея Никаноровича пробежал холодок, — Много кто не хотел этой нашей встречи, и поэтому мы постарались запутать следы, но все равно случились промашки. Взять хотя бы случай на вокзале…

— Крысы?

— Именно! Но слава великому проистечению, ты не побоялся приехать сам. Хотя мы на это не надеялись. В этом деле замешано много, очень много сил и у всех свои интересы. Но для людей, для основной массы человечества, такие перемены вовсе ни к чему…

— О чем вы, — непонимающе Елисей следил за Метатроном, который снова принялся мерить комнату мелкими шажками.

— А ты разве ничего не заметил?

— А что я должен был заметить?

Лысый посмотрел на Носфературса недоверчиво.

— Ты что, правда не замечаешь ничего необычного? — сказал он почти шепотом.

— Это вы о чем?

— За последнюю неделю в объективной реальности произошло несколько изменений, которые никак не предусмотрены графиком судьбы. Они вносят существенный дисбаланс в событийную колею, и это грозит обернуться крахом не только для людей, но и для всех нас! — он произнес это с таким трагизмом что, Елисею-Носфературсу, показалось — речь идет как минимум о ядерной катастрофе планетарного масштаба.

— Подождите, — насторожился Нистратов нахмурившись, — я никак не пойму о чем вы?

— Да как о чем! — взорвался Метатрон, — Да хоть бы, о останкинской телебашне!

— О телебашне? А разве это не очередная газетная утка? Они же всегда черти что пишут…

— В этот раз все серьезнее. За те двое суток пока ты находишься здесь, произошло еще кое-что и произойдет в будущем, если мы не среагируем решительно…

— Двое суток? — лицо Елисея вытянулось баклажаном, — Да я тут не более часа нахожусь…

— Время — материя специфическая, для кого-то течет быстрее водопада, для кого-то тянется медленно как густой мед. Сейчас мы находимся в рамках необъективного мира и наше времяисчисление отличается от человеческого.

— То есть вы хотите сказать…

— Именно, — подтвердил Метатрон, — более того мы сейчас можем заглянуть далеко вперед, в будущее. Вот только проблема в том, что вариантов будущего неисчислимо много и по сути нам это ничего не даст. Но ситуация возникшая, кстати, во многом по твоей вине, — Метатрон косо посмотрел на Нистратова, все еще пытающегося сообразить как могло пройти двое суток за время его пребывания внутри кургана, — может привести к такому варианту, что специфика взаимодействия мира объективного и нашего, будем говорить божественного, измениться кардинально!

— По моей вине? — в голосе Елисея дрогнула расстроенная струна.

— Да! Ты непосредственно приложил к этому руку, а точнее сказать не приложил в свое время, что бы данной проблемы избежать.

Новоявленный Носфературс трагически погрустнел, чувствуя себя как раскаявшийся жулик и подняв очи жалостливо посмотрел, на стоящего над всеми ангелами. Тот, впрочем, взирал на Нистратова благодетельно и как видно не собирался его испепелять божественным огнем.

— Когда ты был ангелом, — произнес Метатрон торжественно, — ты, перед тем как стать отчужденцем, не завершил свою работу до конца! — он выжидающе посмотрел на Елисея будто надеясь что тот сам вспомнит о своем промахе.

— Я все хотел спросить, — нерешительно Нистратов пожевал губу, — что это значит — «отчужденец»?

Метатрон будто ждал такого вопроса. Он распрямил плечи и сразу стал как будто выше ростом, губы его вытянулись в полосочку ехидной улыбки, а глаза засияли как два горящих в слоях атмосферы болида.

— Отчужденцы — это высшие создания пожелавшие стать людьми, дабы вкусить плотских радостей и забыть знание!

— Но зачем? — удивился Елисей, — Ведь человек наоборот всю жизнь стремиться к знаниям, а многие сознательно лишают себя плотских удовольствий?

— Парадокс! Но в том то все и дело, ведь человек искренен в своем стремлении, он всю жизнь сомневается, подвергается соблазнам, ищет суть и смысл. Этого нет в нас — высших созданиях и потому многие становятся отчужденцами, лишь для того, чтобы пережить настоящие эмоции — страх, радость, разочарование, успех, может быть славу, любовь, ненависть. Не знаю что конкретно привлекло тебя Носфературс, но и ты не устоял перед соблазном стать смертным.

— Но… — задумался Елисей, — если я стал смертным, значит — я умру?

— Конечно.

— И что потом?

— Как что? — искренне изумился Метатрон и тут же опомнился, — Ах да, ты же…

Но договорить он не успел, в этот самый момент, в комнату вбежал Гор. Вид у него был такой, будто он только что выпрыгнул из горящего самолета, приземлился в кишащий ядовитыми змеями овраг, и еле выбравшись, полдня провел в вагоне метро, в час пик.

— Кто? — панически вскричал Метатрон.

— Ми… Михаил, — запыхавшись выпалил Гор и посмотрел на Нистратова подозрительно и хищно, — у него по всей видимости маяк, — он вытянул в сторону Нистратова когтистый птичий палец и угрожающе покачал им перед носом бывшего ангела.

Метатрон с ужасом повернулся к Елисею, в глазах его сквозило непонимание, словно он смотрел на родного брата-предателя, продавшего его в рабство кровожадным кочевникам.

— Ты с ним за одно?

— С кем, — Нистратов похолодел, подозревая, что опасения его, на счет возможности лишиться жизни, слишком уж рано улетучились.

Тут к нему подошел Гор, голова которого, еще минуту назад человеческая, вновь стала птичьей и, пронзительно-злобно измерил его животным взглядом. Он протянул свою страшную лапу с когтями, острыми как скальпель, к трясущейся груди, взмахнул живописно, разрезав ткань пиджака и Елисей подумал что вот и пришла его смерть, а боли он не чувствует только из-за мастерски ювелирной работы убийцы. Однако вместо того, что бы уронить на пол тело, Нистратов уронил только искусно отрезанный карман пиджака, из которого белой ласточкой выпорхнул квадратик бумаги. Внутри Елисея все сжалось, как вселенная перед великим взрывом, и он замер вытаращив глаза на планирующий листок.

Метатрон поднял его и прочитал.

— Что это? Где ты это взял? — сурово сказал он и Елисей увидел, как из-за его спины угрожающе согнувшись, выпростались крылья, сияя в полумраке комнаты.

— Что? — пропищал Носферутурс-Елисей, пытаясь рассмотреть протянутую бумажку, на которой золотыми буквами красиво переливалось:

Михаил Гелархан специалист по связям и урегулированию

— Да это мне мужик один дал… — выдавил Елисей прищемленный как блоха под двумя пристальными взглядами высших существ, — …в баре… Коньяком еще угощал. Он… он про ключ выспрашивал, — вспомнил Нистратов, — хитрый такой! Сам не пьянел, а меня опоил до чертиков.

— Это же маяк! — крикнул Гор, — что ж ты его с собой таскаешь?

— Маяк?

— Жучек! Он нас по нему и вычислил, — с этими словами, птицеголовый разорвал визитку, которая от этого задымилась и разбросала в стороны микроскопические золотистые искры.

— Я и сам его заподозрил, — разоткровенничался Елисей, — странный он был какой-то, фамилия грузинская, а на грузина не похож…

— Дурак ты, Носфературс, — выдал свой диагноз Гор, захлопывая крылья, — Никакой он не грузин, ты его фамилию с середины по кругу прочитай.

Елисей напрягся неимоверно, будто ему задали просчитать траекторию движения Марса относительно деревни Большие Лапухи с погрешностью на геомагнитные всплески солнца.

— Гер… хер… лан… Лар…гер…хан… — начал соображать Нистратов скрипя извилинами, так что в висках стало больно.

— Ар-хан-гел! — подсказал Гор, — Михаил Архангел! Слышал о таком?

Нистратов, конечно же, слышал, но что и когда вспомнить никак не мог, а от того просто закивал быстро-быстро и сделал круглые глаза, словно привидение увидел.

Из зала послышались угрожающие звуки бьющегося стекла, что-то просвистело разбившись возле входа в комнату. Громыхнула молния и по полу прошла вибрация, от которой Елисей чуть не упал.

— Надо рвать когти! — Гор ощетинил птичью физиономию и огляделся загнанным зверем, — сумку хватай!

Нистратов схватил сумку, прижав к груди.

— А что ему от нас нужно? — запаниковал он.

— Кирпич сознания, что же еще? — крикнул Метатрон сквозь шум рушащегося потолка.

— А он что плохой?

Два мифологических существа посмотрели на Елисея, как на отсталого в развитии.

— Вы люди — совсем деревянные! Ну почему у вас все так строго; плохой — хороший, добрый — злой? У него просто свои интересы, и свои, надо полагать, взгляды на происходящее. Родную структуру выгораживает. А ты что же его не узнал когда общался?

— Нет.

— Да, вот что значит отчужденец! — констатировал Метатрон с интонацией, которую Елисей не понял. Толи он его упрекнул, толи позавидовал, — Ладно летим! Надевай крылья, — кивнул он на сумку.

— Крылья? — обомлел ангел-отставник, — Как это?

В зале громыхнуло и из проема замерцали багровые огни. Казалось там началась адская дискотека.

— Тфу, ты, экий болван, — не удержался лысый Метатрон, и в секунду преобразился в великое существо от взгляда на которое дух захватывало и жизнь казалась пустяковой игрой в бирюльки. Взмахнув снопом крыльев, он легко, как невесомую букашку, схватил Елисея за талию и вспорхнул с ним ввысь. Как это получилось Нистратов-Носфературс не понял. Еще мгновение назад они стояли в комнате, а теперь неслись в кружащемся ошметками разноцветных облаков небе, над городом, смазанным и нечетким, словно находился тот под толщей искажающего картинку стекла. Рядом распахнув черные мощные крылья, плыл по воздуху Гор, внимательно осматриваясь. От всего этого Елисею стало дурно, конечности его онемели, и сознание провалилось в глубокий колодец, не имеющий дна и света.

 

СЛИВЫ

Электричка Тверь-Москва, остановилась на станции «Останкино». Раскрылись двери и на платформе очутился Богдан Мамедов. Он злобно огляделся по сторонам, сплюнул под ноги и уверенно двинулся в сторону останкинского телецентра.

Богдан Мамедов, досрочно освобожденный вор-рецидивист, имел две пожирающие сознание цели. Нет, скорее три. Первая это месть. Месть человеку, упрятавшему его на пять лет, в тюрьму. Упрятавшему, в сущности, за пустяк, как полагал сам Мамедов. Ну ограбил он продовольственный склад, ну стукнул одного охранника по лбу железным прутом. Но ведь не убил же? Покалечил конечно, но ведь не насмерть зашиб! И за это сажать?..

Богдан Мамедов вынашивал свою обиду, как бережная мать зародившийся в ее чреве плод. Долгими ночами представлял он, как подкараулит ненавистного ментяру, выследит, узнает адрес и ночью задушит бельевой веревкой в собственном доме. Или проткнет ножом, ненавистное тело врага, безжалостно и холоднокровно. Надо сказать, что Богдан был жесток с юношеских лет. С того самого случая в пионерском лагере, когда двенадцатилетнего Богдана несправедливо наказал за кражу слив с прилегающего к территории лагеря частного сада, старший пионервожатый Димитров Валентин. А наказал он его по-простому. Отхлестал хворостиной по тощей заднице, после утренней линейки, прямо у всех на глазах.

Богдан тогда горько плакал, кусая губы, но не кричал. Да и плакал он, если говорить совсем откровенно, не от боли, а скорее от обиды, что наказание его, постыдное и унизительное, наблюдает Светка Орлова из пятого отряда — веснушчатая пионерка с уже заметно оформившейся грудью и длинной русой косой. А ведь в нее тогда Богдан был по уши влюблен. Подливала масла в огонь обиды, еще и ехидная Светкина ухмылка, сияющая на окропленном солнцем лице, как кривой татарский кинжал. Она прямо-таки впивалась в сердце маленького вора, терзая проворовавшеюся плоть. К счастью для Орловой, Богдан так и не узнал, что заложила его именно она. Это она видела как тощеногий, вечно перемазанный в грязи Мамедов, крал взращенные чужими руками плоды. Это она прибежала в вожатскую и теребя маленькими пальчиками упругую косу, пискляво наябедничала, старшему пионервожатому Валентину, что Мамедов из третьего отряда вышел за территорию лагеря и тайком рвет сливы. Вероятно, сам Господь спас не по годам оформившуюся отличницу Орлову, старосту класса, и прилежную пионерку от мести, которую Богдан замыслил тогда впервые в жизни.

Ночью, когда вожатые, напившись вина вприкуску с сочными сливами, конфискованными у Мамедова, разошлись по своим палатам, Богдан вылез из окна и по кирпичному парапету, словно шпион скрытый покрывалом ночи, прокрался к окну своего обидчика Димитрова. В окно он полез от того, что на ночь палату мальчиков запирали на ключ, дабы те не шастали по корпусу и не навещали спальню девочек с целью вымазать их зубной пастой, а то и еще какой неподобающей возрасту целью. Как он хотел отомстить, он и сам не знал, но взял для чего-то с собой опасную бритву, которую стащил днем у повара Петренко, похожего на хряка с брошюры свиноводство в СССР, которая висела, неизвестно для чего, в красном уголке пионерского лагеря. Повар, чья щетина отрастала со скоростью бамбука, пропажу бритвы обнаружил сразу, но и в мыслях у него не было, что украл ее двенадцатилетний мститель. Когда Богдан, преодолев дистанцию в добрых двадцать метров, приблизился к распахнутому окну отдельной комнаты вожатого и заглянул туда, кипящим от ярости глазом, он увидел, что тот вовсе не спит (на что надеялся оскорбленный сливорасхититель), а совершает что-то невообразимое с комсомолкой Натальей, пионервожатой пятого отряда. Совершенно голые пионер-руководители, скрипя пружинистой койкой, ворочались и стонали, словно два борца в схватке на соревнованиях по греческой борьбе. Богдан решил, что ненавистный Димитров, попросту хочет задушить свою коллегу, и в его молодой крови к мести примешалось еще и благородное желание спасти красавицу пионервожатую от неминуемой смерти. К миловидной вожатой Наталье, Мамедов испытывал симпатию, потому что однажды та, погладив Богдана по голове, презентовала ему сахарного петушка на палочке и назвала настоящим пионером, за то что он вызволил с ветвей дерева, залетевший туда бамбинтоновый валанчик.

Зажав в зубах бритву, Богдан, словно танцующий лезгинку джигит, встал в полный рост, проявившись в распахнутом окне (до этого он конспиративно сидел на корточках, еле удерживаясь на кирпичном, осыпающемся от старости парапете) и хотел было незаметно влезть в комнату, как вдруг оба вожатых, прекратив борьбу, резко повернулись в его сторону. Вероятно, их внимание привлек звук оторвавшегося от парапета фрагмента кирпича который, пролетев трехэтажную высоту, гулко стукнулся о землю. Увидев в окне Богдана, старший пионервожатый Валентин, ничуть не стесняясь наготы, слез с потной, блестящей странным мутным взглядом Натальи, которая как показалось Мамедову, осталась крайне недовольна, что убийство ее прервали, и предстал перед двенадцатилетним пионером во всей своей мужской обнаженности, уперев руки в бока.

Между ног у старшего пионервожатого покачивался огромный, блестящий в свете желтой лампы, монстр. Почему-то, как только взгляд юного мстителя упал на сиреневый, налитый внутренней, непонятной еще малолетнему Богдану силой, невероятных размеров орган вожатого, вся его спесь и жажда мести моментально улетучилась, и место их занял животный неосознанный страх. Мамедов вскрикнул и, не удержав равновесия, полетел вниз, махая руками, словно терзаемое ветром чучело.

Ночью неудачливого мстителя госпитализировали. Упав, Мамедов сломал руку и получил сильнейшее сотрясение мозга.

— Было бы выше на этаж — убился бы! — констатировал врач, забиравший Богдана в больницу.

В дальнейшем сотрясение сказалось частичной потерей памяти и внезапными вспышками гнева. Так закончилась первая в его жизни месть. Так Богдан на все оставшиеся годы сделался жестоким.

Вторая цель Мамедова была благородной и даже романтической. В тюрьме, когда заключенные вели себя хорошо, начальство, раздобренное водкой и усталостью, иногда позволяло осужденным смотреть телевизор. Эти дни были словно праздник. Больше всего в телевизоре Богдану нравилось ток-шоу «Вечера с Элладой», а точнее его ведущая Эллада Вознесенская. Можно сказать, что в тюрьме Мамедова настигла любовь. Глядя на знаменитую телеведущую он, сам себе удивляясь, ощущал внутри, противоестественную для него, но странно приятную для души и всего организма нежность, разливавшуюся по телу зудящей истомой. Мамедов пожирал взглядом телеэкран, и всякий раз представлял Вознесенскую своей. От таких мечтаний Богдан подолгу потом не мог уснуть, и в голове его зарождалась мечта — непременно увидеть нимфу своих грез в реальности и высказаться ей о своих чувствах. И порой, где-то в глубине подсознания, Мамедов представлял себе эту встречу, которая в грезах его кончалась неожиданным признанием и теледивы к нему, с непременно вытекающей из этого признания ответной сильнейшей страсти. Сердце Мамедова замирало на мгновенье, возносилось к высоким облакам, и в туже секунду падало, вспугнувшись внезапного храпа сокамерника, разбиваясь на сотни разочарованных осколков о реальность окружающего его тюремного мира. Мамедов понимал, что такая встреча почти невозможна, но все-таки уперто верил, что именно «почти». И вновь всякий раз насмотревшись телевизора — мечтал. Мечтал о телеведущей Вознесенской.

Вообще, женщин в жизни Богдана было немного, и все они, не шли ни в какое сравнение с телезвездой. Это были, в основном, сильно пьющие, похабные торгашки с вещевых рынков, сильно пьющие, развязно-пошлые шлюшки с ленинградского шоссе, и одна женщина-крановщик, у которой Богдан жил последние полгода перед сроком. Женщина-крановщик, по имени Клавдия, тоже много пила, имела три золотые коронки на зубах и сына двоечника. Богдан ее не то что бы любил, просто жить ему было негде, а Клавдия ничего не имела против нигде неработающего сожителя. Возвращаться к ней амнистированный ни в коем случае не собирался, во-первых потому что любил другую — телезвезду Вознесенскую, во-вторых потому что у крановщицы была тяжелая рука.

Спьяну она частенько поколачивала щуплого Мамедова, за всякую мелочь. То за проданные серебряные ее сережки, то за вазу разбитую случайно, а то и за нежелание удовлетворять горячий, словно чрево вулкана, пыл крановщициной страсти. Гасить то его все равно, потом приходилось, но стоило это Богдану не мало, да и для жизни занятие это было опасным. Несколько раз, чернявая голова Мамедова, застревая промеж мощных ляжек Клавдии сотрясающейся в оргазме, чуть не трескалась словно переспелый арбуз, сдавливаемая будто прессом. Мамедов даже порывался поначалу Клавдию зарезать, когда та отлупив его, и получив наконец порцию недостойных джигита ласк, которые любила больше общепринятых, заваливалась спать, громогласно храпя и распространяя по комнате зловонный перегар. Но, здраво оценивая ситуацию, всякий раз передумывал, понимая, что кроме как у крановщицы, жить ему будет не у кого. Потом Богдан попался, и домом его надолго стала тверская тюрьма.

Третья цель Богдана, была банальна до невозможности. Он хотел выпить водки.

Направляясь к останкинскому телецентру, Богдан заподозрил, что что-то вокруг изменилось. И изменилось кардинально. Первое это запах. Весь летний воздух был пропитан, канализационными испарениями, словно внезапно налетевший на столицу ураган перевернул и выплеснул на тротуары сотни пластиковых кабинок биотуалетов.

А второе — башня. Ее не было! Вернее она была, но была совсем не такой, какой Богдан видел ее пять лет назад. Бетонный обрубок архитектурного гиганта, торчал из земли, и напоминал застывший хобот исполинского слона зарытого в недрах города. Из чрева этого хобота тянулись во все стороны сотни шлангов. По всей видимости, они качали от туда что-то. Что Богдан не знал. По мере приближения, вонища усиливалась, и дышать становилось просто-таки опасно для здоровья. Когда Богдан, превозмогая тошноту, подкатывающую к горлу, добрался до здания телецентра, он увидел множество людей возле входа. Среди них были и звезды экрана, много раз виденные Мамедовым в телевизоре, и политические деятели, активно о чем-то спорящие друг с другом, и менты с автоматами, важно разгуливающие среди именитых сограждан. Были здесь и простые люди, отгороженные милицейским кордоном. Они стояли с плакатами и лозунгами, тревожно посматривая на снующих у входа в телецентр звезд. Многие были в респираторах и повязках, а некоторые даже в противогазах. Люди скандировали что-то о бессовестности власти, просили вернуть им смысл жизни и телесериалы, но их похоже никто не слушал.

Мамедов протиснулся в толпу и словно червяк, в банке кишащей своими собратьями, пополз к ограждению. Он чувствовал, что женщина его грез где-то здесь, где-то среди своих телевизионных коллег возле входа. Наконец Мамедову удалось просочиться к ограждению. Впереди стояла баба в домашнем халате и белой панаме, мешавшая обзору. Она была похожа на корявый, распухший гриб. Мамедов, словно грибник-эстет, брезгливо оттолкнул ее в сторону. Баба взвизгнула, обругав Мамедова «чуркой немытой» и тут же уползла подальше от злобного взгляда, которым вор-рецидивист одарил ее.

Богдан, ничего не слышавший о происшествиях в Москве, предположил, что в Останкино имел место теракт. Внутренне порадовавшись успеху, своих собратьев по крови, он, пристально прищурившись, начал искать в толпе Вознесенскую. Но ее здесь, по всей видимости, не было. Зато Богдан обнаружил одного известного режиссера по фамилии Пришвинд, который по слухам состоял в любовных отношениях с телезвездой покорившей преступное сердце. Мамедов с ненавистью расчленил режиссера на несколько частей и разбросал окровавленные останки по ступеням, ведущим в телецентр. Благо произошло это только в его сознании. В реальности, режиссер, розовощекий и здоровый, лоснящийся на солнце, словно новорожденный, с торчащим из расстегнутого пиджака пузом, стремящимся прорвать голубую сорочку, курил трубку и оживленно о чем-то беседовал с молодым политиком Костромским, известным тремя своими загородными виллами и шикарным особняком на Рублевском шоссе. Поговаривали, что политик метит в президенты и имеет крепкую мафиозную поддержку. О чем они разговаривали Богдан, естественно, слышать не мог.

Тут к Мамедову протиснулся потный, пахнущий валидолом мужчинка, держащий в трясущихся руках кипу бумаг. Он испытующе посмотрел в глаза Мамедова, и словно найдя в них то, что и хотел найти, нервно, срываясь на визг, сагитировал:

— Поставьте подпись! Хватит беззакония, мы положим этому конец!

— Чему? — не понял Богдан.

— Разрушению основ государства! — провизжал нервный мужчинка.

— А что тут, внатуре, произошло? — Мамедов догадался, что наглотавшийся валидола агитатор, точно в курсе происшествия.

— Вы не знаете? — удивился потный собиратель подписей так, что даже растерялся, — Да как же? Вот полюбуйтесь, — скосился он в сторону телебашни, — Разрушили основу государства! Поливают общественность дерьмом!

— Кто разрушил?

— Президент и правительство! — твердо заявил агитатор, пламенея щеками и взглядом, — При пособничестве продемократической журналистки Вознесенской! Демона скрывавшегося под личиной ангела!

— Как-как, — уточнил Мамедов, чувствуя, что на непорочность его возлюбленной покушаются нагло и дерзко.

— Они и ангела изобразили специально! На компьютере! — раззадорился агитатор, — Что бы народным массам мозги запудрить!

— А Вознесенская? — уточнил Богдан, внутренне напрягаясь.

— Телевизионная проститутка! — не задумываясь выпалил тот, — Или, проще говоря…

Но проще договорить он не успел. Мамедов сбил беднягу с ног выверенным ударом в челюсть. Агитатор подлетел вверх и, отпружинив от спин толкущихся демонстрантов, рухнул на асфальт. Мамедов со злостью принялся пинать ногами оскорбившего его мечту мужичонку, за чем и был замечен милиционерами. Трое служителей закона, впрыгнули из-за ограждения в толпу, накинулись на Богдана и скрутили, как бешеного пса. Получив от ментов успокоительного, в виде точечных ударов по почкам, Мамедов был закинут в «Козлик», который покатил его, все еще мысленно добивающего беднягу агитатора, в отделение.

 

ПРЕССА

Вернувшись в отделение, Загробулько все еще кипел от злости, вспоминая гендиректора злополучного треста. Кипение его к тому же, поддерживала непрекращающаяся московская жара. Он сел за рабочий стол выпил ананасового сока, оставшегося после утопической пьянки, приведшей к последствиям, объяснить который Вифа Агнесович никак не решался. Сок вероятно скис, оставив во рту сладковатую горечь, которую Загробулько поспешно запил водой из графина. Сев за стол он бросил перед собой папку, изъятую у Берга, посмотрел на нее брезгливо и икнул. К горлу тут же подкатил изжогой ананасовый аромат, Вифлеему стало тошно, и он поморщился, вспомнив от чего-то мерзкую рожу сослуживца превратившегося в свинью.

— Эх столица, столица… что ж с тобой творится? — пропел майор уныло. Он понимал, что нужно как-то раскручивать Берга, выводить подлеца на чистую воду, но без улетевшего в Тибет Василькова, чувствовал себя Вифа Агнесович как без рук.

— «А может и правда суета бренна? — подумал он вспомнив слова старшего лейтенанта, оставленные перед исчезновением в стране древних тайн, дежурному Ключихину, — Какого лешего он там забыл в этом Тибете? Его тут такая карьера ждала» — думал Загробулько, поглаживая вспотевший трехлитровый череп. Он вдруг понял, что попросту скучает по вечно счастливому подчиненному, как по собственному сыну. И хотя детей у Загробулько не было, чувства к старлею он испытывал именно отеческие. Подсознательно Загробулько мечтал, чтобы Володя Васильков, был его родным выстрадано взращенным отпрыском, подающим большие надежды на милицейском поприще.

Загробулько открыл папку изъятую у терстоуправителя, полистал техническую документацию из которой понял мало чего, позвонил в информационный отдел и вежливо попросил выяснить как давно ведут свою деятельность фирмы «Бъюти Стоун» и «STELS-77» на что получил наглое заявление что никто за него делать его же собственную работу не намерен.

— Да вы что там! — заорал Загробулько, — Вы что, совсем оборзели?…, - но на том конце трубку бросили и Загробулько в холостую употребил такое пятиступенчатое многословие, в котором выразилась вся обида и отчаяние от встречи и с Бергом и с Дедом Морозом из детства, и тоска по практикантке Верочке и много чего еще. Майор в бессилии гневно обрушил трубку на рычаги. Сейчас он выглядел как попарившийся в бане лимон, такой же потный и кислый. Вифа Агнесович вышел из кабинета и направился в кабинет Варлама Каюмова. Старший следователь сидел в своем кабинете и грустно рассматривал газету.

— Что пишут? — поинтересовался майор, присаживаясь напротив коллеги.

— Ерунду всякую пишут, — не отрываясь от чтива, мрачно ответил Варлам.

— Ну?.. И что же?..

— Ты знаешь, сколько теперь газеты стоят? Смекнули гады, что остались одни на ниве информатизации общественности, вот и стригут бабло. Каждые два часа новый выпуск.

— Да ну? — удивился Загробулько, — а Интернет?

Каюмов оторвал от газеты усталый взгляд и поглядел на майора тоскливо.

— Интернет, вместе с телевидением приказал долго жить! Только газеты остались. Вот свежайший номер, только из типографии. Сто двадцать рублей, между прочим! — почувствовано, как герой любовной киноэпопеи, потерявший любимую, пожаловался следователь.

— И чего там такого пишут?

— Да бред собачий! Пишут, что звезд эстрады охватил массовый психоз, и они вместо песен своих, несут со сцены черт знает что. Кто благим матом орет, кто сказки детские читает, кто гавкает, кто крякает… Они там, — Каюмов злобно кивнул куда-то в пространство, — думают что народ совсем одурел. Пишут ахинею, и за это еще плати им! Сто двадцать рублей!..

— Ну-ка, дай посмотрю, — потянулся Вифлеем за печатным изданием. Следователь неохотно отцепился от газеты, передав ее во власть маленьких пальчиков майора.

Загробулько полистал прессу. Выполнена массовая литература была небрежно, наспех. Полосы кривились наезжая друг на друга, фотографии были некачественные. Она больше была похожа на школьную стенгазету, произведенную на свет командой инициативных двоечников и выпущенную в тираж недоделанной, сразу же после того, как остыл творческий пыл. Заголовки статей, казалось, сочиняли не литературные работники, а компания шизофреников-мракобесов.

Была тут и заметка про башню. Относительно жуткой катастрофы, расследование которой не продвигалось ни на дюйм, газетные акулы пера имели версию свою. Некто журналист Винзичук, убеждал читателя, что происшествие с останкинским чудом света, происки враждебной человечеству цивилизации подземных монстров, обитающих в глубинных фекальных водах земли. Воды эти, существующие якобы с палеозойского периода, таят в себе невероятной серьезности опасность. По версии журналиста, вместе с фекалиями на поверхность, ежечасно выбрасываются личинки подземных тварей, которые в скором времени должны вызреть, вылупив на свет мерзких мутантов.

В то время, когда страна находится в глубочайшем кризисе, и практически, в состоянии войны с неизвестным человечеству видом живых существ… — утверждал журналист, — …правительство и спецслужбы, отмалчиваются и перекладывают вину на мифических террористов. Яростный правдоруб доказывал: — Я сам лично выезжал на место трагедии и видел личинки подземных тварей, из которых вот-вот вылупятся чудовища! Тут же была приведена фотография урода, похожего на облученного радиацией крокодила. Одной лапой монстр держал окровавленный топор, а другой отрубленную человеческую голову в очках-велосипедах. Внешность мутанта, как гласила подпись под фотографией, была получена на основе анализа антропоморфного строения эмбриона, якобы выловленного в фекальной жиже.

Загробулько перевернул страницу и наткнулся на статью, повествующую о научном эксперименте над этиловым спиртом, имевшим место в секретной лаборатории одного научного института (какого не уточнялось). Оказывается, утверждала статья, спирт используемый российскими производителями алкоголя включает молекулы, основной составляющей которых является модифицированная ДНК свиньи. И потому при потреблении человеком спиртного продукта в его генетическом коде происходит замена ведущая к трансформации всего организма. Однако, утверждал корреспондент прячущийся за инициалами М.Ж., ДНК обнаруженная учеными имеет внеземное происхождение, потому как аналогичных ей генетических структур на планете не существует. И тут М.Ж. предлагал свое объяснение этому феномену, которое заключалось в том, что за Землей давно наблюдает высокоразвитая цивилизация свиноподобных пришельцев, и это ни что иное, как диверсия перед вторжением. Тут же шли сноски на показания очевидцев, которые контактировали со свиноподобными завоевателями, похищались ими неоднократно и были подвергнуты операционному вмешательству с целью внедрения в мозг невидимых земной техникой микрочипов.

На фотографии возле статьи изображался представитель расы разумных хрюшек смотрящий грозными, умными глазками из-под загнутых треугольных ушей. Фоторобот был составлен по словам очевидцев и грозился восьмидесяти процентной схожестью с предполагаемыми захватчиками. Дальше шли цифры, уточняющие скольких несчастных по всей стране поразила жуткая мутация. Масштабы катастрофы были впечатляющими, по всей стране насчитывалось уже более полутора миллионов свинооборотней, при чем это были лишь те, кого удалось изловить и изолировать, но как утверждала газета, цифру эту можно было легко умножать втрое. Загробулько поморщился и перевернул страницу. Дальше шла политическая хроника, интервью с премьер-министром и министром здравоохранения, которым так же задавались вопросы, связанные с происходящими в стране кошмарами. Политики отвечали уклончиво и винили во всем власть на местах, террористов и низкий процент ВВП.

На странице посвященной светской хронике майор обнаружил горячий репортаж с концерта «Все Звезды» состоявшегося не далее чем сегодняшним утром у стен храма Христа Спасителя. Как сообщал корреспондент, лично побывавший на грандиозном шоу, зрелище получилось незабываемым. Во второй части концерта, выяснилось, что все фонограммы заготовленные артистами не пригодны для проигрывания и организаторами была (с большим трудом) достигнута договоренность с выступающими звездами, о том что дальше каждый будет петь «живьем».

После этого на сцену вышел молодой певец Павлик Краклин, известный массам по телепроекту «Всенародный любимец», и затянул тоненьким голоском свой единственный хит. Однако вместо слов всем известной песни, собравшиеся на концерт москвичи и гости столицы услышали красочное, полное самых таинственных подробностей признание Павлика, в его нетрадиционной для большинства, но столь не редкой для творческой элиты, сексуальной ориентированности. Потому некоторым мамашам, приведшим своих малолетних чад ради приобщения к искусству на концерт, пришлось спешно затыкать отпрыскам уши. Однако певец, как ни в чем не бывало, самозабвенно допел историю своего нравственного падения до финала, во всех подробностях живописуя, как и с чьей помощью, он в свое время попал в нашумевший телепроект, поклонился и покинул сцену, счастливый и одухотворенный. На этом концерт не закончился, а наоборот продолжился еще более экзотическим выступлением старлеток из группы «Пенки», которые также как и их предшественник, вместо запланированной песни о несчастной любви, поведали народу кто их, когда, где и сколько раз. В чем-то судьбы Павлика Краклина и певичек были схожи, а именно схожи тем, что музыкального олимпа творческая молодежь достигала посредством оказания интимной благосклонности людям, занимающим в сфере шоу-бизнеса далеко не последние места.

Загробулько не осилил тошнотворную статью до конца и, отшвырнув газету, встретился взглядом с горемычными угольками очей Варлама, который смотрел на него оценивающе, будто надумал жениться.

— Ну что скажешь, Агнесович?

— Черт знает что! Это же бред, не может такого быть! — вскричал майор.

— Что бред это понятно, но только на пустом месте все равно такого бы не раздули. Причем об этом все газеты пишут. Каждая по-своему, но суть одна, — он задумчиво поглядел в потолок, — и все это не к добру!

— Мне тут надо две фирмы пробить, — опомнился Загробулько, — по поводу башни, они там ремонтные работы вели, думаю…

— Да брось ты! — оборвал его Каюмов, — Не человеческих рук это дело! Ну ты сам подумай, своей головой… — тут он запнулся виновато посмотрев на трехлитрового майора, — … кто из людей такое мог с ней сотворить?

— Были бы деньги… — начал Вифлеем.

— Да что ты слепой что ли? А водка? Ты же сам видел, что с Профонасенко сделалось?

— Да при чем тут водка?

— При том! Это все взаимосвязано! Нюхом чую, — Каюмов вскочил со стула, — Башня, водка, самолет это пропавший…

— А самолет-то при чем? — недоумевал майор, наблюдая расхаживающего по кабинету следователя, сделавшегося чем-то похожим на овчарку-следопыта, вставшую на задние лапы.

— При том! Самолет то бесследно исчез, а пассажиры все вернулись, не помнят ни черта, но как один рассказывают небылицы. А ведь они летели! Все до одного! Квитки билетов с фамилиями сохранились, сотрудники аэропорта каждого опознали. Документально все подтверждено. Я так думаю, они на самом деле разбились, а вернулись как призраки, — тихо, будто боясь прослушивания, заключил Каюмов, — скоро начнут на улицах людей жрать!

— Ты брат сбрендил, — пожалел Загробулько Варлама, — начитался газет и того, — он прокрутил у виска короткий толстый пальчик, словно отверткой закручивал готовую вот-вот съехать, черепную коробку. На самом деле Загробулько в душе уже согласился со всем услышанным, но годами выработанная привычка все осмыслять логически, словно тугая пробка держала натиск переполнивших душу мистических догадок.

— Ну нет! Я не сбрендил, — взорвался следователь, — пока ты тут ходишь-бродишь, фирмочки какие-то трясешь, я все сопоставил… сейчас покажу… — он полез в ящик стола и извлек от туда тетрадь, — Вот смотрите товарищ майор!

Каюмов, пылая щеками, раскрыл перед Вифлеемом тетрадь. На клетчатом листе были аккуратно наклеены вырезки из газет, соединяясь друг с другом, словно электрическими проводами, жирными стрелками, нарисованными от руки. Внизу нервным подчерком было написано:

Ангел — 4

Холодильник — 3

Мол. Чел. Кр. Бесболка — 2 (3)

Самолет — пропал!!!

— Это что?

— Схема! — торжественно объявил Каюмов, будто показывал тайно изобретенный вечный двигатель.

— Схема чего? — не понял Загробулько.

— Видишь, — ткнул пальцем Варлам, — сколько раз очевидцы видели ангела. Сначала в банке, потом пассажиры Боинга перед падением, потом на ток-шоу этой… как ее?

— Вознесенской, — вспомнил Загробулько.

— Ага, плюс еще несколько свидетельств, не особенно четких но…

— И что, ты хочешь сказать, что из райских садов спустился ангел, которому приспичило разбивать самолеты и рушить телебашни?

Тут Каюмов посмотрел на майора так, будто у него вместо носа вдруг вырос слоновий хобот.

— Да не ангел это!..

— А кто?

— Люцефер!

— Кто? — не вразумил трехлитровый милиционер, плохо знакомый с религиозной мифологией.

— Дьявол! — уточнил Каюмов зловеще.

Загробулько побледнел и ему, несмотря на духоту и жару, стало внутри холодно и страшно. Тут дверь в кабинет открылась, и на пороге возник коротышка дежурный объявивший писклявым голоском:

— Варлам Левонович, только что доставили троих!

— И?

— У одного при себе крылья! — выпалил радостно коротышка.

Оба мента переглянулись как верные друзья перед расстрелом.

— Где они?

— Их Вера Анатольевна допрашивает.

Услышав это, Вифлеем забыл как дышать. Он встал, тут же сел, потом снова встал и кинулся в дверной проем. Сбив с ног не вышедшего ростом рядового, Загробулько полетел по коридору, словно поезд-электродизель в бездну обрыва. В висках стучало только одно:

«Верочка! Верочка!!! Ве-ро-чка!..»

 

ПАТРУЛЬ

Когда Елисей открыл глаза он увидел, что все еще парит, поддерживаемый рукой божественного создания, над городом. Сумка с крыльями висела у него на шее слегка покачиваемая ветром. Лямка натерла шею и от тяжести ныли позвонки. Нистратов перехватил ее руками и прижал к груди, словно мамаша родное дитя.

— Куда мы летим? — крикнул ангел в отставке, пытаясь повернуть ноющую шею к держащему его Метатрону.

— Летим в Москву, искать ИнниПи Форгезо и справлять ваши с ним огрехи. Он должен быть там…

— А я почему-то думал что Форгезо это не человек. Он мне во снах виделся какой-то странной субстанцией, я его про себя называл человек-радиоволна…

— Ну, почти так. ИниПи раньше был твоим напарником в нематериальной сфере и существовал как колебание волокнистой структуры времени-пространства, а теперь он тоже отчужденец.

— Как я? — обрадовался чему-то Нистратов.

Метатрон и Гор, летящий рядом, переглянулись.

— Не пойму чему ты радуешься? Вы натворили делов, которые теперь расхлебывать и расхлебывать. Дезертировали в мир смертных, забыли все начисто и даже не представляете себе, катастрофа какого масштаба грозит миру! — Метатрон сказал это с таким укором, что Елисею захотелось от чувства стыда, всплывшего мутным мыльным пузырем где-то внутри, броситься с высоты и разбиться вдребезги.

— Ладно, — сказал Гор, — не пугай беднягу, он же всего лишь человек!

Тут два крылатых существа захохотали на все небо и Нистратов почувствовал себя примерно так же, как десятилетний молокосос, сидящий в кампании взрослых мужиков рассуждающих об отношениях с женским полом. Ему стало и обидно и досадно, и захотелось тут же напомнить небесным насмешникам, что и он, мол, тоже когда-то был… Но тут Елисей понял, что даже если это и правда и что был он когда-то в другой своей жизни ангелом, что с того? Ничегошеньки он не помнит, и ни йоты совершенно не понимает чего от него хотят, какого такого он натворил и уж, тем более что должен исправить.

— Так что же мы сделали не так? — спросил он дрожащим голоском.

— Вы Носфературс не доделали свою работу до конца. Бракоделы! Оставили, что называется, лазейку, через которую в материальный мир может просочиться такое…

— Так это что же, из-за нас башня поломалась? — удивился Елисей.

— Поломалась? — задумчиво изрек Метатрон, — Нет, Носфературс, поломка это совсем другое. Но башня это еще не самое страшное. Это еще только начало. Цветочки — как вы, люди, любите выражаться. Гармония нарушается! В человеческом сознании может произойти катарсический шок, который приведет к последствиям не прогнозируемым. Люди вообще могут перестать воспринимать объективную реальность как нечто твердое, непоколебимое. Для кого-то это станет спасением, невероятным открытием, принесет свободу, но кто-то, кто не в силах будет это принять, начнет жить в вечном страхе, подавленным и ничтожным существом. Кому спрашивается это нужно?

— Но как? Как я мог такое допустить? — недоумевал Нистратов. Ему действительно было сложно осознать свою вину. Еще вчера он был обычным, ничем, в сущности, не выделяющимся среди тысяч других, гражданином, а сегодня он уже ангел-отчужденец по вине которого рушиться мироустройство.

— Ты все узнаешь! — предрек Гор, внимательно слушавший всю беседу, — но сначала нам нужно найти твоего ИниПи Форгезо. Без него проблему решить будет сложно.

— А где он?

— Где-то в Москве. Наша задача найти его.

— «Интересно как он выглядит?» — задумался Елисей, — Ему как ребенку, нетерпеливо ждущему новогодних подарков, хотелось встретиться с существом, столь часто присутствующим в его снах. А еще каким-то внутренним чувством Носфературс понимал, что он связан с ним чем-то большим, нежели даже родные братья, связаны между собой. У него было ощущение, словно они родились когда-то сиамскими близнецами, но с помощью удачной операции их разделили и разлучили на долгие годы. Самое странное было то, что Елисей никак не мог себе представить ИниПи, то как он выглядел в его сновидениях, не имело никакого четкого описания. Это скорее было похоже на эмоцию, множество эмоций, сконцентрированных в однородную структуру не имеющую аналогов в материальном мире.

— Садимся! — проговорил Метатрон.

Нистратов увидел, как стремительно приближаются они к земле. Там внизу жил своей жизнью город. Неспешно тянулись по трассам маленькие, словно игрушечные, автомобили. Потоки людей ныряли в двери зданий, исчезали внутри сияющих вывесками магазинов и так же выныривали от туда, держа в руках пакеты с покупками. Кто-то просто неспешно шел, кто-то торопился по своим неведомым никому делам. Людей на улицах было много, гораздо больше, чем Елисей мог себе представить. Возможно, причиной тому была хорошая, ясная погода и отсутствие устойчивого телесигнала в их квартирах. А может еще какая неведомая сила тянула людей из своих квартир на свежий воздух. Правда, свежим воздух был не во всей Москве. Северный район столицы откровенно попахивал исторгаемыми башней отходами жизнедеятельности. Когда Гор и Метатрон с Носфературсом зажатым сильными божественными руками, опустились так низко, что их должны были бы обязательно заметить бороздящие проспекты граждане, Елисей, с удивлением осознал, что этого не происходит. Горожане, как ни в чем небывало продолжали жить своей обыкновенной жизнью, заниматься своими делами, совершенно не замечая парящих над ними высших созданий. Наверное, высшие находились в каком-то пограничном измерении, а потому простым смертным видны не были. Гор и Метатрон тем временем, величественно помахивая огромными крыльями, свернули в какой-то тихий дворик и бесшумно приземлились. Елисей ощутив под ногами твердь, сначала чуть не упал. Голова все еще кружилась, словно его прокатили на «американских горках», и тело хоть и находилось теперь на земле, продолжало полет.

Пока Нистратов-Носфературс приходил в себя, Гор и Метатрон преобразились в людей. Это произошло так внезапно, что Елисей, снова не смог уловить момента трансформации. Перед ним опять стоял лысый мужчина в красном пиджаке, а рядом с ним моложавый горец с горящими черными глазами и характерным носом, очень похожим на птичий клюв.

— Ну что, чувствуешь его? — спросил Метатрон Гора.

— Слабо. Но судя по карте предстоящего, мы с ним должны скоро встретиться.

— Что нам нужно делать? — с необычайной серьезностью спросил лысый Метатрон.

— Ничего. Просто следовать поворотам происходящего. Так процент стечения обстоятельств повышается вдвое. А если сами начнем что-то предпринимать, только запутаемся больше.

— Ясно, — Метатрон повернулся к Елисею, который стоял и слушал двух своих наставников сдвинув брови. Со стороны можно было подумать, будто бы он глубоко и во всех подробностях посвящен в тонкости разговора, будто понимает с полуслова что такое «карта предстоящего» и «процент стечения обстоятельств». На самом деле ничего этого Елисей не знал и с трудом понимал, о чем толкуют всевышние создания. Впрочем, беседу высших Нистратов расшифровал для себя правильно — поменьше самодеятельности и глупой инициативы!

— Значит так, — проговорил лысый наставник Нистратову, — Если что-то, случиться, если что-то пойдет не так…

— Крысы? — тревожно моргнув, испугался Носфературс, вспомнив жуткую вокзальную битву.

— Или что похуже… — таинственно вставил Гор.

— Так вот если что-то пойдет не так, береги сумку, и отсиживайся дома. Встречайся только с Эль Хаем, с Бергом или на худой конец с Фэбом. Но ни с кем другим!

— А как же я их найду?

— Они сами тебя найдут, если надо будет.

Метатрон. Огляделся по сторонам, пытливым взглядом осмотрел своих компаньонов и направился со двора в сторону улицы.

— Идем, — позвал он.

Троица вышла из-за угла старого, обветшавшего дома, построенного еще, должно быть, до революции и не спеша двинулась по тротуару, вдоль дороги шумящей разномарочными автомобилями. Воздух был горячим, пропитанным удушливыми выхлопными газами. Малое количество зелени не справлялось с функцией кондиционирования городской экологической загрязненности, и в Москве от этого совсем нечем было дышать. Особенно летом. Елисей когда-то слышал по телевизору, что если приток автотранспортных средств в столицу сохраниться в тех же объемах, то через семь лет город просто перестанет быть пригодным для жизни. — «Пожалуй, — подумал печально, ангел в отставке, — на счет семи лет они ошиблись. Года два от силы!» Так они шли минут пять. Иногда Гор останавливался и замирал, сосредоточенно закрывая глаза.

— Рядом? — интересовался Метатрон.

— Все ближе, — отвечал Гор, — но еще не рядом…

В следующий раз они остановились у витрины магазина торгующего модной одеждой и Гор, встав посреди тротуара, закрыл глаза, задрав к небу свой клювообразный нос. Вид у него стал подозрительный. Так и казалось что это пробравшийся в столицу террорист, совершающий предсмертный ритуал, вот-вот готовый дернуть чеку пояса смертника. Тут Елисей заметил, как к ним, хищно прищурившись, приближается молоденький милиционер. А его напарник оставшийся стоять на месте в тени раскидистого тополя, положив руку на автомат, висящий на плече, пристально наблюдает за коллегой.

— Сержант Сидоров. Ваши документы, пожалуйста? — потребовал милицейский работник.

Метатрон вопросительно посмотрел на Гора. Тот заговорщицки, еле заметно кивнул и повернувшись к представителю власти ослепительно улыбнулся.

— А какие у вас к нам претензии? — заискивающе осведомился он, вздернув свой колоритный нос в высь, словно готовился атаковать им врага.

— Предъявите документы! — насторожился милиционер, смерив взглядом горца.

— Вам паспорт? Или еще какой документ? — издевательски осклабился Гор.

— Паспорт! — отчеканил патрульный, в глазах которого появилась ненависть к человеку чужой крови.

— Держите, — парировал Гор, и достал из кармана черных брюк, невесть откуда взявшийся документ.

Сидоров принял протянутую книжечку, и недружелюбно посматривая из-под бровей на наглого гостя столицы, полистал.

— Давно в Москве Егор Исидович? — спросил он сухо.

Тут Гор повернулся к Метатрону, будто забыв срок своего пребывания в столице.

— Да уж минут десять наверное? — нерешительно подсказал лысый Метатрон, растеряно поглядывая на милиционера. Тот прищурился до невозможности, и глаза его стали похожи на амбразуры дзота, из которых, казалось, сейчас немедленно должны высунуться малюсенькие дула автоматов и расстрелять наглых шутников.

— Ваш паспорт! — потребовал он у Метатрона, и ваш тоже резко повернулся он к Елисею. Нистратов полез по карманам, но паспорта не нашел, зато увидел, как взгляд мента скользит по его груди, где на месте отрезанного когтями Гора кармана, висит несколько ниток и отчетливо проглядывает квадратик свежей, не выцветшей ткани.

— У меня нет, — виновато ответил Елисей.

— Та-а-ак… — потянул милиционер и обернувшись к напарнику коротко кивнул. Тот будто только и ждал сигнала. Нетерпеливой походкой, словно изголодавшийся пес к выставленной на порог миске, он направился к трем нарушителям паспортного режима.

— Ну а у вас? — снова обратился мент к Метатрону, засовывая паспорт Гора себе в карман.

— А в чем вы меня подозреваете? — недоуменно вопросил Метатрон, изобразив на лице такое удивление, словно с него при покупке спичечного коробка требуют сумму равнозначную стоимости однокомнатной квартиры в центре Парижа.

— Значит паспорта нет? — обрадовался милиционер, ехидно покосившись на своего товарища.

— Что в сумке? — спросил товарищ с автоматом, направив в сторону Нистратова дуло.

— Ничего, — соврал ангел отставник.

— Открывай! Живо!

Нистратов вопросительно уставился на спутников. Он совершенно не представлял, как могут отреагировать служители закона на содержимое его ноши. Но Метатрон слегка улыбнулся и кивнул, давая добро. Елисей расстегнул молнию. Милиционер с автоматом отодвинул матерчатый край сумки и удивленно уставился в нее.

— Это что?

— Крылья, — ответил Метатрон.

— Лебединые? — уточнил обладатель автомата.

— Не совсем, — вмешался Гор, — дело в том, что это крылья как бы сами по себе крылья. Не лебединые, не страусиные и вообще к земным тварям отношения не имеющие.

— Искусственные что ли?

— Что вы? — изумился Метатрон, — Самые настоящие крылья.

— Так… Я что-то не понял, чьи они? — угрожающе проговорил Сидоров.

— Его, — указал Метатрон на Елисея.

— ??? — он посмотрел на Нистратова, совершенно белого как мел.

— Мои, — согласился отчужденец.

Оба мента переглянулись, и по выражению их лиц стало понятно, что они мгновенно приняли единственно верное в данной ситуации решение.

— Пройдемте! — приказал тот, что был с автоматом.

— За что же? — удивился Гор, — неужели нельзя носить в сумке крылья?

— Мы вас задерживаем, по подозрению в совершении антиобщественных деяний и за нарушение паспортного режима! — констатировал сержант, подталкивая Гора, — Пошевеливайся Егор Исидович, — хмыкнул он.

На самом деле милиционер Сидоров так же, как и большинство жителей столицы, читал газеты и был наслышан о мистическом ангеле, замешанном в происшествии с телебашней. А тут три подозрительнейших типа, без паспортов, но с крыльями. Да еще хитрят чего-то. И выглядят дико, словно анекдотические бандиты начала девяностых. Что-то подсказывало сержанту — троица эта не простая!

— Ну пройдемте, — огласился Гор, и добавил повернувшись к своим друзьям — Помните мы должны следовать поворотам происходящего. Так мы быстрее встретим Форгезо.

— Даже таким поворотам? — удивился Метатрон пренебрежительно кивнув на задержавших их патрульных.

— А почему бы и нет?

Оба мента нетерпеливо переглядываясь, словно тайные любовники, сопроводили троих задержанных к милицейскому «Газику» и усадили их в машину.

— Знаешь кого мы задержали? — хитро улыбнулся сержант товарищу с автоматом, захлопывая дверцу милицейской машины.

— Кого?

— Тех уродов, что башню обкромсали!

— Да ну?

— Я тебе говорю! — радостно подтвердил мент, — Так что, готовься к повышению. Может еще премию выпишут, — мечтательно пропел он. Они сели в машину и, включив сирену, покатили в отделение.

 

КОНЦЕРТ

После того как лимузин с осрамившейся певицей Катериной Лавандышевой скрылся из вида, концерт продолжился сольным номером странной троицы. К микрофону вышел тот самый мужик, байкерского вида, с бородой и пивным пузом. Он хрипло поприветствовал публику, все еще не пришедшую в себя от матершинного выступления поп-звезды, и под, невесть каким образом разлившуюся по площади музыку, доносящуюся похоже изнутри своего коллеги в блестящих логотипами доспехах, исполнил песню Джеймса Брауна — «I feel good», да так исполнил, таким неподражаемым тембром, так прочувствованно и сильно, что даже очкарик, прижатый к ограждению расплакался от охватившего его душу восторга.

Здоровяк в доспехах, извергая децибелы, словно тридцати тысячно киловаттный динамик, вибрировал и блестел в лучах летнего солнца, а худощавый балерун, летал по сцене, зависая в немыслимых антраша, будто подстрахованный невидимыми тросами. Он еще успевал скрещивать в воздухе ноги, и грациозно тянуть мыски. Танцовщик сиял голубыми очами и улыбался совершенно одухотворенно, просто не человечески чисто и нежно, и казалось, будто в глазах его видна сама синь неба. Некоторых молоденьких девушек, при виде столь выдающегося мастера танца, охватило невероятное, жгучее возбуждение. Что-то было в его прыжках необъяснимо притягательное, затрагивающее трепетные девичьи души до самой глубины. Да еще голос бородатого солиста. Он сводил с ума. Казалось в этой песне, чуждой вообщем-то, русскому человеку, отразилось все страдание и тоска, вся боль и радость общественности и каждого отдельно выщипнутого из нее индивида, присутствующего на концерте. Словно стране, прошедшей через мясорубку воин и лишений, униженной властью, разграбленной и отданной на растерзание новому, еще более дикому образу жизни, дали вдруг вздохнуть свежим, пьянящим воздухом настоящей свободы.

Многие, не выдержав переполнявших грудь эмоций — плакали, другие наоборот смеялись истерически, не в силах себя контролировать. Словно под гипноз попали. Третьи молчали в ступоре, пытаясь осознать свои, вдруг возникшие в душе, до ужасного противоестественные и непривычные чувства. Но вот песня кончилась и толпа, ликующая и взбудораженная, утопила раскланивающуюся троицу в аплодисментах и визигах таких, какие знает лишь тоталитарно одурманенное общество, до безумства обожающее оболванивших его властителей.

— Эй, как настроение? — залихватски прохрипел пузатый певец, расхаживая по сцене гусем, словно пританцовывая, в такт звучащей для него одного мелодии.

Толпа в ответ лишь еще сильнее завизжала, загудела как рой электрических пчел, и синхронно зачавкала, подобная гигантской вагине, алчущей немедленного совокупления:

— Еще! Еще! Еще!!!

— Тихо! — скомандовал хрипатый новоявленный кумир, подняв над людской массой ладонь. Толпа, нехотя замолкла, блестя глазами в предвкушении нового музыкального экстаза.

— Люди! — обратился к толпе бородатый певец, — Как вам живется без телевидения?

— Плохо, — пожаловалась толпа, помаргивая тысячью опечалившихся в момент глаз.

— А без водки?

— Очень плохо! Хуже некуда! — заревела площадь.

Бородач закивал, словно уверившись в своей давней догадке.

— Что же вам, без ток-шоу нормально не живется? Без рекламы? Без дешевого, глупого кино? Без сериалов этих бездарных?

— Да вы что! — закричала звонче всех тетка в первых рядах, — Что вы такое говорите!

Кино — это искусство! И сериалы тоже! Как же простому человеку-то? Ведь без телевидения все обескультурят!

— Точно! — поддержала тетку толпа. Защитница искусства завращала головой основательно деформированной многолетними ночевками с бигудями, и воодушевленная поддержкой продолжила, пытаясь ближе протиснуться к сцене:

— Для простого человека телевизор самый близкий друг и брат! Жизнь то ведь серая — работа да семья! В выходные стирка, уборка, детям обед… А отдых где? Одно только и было развлечение! Что водки не стало это ладно, алкоголиков бог наказал, но телевизор-то! Телевизор! А если у кого и семьи нет? Им вообще тоска…

Толпа одобрительно отозвалась волной реплик, которые еще более подкрепили в тетке инициативность и она, протиснувшись-таки к ограждению, обратилась прямо к бородатому певцу, чувствуя в нем человека властного, могущественного и удивительно чуткого.

— Вы то хоть надавили бы на них! — тетка махнула рукой куда-то в сторону скрывшегося с певицей Лавандышевой лимузина, — Вам они не откажут, прислушаются!

— Это почему?

— Да ведь вы же такое можете… — тут тетка растерялась, ища поддержки сограждан, — как только что… Вы же поете так… Божественно…

— Может-может! — подтвердила толпа, вслед за инициативной ораторшей ощущая исходящую от неизвестного гениального солиста дарованную богом власть над человеческими душами и умами, — Верните нам телевидение! — гудели граждане.

— Книги читайте. Езжайте по миру, сколько всего в жизни есть! — отозвался бородатый солист, но его, кажется, никто не услышал, — Как же вы не понимаете, что телевизор этот, ящик пустопорожний, из вас, вашу же жизнь высасывает. Вампир с картинками! На черта он вам сдался? — опешил скрытый под маской бородатого байкера-певца Василий, видя агрессивную пустоту в глазах толпы, — Там же показывают то, чего у вас никогда не было и не будет, так и просидите всю жизнь, таращась на чужое, выдуманное счастье! А ваша жизнь пройдет. Пройдет безвозвратно!

— Неправда! — закричала толпа, — Это и есть наша жизнь!

— Иллюзия это, а не жизнь!

— Нет! — негодовали граждане, будто забыв, что минуту назад, бородач родил в их душах неведанный доселе восторг. С каждым словом, произносимым против утерянного телесчастья, доверие к стоящему на сцене улетучивалось. Словно сама толпа, горя яростными, как факела арийских гитлерюнгендов глазами, сжигала окутавшую бородача энергетику.

— Не поймут они, — прогудел здоровяк с логотипами «SAMSUNG». Они как наркоманы, прочно подсели. Навечно…

— Люди! Телевидение — это зло! Вас каждый день дурят, внушают бессмысленные идеи, заставляют покупать ненужные вещи, работать ради их приобретения, копить годами деньги! И ради чего? Только ради того, что-бы соответствовать вымышленному, не существующему стандарту! — Василий, размахивая руками, плескал пиво себе под ноги, пытаясь найти в глазах людей понимание. Но видел только, как взгляды затуманивает, неприятие и возникающая как накипь из глубин души ненависть к человеку, пытающемуся убедить их в том, что самое доступное и любимое развлечение, с которым связанна вся жизнь, откуда почерпнуты все мысли, всего лишь пустой, обманный ящик.

— Даешь сериалы и ток-шоу! — загудела толпа, покачиваясь единой биомассой. Никто не слушал Василия. Не желал слушать. Можно было подумать, что это зомби, восставшие из могил и вышедшие в город, только целью их было не человеческое мясо, но сияющий телеэкран.

— Опомнитесь уроды! — не выдержал Василий и в бешенстве сорвал с себя красную кепку. Тут он вдруг, на глазах у скандирующей толпы, в один миг превратился сам в себя. Вслед за ним, свой обычный облик приняли и ангел с холодильником. Произошло это так молниеносно, что никто даже не понял в какой точно момент бородатый толстобрюхий байкер, стал молодым человеком с печальными, почти трагическими глазами. Толпа ахнула и отпрянула на шаг назад.

— Это же он! — раздался чей-то истошный вопль в толпе, — тот самый с передачи!

— Точно! Тот, что башню угробил! — поддержала толпа.

— И холодильник с ним! — завопила инициативная тетка, хватаясь за грудь, — Живой глядите-ка!

Будто в подтверждение теткиного крика, холодильник демонстративно прошелся по сцене. Он сиял в лучах солнца обтекаемым корпусом и смотрелся действительно как живой. Хотя по всем законам природы и логики, живым быть никак не мог.

— Голограмма! — крикнул очкарик-подросток, щурясь сквозь линзы на дефилирующий по сцене бытовой охладительный агрегат.

— Сам ты голограмма! — огрызнулся холодильник громовым басом, от чего очкарик испуганным ужом уполз в толпу.

Ангел, все такой же одухотворенный, с меланхоличным видом взирал на начинающийся процесс массового психоза. Люди признавшие в стоящем на сцене, двуличном исполнителе, того самого субъекта, по вине которого они были лишены телевидения, возмутились не на шутку. Кто-то грозил Василию кулаком, кто-то ругался страшными словами, брызжа пузырями слюны, а один придурковатого вида товарищ, в шортах с надписью «Гавайи», порывался даже перепрыгнуть ограждение, и громогласно обещал придушить всех троих, но все никак не решался это сделать, вероятно, имея от природы характер трусливый и склочный. Тем более было непонятно как он, глистоподобный задохлик, будет душить своими тростиночными ручонками холодильник.

Среди милиционеров, выполняющих роль сдерживающего толпу фактора, тоже нашлись те, кто видел злополучную передачу. А потому они сразу признали в стоящей на сцене компании, разрушителей наиважнейшего стратегического объекта родины. Несколько стражей порядка, стараясь быть незамеченными, начали обходить сцену сзади, подкрадываясь к, увлеченным дебатами с толпой, преступникам.

— Люди! — кричал в микрофон Василий, — Мы сделали вас свободными! Дали возможность самим жить свои собственные жизни. Освободили от гнета безмозглых, псевдомодных, псевдоумных, бездарных и тщеславных, идиотов ведущих, певцов и политиков, поселившихся в ваших умах подобно мозговым паразитам. Освободили от вынужденного просмотра лживой рекламы и примитивных телефильмов!..

— Ага!.. — кричала тетка травмированная бигудями, — А как же мы без рекламы узнаем что нам нужно покупать?

— Да не нужно вам ничего покупать! — возбужденно проповедовал Василий.

— Нужно! Нужно покупать! — ревела толпа, — Мы хотим покупать! Мы хотим сериалы! Хотим кино! Хотим знать, что сегодня модно! Мы хотим быть модными и крутыми!

— Вы заперлись в квартирах и сидите, таращась в экраны, переживая чужие эмоции и страхи, пережевывая чужие слова и мысли, а ваш мозг в это время спит! Вы зомби! Больные и жалкие никчемные овощи! Вы не живете, не думаете! Вы хотите только жрать, совокупляться и потреблять! Все равно что, лишь бы потреблять!

— Мы хотим жить! Жить как раньше! Нам так нравиться! — кричала тетка впереди громче и визгливей всех, — Нам скучно! Нам хочется праздника! Нам хочется ток-шоу! Фильмов про любовь!

— А в жизни вам любви не хочется? — распалялся Василий.

— Нет в жизни любви! — сокрушенно орала тетка, мотая крашенными кудрями.

— Да ведь вы и жизни не знаете! Сидите как роботы, у экранов открыв рты, а вас дерьмом накачивают! Безмозглые овцы! — опустошенно махнул рукой Василий. Он смотрел на бушующую толпу и не понимал, как эти люди не видят ничего дальше своего носа. Они были словно стадо примитивных животных. Лишенные привычного, дешевого развлечения, ставшие еще более жалкими от этой потери, они, мстительные и злые, теперь хотели уничтожить, стереть с лица земли того, кто был повинен в крахе телебашни. Кишащая толпа извергала проклятия и ругательства, силилась прорвать ограждение, но милиция, пытаясь не допустить самосуд, сдерживала массы, и те нехотя отступали, ругаясь еще ожесточеннее.

Ангел, неслышно подлетел к Василию, к глазам которого уже подступали слезы. Он легонько прикоснулся к нему, Склонил голову на плечо и прошептал:

— Они не поймут… Никогда не поймут тебя.

— Почему, — бессильно опустил голову молодой человек.

— Они ограничены. Но это не их вина.

— Но как же тогда… — начал Василий и в этот момент, сзади на него и ангела, трое ментов накинули брезентовый плакат с рекламой какого-то пива. Еще четверо набросились на холодильник и принялись жестоко избивать его резиновыми дубинками. Тут со стороны бушующей толпы подбежал омоновец в камуфляже и кинул на сцену моток веревки.

— Вяжите их! — заорал он, возбужденно пытаясь вскарабкаться на концертную конструкцию. Моментально заполнившие всю сцену милиционеры, схватили веревку. Суетливые и злые, имеющие значительное численное превосходство над противником они, не прекращая орудовать дубинками, принялись обматывать трепыхающийся брезент.

— В отделение их!

— И холодильник не забудьте! — подсказывала толпа.

Подъехал крашеный в цвет хаки ЗИЛ, и пойманных, под восторженные завывания разбушевавшейся публики, потащили к машине. Замотанных в брезент пленников и покореженный холодильник, закинули в машину. ЗИЛ тронулся и выхлопнув черное зловонное облако отработанного бензина, незамедлительно укатил, дребезжа и громыхая на всю округу, в неизвестном направлении.

 

БОГИ

В кабинете Верочки не обнаружилось и Загробулько, леденея от страшного предчувствия, помчался по коридору, сам не зная куда свернуть. Тут на пути прямо в руки майору вынырнул из кабинета патрульный Сидоров. Вифа Агнесович схватил его и затряс, словно поймал хулигана, писающего в лифте.

— Где она! — зашипел на патрульного майор.

— Кто? — ничуть не смутился Сидоров от такого обращения.

— Вера! Вера Степановна?!

— Вера Степановна допрашивает задержанных мной преступников, — с гордостью объявил Сидоров, — Тех самых, что башню уничтожили! — веско добавил он и посмотрел на Загробулько надменно.

— Признались? — опешил майор.

— Нет еще, — сконфузился сержант, — но признаются! Все улики на лицо. Крылья у них…

— Где она их допрашивает?

— В «обезьяннике». Где ж еще? Боязно их в кабинет запускать. Вдруг чего?

Загробулько все еще держа патрульного за воротник, открыл было рот, но ничего не произнес. Поняв, что Верочка вне опасности, он успокоился, отпустил Сидорова и, бережно разгладив тому мятую форму, натянуто улыбнулся.

— Да-да, все правильно, — согласился он, — В кабинете вдруг чего…

Оставив патрульного в коридоре, Вифа Агнесович торопливо направился в камеру предварительного задержания, прозванную в народе «обезьянником». Верочка, сидела напротив решетки, за письменным столом и что-то строчила, поджав губы, своей любимой шариковой ручкой, с символикой СССР. Загробулько, успокоившись, остановился и несколько секунд с отеческой нежностью смотрел на рыженькую практикантку. Впрочем, родительским взгляд майора назвать можно было с натяжкой. Не должны так смотреть папаши на своих чад. Майор подошел к камере и увидел трех задержанных, сидящих за решеткой на засаленной скамье. Вид преступников не внушил майору серьезных подозрений, но все-таки что-то его насторожило. Слишком уж спокойными они были. Слишком надменно и бесстрашно взирали они на майора. Словно не в камере сидели, а в парке культуры и отдыха, прохлаждались в тенистой аллее.

— Дают показания? — склонился майор над Верочкой, тут же ощутив тонкий ее аромат, от которого трехлитровая его голова закружилась.

— Шутят, — серьезно ответила девушка, не отрываясь от своих записей, — Сказки и небылицы рассказывают.

— Ясно, — Загробулько заметил лежащую на стуле возле Верочки синюю спортивную сумку и вопросительно уставился на нее. Рыжая практикантка, наконец-то оторвавшись от бумаг, поймала взгляд майора.

— Это их сумка, и знаете что в ней? — интригуя майора, блеснула глазами милиционерша.

— Знаю. Крылья.

— Вот именно! Думаю тут прямая связь с вашим делом.

Загробулько достал платок, промокнул вспотевший от удушливой духоты затылок и, развернувшись к камере, внимательно осмотрел задержанных. Самым подозрительным ему показался молодой человек, кавказкой национальности. Гордый словно орел, взирающий с вершины горы на мышь-полевку, он смотрел на милицейского работника и улыбался. Ассоциация с грозной птицей возникла у майора не случайно, что-то поразительно птичье было во внешности задержанного. И более всего это птичье выдавал его нос — огромный, кривой и с горбинкой, словно клюв. А черные глаза, холодные и решительные, победоносно взирали из-под сросшихся на переносице бровей, приподнятых, словно взмах соколиных крыльев.

— Фамилия? — обратился Вифа Агнесович к кавказцу.

Тот, улыбнувшись треугольно, вскинул горделиво свой клювообразный дыхательный орган и скрипуче произнес:

— Сейчас можешь называть меня Егор Исидович Фалкон.

— Национальность? — багровея пробасил Загробулько, терпение которого начало давать трещину. То управляющий строительным трестом ни в грош его не поставил и наорал как на мальчишку, то теперь этот «гость солнечного Кавказа» говорит с ним словно принц с прислугой.

— Скажем грек, — не задумываясь, ответил задержанный.

— Документы у них были? — повернулся Загробулько к Верочке.

— У этого были, — она взяла со стола паспорт и передала майору.

Документ опытному следователю сразу показался подозрительным. Судя по всему, это была искусная подделка. Шикарная, первоклассная подделка. Листая идентифицирующую личность книжечку, майор отметил высокий уровень, с коим была выполнена фальшивка. Но выдавало ее именно это небывалое качество. И новизна. Обычно гости столицы, а задержанный был именно из их числа (в прописке значился город Сочи), документы имеют потрепанные и затертые. Порой такие паспорта попадаются что, можно подумать будто их отрыли в обломках рухнувшего с неба авиалайнера. А этот, наоборот, был свеженький, чистенький, словно только что выданный. А выдан он был, судя по дате, пять лет назад, управлением внутренних дел города Сочи, и за этот срок, никак не смог бы сохраниться в таком идеальном состоянии. Разве что его хранили в сейфе, но бывает ли такое с паспортами? Да еще с паспортами столичных визитеров? Нет!

— Регистрация есть?

— Не имеется.

— Цель пребывания в Москве? — не отрываясь от документа, задал вопрос майор.

— Мы намеренны встретиться с нашим коллегой и решить некоторые проблемы, — туманно ответил Егор Фалкон.

— Что за проблемы?

— Об этом я, пожалуй, умолчу.

Загробулько подошел к сумке, расстегнул ее и извлек белоснежное, легкое как дуновение ветерка крыло. Держа в руках пернатую конечность, Вифе Агнесовичу вспомнился вдруг случай из детства, когда он нашел на дороге подбитую кем-то ворону. В тот раз иссиня черная птица с безвольно болтающейся головкой на потерявших упругость шейных позвонках, вызвала в юной душе жгучую тоску и искренние детские слезы. Он раскрывал вороньи крылья, поражаясь, как они красивы, гармоничны и естественны, и озадачивался вопросом; «Кто такое мог создать?». Натуральная природная красота и гармония — вот что поразило маленького Вифу. Но тогда, пернатые конечности мертвой птицы были совсем другими, нежели те, что сейчас рассматривал майор. Закоченевшие, они не только отличались цветом. В них не было энергии, жизни, а в этом белоснежном экземпляре, странным образом, она присутствовала. Словно существовало крыло само по себе. Словно не нужно ему было тело. Казалось, отпусти он его сейчас и оно не упадет на землю, а легко и красиво застынет в воздухе, повинуясь неведомому физическому закону. Как такое могло быть, майор не понимал. Может, это ему только казалось?

— Это что? — повернулся он к клетке с задержанными.

— Крыло, — ответил Фалкон.

— Я вижу что крыло. Чье крыло? И зачем?

— Мы уже сотруднице вашей пояснили, — включился в разговор совершенно лысый, как и сам Загробулько, тип в красном пиджаке, — Только она нам не верит.

Майор вопросительно, но совсем не строго, а с плохо скрываемой нежностью, взглянул на Верочку. Та взяла миниатюрными пальчиками листок, исписанный минуту назад, и зачитала:

«Крылья являются собственностью гражданина Нистратова Е. Н. и такой же неотъемлемой частью его организма как, например глаза, руки или орган размножения».

— Нистратов это который? — уточнил майор.

— Вон тот, — указала Верочка на притаившегося с края скамьи мужчину.

— Так-так, — улыбнулся Загробулько, — орган размножения значит…

— Именно! — тревожно подтвердил похожий на птицу арестант.

Загробулько недобро скосился на него.

— Телебашня ваших рук дело? — спросил прямо в лоб милиционер.

— Отчасти, — ничуть не пугаясь, признался лысый в пиджаке.

— И банк вы ограбили? И самолет угнали? — подозрительно прищурился майор.

— Банк? Нет не мы, — с сожалением ответил обладатель фальшивого паспорта, — И к самолету отношения никакого не имеем…

— Его кстати никто не угонял, — вставил веско лысый, — Самолет, если так можно выразиться, был спасен от катастрофы. Но это вовсе не мы. Зачем нам нарушать ход событий? Самолет должен был разбиться, пассажиры погибнуть, а телебашня как стояла, так и должна была стоять.

— Значит, должен был разбиться, но не разбился… — пробубнил майор, посматривая на арестантов хмуро. Тот, которого объявили хозяином крыльев, был самым напуганным. Он сидел вжавшись в стену и походил на не выспавшегося студента не знающего урок. Арестант словно прятался от проникновенного взгляда майора.

— Значит крылья ваши? — обратился Загробулько к непосредственно к нему.

Тот с минуту сидел молча, рассеяно глядя в пространство, потом внезапно, будто вспомнив что-то очень важное, откашлялся, утвердительно кивнул, но ничего при этом не произнес.

— И вы что же, — усмехнулся майор, чувствуя что нашел клиента которого надо «жать», — летать умеете?

Нистратов боязливо покосился на своего лысого товарища. Лысый сделал ему какой-то едва заметный знак и слегка подтолкнул плечом. Снова откашлявшись, задержанный обладатель крыльев кивнул, опять ни слова не произнеся.

— Немой что ли?

— Вовсе нет. Но молчанием он выражает протест, в связи с необоснованным задержанием, — заступился за товарища птиценосый, — И не обязан отвечать на ваши вопросы!

— Выходит, это ваша троица была в тот раз на передаче? Этот, значит, ангела изображал, — Загробулько вытянул короткий пальчик в сторону Нистратова, — летал по студии, на крыльях. Так? А кто же тогда из вас выступал в роли холодильника?

— Повторяю, это были не мы, — спокойно ответил лысый.

— Значит ваши сообщники?

— Нет. Я бы не назвал их нашими сообщниками.

— Но ведь ангел то был? — Загробулько сам удивлялся вылетающим из его рта вопросам, — Это сотни людей могут подтвердить.

— Несомненно, ангел был, — согласился лишенный волос арестант, — но это другой ангел.

— Другой? А вы значит тоже ангел? — перевел майор взгляд на совершенно бледного Нистратова. Вид у того был странный. Казалось, он случайно попал в компанию умалишенных обсуждающих захват власти в галактике.

— Я не уверен… — начал было, задержанный владелец пернатых приспособлений, но его прервал лысый в пиджаке, явно старший из троицы.

— Он ангел, но в прошлом. Сейчас такой же как вы обыкновенный смертный. Почти такой же…

Тут Загробулько увидел, что Верочка тщательно записывает бредоподобный допрос, посматривая на дискутирующих блестящими глазками, в которых он уловил искры детского восторга. Она была словно маленькая девочка увидевшая перед собой оживших сказочных персонажей.

— Вера Степановна, — стараясь придать официальности голосу, нахмурился Загробулько, — не стоит…

— Мне не трудно, — отмахнулась она. Получилось у нее это так непосредственно — сексапильно, что Загробулько с минуту стоял словно контуженый у зеркала, вспоминая кто он такой и зачем, собственно, здесь находиться.

— Тогда, может, вы знаете того ангела? Или его сообщников? — продолжил Загробулько вновь повернувшись к задержанным.

— Возможно, — подтвердил лысый главарь.

— И кто же они? — заинтересовался майор, прищурившись.

— А вы их арестовать намерены?

— Именно!

— Тогда я вам не скажу, — заключил плененный милицией обладатель красного пиджака.

Майор молча уставился на допрашиваемого и получил в ответ взгляд властный и насмешливый. Но теперь майор чувствовал, что наконец-то у него в руках оказались те, кто напрямую связан с невероятными событиями последних дней. И это его несказанно воодушевляло. Эти трое совершенно точно знали что-то. Майор положил крыло обратно в сумку и увидел, как нечто поблескивает на ее дне. Он вытащил предмет, завернутый в упаковочную бумагу. Один край отогнулся, и была видна черная гладкая поверхность, отражающая падающий в окно свет.

— А это что? — задал вопрос Вифа Агнесович, взвешивая в руке прямоугольный предмет. Весом тот был ни как не меньше трех килограмм. А может и того больше.

— Кирпич сознания. Пожалуйста, будьте с ним аккуратнее Вифлеем Агнесович, — ответил Егор Фалкон.

— Кирпич со… — но тут Загробулько понял, что задержанный гость из Сочи, назвал его по имени, — …эээ вы откуда… вы как сказали?

— Вас ведь Вифлеем зовут?

— Да, — опешил майор.

— Хорошее имя, — похвалил арестант, кивнув носом-клювом.

Майор непонимающе взглянул на Верочку, но та удивленно закачала головой, отрицая свое участие в информировании преступного элемента.

— Я не говорила…

— Выше имя на доске почета написано, а рядом фотография в рамке, — улыбнувшись, объяснил задержанный, — а вы что же подумали? Что я мысли ваши читаю?

Майор не нашелся что ответить, а только судорожно припомнил, висит ли, в самом деле его фотопортрет в коридоре на доске где помещают отличившихся по служебной линии. И вспомнил, что действительно висит. Должен висеть. Фотографироваться Вифа Агнесович не любил и рассматривать свои фотографии тоже, а потому вероятно, старался из памяти сей факт стереть, как вызывающий в душе тоску и саморазочарование.

— Кирпич сознания говорите, — продолжил майор, манипулируя увесистым предметом, — и зачем он?

— Понимаете, человеческое сознание сложнейший механизм. Можно сказать это целый мир, вселенная, не ограниченная ничем. Это конечно в изначальном своем состоянии. Только представьте себе, какое количество людей живет в мире? И каждый — вселенная! Может быть больше чем вселенная. Все эти вселенные очень разные, уникальные и не похожие, населенные образами утопическими и абсурдными, не объяснимыми ни для кого кроме самого того человека в чьем сознании они существуют. Представляете?

— Эээ… представляю, — озадачился милиционер, косясь на сослуживицу, тоже вероятно силящуюся представить себе картину рисуемую задержанным кавказцем.

— Так вот. Как вы думаете, что нужно сделать, что бы люди, столь изначально не похожие друг на друга, могли сосуществовать? — прищурился Фалкон.

— Что?

— Не знаете?

— Нет, не знаю, — согласился милицейский работник.

— А ответ прост. Нужно ограничить сознание. Усреднить образы и привести их к чему-то одному. Сделать так, что бы они стали всеобще понятны. Адекватны для каждого. Для большинства. Проще говоря, из миллионов миров нужно скомпоновать один мир, в котором каждому жилось бы более-менее комфортно. Согласитесь трудная задачка?

— Вы к чему ведете? Вы мне свои догадки об устройстве мира сейчас высказываете?

— Это уважаемый Вифлеем Агнесович не мои догадки, это истина. Так устроен этот мир.

— Хорошо. Предположим что это так, — согласился Вифлеем, присаживаясь за стол, — Предположим, вы серьезно это говорите. Но вы так и не сказали, зачем этот кирпич? И почему «кирпич сознания»?

— Так ведь он же и объясняет, — перебил майора лысый главарь, — Нужно из множества, невероятного множества миров, создать один! Приемлемый всеми. Для этого существует некая стена, называемая «Стеной сознания», которая ограничивает вселенные, проецируемые каждым человеком, объединяя некоторые ключевые образы и комбинируя из них, тот мир в рамках которого ВЫ, — лысый сверкнул глазами, — живете!

— МЫ? Живем? — ухмыльнулся майор, заговорщицки посмотрев на практикантку Верочку, — а ВЫ, — тоже акцентировал майор, — надо полагать, в рамках иного мира проживаете?

— Основное время своего существования мы проживаем, как вы изволили выразиться, в раках мира, будем говорить, высшего, или — божественного, как хотите…

— Так вы боги? — обрадовался чему-то майор, дебиловато хохотнув, — А я то думаю, кого мы задержали? — он снова повернулся к очаровательной коллеге и подмигнул. Но Верочка, была серьезна и ответила майору взглядом ледяным, словно он только что сказал омерзительную пошлость. Загробулько сконфузился и незамедлительно начал краснеть.

— Для вас — людей, конечно, боги, — согласился лысый, — А то, что вы держите в руках, есть строительный материал. Кирпич сознания. Из этих кирпичей и построена ограничительная стена. Стена сознания! Кирпичей этих ровно столько, сколько человек населяют в данный момент землю. И этот, как вы, наверное, догадываетесь, находится сейчас не там, где должен был бы находиться.

— То есть? — нахмурился Загробулько, — что-то я не пойму, где он должен находиться?

— В стене ограничивающей сознание, — ответила рыжая милиционерша, посмотрев на майора с превосходством отличницы над двоечником-прогульщиком.

— Совершенно верно Верочка, — похвалил ее арестант.

— Бред! — запротестовал майор, понимая, что ему попросту пудрят мозги, — Все это байки для детишек! И что же вы думаете, я вам поверю? Поверю и сейчас же отпущу?

— Да мы и сами в состоянии себя отпустить, — улыбнулся Фалкон, — просто у нас тут встреча. Очень важная.

— Ага, — кивнул майор. И повернувшись к Верочке, деловито произнес, — думаю надо медэкспертизу провести, на наличие в крови у этих андерсенов наркотических веществ.

— Не успеете, товарищ майор, — ответил за Верочку кавказец, — Через десять минут мы ваше заведение покинем.

На эти слова Загробулько демонически рассмеялся, но как-то уж слишком натянуто, чересчур театрально. И получилось это у него совершенно нелепо. Даже юная практикантка, с сожалением отметила про себя, что актер из майора никудышный.

— Наркоманы! — заключил Вифа Агнесович, придав голосу провидческий тон.

— Товарищ майор, — Вера решительно встала, — а вдруг они говорят правду?

— Наркоманы и преступники! — констатировал майор, глазами призывая Верочку верить ему. Тут за решеткой, тот что по паспорту именовался Егором Фалконом, встал со скамьи и тревожно закружил по камере. При этом он вертел головой, коротко и прерывисто, от чего стал похож на птицу просто невероятно. Казалось это и не человек вовсе, а в самом деле пернатый представитель фауны, неведомым образом вселившийся в тело зазевавшегося рассеянного гражданина. Вифлеем зачарованно смотрел за движениями арестанта, в который раз подтверждая для себя, подмеченную когда то давно мысль, что каждый человек похож на какое-либо животное. Кто на осла, кто на мартышку, а кто и на лисичку, как Верочка например. Тут он нежно посмотрел на милиционершу, и его осенило вдруг, что и фамилия у рыжей практикантки — Лисичкина. Это показалось ему открытием невероятным, таким что об этом тут же захотелось рассказать всем. Но он, сдержавшись, этого не сделал. Тут же он зачем-то подумал, что сам себе напоминает носорога. Странного неповоротливого носорога с трехлитровой формой черепа. Однако сравнительно-антропоморфные размышления майора прервал голос арестанта.

— Ты его чувствуешь? — поинтересовался лысый у своего похожего на птицу товарища.

— Да. Уже совсем близко, — кивнул тот.

— Кто? ИниПи? — встревожился хозяин крыльев.

— Да.

Тут Фалкон замер и насторожился, словно услышал, как где-то вдали громыхнула, никому пока еще не слышимая канонада. Словно имея уникальный слух, он один уже улавливал за сотни километров, взрывы безжалостных снарядов рвущих человеческую плоть. Словно слышал как стрекотали пулеметы, вонзая в человеческие тела звенящие горячие пули, и лицо его стало хищным и страшным как предвестие долгой, кровавой и бессмысленной в своей жестокости войны.

 

ЖЕЛУДИ

После крушения телебашни, Эллада Вознесенская запила. Запила сильно. Основательно так. По-русски. Как пьют люди, разуверившиеся в справедливости жизни, потерявшие смысл бытия и хронические алкоголики. Сразу после того последнего, трагического эфира Эллада, добравшись до своей семикомнатной квартиры на Тверской, первым делом побежала мыться в ванную. Она долго и тщательно терлась сиреневой шершавой мочалкой, пытаясь избавиться от запаха фекалий, который казалось, пропитал ее всю. Однако и после душа она ощущала, что запах все еще остался, будто прилипший к коже навечно.

В тот день, выход из телецентра выглядел жутко и походил на разлившуюся у подступов к фонтанирующему вулкану, лаву. Только вместо огнедышащей массы, улицы были затоплены пузырящимися зловонными экскрементами, плавающими в чудовищной слизкой каше. Добраться до дома и не изляпаться в отвратной жиже было просто невозможно и Эллада, жалобно скуля и плача, но не в силах более терпеть вонь, ежась от омерзения, похлюпала таки по прохладной бурлящей реке, к своему «Мерседесу».

Будь Вознесенская чуть поумней, она бы не стала открывать дверь в салон, а добралась бы до ближайшей незатопленной улицы и поймала бы такси, но логические процессы проистекали в ее голове так же вяло, как происходит замена отопительных труб в осенне-зимний период. Потому она естественно еще умудрилась загубить дорогостоящий автомобиль. Ехала Эллада домой, не замечая ни светофоров, ни знаков, ни пешеходов имея добавочным грузом бултыхающиеся в салоне позеленелые какашки и трясину цвета стухшего персикового пюре. А про запах… Про запах и говорить нечего… Таких омерзительных слов и в природе то нет.

Отмывшись Эллада прошла в гостиную, открыла бар и все еще ощущая запах дерьма, пробивающегося сквозь ромашковый шампунь, налила себе полный стакан «Henesy». С этого и начался запой…

Эллада ехала в электричке. Одета она была жутко, как какая-нибудь рыночная торгашка, а то и того хуже, может как простая, недалекая тетка, работающая в каком-нибудь сельпо. И со стороны, похоже, ничем не отличалась от других женщин в вагоне. Пассажирки поглядывали на Вознесенскую надменно и даже с вызовом и, казалось, совсем не узнавали в ней телезвезду известную на всю страну. Таких обыденных теток она сотни раз наблюдала среди гостей студии на съемках своей телепрограммы. Неухоженные, размалеванные дешевой китайской косметикой, толстые и вульгарные — они всегда вызывали у Эллады чувство превосходства и уверенность что все в жизни она сделала правильно. А они соответственно — нет.

— Чего вылупилась дура! — огрызнулась Вознесенская на сидящую напротив бабу в клеенчатом «а-ля натюрель» пиджаке и розовых лосинах, которая с любопытством ее рассматривала.

Та, не ответив, склонилась к уху едущего рядом с ней небритого мужика и прошептала что-то, смешливо косясь на Элладу. А мужик, посмотрев на теледиву, вдруг громогласно расхохотался, показывая на нее скрюченным, желтым от никотина, пальцем. Этот жест, к ужасу Вознесенской, привлек внимание решительно всех других пассажиров электрички.

Все они, зашевелились на своих местах, словно жители термитника развороченного палкой. Вагон загудел и в сторону Эллады, со всех сторон на выгнутых шеях повернулись головы и увидев ее, словно по команде, эти жуткие головы захохотали. От такого зрелища звезде стало совсем не по себе. Так, стыдно стало. Так неловко, словно ее дооперационную фотографию, где она выглядела такой, каковой ее произвели на свет родители, показали в вечерних новостях. Эллада вскочила и побежала в тамбур, но тут навстречу ей, Вынырнул из прохода маленький ребенок, толи девочка толи мальчик (совершенно было не ясно). Дитя посмотрело на телеведущую снизу вверх, глазами бездомной собаки и протянуло какой-то сверток.

— Покушай, — жалостливо пропищал ребенок.

Вознесенская, приняла подношение, даже не поблагодарив, и приблизив к глазам рассмотрела. Это был пакетик, в каких обычно продаются семечки или орешки, только вместо, зерен подсолнуха, фисташек или арахиса на упаковке была нарисована танцующая на двух задних конечностях залихватская свинья с гармошкой и надпись: «Желуди соленые к Пиву». Электричка дернулась, остановившись, Эллада, выронив пакет, отпихнула сердобольное дитя и с криком выскочила на улицу.

Она побежала по платформе, так словно сзади нее рвались бомбы. Когда вокзал остался позади, Вознесенская встала, запыхавшись, и осмотрелась, пытаясь сообразить где она. Но место ей было совершенно незнакомо. С одной стороны улицы примостилась чахлая церквушка, с полуразвалившимися луковицами куполов, с другой сияющее великолепием казино «Алмаз». Здание помпезно горело чудесными огнями и на крыше его, лукаво подмигивал неоновым глазом карточный Джокер. Эллада, не раздумывая, двинулась к казино. У входа стояла охрана — два широкоплечих, дюжих молодца в костюмах. Они хмуро поглядывали на прохожих и о чем-то приговаривались при помощи раций. Когда Вознесенская поднялась по, выстеленным ковровой дорожкой ступеням и попыталась пройти внутрь, один из широкоплечих стражей, бесцеремонно отпихнул популярную ведущую, словно она была какой-то бомжихой.

— Ты что! — заорала она, чуть не упав, — Холоп-ничтожество!

— Свиньям без намордника не положено, — категорически заявил охранник и передал по рации напарнику (хоть и стоял тот от него в двух шагах), — Эту шваль не пускать! Прием?

— Вас понял, прием! — отозвался второй.

— Кто здесь шваль?! Да я сейчас один звонок!!!.. Да вы у меня дворниками всю жизнь!!!..

Нервно, кипя от негодования, Вознесенская принялась рыться в карманах, которых оказалось у нее бесчисленное множество, но вместо сотового, в каждом находила она горсти желудей. Эллада ожесточенно выбрасывала их, но дубовые плоды, как в сказке о волшебном горшочке, вновь появлялись в карманах из ниоткуда.

— Дайте позвоню! — она попыталась выхватить из рук охранника рацию, но тот ловко увернулся от ее выпада, и предал, скрежеща помехами, второму:

— Вот сука! Прием?

— Ну! — подтвердил напарник, хохотнув в рацию, и несильно пнул ногой телеведущую. Тут самообладание покинуло Вознесенскую и она заплакала, совсем по-детски.

— Пуст-ииии-теее ме-ня… — разревелась она, — ну… по-жа-ааа-луй-ст аааа!

Ну пустите-ееее!

— А зачем? — издевательски поинтересовался тот, что ее пнул.

— Я звезда-а а а!!! — залилась Эллада, — Меня по телевизору показывают!!! Я модная-яяааа!

— По какому такому телевизору? Не знаем никакого телевизора. И тебя не знаем. Пошла вон от сюда!

— Гуляй мимо! Прием? — поддержал напарник по рации.

— Пустите-е-еее! — не унималась отверженная ведущая и тут, вдруг, взгляд ее упал на зеркальную гладь входной двери. Эллада увидела себя. И как только она осознала, что сальная свинская физиономия, с розовыми румянами на круглых щечках, это она сама и есть, сон сразу закончился. Проснувшись, Эллада открыла глаза и тут же все вспомнила.

Она пила с вечера четверга. Пила одна, и пила много, а потом вдруг превратилась в свинью. Обнаружила это Вознесенская совершенно случайно.

К ней зашел по-соседски знаменитый клипмейкер Забарышников, прославившийся рекламными видеороликами одного известного банка. Фишка роликов была в том, что банк рекламировали очень известные персонажи; звезды кино и эстрады, политики, московский бомонд и все те, чьи лица часто мелькали в телепередачах и прессе освещающей светскую московскую жизнь. Так пожелал заказчик.

Однако, Забарышников, будучи от природы человеком хитрым и пронырливым, придумал кое-что более оригинальное. Он находил на улице людей, очень похожих на известных и всеми любимых актеров, певцов и политиков. Гримировал их для большего сходства и науськивал читать в камеру текст, восхваляющий деятельность банка. Естественно платил он им жалкие копейки, а с рекламодателя драл втридорога, апеллируя привлечением звезд. Разницу, и при том не малую, хитроумный клипмейкер клал себе в карман. Потом, конечно, обман был раскрыт и даже имел место крупный скандал, но все обошлось, так как банк к моменту судебного разбирательства — лопнул, а многие из сфальсифицированных звезд и политических фигур безвозвратно потеряли рейтинг и интерес народных масс, к своим жалким персонам. Скандал замяли, и на этом все кончилось.

Федор Забарышников озабоченный отсутствием картинки в своей новой гигантской плазменной панели, стоящей примерно столько же, сколько хватило бы какой-нибудь многодетной семье на безбедное существование в течение лет десяти, решил узнать у соседки телеведущей, в чем собственно дело.

— «Уж она то должна знать», — думал клипмейкер протягивая руку к звонку. Пьяная Вознесенская, в фривольном халатике, открыла дверь, улыбнулась знаменитому соседу, но по реакции его, поняла что-то то с ней не так. Клипмейкер побледнел, перекрестился и с криком, — «Господи помилуй!», — сбежал не оглядываясь, так быстро словно черта увидел воплоти.

Тогда Эллада, пошатываясь спьяну, подошла к зеркалу и разглядела в нем свою опухшую физиономию. Сначала Вознесенской показалось что ее просто перекосило от чрезмерного поглощения водки («Henesy», к тому моменту кончился и Эллада продолжала накачивать себя сорокоградусной беленькой), но присмотревшись, телезвезда обнаружила на месте своего, искусно сконструированного и весьма дорогостоящего носика, свиной пятачок. Пьяно шатнувшись, Эллада сощурила оплывшие глазки и спросила свое отражение:

— Что за свинские шуточки?

Но ей, понятное дело никто не ответил. Тут теледива, вдруг осознав, что свинья в зеркале — это она сама, и что вовсе она сейчас не спит, моментально протрезвела. Схватив хрустальную пепельницу, Эллада разбила зеркало, будто надеясь что, сей поступок вернет ей прежнюю красоту. Но, разведав лицо рукой поняла, что этого не случилось. Она помчалась к другому зеркалу, но и оно показало ее всю то же неприятное свиномордство.

Вознесенская побила в квартире все зеркала, но пятачок все равно не исчез, а только начал чесаться и требовать водки. Именно требовать. Эллада прямо-таки физически ощущала как подрагивающий, влажный и скользкий новый ее нос, посылает в мозг импульсы желания продолжать и продолжать пить. И Эллада не сопротивлялась, тем более что с каждой новой рюмкой, ей становилось все лучше, все легче и комфортнее. Ей даже пятачок начал казаться весьма симпатичным и очень подходящим к похмельной опухлости лица. Напиваясь, Эллада самозабвенно ползала по квартире на карачках, звонила знакомым и разноинтонируя хрюкала в трубку. Ей казалось это очень забавным. Он подолгу смеялась и набирала телефонные номера снова и снова, вызывая у себя еще большие приступы веселья. Потом она кратковременно засыпала, немного приходя в себя, но по пробуждении, все начинала сначала. Пила и безобразничала с телефоном.

Встав с ковра, на котором она не испытывая дискомфорта спала, Эллада первым делом пошла к бару и выкушала сто грамм водки «Юрий Долгорукий». В организме разлилось приятное тепло, телезвезда блаженно хрюкнула, отметив про себя с некоторым сожалением, что запасы алкоголя неминуемо заканчиваются и надо бы их пополнить. Налила еще одну рюмку и в этот момент в дверь позвонили. Наученная опытом общения с соседом Забарышниковым, и уже привыкшая к своему новому облику, Эллада смастерила себе из ажурного платочка, некое подобие вуали. Смотрелась она в ней как какая-нибудь японка во время эпидемии птичьего гриппа. Вознесенская, игриво полюбовалась своим отражением в уцелевшем от погрома косметическом зеркальце, махнула водки, приподняв платок, и пошла открывать.

На пороге стояла заплаканная, с побитым глазом и потекшей тушью, подруга телезвезды, тоже звезда, только эстрадная, Катерина Лавандышева.

— Катька! — прохрюкала Вознесенская, — Здарова, ты от куда?

— Меня Фарух избил! — хныкнула певица.

— Свинья! — определила Вознесенская твердо.

— А ты чего? Болеешь? — Лавандышева только сейчас заметила что Эллада, предстала перед ней в платке, — Или у тебя кто есть? — полушепотом добавила она, пытаясь заглянуть через плечо телезвезды, — может я не вовремя? — лукаво подмигнула она, подозревая что застала подругу во время эротической игры с любовником.

— Нету, — брезгливо хрюкнула Вознесенская.

— Ты как-то странно разговариваешь? Простыла?

— Ага, — ответила ведущая, барахля носовыми пазухами, — заходи…

Лавандышева прошла. Не разуваясь, она продефилировала в гостиную, тут же увидев, что все вокруг заставлено бутылками из-под алкогольных напитков, немытой посудой, окурками и прочими непотребностями сопровождающими запой.

— Водку будешь? — поинтересовалась у подруги Вознесенская, возникнув в комнате.

— Ты что! Ты больная? — удивилась певица.

— А что?

— Не знаешь что ли?

— Чего?

— Что водку пить нельзя?

— Это почему еще? — деловито поинтересовалась Эллада. И словно в доказательство, что водку пить не только не нельзя, а наоборот можно, прошла к бару, налила себе полный фужер, предназначенный скорее для шампанского, и приподняв платок, влила в себя новую порцию.

— Элка, ты что! — задрожала подруга округлив глаза до размеров бильярдных шаров, — ты знаешь что с теми к то водку пьет происходит? Сама же журналистка, газет что ли не читала?

— Не-а!..

— Помнишь моего политика?

— Это который? Тот, что из «Партии разногласия»?

— Нет, — отмахнулась Катерина, — другой, из административного корпуса.

— А-ааа, — вспомнила Вознесенская, — Он еще у меня на передаче был, рассказывал о… — но о чем рассказывал политик, Эллада не вспомнила. У нее снова зачесался пятачок, требуя добавки, и она потянулась за новой порцией, — как его звали то?

— Валерий Дмитриевич Гомнюк.

— Ну и что он?

— Мы с ним в субботу встречались у меня дома. Все как полагается — цветы, закуска…

Эллада под тканью платка порозовела, подрагивая свиным носиком в предвкушении повествования интимного характера.

— Ну и Валерка, как обычно, выпил слегка, — продолжала Лавандышева, затуманив взор, словно снова погружаясь в события того дня, — я как раз в это время с Фарухом по телефону разговаривала, а когда повернулась… — тут в глазах певицы застыл испуг и она, сделав долгую трагическую паузу, выдохнула, — он превратился!

— В кого? — визгливо вскрикнула Эллада, уронив только что налитый бокал.

— В свинью!

— Как и он? — глаза тележурналистки подозрительно заметались.

— Не только он, все кто водку пьет превращаются…

— А ты чего же? Ты чего не превращаешься? — злобно прохрипела Вознесенская.

— А я не пью! — гордо заявила звезда эстрады.

— Врешь!

— Нет, не вру. Что я дура что ли пить? Что бы в свинью превратиться? — брезгливо заявила Лавандышева, не подозревая, что обидела подругу смертельно.

— Да ты же беспробудно жрешь! Не просыхая! — закричала взбешенная Эллада, колебля дыханием платок.

— Когда это было, я теперь себя в форме держу…

На самом деле Лавандышева, перестала потреблять именно в тот самый момент, когда ее любовник Гомнюк обернулся хряком. Не желая следовать его примеру, Катерина в панике вылила весь имеющийся дома алкоголь в раковину, словно какую-то отраву.

— А это ты видела? — демонически изрекла Вознесенская и сорвала с лица ажурный платочек, предъявив подруге блестящий, покрытый испаренной пятачок.

Лавандышева испуганно вскрикнула и попятилась, неловко спотыкаясь о разбросанные по ковру бутылки. Злобная, уродливая гримаса подруги, заставила ее сердце сжаться до размеров невызревшей сливы. В голове тревожной мембраной запульсировал страх.

— Что, нравиться? — истерически хрюкнув, поинтересовалась перевоплощенная телезвезда.

С зажатой в руке початой бутылкой, она наступала на певицу и в глазах ее блестел сумасшедший огонек. Вид ее был ужасен. Так, наверное, мог бы выглядеть маньяк — потрошитель приближаясь к своей жертве. Отступающая Катерина, задела журнальный столик, с которого, звеня, посыпалась грязная посуда, спотыкнулась и неуклюже подвернув ногу, упала на пол. Вознесенская в этот момент, словно хищник, воинственно взвизгнула и набросилась на подругу, вцепившись той в волосы. Завязалась борьба. Лавандышева, напуганная до смерти, извивалась глистой, пытаясь укусить атакующую стерву, но та не давалась. Злобно хрюкая, обдавая певицу невозможно зловонным перегаром, Эллада пыхтела, жилистая и жесткая, словно пружина, вжимая подругу в ковер. В ней, как будто проснулись неведомые силы, и в какой-то момент она сломила сопротивление певицы, зажала той нос и вставила в распахнувшийся за глотком воздуха рот, горлышко бутылки. Водка стремительно потекла внутрь Лавандышевой и та рефлекторно проглотила, поперхнувшись. Сипя от ужаса Катерина таращилась на дрожащее свинское рыло подруги, и ощущала как водка, пройдя по пищеводу растекается теплым воском в желудке.

— Сука, — прохрипела звездная певица.

— Сама ты сука! — победоносно ослабила хватку Эллада, — сука и свинья!

 

В ДОМИКЕ

— Иван Афанасьевич, к вам посетители, — прозудел в селекторе голос секретарши Зины, — Пускать?

— Кто такие? — насторожился начальник.

— Первый раз вижу. Говорят по поводу переговоров на самом высоком уровне.

— Переговоров? — на минуту начальник замолчал, — Пусть пройдут.

Посетители: молодой человек и морщинистый старик, двинулись к двери начальника треста. За ними, ранее незамеченный секретаршей, появившийся словно из ниоткуда, величественно шествовал огромный пятнистый пес.

— С собакой нельзя! — закричала Зиночка испугавшись, невесть от куда взявшегося, зверя. Четвероногий посетитель остановился и замер, глядя огромными глазами на девушку.

— Уберите животное, — пискляво приказала служительница офиса. Но никто ее не послушал. Совершенно по-человечьи, собака встала на задние лапы и подошла к секретарше, покачивая хвостом. Зина ошалело отпрянула, врезавшись в стену, с которой шумно упал календарь. Пес же, став ростом метра под три, остановился у парапета конторки, протянул лапу и завладел кофейной чашкой секретарши.

— Фу! Фу, нельзя! — вскрикнула Зина, выпучив глаза.

Однако пятнистый зверь, игнорируя запрет, саркастически ухмыльнулся, и как ни в чем не бывало, изящно отхлебнул дымящийся напиток, не по-собачьи вытянув нижнюю губу. Видно кофе ему понравился, потому что он, раскрыв чудовищно огромную пасть, отправил в нее саму чашку, и похрустев стеклом, спокойно проглотил. Зина упала без чувств, а троица отправилась в кабинет гендиректора.

— Добрый день! — поздоровался старик, первым войдя в кабинет. За ним следом вошел красивый молодой человек с пятнистой собакой.

Иван Афанасьевич Берг, подозрительно осмотрел гостей и изумился крайне, увидев здоровенную псину.

— Это что? — брови его приподнялись, а папахоподобная шевелюра, казалось, съехала на затылок.

— Вы о чем? — хитро прищурился старик.

— Собака ваша? — громыхнул Берг тревожно.

— Он с нами, — согласился молодой человек, погладив пса.

— Вам здесь что, балаган? — брызнул директор треста, из под густых усов, — Вы в своем уме? В кабинет с животными?

— То есть вы хотите сказать, что в кабинет животным нельзя? Однако сами сидите в кабинете? Следовательно — животным не являетесь? — поинтересовался старик, задумчиво осматривая обескураженного начальника, — Тогда кто же вы? Какое существо?

— Убирайтесь! — гаркнул Иван Афанасьевич страшно, словно врезавшийся в айсберг танкер. Это, однако, ничуть не испугало посетителей, а возможно даже раззадорило. Пес, снова, как и в приемной, встал на задние лапы, коснувшись кончиками ушей навесного потолка, и гавкнул. Гавкнул так, что от мощнейшей звуковой волны, начальнику стало нехорошо, а в ушах загудело, словно рядом взорвался фугас. Берг побледнел и вжался в кресло.

— Вы не ответили на вопрос, — напомнил старик.

— Я я я, — начал заикаясь Берг, — Я — человек, — пропищал он, — Я директор треста!

— Верно, вы человек — один из видов многообразной фауны планеты. В сущности такое же животное, как и любое другое существо, движущееся по нити событий от рождения к смерти, правда, наделенное уникальным сознанием. И то, что вы директор тоже верно. Поэтому, собственно, мы к вам и пришли. Нам нужен ваш офис.

— Мой офис? Зачем? — Иван Афанасьевич с ужасом косился на собаку, которая без приглашения уселась на стул возле стены и заложила по-ковбойски лапу.

— Мы планируем вести здесь переговоры.

— Но это мой офис, — задрожал Берг. Он пытался внутренне себя успокоить, повторяя словно молитву: — «Она дрессированная, дрессированная, что тут такого?». Однако тревога только нарастала в душе, — Этот офис мой, — повторил он вслух, но уже как-то менее уверенно. Ивану Афанасьевичу вдруг стало очень страшно. Он был уверен, что сейчас должно произойти что-то чудовищное. Возможно даже убийство.

— Это почему вы так решили? — вопрос задал пес. Голос его, низкий и бархатистый, был вовсе не страшным и не зловещим, однако Иван Афанасьевич почему-то напугался до смерти.

— «Я рехнулся» — решил он, и от осознания этого ему стало еще хуже. Директору треста захотелось заплакать, захотелось что бы кто-нибудь его немедленно пожалел. Его черные усы, словно в момент отсырев, беспомощно повисли, зрачки расширились и нижняя губа непроизвольно задрожала, — «А может это сон? — с надеждой подумал он, — Надо немедленно проснуться!» — решив это Берг суетливо осмотрелся, увидел на столе графин с водой, схватил его и, зажмурившись, выплеснул себе в лицо.

— Вам жарко? — поинтересовался пес.

— Мне? — спросил директор, не открывая глаз, — А кто здесь? Кто это спрашивает?

— Меня зовут Берг, — представился пес.

— А-аа, — закивал директор, никак не желая разжмуриваться, — И вы Берг?

— Совершенно верно. Мы с вами тезки.

— Понятно, — олигофренически улыбнулся директор, — И вам нужен мой офис?

— Вы поразительно догадливы! — похвалил пятнистый посетитель.

В голове начальника треста вдруг, словно что-то взорвалось.

— Берите! — вдруг самоотреченно вскрикнул он и вскочил из-за стола, непременно задев его огромным животом. Однако и сейчас глаз он не открыл, а только еще для пущей надежности заслонил их ладошками, как ребенок. Аккуратно, вдоль стеллажей, Берг попятился к двери.

— Вы что же? Так прямо и уйдете?

— Я в домике! — осветил директор, хихикнув, — Я в домике, а вас никого нет!

— Интересная версия, — задумался тезка гендиректора.

Дошаркав до двери, обладатель папахи остановился и замер, словно ныряльщик перед прыжком с трамплина, а после резко одернув руки, открыл глаза. Он увидел, что пес теперь сидит в его кресле и, дымя его же недокуренной сигарой, деловито просматривает бумаги, а двое его сопровождающих с родительским умилением смотрят на своего говорящего питомца. Да еще к тому же он вдруг заметил, что у старика, из-под плаща торчит самый натуральный хвост.

— Я в домике! — произнес Берг твердо, будто хотел убедить в этом и себя и весь окружающий мир.

Пес, оторвался от бумаг, нахмурился, словно вспоминая что-то, и голосом не терпящим возражений произнес:

— Идите! Идите гражданин! И что бы я вас здесь больше не видел!

Берг вышел из своего кабинета и осоловелый, на негнущихся ногах пошел к выходу. В этот момент слева из-за конторки высунулась очнувшаяся секретарша Зина.

— Иван Афанасьевич, — позвала она, видя начальника шагающего точно как луноход по неровной поверхности ночного светила, — Что с вами?

— Тсссс! — Берг испуганно оглянулся в сторону кабинета, — Я в домике!

— Где? — не поняла Зиночка.

— Никого нет, — пояснил начальник, глядя тревожно, куда-то мимо подчиненной, — А я — в домике.

— Иван Афанасьевич…

— И вас Зина нет. Вы мне приснились!..

С этими словами, директор треста вышел из дверей офиса и, рассекая пространство огромным животом, направился вперед не глядя, и не понимая куда идет. Москва, жаркая, ослепительная, гудящая машинами и людьми, расступалась перед ним словно прислуга перед великим императором. Люди с пугливым интересом смотрели на странного толстяка — пешехода, бороздящего тротуар, с перекошенным лицом идиота случайно нашедшего миллион долларов. Иван Афанасьевич шествовал нелогично меняя траекторию, щетинил на прохожих усы и грозно гавкал на кошек, голосом похожим на обрушившийся с высоты жестяной карниз. Свернув на переулок Электрический, он остановил девочку в сиреневой майке и протертых джинсах, которая выгуливала своего пса, породы шарпей.

Директор треста «Латунь» встал перед собакой, явно измученной жарой, а от того высунувшей длинный алый язык и умоляюще спросил:

— Вы тоже Берг?

В ответ собака предупредительно пролаяла. Иван Афанасьевич, состроив гримасу крайнего удивления, задал второй вопрос:

— Но позвольте, а кто же тогда я?

Собака, зарычала и, натянув поводок, напряглась.

— Ах вот оно что? — изумился директор треста, — Ну это у вас не пройдет, — он выпрямился и погрозил шарпею пальцем, — Я в домике!

Тут собака изловчилась и подпрыгнув схватила Берга за рукав. Он закричал страшно и дернувшись всей своей массой, лишился рукава полностью. Далее он планировал с одной обнаженной рукой, всем ее активно демонстрируя.

— Видите? — хватал он зазевавшихся пешеходов, не успевших отбежать на безопасное расстояние, — Видите, что делают? Это же надо? А где спрашивается трактор? Где гипсокартон? А? — и заглядывал подозрительно в глаза.

Спустя час его задержали сотрудники правоохранительных органов, при попытке написать на кремлевской стене, подобранной где-то зеленой краской, лозунг: «БЕРГ — ЭТО Я!!!». При задержании он на все вопросы настойчиво отвечал, что никого нет, а сам он находится в домике. Сумасшедшего директора треста, незамедлительно доставили в психиатрическую клинику имени Кащенко.

 

ЗАТОЧКА

— Выходи, — скомандовал розовощекий милиционер раскрыв двери «Козлика».

Мамедов, озираясь раненым шакалом, выпрыгнул из машины и сплюнул на асфальт, кровавый комок. Правый бок, обработанный ментовскими резиновыми орудиями, нестерпимо горел, посылая импульсы боли прямиком в центральную нервную систему. Задержавшие Мамедова сотрудники смотрели на свою жертву с надменным превосходством, явно намереваясь продолжить экзекуцию в отделении.

— За что меня? — взмолился Богдан, изобразив на лице горе такое, словно его родимый кишлак смела снежная лавина, — Я за женщину заступился. Вы бы лучше ту собаку забрали…

— Шевели костылями! — пихнул Богдана розовощекий сержант и тот обреченно двинулся ко входу в отделение. Перед задержанным раскрыли дверь и он, шагнув в полумрак милицейской обители, очутился возле окошка дежурного.

— В обезьянник этого красавца, — отрекомендовал доставивший драчуна защитник правопорядка.

— Где взяли? — поинтересовался дежурный, разглядывая Богдана, как диковинного зверька в зоопарке.

— Избил одного, возле телецентра.

— Пьяный?

— Да нет вроде, — розовощекий сержант Сухарьков нагнулся к окошку, — где ты за последние дни пьяных видел? Все давно с поросячьими мордами по клиникам сидят.

— Да, — вздохнул дежурный, ощущая мучительную ностальгию по алкогольному опьянению. Раньше практически ни один день не проходил у него в абсолютной трезвости, а теперь… — Там сейчас Трилитр вместе с Верой Степановной, допрашивают задержанных по делу башни, — предупредил он направившегося в обезьянник коллегу.

— А мне то что, — равнодушно отозвался тот, подталкивая дубинкой Мамедова.

Они прошли по коридору, небрежно окрашенному краской неопределенного цвета, местами облупившейся, с темными подозрительными крапинками.

— «На кровь похоже» — подумал Богдан холодея. Стены отделения вызвали в нем неприятные воспоминания тюремного существования. На душе стало тоскливо и жутко. Мамедов предчувствуя побои шел на ватных ногах, словно взятый в плен контуженный фриц. В конце коридора они завернули влево и Богдан увидел ряд камер, стоящий напротив них стол, за которым сидела симпатичная рыжеволосая милиционерша, и расхаживающего возле нее милицейского майора. Совершенно лысый, с черепом напоминающим перевернутую трехлитровую банку, майор что-то негромко говорил, а девушка смотрела на него с тоской. Услышав посторонние звуки, трехлитровоголовый повернулся к вошедшим и вопросительно кивнул. Мамедова бросило в жар.

— За драку, — отрапортовал розовощекий сержант, подталкивая Богдана к столу.

— А вот и он! — услышал обрадованный голос Богдан. Он донесся из камеры, напротив которой стоял лишенный волос милицейский майор. Голос с легким кавказским акцентом принадлежал молодому, человеку, который выступил из глубины камеры и уставился на Мамедова любопытными глазами. Черты его были совершенно птичьими. Мамедов попытался припомнить, видел ли он когда-нибудь этого носатого кавказца и совершенно точно вспомнил, что не видел никогда.

— Это ИниПи? — подошел к решетке другой уголовник. Лысый, в красном пиджаке, какие носили бандиты в конце девяностых, он выглядел словно архаический экспонат музея истории развития преступности в России. Богдану он показался, похожим на одного зэка из тверской тюрьмы, по кличке Жгут. Его так прозвали за любовь к удушению своих жертв, любым попадавшимся под руку предметом. Но у Жгута, в отличии от этого, на лысой голове имелась оригинальная татуировка в виде пятиконечной кремлевской звезды, и штихкод под ней с надписью «Сделано в СССР». Это, конечно, был не Жгут. Тем более посажен, душитель, был пожизненно, и следовательно здесь находиться никак не мог. Зато трехлитровоголовый майор, растерянно посматривающий то на Мамедова, то на арестантов за решеткой, был тот самый. Его Богдан узнал моментально.

Это он засадил Богдана пять лет назад, и сейчас казалось даже не помнил его. Но Богдан помнил. Он сразу внутренне обрадовался, что так быстро нашел своего врага. Хищно улыбнувшись, представил он, как раскроит ненавистный череп, топором или еще чем. От таких мечтаний даже бок перестал болеть, а в душе вновь воспрянул подавленный дубинками дух.

— Вы его знаете? — встревожился майор, глядя на задержанного. Он его действительно не узнал. Еще бы, помнить каждого негодяя, пойманного за всю свою милицейскую карьеру. Так кроме этих мерзких уголовных рож, ничего другого и не запомнишь. Хотя что-то в чертах драчуна, показалось Вифе Агнесовичу знакомым.

— Это как раз наш компаньон, — спокойно ответил горец, умиленно разглядывая Богдана.

Недавно освобожденному, взгляд этот не понравился и он, скривившись злобно, прохрипел:

— Я тебя, урода, первый раз вижу! Отвянь шаболда!

Тут к решетке подскочил третий, сидевший до этого в углу, и тревожно всмотрелся в лицо Мамедова. В глазах его сквозило то трепетное чувство, с которым старушка мать, вглядывается в изменившееся до неузнаваемости лицо сына, вернувшегося с долгой, кровавой войны.

— Это он?

— Он, — закивал похожий на птицу.

— Чего уставились? — ощетинился Мамедов, чувствуя неприятный подвох. Сейчас еще, чего доброго, припишут его к этой компании — подумал он, а на них, может «мокруха» висит, — Не знаю я вас!

— Диковатый у него видок, — хихикнул кавказец и вдруг, не прилагая видимых усилий, раздвинул железные прутья решетки, словно те не из металла были, а из мягкой глины. Следивший за происходящим майор, от неожиданности и удивления попятился к окну, схватив предварительно стул, в качестве орудия самообороны. Молоденькая милиционерша испуганно вскрикнула и, зажав рот ладошкой, следила за происходящим широко раскрытыми глазами, не вставая с места.

Горец покинул камеру и подошел к Богдану, который и сам опешил, не зная что делать.

— Ну здравствуй Форгезо!

Мамедов нервно моргнул.

— Я Богдан!

— Конечно Богдан, — заулыбался кавказец, кивая клювообразным носом, — Богдан Мамедов, вор — рецидивист, в детстве упал с высоты третьего этажа, получив серьезную черепно-мозговую травму, в результате чего страдает провалами памяти и ночными кошмарами.

Мамедов, совершенно ничего не понимая, заморгал часто-часто, отыскивая в памяти всезнающего разгибателя решетки. Но нет, не нашел.

— Мамедов? — вдруг насторожился майор у окна, подозрительно присматриваясь, — А не тот ли Богдан Мамедов, который в две тысячи первом… — но он не договорил. Задержанный за драку повернулся к нему и налитыми ненавистью глазами, словно призрак прошлого, пробуравил Вифлеема Агнесовича насквозь. У майора от этого взгляда по позвоночнику прошел неприятный холодок, и в душе появилось жуткое предчувствие.

— Я тебя суку на всю жизнь запомнил! Ты мне жизнь, падла, сломал, а теперь еле вспоминаешь? — прошипел Богдан.

— Да не может он быть ИниПи! — вскрикнул тревожно третий тип за решеткой, растерянно наблюдавший сцену из камеры.

— Тем не менее — это он! — парировал горец.

— Он, — подтвердил лысый анахронический бандит.

— Я вас троих не знаю, — не поворачиваясь, ответил Богдан, прожигая взглядом майора, — А вот к тебе, ментяра, у меня давнишний счет!..

С этими словами Мамедов молниеносно выдернул из кармана заточку и метнул ее в Загробулько. Ни розовощекий доставивший Богдана в отделение Сухарьков, ни Верочка, испуганная и растерянная, ни даже птицеподобный Гор, не успели остановить его. Самодельная заточка с увесистой рукояткой и жалом острым как акулий резец, вонзилась в грудь майора с тупым упругим звуком. Загробулько словно во сне медленно опустил глаза, увидел торчащий из груди металлический штырь, выронил стул и, осев на подоконник, начал неловко соскальзывать на пол.

— Не-ееет! — закричала рыжая практикантка.

— Вера? — тихо выдохнул майор, — Верочка, что же это… как же?..

— Вот тебе мразь! — ликуя вскрикнул Богдан и тут же получил по голове мощнейший удар. Это опомнившийся сержант запоздало обезвредил преступника. Ударил розовощекий мент от всей души, с чувством и знанием дела, но было уже слишком поздно. Загробулько умирал. На рубашке разрасталось блестящее кровавое пятно, похожее на диковинную бабочку. Майор бледнел, с каждой секундой теряя жизненные силы, глаза его тускнели и смотрели стеклянно куда-то в неизведанное пространство.

 

ПЛАКОМ

ЗИЛ цвета хаки с задержанными особоопасными преступниками, поехал не в отделение, куда собственно говоря, изначально намеревался отправиться, а подчиняясь приказу секретного генерала Жиркова Е. Б. обладающего чрезвычайными полномочиями, покатился в подмосковный город Королев. Покатился он туда вовсе не из-за прихоти секретного генерала или еще по какому недоразумению. Дело в том, что в окрестностях этого самого Королева, а еще точнее под ним, располагался космической секретности и наистратегической важности и значимости подземный бункер-полигон «Плаком», предназначенный для спасения первых государственных лиц от возможного ядерного удара. Всех остальных граждан России, вероятно не нуждающихся в спасении в случае атомной войны, в известность о существовании бункера-полигона никогда не ставили.

Правительство, сам президент, министр обороны и представители как внешней, так и внутренней разведки, на тайном совещании, прошедшем ночью, спустя почти трое суток с момента крушения телебашни, пришли к весьма трагическому и неприятному заключению. На родину совершено нападение. Нападение наглое и жестокое, не имеющее аналогов в мировой практике, а от того еще более коварное, зверское и чудовищное. Кто, какая страна или террористическая группа осмелилась посягнуть на великую державу, было решительно непонятно. Никто официально никаких требований не предъявлял, войны не объявлял и ультиматумов не ставил, и вообще казалось все лидеры мировых автономий, наблюдая творящиеся в России кошмары, сами находятся в полном недоумении и растерянности, занимая позицию выжидательную, нейтральную.

Конечно же, связав детали событий произошедших в стране за последние дни, включая исчезновение самолета, мутацию пьющих граждан, трансформацию телебашни и безобразия в культурной сфере, были выявлены три отчетливых персонажа, так или иначе связанных со всеми катаклизмами. Некий гражданин в красной кепочке (явный лидер среди трех), имитирующий божественное создание бледный юноша с крыльями и скрытым техническим приспособлением позволяющим осуществлять полеты, что ввело многих в глубочайшее заблуждение породив массу слухов религиозной направленности, и загримированный под холодильник толстяк. Тут же было принято решение троицу изловить, задержать, и изолировать. Но встал вопрос: где содержать столь опасных преступников? Ведь очевидные факты говорили о том, что троица эта не простая, обладающая возможностями исключительными, возможно даже фантастическими. А посему выбор пал на бункер-полигон «Плаком».

Бункер-полигон «Плаком», строительство которого началось еще в сорок седьмом году при генералиссимусе Иосифе, а законченно было совсем недавно, являл собой сооружение титаническое, аналогов в мире не имеющее. Двадцати тысяча километровый комплекс, базирующийся на глубине полутора километров под землей, изначально имел целью стать абсолютно автономным, универсальным средством защиты и обороны, а при необходимости и нападения, в условиях космических воин. Цельнометаллический корпус бункера, представлял из себя огромный бронированный шар, способный спокойно существовать в космическом вакууме и содержать на борту более трехсот тысяч человек.

Эти люди, в основном техники и солдаты занимались обслуживанием титанического полигона и были вынуждены находиться внутри него постоянно. Попросту говоря — жить в нем. Назван бункер-полигон, был так же масштабно. Плаком — это сокращенно — «Планета Коммунизма», коей он и должен был бы стать, случись на Земле катастрофа способная ее землю-матушку разрушить окончательно, до полного исчезновения. Вся промышленность, все специалисты и ученые Советского Союза, затем СНГ, а в дальнейшем и России, сами зачастую того не подозревая, ежедневно трудились именно над созданием бункера-полигона, чем во многом и объяснялось столь упадническое экономическое положение страны на протяжении многих лет, не считая, конечно же, глупости и воровства чиновников. И, хотя сам коммунистический строй в стране, споткнувшись о несовершенство своей идеи — пал, полигон переименовывать не стали. Так он и остался Планетой Коммунизма. Плакомом. Правда некоторыми инициативными деятелями предлагались и другие, более современные интерпретации его сокращенного названия, например — Планета Коммерческая, или Планета Комфорта. В любом случае внимание на этом не заострялось.

Сейчас, когда атомные разборки двух ядерных держав отошли на второй план, «Плаком» выполнял роль самого громадного в мире научного института. Сотни ученых и специалистов трудились в специализированных лабораториях бункера над всеми, какие только можно себе представить, вопросами и задачами, возникающими по ходу движения в будущее человечества и технического прогресса вкупе с ним. Так же, правда, полигон исполнял функцию уникального развлекательного комплекса.

Высокопоставленные слуги народа частенько проводили в недрах бункера-полигона свой досуг. Здесь было все. Сауны, коктейль-бары, два кинотеатра, отель «Пять северных звезд» — самый, к слову сказать, шикарный в мире экземпляр гостиничного совершенства. Казино и рестораны, бассейны и живая оранжерея — аналог садов Семирамиды, были предоставлены пользованию всем, кто имел к полигону доступ. Но доступ имели не многие. Только слуги. Слуги народа…

ЗИЛ с задержанными на концертной площадке оборотнями, остановился у загородной дороги, возле богом забытого милицейского поста. Маленькое потрепанное нервной российской погодой строение из желтого кирпича, сейчас казалось крохотной комнатушкой в коммуналке, куда совершил торжественный визит президент. Два десятка дорогих машин с тонированными стеклами и номерами такими что ни один сотрудник ГИБДД даже скоситься на них не посмеет, окружили жалкий пост, выдавив из себя полсотни спецназовцев вперемешку с людьми в черных костюмах. Среди внезапно подъехавших, были военные чины в блестящих козырьками фуражках и брюках с лампасами. Были и врачи и другие специалисты — взрывотехники, эксперты по компьютерным технологиям, агенты внутренней разведки, главы секретных ведомств и сверхсекретные сотрудники о существовании которых не догадывались даже многие из властьпридержащих.

Инспектор Семен Бляхин, всю жизнь трудящийся на этом посту, красными перепуганными глазками взирал как из грузовика, под внимательные, напряженные взгляды спецназовцев с автоматами, извлекли гудящий покореженный холодильник, а за ним брезентовый сверток перетянутый бечевкой. В свертке кто-то слабо шевелился.

— К лифту их! — скомандовал худощавый длинный человек в военной форме, вылезший из громоздкого правительственного «Джиппа». Это был генерал Жирков. Спецназовцы, здоровенные парни с лицами скрытыми черными масками, подхватили пленников и потащили куда-то в лес.

— «Это что же такое?» — перепугался инспектор Бляхин. Тут он увидел, что худощавый военный смотрит прямо на него. И не просто смотрит, но и манит пальцем. Семен строевым аллюром выпорхнул на улицу и, чеканя шаг, направился к отдавшему приказ.

— Как звать? — сухо произнес секретный генерал безопасности Еремей Багдасарович Жирков.

— Семен! — отрапортовал милиционер, — Семен Бляхин!

— Так вот, Бляхин, — сурово сказал генерал, — Здесь проводиться секретная правительственная операция по обезвреживанию террористической группы. Никому и никогда! Я доступен?

Бляхин изобразил мимически глубокое осознание вопроса, так что стало понятно — генерал доступен.

— Никому! И ни-ког-да! — напомнил Жирков.

Но любопытство Семена взяло верх и он, чувствуя в генерале все-таки родственного человека, одной так сказать структуры, сам поражаясь своей наглости, спросил:

— А чего же в их в лес то? Могли бы и здесь.

Но ответа не получил. Только взгляд полный угрозы и обещания капитальных неприятностей.

— Продолжать нести службу Бляхин!

— Есть! — козырнул Семен и тут же вырезал из памяти все, что видел за последние полчаса.

Тем временем спецназовцы с задержанными на руках, окруженные страховочной группой агентов спецслужб, сплошь обряженных в черные дорогие костюмы, углубились в лес. Оставшиеся специалисты, тихо посовещавшись не долго думая, расселись по машинам и укатили в сторону Москвы. Тем временем группа с задержанными продвигалась в чащу. Конвоиры преступной троицы остановились только когда подошли к воротам бетонного забора, в глубине леса, на которых красовалась затертая дождями и выжженная солнцем гнутая с левого верхнего края табличка:

Дачный поселок «Бобрихово»

Открылись ворота и группу встретил прищуренный, бородатый дед. В кирзовых сапогах, латаных штанах и рубахе навыпуск он выглядел совершенно как любая другая спившаяся деревенщина. Однако дюжие хлопцы, все до одного почтительно поздоровались с бородатым стражем врат и прошли внутрь.

Дачный поселок состоял всего из трех обветшалых дач, построенных должно быть еще во времена татаро-монгольского нашествия и маленькой сторожки, видом своим напоминающей вот-вот готовый рухнуть изъеденный термитами, прогнивший деревенский сортир. Но все это было лишь внешней маскировочной бутафорией. Как впрочем и сам дед-охранник. Конечно же, никакого дачного поселка «Бобрихово» в действительности не существовало. Никакой исстрадавшийся по лесному уединению горожанин не сумел бы арендовать здесь дачку на месяц-другой ни за какие деньги. Это был запасной, контрольно пропускной пункт в бункер-полигон «Плаком». А дед… Дед вообще был личностью легендарной. Комдив Заболотский лично курирующий проект «Бункер-Плаком» с семьдесят четвертого года.

Тут становиться понятным удивление постового Бляхина, впервые наблюдавшего массовый приезд сильных мира сего к его непримечательному милицейскому обиталищу.

Все визиты в бунекр-полигон, всегда, по написанному еще в советские годы уставу, совершались строго из Кремля по сверхсекретной и сверхскоростной подземной железнодорожной ветке. Но тут был случай чрезвычайный. Не везти же столь опасных преступников в само сердце родины, что бы от туда доставить в полигон? Вот и сгодился запасной вход. Пользовались им крайне редко. За всю историю существования бункера всего два раза. Первый в 1966 году, когда в горах Алтая была обнаружена разбившаяся летающая тарелка. Ее останки, а так же и останки двухметрового инопланетянина транспортировали для дальнейших изысканий в бункер и второй раз в 97-м, когда пьяный президент Хмельцин отменив все официальные встречи на неделю, остановил кортеж по дороге и не желая терять время доезжая до кремля, настоял на входе в бункер из леса. Отказать ему тогда не могли.

Процессия с холодильником и замотанными в рекламный баннер Василием с ангелом, двинулась к деревянному домику одному из трех, а именно к тому, что стоял посередине.

— Сволочи… — постанывал чудесный холодовоспроизводящий прибор. Но его никто не слушал. Пленников втащили в дом. Разместили на металлической панели посредине помещения и она, почти беззвучно, покатилась вниз. В глубину земли. В бункер-полигон «Плаком».

 

ЭЛИТА

Насильственно проглоченная водка, за несколько минут, сотворила из симпатичного лица певицы, малоприятное свинячье рыльце. Эллада, довольная проделанной работой сидела в кресле и курила, пуская из дырочек своего пяточка, словно диковинный дракон, аккуратные парные колечки. При этом Вознесенская прихлебывала из горла водку и слегка похрюкивала, наслаждаясь напитком.

— Мне то налей! — потребовала Лавандышева. С приобретением новой внешности в сознании ее будто что-то изменилось. Появилась какая-то шальная легкость и уверенность в себе. Странным образом улетучилась ненависть к подруге, заставившей ее выпить. Теперь вся эта ситуация казалась ей скорее смешной нежели страшной, как несколько минут назад. Вознесенская, подняла с пола фужер, дунула в него для дезинфекции и накатила подруге полный.

— Держи!

Катерина приняла горячительное, обдавшее носовые пазухи приятным щекочущим ароматом и с удовольствием выпила. Водка на нее подействовала как смена нового качественного масла на автомобиль. Певица встала с пола, прошлась по комнате, осматриваясь, будто очутилась в гостях впервые и поинтересовалась:

— Чего делать будем?

— За водкой надо идти! — уверенно заявила Вознесенская.

— А потом?

— Пить, — удивилась телезвезда, — что еще с ней делать?

— Знаешь что подруга, — Катерина лукаво подмигнула, — у меня есть грандиозный план!

— Ну?

— Мы будем пополнять наши ряды!

— Зачем это?

— Что бы все стали как мы с тобой, — Лавандышева достала из сумочки косметичку и раскрыв ее, придирчиво уставилась на свое отражение, — Пойми, все же вокруг нормальные, они над нами ржать будут. А мы звезды с тобой! Элита! Как нам дальше в обществе быть? Деньги чем зарабатывать? А вот если все такими станут, — она игриво хрюкнула, разглядывая себя в зеркальце с разных углов, — то мы для них так и останемся кумирами!

— Да! Точно! — возликовала Вознесенская, вскочив с кресла и на радостях полностью осушила бутыль, — А ты не такая дура, как я думала.

— Чево? — насупилась Лавандышева, оторвавшись от самосозерцания.

— Ладно, проехали. Тогда пошли, чего медлить? Накупим водки и всех кого встретим будем поить!

— Не-е, нельзя, — остановила певица подругу, — всех кто превратился, милиция отлавливает и свозит в спецклинику. Там из них тушенку делают или еще чего…

— Да ты что? — испугалась Эллада.

— Сама в газете читала. Если мы с тобой в таком виде покажемся, нас тут же загребут!..

— А мы всех перехитрим! — с этими словами Эллада спешно повязала на голову свой ажурный платочек, прикрыв им половину лица, и кокетливо состроила, заплывшие от многодневного пьянства, глазки.

— Да ведь так по улице никто не ходит, сразу раскусят.

— Ходят, — твердо заявила телеведущая, — Медсестры так ходят!

— Ну а мы то с тобой что медсестры? — спазматически захрюкала Лавандышева.

— Чего ржешь? Дура!

Вознесенская направилась к шкафу и, покопавшись в нем, извлекла недвузначный наряд. На вешалку нанизана была белоснежная форма медицинской работницы, предназначенная вовсе не для работы в лечебном заведении, но для постельных утех. Лавандышева, всегда подозревавшая подругу в страсти к изощренным секс-играм, склизко улыбнулась и порозовела.

— Правда у меня он один, — оповестила Эллада, невольно вспоминая свою практику по освоению интимного ремесла, давшего такой большой карьерный взлет, но тебя можно нарядить в это… — вслед за костюмом медсестры из шкафа появился кожаный комбинезон со множеством металлических заклепок и шнурков.

— Это что?

— Женщина-кошка! — гордо заявила Лавандышева, — Елознер очень меня в нем любил.

— Этот старый хрен? Ну ты даешь, — похвалила подруга, — и его значит окучивала?

— Ага, — кивнула телезвезда, — аналитик — сифилитик. Он в своих загранкомандировках такую экзотику порой подхватывал, что не знала прям как лечить. Денег угрохала вагон! У него еще кличка была — «Коллекционер». Слышала?

— Слышала. Только я думала, это потому что он коллекционирует матрешек. У него их говорят дома несколько тысяч, — отозвалась Катерина, придирчиво рассматривая кожаный костюм.

— Ага, матрешек… Мандавошек!

Обе перевоплощенные хрюшки визгливо прыснули.

— Мне великоват будет, — заявила наконец подруга телезвезды протягивая порно-костюм обратно хозяйке.

На это Вознесенская отреагировала злобным сопением и взглядом, от которого у Лавандышевой похолодели кончики пальцев.

— Хотя нет, — тут же поправилась певица, быстро переоценив размер, — в самый раз! Мы же с тобой как сестрички, — улыбнулась она примирительно.

— Одевайся.

Через двадцать с небольшим минут, из подъезда элитного дома на улице Тверской, вышли две замаскированные светские львицы, видом своим ничем не отличаясь от работниц интимных эскорт — услуг. Вознесенская — в образе медсестры, с сексапильной марлевой повязкой на лице, в почти прозрачном белом халатике, таком коротком, что розоватые половинки ягодиц слегка подернутые целлюлитом, задорно выглядывали из под него и доступны были для обозрения каждому.

И Лавандышева, обряженная в черный кожаный комбинезон, эффектно подчеркивающий притягательные формы певицы. Безобразное лицо Катерины пряталось за кожаной шапочкой-маской. Маска полностью скрывала новообретенный певицин нос и видны окружающим были только ее бесстыжие глаза и ярко накрашенные пухлые губы.

Первой шла медсестра Эллада, на плече у которой покачивалась белая кокетливая сумочка с красным крестом, а внутри нее булькала последняя литровая бутылка водки.

— Вот шалавы, совсем стыд потеряли! — заявила старушка у подъезда, сидящая в компании еще двух пенсионерок. Сами старушки жили в соседнем доме, вовсе не элитном и не таком благоустроенном, но сидели всегда непременно у этого. Почему? Потому что сидя возле подъезда привилегированного строения всегда можно было встретить какую-нибудь знаменитость, проживающую здесь или спешащую к кому-то в гости и обсудить ее, полив с ног до головы грязью. Для старушек занятие это было сродни работе творческой, доставляющей огромное душевное удовлетворение, но не приносящей ни копейки. Как, например, написание картин для какого-нибудь неизвестного художника.

— Небось от Шмульгина идут, — предположила вторая старушка, злобно глядя на молодых стройных девиц, цокающих по асфальту непомерно длинными каблуками.

— Всю ночь кувыркался, поди? Композитор — кобелище! — подтвердила третья, мечтательно закатив глаза, к композиторским окнам, выходящим во двор.

— Тьфу мерзость! — поставила резюме первая пенсионерка.

Подруги остановились напротив сплетниц и Вознесенская, шатнувшись, развернулась к ним.

— Чего пялишься? — пьяно выговорила Эллада. Она услышала последнюю фразу, обращенную в их адрес, и это ее задело, — Чего не нравиться старая кляча? Сидят тут, кошелки…

Старушка, нисколько не страшась молодой потаскушки, нагло уставилась на нее уперев руки в бока.

— Уу-у блядища! Иди, иди, пошевеливайся! — огрызнулась старушка. Она совершенно не узнала в столь развратном обличии известную телеведущую, чьи передачи любила всей душой и смотрела регулярно.

Эллада вдруг, будучи уже сильно пьяной, обиделась страшно на это народное непризнание и воинственно прихрюкнув, заявила:

— Да ты хоть знаешь кто я? Я звезда!

Старушка матершинно ответила в рифму, кто она по ее мнению.

— Что? — опешила Вознесенская.

— Пойдем, пойдем, — потянула подругу певица, — что ты с чернью всякой общаешься?

Однако оскорбленная знаменитость, отступать не собиралась.

— Ну-ка повтори? — потребовала она.

И старушка, с особенным удовольствием, повторила.

— Ах ты сука старая! Птеродактиль в платье! — завопила Вознесенская и решительно двинулась к скамейке. Пенсионерки, вероятно предчувствуя, что дело может дойти до рукоприкладства, проворно вскочили и, сдав неприятелю оккупированную скамеечную территорию, заверещали на весь двор;

— Это что ж делается! Граждане смотрите скорее! Вот до чего сучки-проститутки дошли, на пожилых людей кидаются! Звоните в милицию, щас их быстро определят!..

Эллада остановилась, в растерянности глядя по сторонам. Старушечьи вопли и впрямь привлекли внимание праздно сидящих во дворе жильцов, которые живо повернулись в сторону замаскировавшихся звезд. Это было крайне не желательно. Привлекать к себе столько внимания в планы коварных свинооборотней не входило. Эллада, погрозив крохотным кулачком старушке-матершинице, взирающей на нее как на какую-то тлю, бессильно отступила, хрипя проклятья.

Подруги быстро покинули двор, под завывания победоносных пенсионерских голосов, и насмешливые взгляды разомлевшей от жары публики. Затаившись в тени арки, Вознесенская хлебнула водки и немного успокоилась.

— Ну я этой мымре еще покажу! — пригрозила она.

— Да будет тебе, — успокоила подруга, — Кто она и кто ты!

— И то верно, — горделиво согласилась Вознесенская. Она еще раз хлебнула живительной влаги, — Если кто спросит, мы тут недалеко в кино снимаемся, а сейчас в кафе идем, перерыв у нас. Поняла? — наставила подругу она.

— Ага, — кивнула певица, и тоже приложилась к бутылке. В кожаном комбинезоне ей было очень жарко, а от того она пыхтела, издавая новым своим носом булькающие, неприятные звуки.

— Значит план такой, — тихо скомандовала Эллада, — сейчас первую прохожую хватаем и напаиваем. Посмотрим, что будет.

— Ага, — кивнула Лавандышева, истекая потом.

И они затихли, ожидая первую жертву.

Именно в этот самый момент Наталья Андреевна Нистратова, взволнованная, с тревожным рассеянным взглядом, шла по Тверской улице мимо дома № 16. Она проходила как раз возле арки, где притаились коварные знаменитости. Взволнованна она была потому, что днем встретила возле подъезда своего дома, алкоголического соседа Семеныча, который принес страшную весть. Оказывается, вечно пьянствующий старик видел, как сегодня ее мужа Елисея в компании двух подозрительных типов задержала милиция.

— Один явный уголовник, а второй араб какой-то или грузин! — заявил он, сально косясь на разрез юбки Натальи Андреевны, — А может и террорист чеченский! — выдвинул версию алкаш.

Супруга Нистратова ни за что бы не поверила спившемуся старику, если бы тот как всегда был подшофе, и нес вечную свою ахинею про родовую принадлежность к графу Суворову, праправнуком которого он, якобы, является, или про тайный заговор правительства направленный на уничтожение генофонда нации. Но Семеныч был трезв. Трезв уже три дня! Удивительным образом с выпивкой он завязал, что казалось совсем уж невероятным событием, похлеще чем происшествие с телебашней.

— А вы никак трезвый? — изумленно осведомилась Нистратова.

— Я теперь Наталья Андреевна не пью! Алкоголь — это яд! Сознательность во мне проявилась, — сказал он, намазывая непослушные волоски на блестящий череп, и хотя в голосе обнаруживалась некоторая твердость в глазах его, между тем, сквозила тоска. Завязал Семеныч, как и многие другие, страшась кошмарного перевоплощения.

— А где же вы Елисея видели? — перебила взволнованная супруга, пытаясь отстраниться от завязавшего соседа подальше. Он, обретя новый статус гражданина непьющего, теперь видимо пытался сообразить себе новый имидж, в связи с чем, надел относительно приличный пиджак и надушился одеколоном. Только все равно одеколон этот источал подозрительный приторно-перегарный аромат.

— Дык, возле магазина, — ответил Семеныч.

— Какого магазина?

— Ну этого, — почесал макушку завязавший, — где блинная…

— Бог ты мой!

И Наталья Андреевна, не смотря на то, что надо было в поликлинику на работу, помчалась, сопровождаемая плотоядными мутными глазками соседа, вызволять супруга из плена милиции. А ведь дел на работе было не мало. Толпы родителей с детьми тянулись по коридорам лечебного учреждения, настойчиво штурмуя кабинеты врачей. Из-за происходящих в стране событий множество детишек, уже пристращенных к каждодневному просмотру телевизора и вдруг лишенных излюбленной забавы, впали в депрессию. Кто-то наоборот истерил, требуя от родителей вернуть все как было. Но что они могли вернуть? Понятное дело ничего. Видеомагнитофоны не работали, компьютеры висли и мультиков с ужастиками не показывали. Детишки рыдали и не давали родным нормально отдыхать после рабочего дня. Наталье Андреевне, к примеру, стал известен один случай дикого шантажа: мальчик десяти лет заперся в ванной и пригрозил повесить на бельевой веревке кошку, если ему немедленно не включат любимый сериал с грудастой бразильянкой Лючией Мендес в главной роли. Родителям пришлось выбивать дверь. Кошка к счастью была спасена, а террорист выпорот ремнем. Но были и по-настоящему трагические случаи. Один из них произошел в многодетной семье Дурденко. Рассказала об этом Наталье Андреевне, подруга педиатр Сонечкина, по телефону, не далее как вчера.

Пятеро братьев, каждый с разницей в возрасте примерно в год, вообразили от чего-то, что в исчезновении телесигнала виноват их сосед ветеран великой отечественной войны Анатолий Фокич Сусальников. Одинокий ветеран слыл среди соседей радиолюбителем и изобретателем. То антенну какую прикручивал на чердаке, что бы зарубежный телесигнал поймать, то детишкам ради забавы, робота из старого утюга мастерил. Вообщем, как говориться — на все руки мастер. Творил, что называется чудеса, из подручных материалов. Добрейшей души был человек. Но братья Дурденко, от чего-то подумали на него.

Связанные родством малолетние негодяи, поклонники, между прочим, телесериала «Кошмары семейки Кросби», позвонили старику и когда тот дошаркав до двери взялся ее открывать, повернули тумблер распределительного щита, от которого заблаговременно протянули к внешней ручке замка провода. Старик прошедший войну, сталинские репрессии, крушение союза и прочие катаклизмы в этот раз оказался не так стоек и пал сраженный электрическим током, обугленным молнией ссохшимся дубком. Всю эту сцену наблюдала в глазок соседская старушка Пирамидонова, которая и сдала детишек, позвонив по телефону 02.

— Вот какое поколение растим, — чуть не плача жаловалась в трубку Сонечкина. А Наталья Андреевна молча кивала и поглядывала на дочерей, опасаясь как бы с ними, чего доброго, не вышло подобных мерзостей.

Но эти случаи все же были единичными, в основном несчастные отпрыски тихо переживали потерю своего любимого развлечения: плакали, кручинились в депрессии и бойкотировали обед. Поликлиника просто не справлялась с потоком страждущих родителей и рыдающих их чад. Конечно же, в столь сложной ситуации, заведующей надлежало бы быть на рабочем месте, но Нистратова мужа любила сильно и потому рассудила так:

— «Дети, конечно, цветы жизни, но цветы то чужие! А муж свой! Родной! А, следовательно, дороже!»

Проходя мимо арки дома N16, Наталья Андреевна увидела как из нее, появились две престранные дамы. Одетые как натуральные шлюхи из дешевого американского кино. Одна в бесстыжем халатике медсестры, другая в кожаном порно-костюме, довольно сексапильном, но уж точно никак не предназначенном для прогулок по городу. Обряженные в пошлую одежду увидели заведующую, и быстро о чем-то пошептавшись, направились к ней.

— Женщина! Девушка! Извините ради бога, — начала та, что изображала медицинскую работницу. Голос ее показался Наталье знакомым, но каким-то странным, словно говорила та, нацепив противогаз, — Можно вас на минуточку?

— Я очень спешу, — попыталась избежать контакта заведующая.

— Но это крайне важно! — присоединилась вторая в кожаной маске с коротенькими треугольными ушками.

Наталья Андреевна, будучи по природе человеком отзывчивым, обреченно остановилась.

— Дело в том, что у нас… — продолжила медсестра заплетающимся языком, — вы не смотрите, что мы так одеты. Мы артистки, в кино снимаемся, — оправдалась она, увидев недоверчивый взгляд заведующей, — у нас несчастье произошло…

— «Пьяные они что ли? — подумала Нистратова, — хотя нет, позвольте, как это может быть? Сейчас никто не пьет…» — а сама участливо ответила: — Да, да, я вас слушаю? Что за несчастье?

— Тут такое дело… вот… — медсестра любовно подхватила Нистратову за руку, увлекая в глубь арки, — …посмотрите, это очень важно!..

Наталья Андреевна нехотя пошла с незнакомкой. Она что-то предчувствовала. Что-то нехорошее. Но это ее не остановило. Возле стены, куда распутно одетые дамы привели ее, стояла сумочка с красным медицинским крестом на боку.

— «Может розыгрыш?» — подумала Нистратова, озираясь по сторонам.

Вторая, что была в кожаном комбинезоне, подняла сумку и с наигранной тревогой раскрыла.

— Сейчас, сейчас мы вам все объясним, — пообещала она. Медсестра тем временем встала так, что бы заведующую не было видно со стороны улицы, загородив ее своим развратным силуэтом.

А из-за угла арки в это время за сценой наблюдали две пары пытливых глаз. Надо признаться со стороны наблюдатели выглядели весьма необычно и крайне странно. Противоестественно даже. Слегка высовывая из укрытия длинный острый нос, на задних когтистых лапах стояла большая серая крыса. Прямо рядом с ней, а точнее за ней, также на задних лапах, за сценой нападения на заведующую детской поликлиникой, вела наблюдение кошка черной масти, с огромным пушистым хвостом. Передними лапами она по-шпионски опиралась на кирпич и опасливо прижимала к головке уши, что бы те не торчали из-за угла. Кошка, надо признаться, тоже была размеров не малых, прямо не кошка — рысь. На правой лапе у нее блестел миниатюрный перстень, с красным рубином. Крыса же вообще имела при себе крохотный бинокль, в который она и смотрела на трех женщин.

— Она! — радостно сообщила крыса писклявым голоском.

— Шеф! — произнесла кошка шепотом, поднеся перстень к пасти, — она здесь, в Москве, на Тверской. И еще какие-то две с ней.

В микроскопическом наушнике, таящемся в ушной раковине пушистого зверька, раздался властный низкий голос:

— Передавай координаты.

Кошка прищурилась, словно на мордочку ей попал солнечный луч, вытянула пушистую лапу выставив вверх тонкий коготок, и посмотрев словно в прицел на острый его кончик произнесла:

— Луна семнадцать, тектоника три, параллельность дифендум.

И в этот самый миг вокруг женщин полыхнуло белым огнем, и все три дамы в арке исчезли. Бесшумно и мгновенно, словно и не было их там никогда вовсе.

 

ПОБЕГ

Вера вскочила и подбежала к Загробулько. Глаза ее полные слез излучали беспомощную злость, растерянность и ужас от осознания произошедшего. Она подхватила, раненого, ослабшего майора и, прижав его голову к груди, зашептала:

— Вифа, держись! Держись все будет хорошо… только не умирай. Вифочка…

Загробулько, прислоненный к груди любимой женщины, беззвучно шевелил губами. Он хотел ими — сухими и тонкими, коснутся персиковых Верочкиных, но сил уже не было. Майор умирал. Сквозь пелену и шум в ушах, Вифлеем вдруг увидел цыганку с Белорусского вокзала и услышал ее пророческие слова — «Выбором своим ты сам определишь свою судьбу! Толи жить тебе в здравии и счастье, толи в горе и хворе! А то и смерть твоя придет!». — «Но что за выбор? Что он выбрать должен был?» — думал Загробулько, превозмогая необычайную усталость навалившуюся вдруг. Тягучий голос, словно звучащий сквозь века, сквозь невероятные расстояния тихо шептал внутри майора:

— «Верить! Ты должен верить! Вот твой выбор!»

— Вера… Вера… — шептал майор, где-то за границей реальности.

Мамедов, сраженный ударом дубинки, лежал на полу. Над ним возвышался Гор. Розовощекий сержант, держа наготове резиновое средство подавления преступности, отступил ко входу в обезьянник, твердо намереваясь никого не впускать, никого не выпускать.

— Да уж, сложно с ним будет, — покачал головой птицеподобный, глядя на Мамедова-Форгезо.

— Это же зверь! — Нистратов беспомощно прижавшись к решетке смотрел то на умирающего милиционера то на бывшего напарника человека-радиоволну, — Как он мог быть моим, этим… как его?

— Альтерстентом, — подсказал Метатрон.

— Да-да. Как? Может ошибка? Может это не Форгезо? — с надеждой спросил Елисей, — Он и не похож на него…

— А ты, думаешь, похож на себя? Все отчужденцы меняются. Некоторые кардинально отличаются от тех сущностей, какими были в прошлом.

— О чем вы говорите! — плача заскулила милиционерша, поддерживая обессилившею трехлитровую голову, — В скорую звоните! Сухарьков! Ты чего? Беги за врачом!

Стоящий на пороге розовощекий Сухарьков, послушно кивнул и скрылся в коридоре, но тут же появился снова.

— А эти как же?

— Беги! — умоляюще завопила Вера.

— Есть!

Сержант, громыхая по линолеуму тяжелыми ботинками, умчался, оставив следовательницу одну среди преступников.

— Нам пора! — поторопил лысый Метатрон, выходя из камеры. Он не полез в раздвинутую Гором дыру, а спокойно вышел в распахнувшийся от легкого его прикосновения проход. Верочка, совершенно уверенная в том, что камера была закрыта на замок, удивленно и испуганно смотрела на необычайного преступника.

— Вы же говорили что вы боги! — вспомнила она.

— Совершенно верно, — согласился лысый.

— Так спасите его!

— Мы не имеем права. Это противоречит нити событий… Да и к тому же он нам не верит, а без веры ничего невозможно!

Тут Загробулько, шевельнулся вдруг, и еле приподняв голову, просипел:

— Верю… Верю я… имя мое… оберегом станет… — но тут силы его покинули и он в беспамятстве обмяк.

— Слушай Метрон, сейчас все противоречит нити событий! — вставил Гор, — Что измениться, если один хороший человек останется в живых?

— Но…

— Ведь она его любит! — прервал Гор, указав на милиционершу, — Любишь майора? — обратился он к Верочке, с безумной надеждой взирающей на странных задержанных.

— Люблю! — подтвердила она так горячо, что Загробулько, совсем почти ушедший из мира живых в вечность, приподнял дрожащие веки, посмотрел рассеяно на возлюбленную и улыбнулся еле заметно.

— С собой надо брать, — задумался Метатрон, — Здесь мы ничего не сможем сделать.

— Давайте возьмем! — подтвердил Нистратов, вылезая из-за деформированных железных прутьев, — пожалуйста!

— Сумку не забудь! — напомнил Метатрон. Елисей кивнул и послушно повесил ношу на плечо.

— Ну, так как? Спасем майора? Тем более имя у него какое… Вифлеем! А?! Я думаю ЕМУ понравиться, — заулыбался треугольно птицеподобный Фалкон.

— На что вы меня толкаете? — возмущенно поинтересовался Метатрон, — С чем, по-вашему, мы пытаемся покончить? С крахом основ! А сами тем временем, будем нарушать событийную нить?

— Ну, во-первых он еще не умер, а следовательно мы ничего не нарушаем, во-вторых в такой суматохе одна человеческая жизнь многого не изменит…

— Ладно, — смилостивился лысый бог, — но учтите, мы уподобляемся Архангелу Михаилу! Берите их, — кивнул Метатрон на Мамедова и Загробулько. Отчужденный вор-рецидивист, лежащий все еще без сознания, достался Нистратову, майора же взял Фалкон. Вероятно божественный человек-птица обладал титанической силой. Он водрузил себе на руки громоздкое тело милиционера, так легко, словно поднял новорожденного младенца. Нистратов же, из последних сил тащил щуплого Мамедова и тяжелую сумку с кирпичом сознания. От натуги в глазах Елисея колебались разноцветные круги и кружили хороводы, сияющие звездочки. Впереди процессии торжественно шел Метатрон. Но было в его поведении что-то странное. Настороженное.

— Чувствую Архангел наш рядом, — задумчиво изрек стоящий над всеми ангелами, — Что-то он задумал.

— Да, — подтвердил Гор, — я тоже чувствую. И, похоже, не один он. Всех своих созвал что ли? Сильное слишком поле…

— Да, очень сильное. Носфературс — сумку береги! Ой, чую я не все так просто…

Елисей послушно что-то крякнул в ответ. Они прошли по, выкрашенному зеленым, коридору и повернули налево к выходу.

— Куда?! — закричал дежурный, видя чудовищную картину. Только что задержанные бандиты, несли на руках окровавленного майора милиции, и недавно доставленного за драку худосочного смуглого арестанта, а за ними, словно вступив в преступный сговор, послушно шла следователь-практикант Вера Степановна Лисичкина.

— Все нормально, затараторила Верочка, распахнув заплаканные глаза. Я потом все объясню…

Но дежурный и без объяснений все понял сразу и сам. Преступники запугали молодую, неопытную следовательницу, убили майора и теперь убегают. А потому он молниеносно принял самое верное (как ему казалось) решение в своей жизни. Ничего не предпринимая, дежурный дождался момента когда за последним из преступников захлопнулась дверь, мужественно зажмурился и со всего маху ударился лицом о дерево стола. Из носа тут же пошла кровавая юшка, треснула губа и вообще, дежурному стало очень больно. Он сел на стул, дернул на себе форменную рубашку, которая послушно порвалась, обнажив бледное тельце, и схватив трубку сообщил в оперативный отдел об ужасном происшествии в отделении и о том, как жестоко его избили бежавшие из-под заключения уголовники.

 

СЕДЬМАЯ ТОЧКА МИРА

Проводив взглядом совершенно потерянного для строительного бизнеса, да и для других сфер деятельности, руководителя, Зина спешно начала соображать, что ей делать дальше. Вероятно, искать новую работу? Но ведь зарплату она еще не получила. И врят ли получит. Кто ей заработанное выдаст? — думала она с тревогой поглядывая в сторону кабинета Берга. Тут она поняла, что раз начальник ее спятил, то и деньги ему, стало быть, ни к чему. Вся наличность треста находилась в кабинете Ивана Афанасьевича, в сейфе секретный код к которому для Зины секретным вовсе не был. Она знала его наизусть.

— «А что мне мешает взять все? — спросила она сама себя. И тут же самой себе ответила — Мешает эта чертова собака!»

Подкравшись к двери начальственного кабинета, Зина приложила, маленькое алчущее наличности треста ухо к прохладному дереву и прислушалась.

— … попробовать остановить, не прибегая к крайним мерам, — говорил незнакомый голос, — иначе все зайдет настолько далеко, что ни мы, ни ОН ничего не сможем сделать!

— Да ведь он же простой человек? — удивлялся другой голос, красивый баритон, от вибраций которого, по телу секретарши прошла сладкая истома.

— «Это, наверное, тот красавчик» — вспомнила она молодого человека в черном плаще.

— Выходит что не такой простой, — отвечал другой, принадлежащий явно старику, — Берг, когда прибудет Михаил?

— «Берг? Он здесь? — опешила Зина, — Но ведь он же… он же вышел? Как он там… в окно что ли влез?»

— Скоро, — ответил гулкий голос.

— «Точно он!» — узнала начальственный бас работница и обрадовано распахнула дверь.

— Иван Афана… — начала Зина, ворвавшись в кабинет, но тут увидела, что вместо усатого ее начальника, в центре, на массивном дубовом столе лежит, словно сфинкс в опаленной солнцем пустыне, пятнистый пес с телячьего размера мордой. Тот самый, что съел ее любимую кофейную чашку. Сам кабинет секретарша вообще не узнала, он изменился невероятно. Зине показалось, что она вошла, как минимум, в царские покои. Кабинет стал просто громаден. По стенам волнами струился бордовый бархат, освещаемый мерцающим факельным огнем. Потолок украшала церковной тематики фреска. Повертев головой, хранительница офиса увидела множество сюрреалистических картин, покоящихся на трехметровой высоты стенах. Изображали они вовсе непонятные пэтэушнице-секретарше, сюжеты. А позади стола, на котором возлегало пятнистое животное, блестел золотом утопической красоты барельеф с колесницами и древними божествами, старинными каравеллами и всевозможными гадами — змеями, драконами, птицами. Зина открыла рот и замерла, покачиваясь на каблучках, как боксер получивший мощнейший удар.

— Что вам нужно?! — поинтересовалась пятнистая псина человечьим голосом, и посмотрела глазами умными и тоскливыми, — Денег украсть — не выйдет — сейф деструктурирован! Я вам зарплату вашу выдать не могу. Полномочий таких не имею. Так что катитесь-ка от сюда мадмуазель, — и тявкнула на секретаршу недружелюбно, — Вы уволены!

Зина вскрикнула и не задавая более никаких вопросов побежала из офиса проч. Надо сказать что на работе она больше никогда не появлялась. Да и вообще желание трудиться отпало у экс-секретарши начисто. Когда Зина выбегала на улицу, она чуть не сбила с ног входящего, в бывший уже теперь офис строительного треста, человека. Высокий голубоглазый посетитель, загадочно ухмыльнулся, проводив насмешливым взглядом испуганную огромной собакой секретаршу, элегантным движением головы откинул назад непослушную челку, и вошел в приемную. Это был Архангел Михаил.

С легкой улыбкой он прошел к бывшему кабинету Ивана Афанасьевича Берга и толкнув ногой дверь. Взглядом тонкого знатока архангел осмотрел чудесную палату выстроенную волей Эль Хая. И стало понятно что увиденное пришлось ему по вкусу.

— Приветствую вас! — произнес Михаил, пройдя в переговорные покои, — а что, неплохо устроились, — окидывая взглядом помещение, заметил он.

— Здравствуй Михаил, — поприветствовал вошедшего Эль Хай, — мы ждали тебя.

Архангел театрально поклонился.

— Я так понимаю, речь пойдет о моем ангеле?

— Да, именно, о том ангеле, которого ты прикрываешь, — сказал полковник Фэб укоризненно.

— Зачем тебе это нужно? — удивился Эль Хай. Он сидел в старинном кресле с высокой, украшенной драгоценными камнями спинкой, и походил на принца из какого-нибудь готического романа.

— Все очень просто. Прикрывать его мой долг. Вы это прекрасно знаете. Я обязан защищать его, и я не в праве запретить ему то, что он делает. Как вы сами знаете, он не может не выполнять того, о чем его просит свободный человек.

— Да это понятно. Но ты разве не видишь, как сильно нарушается гармония мира?

— Разве? — хитро улыбнулся Архангел, — А мне казалось, она давно нарушена…

— Брось Михаил, ты все прекрасно понимаешь, — нахмурился Эль Хай, — допустим ты не в праве запретить ангелу исполнять желания этого человека, но зачем ты мешаешь Носфературсу завершить свою работу?

— Это не просто человек, — поправил Михаил красавца-высшего, вскинув челку, — это свободный человек! А Носфературс-отчужденец. Уже давно отошедший от дел. И я вовсе не мешаю ему делать свою работу, — усмехнулся он, — можешь навести справки по месту его службы. Он, кстати трудиться в одной полиграфической конторе и, уверяю тебя, я никогда не препятствовал его трудовой деятельности на поприще плакатно-рекламной нивы…

— Носфературс должен заложить кирпич сознания в стену! — перебил Эль Хай, — Я говорю только об этой его работе! И ты это знаешь!

— Он должен был сделать это, когда был ангелом! — отрезал Архангел.

— Да но…

— Мне кажется то, что происходит, имеет глубокий смысл и должно продолжаться… И должно закончиться!

— Зачем? — удивленный Эль Хай, вскочил с кресла, — Ты хоть представляешь себе, до чего может дофантазироваться этот мечтательный бездельник? Да мир не совершенен, да многое в нем происходит не так как хотелось и задумывалось, но ты знаешь с чем это связанно. Это процесс энтропии, он неизбежен, плюс человеческое несовершенство, к чему непосредственно твоя структура имеет самое прямое отношение! Но зачем его разрушать? Даже мы не берем на себя такой смелости.

— Разве? — Архангел заложил руки за спину и подошел к столу, — Признайся Эль, не в смелости дело. Смелости у каждого из нас достаточно. Мы просто не можем менять мир так, как нам заблагорассудиться.

— Что значит «не можем»?

— То и значит. По своей воле мы ничего не можем. Ничего глобального. Мы исполняем чужую волю и только. Разве ты этого не понимаешь?

— О чем ты? — рассмеялся Эль Хай, — Это что-то новенькое…

— Ну так в чем же дело страж врат ведущих в материальный мир? Наведи порядок, раз тебя не устраивает то, что происходит. Зачем привлекать Носфературса? ИниПи? Зачем, если ты и сам можешь сделать все что пожелаешь? — ехидно парировал Архангел.

Красавец Эль Хай молча уставился на Михаила не зная что ответить.

— Но… — начал он, — таков закон… я не могу вот так взять и все поставить на свои места, — растерялся Эль, — да и не я должен это делать…

— Верно, — кивнул хитрый Архангел, — не можешь, пока тебе не будет дан сигнал свыше, — он закатил глаза к потолку, — пока тебе не скажут: сделай так то и так то! А ОН сейчас молчит… Но мой ангел — может, ибо им руководит свободный человек!

— Ты к чему клонишь? Хочешь сказать люди выше нас? Божественных созданий?

— Выходит что да. Но только свободные люди. Ты говоришь процесс энтропии повинен в ущербности мира, в крахе той модели, о которой мы все когда-то мечтали? Говоришь — люди несовершенны? А почему? Да потому что мы и делаем их несовершенными, ограждая стеной сознания! Ты бывал когда-нибудь в закрытых вселенных? Ты знаешь, на что способна человеческая фантазия? Какие миры может построить самый обыкновенный, казалось бы, мечтатель? А?

— Нет, не бывал, — согласился Эль Хай, — да и зачем? Какое мне дело до миров, которых в действительности то и нет.

— Они есть, — печально ответил Архангел, — но мы для чего-то их губим, огораживаем стеной, не давая вызреть, расцвести.

— Таков закон! — изрек, назидательно Фэб.

— Вот-вот, — согласно кивнул Михаил, — закон. Но кто его установил и зачем?

— Как это кто? Ты о чем?

— Подумай сам Эль Хай, если мы высшие создания; ты, я, Берг, — он посмотрел на пса, задумчиво взирающего на беседующих, — если власть над всем сущим, материальным и выходящим за рамки, в наших руках, то почему мы должны, нет даже не должны, а вынуждены следовать каким-то законам и правилам? Почему?

— Что бы соблюдать гармонию!

— А зачем? Зачем соблюдать гармонию? Что есть гармония? Ты хочешь сказать мир, который мы контролируем гармоничен? Нет! Счастливы ли в нем люди? В большинстве своем — нет! Так в чем же дело? Где гармония? Или может это и есть та гармония, к которой мы идем? И вообще к чему мы идем и зачем?..

— Подожди Михаил…

— Нет, это ты подожди, — завелся Архангел, — свободный человек… В данном случае тот, который сейчас неумело, наивно, пытается изменить мир, получается куда сильнее, могущественнее нас!

— Что за глупость! Да ведь не он же это делает, а его ангел! Твой ангел! — вскочил со своего места Фэб.

— Да? — Архангел повернулся к нему, — Ангел? А стал бы ангел делать это сам? По своей воле? Можешь не отвечать — ответ итак ясен. Нет! А может ли ангел противиться воле свободного человека? — он испытующе всмотрелся в глаза старика.

— Нет, — согласился Фэб.

— Так что же получается? Ангел это инструмент! Скрипка на которой играет, не виртуоз еще, но ученик. Пока ученик… А если он научиться играть? Если у него дар? Что же будет дальше?

— Не научиться! — твердо заверил Эль Хай, — Вставим кирпич и все!

— Ну а если не вставите?

— А вот для этого мы и пригласили тебя сюда. За чем ты мешаешь Носфературсу?

— Мне интересно, что будет дальше.

— Интересно? — Эль Хай был ошеломлен.

— Да. Я хочу понять и увидеть, к чему все это приведет.

— Извини Михаил, но мы вынуждены тебе помешать. Мы не можем допустить, что бы один человек, по ошибке ставший свободным, изменил всю гармонию мира, порвал все событийные нити и вообще уподобился богу.

— Я понимаю, и не осуждаю вас, — согласился Архангел, поправляя непослушную челку, норовящую закрыть синие лучистые глаза, — но и я в свою очередь не собираюсь вам помогать.

— Так хотя бы не мешай! — с чувством потребовал Эль Хай.

— Не могу обещать.

Все замолчали. Было слышно лишь, как потрескивают факелы, распространяя терпкий запах смолы стираксового дерева. На золотом барельефе, позади стола, мерцали отблески огня. Застывшие в металле картины, словно ожили. Казалось еще мгновенье и колесницы сорвутся с места, в высь взлетят золотые невиданной красоты птицы, сойдут с пьедестала горящие огненные боги.

— Отличное место вы нашли для переговоров, — нарушил тишину Архангел, закрыв глаза, так словно наслаждался чудесной музыкой струящейся в волнах невидимого эфира, — Седьмая Точка Мира!

— Да, — согласился полковник, — а тут представляешь, был офис одного бюрократа-скандалиста. Он даже не подозревал о том, сколько энергетических потоков ежедневно проходит сквозь его безразмерный живот.

— Тезка мой, — хмыкнул пес.

— Да? — удивился Михаил.

— Тоже Берг, — подтвердил пятнистый зверь, кивая огромной мордой.

— Совпадение?

— Чистейшей воды! — пес зевнул и дремотно растянулся на мягком, глубоком ковре.

— Удивительно, — задумчиво пробормотал Михаил, — сколько сюрпризов таит мир.

— Мы сначала пробовали состыковку пространств с этим Бергом. Когда Носфературсу кирпич передавали. Но этот бюрократ создавал такие помехи психоколебаний, что его пришлось убрать, — ухмыльнулся полковник, покосившись на пса.

— Жестоко вы с ним…

— Ничего, оклемается, — резюмировал пес.

— А ведь это тоже вмешательство. Впрочем… «Лес рубят — щепки летят». Это ваше дело, — ответил Михаил, — Ну что ж мне пора, — сказал он после короткого молчания.

Архангел осмотрелся по сторонам, с видом таким словно находился не в замкнутом помещении, а на вершине горы, где во все стороны простираются живописные горизонты.

— Мы еще увидимся, — пообещал Эль Хай, — и думаю что скоро. Никто не разделяет твоего мнения и кирпич все равно будет там где и должен быть!

— Время покажет, — загадочно улыбнулся Архангел, даже не посмотрев на него. Тут он в один миг преобразился в сияющее крылатое создание, завис в воздухе, взмахнув пушистыми белоснежными крыльями, похожими на лапы засыпанной снегом ели, и разбрызгав вокруг себя жемчужные брызги, исчез.

— Интересная у него версия, — полусонно пробормотал пес, когда на пол опали последние искрящиеся пылинки.

— Ты о чем? — удивился Эль Хай.

— О нас и о людях, — Берг открыл один глаз и пронзительно посмотрел на красивого молодого человека… Эль Хай был бледен и задумчив. Страж врат в материальный мир смотрел куда-то в пространство, словно вспоминая что-то.

— Надо обязательно побывать в одной из закрытых вселенных, — произнес он, — я ведь и правда ни разу там не был…

 

ОТСЕК № 113

Скоростной лифт, представляющий из себя платформу с невысокими металлическими перилами, опускался минут десять. Некоторые сопровождающие задержанных преступников бойцы спецназначения и работники сверхсекретных служб, переживая столь долгое бездействие, даже начали скучать. Но разговор никто затеять не решался. Наверное от того, что вместе со всеми в бункер-полигон «Плаком» спускался сам, собственной персоной, секретный генерал безопасности Еремей Багдасарович Жирков. Он являл собой сосредоточенное суровое спокойствие и, как это не банально звучит, армейскую доблесть. Совершенно безразлично Жирков взирал на пленников, на своих подчиненных, на мелькающие металлические стены из-за скорости погружения начинавшие казаться футуристическим ртутным водопадом. У него даже, в отличии от большинства сопровождающих преступную троицу, не кружилась по этому поводу голова. Все время спуска он молчал и, казалось, ни о чем совершенно не думал. В присутствии генерала никто не решался не то что бы пошутить, но даже и кашлянуть побаивался.

Наконец платформа остановилась, чуть качнувшись, и Еремей Багдасарович, сухо крякнув в кулак, приказал:

— Выходим! Этого связать, — он указал на холодильник, — этих порознь и в цилиндры-ограничители!

Спецназовцы в один миг сковали истерзанный милицейскими дубинками холодильник кожаными ремнями, которые, надо полагать, совсем не случайно обнаружились в сумке одного сотрудника в черном костюме. Сотрудник этот, как и его непосредственный начальник — Еремей Багдасарович, имел каменное выражение лица и безразлично-суровый взгляд, и был, что называется, правой рукой генерала. Звали его Павел Первородько. Бойцы поставили охладительное чудо техники на подготовленную заранее тележку и держа наготове автоматы, покатили его по длинному глухому коридору. Сцена эта напоминала пленение злосчастными буржуинами Мальчиша-Кибальчиша. Холодильник так же как и отважный мальчишка героически молчал и из щели помятой его дверцы, словно кровь, капал на пол пролившийся внутри кетчуп. Ангела и Василия также быстро распаковали и втиснули в металлические саркофаги с окошками из бронированного стекла на уровне лица. Саркофаги и впрямь напоминали формой своей цилиндры, и скорее не цилиндры даже, а торпеды те, что входят в арсенал атомных подводных лодок. Надо признаться задержанные вовсе не оказывали сопротивления и вели себя спокойно, вероятно смирившись со своей неминуемой участью. Казалось, воля их сломлена окончательно. Генерал Жирков внутренне радовался этому факту. Он оглядел пленников и отдал приказ, согласно которому два саркофага, так же покатили по коридору вслед за холодильником.

Задержанных доставили в отсек № 113. Отсек этот, представлял собой бронированную, ярко освещенную камеру одна стена которой была абсолютно прозрачной и совершенно непробиваемой. Он использовался на «Плакоме» в качестве сверхгерметичной лаборатории для проведения опытов, последствия которых могли бы оказаться крайне плачевны. Здесь, к примеру, испытывали вредоносные вирусы, новое молекулярное оружие и прочие кошмарные изобретения, итог которых прогнозам не поддавался. Это было самое надежное во всем бункере-полигоне помещение, способное даже выдержать взрыв водородной бомбы малой мощности и полностью его нейтрализовать.

Преступников, предварительно освободив от пут и саркофагов, по одному забросили в отсек № 113 и тут же заперли. Сквозь прозрачное стекло за троицей немедленно принялись наблюдать. Комиссия, должная произвести допрос злодеев совершивших невероятные в своей наглости и масштабности преступления, состояла из самого генерала Жиркова, его помощника Первородько, доктора психологических наук Зоркича Ивана Кузьмича, эксперта в вопросах взрывного дела Мурлонского, химика Прикидыша Петра Ильича, уфолога Никромантова, Саблеуховой Катерины Святославовны — главы института мозга и еще нескольких ученых и специалистов в различных областях наук и обороны.

— Ну что ж, господа, — с чувством обратился Жирков к собравшимся, — вот те самые выродки, что посягнули на нашу родину! Не знаю кто они, откуда взялись и чьи интересы представляют, кто их финансирует и какие ученые умы способствуют воплощению их фокусов в жизнь! Я имею в виду левитацию, мгновенную трансформацию останкинской телебашни, кражу самолета и прочие гипнотические эксперименты над гражданами, но знаю одно… — тут он сделал трагическую паузу и обвел взглядом всех замерших в ожидании ученых, — Все совершенные ими действия преступны! Они подорвали важнейшие стратегические основы государственности, разрушили управленческие механизмы, посягнули на наши идеологические принципы! Мы все с вами понимаем, как и чем держит народ в узде, власть! Это в первую очередь телевидение и алкоголь! Как и в любые времена, толпа хочет хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ господа! И более ничего!

Ученые и специалисты согласно загудели и одобрительно закивали, переглядываясь друг с другом. Каменно непреклонным остался только Первородько. Незаметно для остальных он бегал по аудитории глазками, словно выискивая в толпе собравшихся научных светил, несогласного предателя государственных основ.

— Они же, — продолжал Еремей Багдасарович, тыча с бронированное стекло пальцем, — в одночасье все это разрушили! О чем теперь будет думать страна? Народ о чем будет думать? Чего станет желать? — вопросительно уставился он почему-то на Никромантова, словно это по его вине случились несчастья в государстве, — Телевизор не работает, а следовательно отвлечься от раздумий никакой возможности нет! Что человек делал раньше в таком случае? Правильно — пил! А теперь? Чем ему себя занять? Нечем. Водка же отравлена вся!

Тут среди ученых пролетел печальный вздох, будто речь шла о почившем, горячо всеми любимом, товарище.

— Еще чего доброго, — гневно возмущался генерал, — книжки начнут читать! И при чем все сразу! А вы знаете, что пишут в книжках. Что карябают там эти, так называемые писатели? Эти контрреволюционеры пера! Какие мысли у них? Представляете, что будет? Представляете, если каждый начнет думать, а от чего это я так живу? И живу-то плохо… А к чему это я стремлюсь? И кто виноват в этом? Задумается он… И чего захочет такой человек? Такое общество?..

Жирков пожирал жестким взглядом аудиторию, и гробовое молчание разлилось по ней.

— Мы знаем историю. Знаем, что вызревает в головах масс от отсутствия возможности самореализации. Революции и войны вызревают. Вот что нас ждет! А виной всему эти выродки, — он ожесточенно кивнул на фантастическую троицу, — Вот к чему они нас ведут.

Тут генерал задумался минутно и обвел мрачным взглядом решительно всех.

— Как знать, может и среди вас есть те, кто мог способствовать этим фокусникам в осуществлении столь коварной диверсии?

После этих слов, итак сконфуженный вниманием оратора Никромантов как-то моментально покраснел и потупил взгляд, словно ненарочно воздух попортил. Некоторые скосились на него подозрительно, а Первородько что-то пометил у себя в блокноте, переглянувшись с генералом.

— Так вот, — генерал принялся расхаживать перед интеллектуальным собранием, заложив руки за спину, — наша задача как можно скорее вывести их на чистую воду, обнаружить идейного вдохновителя диверсии и ударить молниеносно! Со всей мощью, на которую только мы способны! А мы, уверяю вас, — Жирков почему то снова, хищно посмотрел на совсем уже бледного уфолога Никромантова, — можем многое!

Павел Первородько ехидно ухмыльнулся от этих слов и еле заметно кивнув, скосился на уфолога, снова что-то записав в блокнот.

— Думаю, что время нам теперь терять не стоит. Итак многое потеряно. Предлагаю прямо сейчас, немедленно и приступить к допросу! — генерал сосредоточено осмотрел ученую комиссию и никто не ответил ему возражением.

Все присутствующие расселись пред стеклом на стулья, обитые кожзаменителем, достали кто блокноты для записей, кто диктофоны, кто электронные записные книжки, а уфолог Никромантов Савелий Каримович, извлек из своего саквояжа странный измерительный прибор, похожий на амперметр, только если бы тот сделан был в эпоху палеозоя. На приподнятую вопросительно бровь генерала Жиркова, уфолог запинаясь объяснил, что собирается с его помощью зафиксировать «кармический синусоидальный фолиант» преступников и в особенности его интересует холодильник, так как подозревает его Савелий Каримович в связях с внеземными цивилизациями. И снова горе-уфолога наградили собравшиеся презрительными и даже оскорбительно-насмешливыми взглядами, словно тот был болен слабоумием, а генерал украдкой поинтересовался у своего помощника Первородько, кто этого идиота вообще пригласил?

— Состав комиссии составлен президентским советом и лично одобрен главой государства, — развел руками помощник, соратнически изображая на лице неприязнь к уфологу.

Наконец, когда все расселись по местам, допрос начался. Хотя больше это действо походило вовсе не на допрос. Скорее на закрытую пресс-конференцию.

— Кто вы такие? — вкрадчиво спросил взрывник Мурлонский, удостоившийся чести быть первым.

— А вы не видите? — изумился молодой человек по имени Василий. Он сидел за стеклом на простом табурете. На его печальном лице слева у скулы явно проступал свежий кровоподтек. Из разбитой брови выступала засохшая уже, а от того почти черная, струйка крови.

— Вы здесь не на телепередаче! — властно прикрикнул генерал, — Вам задают вопрос, вы обязаны отвечать!

— Я ничего, никому не обязан, — спокойно парировал Василий, — более того, я считаю что ни один человек не обязан делать что-то по приказу другого, против своей воли!

— Но все же кто вы? — сдержано и даже с некоторой дружественной интонацией встрял в разговор Петр Ильич Прикидыш — знаменитый на весь мир химик, автор ряда статей и научных публикаций одна из которых затрагивала тему зарождения жизни во вселенной. От чего-то Петр Ильич был уверен, что задержанные посвящены в некую тайну, сокрытую от всех остальных людей и это влекло его неудержимо. Жажда познания являлась ключевой чертой его характера.

— Я обыкновенный человек. Зовут меня Василий. Это мой ангел хранитель, а это холодильник марки SAMSUNG.

— Позвольте, но если вы такой же человек, как и любой из нас, — Прикидыш указал на коллег, — то почему же с нами нет наших ангелов и, я извиняюсь, холодильников?

— Извинения не принимаются! — обиженно прогудел помятый железный герой, вызвав бурю удивленных возгласов и перешептываний.

— Кто ваши координаторы? — не удержался секретный генерал. Сдержанность его испарилась куда-то и теперь он кипел, как чайник забытый на плите.

— Их нет.

— Чья это разработка? — кивнул он на холодопроизводящий бытовой прибор.

— Понятия не имею, — ответил Василий, глядя на генерала в упор сквозь идеально ровное стекло.

— Это что же получается, холодильник ваш живой что ли? Разумный? У него может быть и душа есть?

— Душа есть у всех. Даже у вас. Весь вопрос в том какая она прекрасная или ужасная? Ваша, по всей видимости, совсем плоха. Вы хотите знать, кто нас координирует? Так вот — никто, да я и не уверен может ли кто-то в этом обществе координировать такое — ответил загадочный задержанный.

То есть, надо понимать, что вы сами, по своей прихоти совершили все эти преступления?

— Преступления?

— А как еще можно назвать похищение воздушного судна, подрыв башни, генетическое изменение состава спирта и прочие ваши фокусы? — злобно проскрипел генерал.

— Мы не похищали самолет. Мы спасли людей от авиакатастрофы! Да и башню никто не подрывал, мы лишь показали всем ее действительную, реальную суть наглядно, — усмехнулся дерзко Василий, — а что касается водки, то с этим давно пора было покончить…

— Боже! — всплеснула руками Саблеухова Катерина Святославовна, единственная женщина среди собравшихся, — Браво! Браво, молодой человек! — и захлопала театрально.

Ученая коллегия презрительно осмотрела женщину. В их глазах читалась свойственное каждому мужчине снисходительное бешенство, непременно проявляющееся, когда разговор о вреде спиртного, происходит в присутствии дам. Саблеухова же, не изменяя своей позиции ответила всем с вызовом.

— Водка — зло! — жарко произнесла она и кивнула холодильнику одобрительно. Тот в ответ мигнул ей лампочкой морозильного отделения.

— Меня не интересуют ваши оправдания! — вскричал, дико, Жирков, — Мне важно знать, как вы все это сделали? Кто вам помог?! — он испытующе впился в нахала жесткими глазками, — Признайся, гад, это американцы?

Василий молчал.

— Исламские террористы? Чечены? Кто?

— Я вам повторяю — Никто за нами не стоит.

— Извините, молодой человек, — встрял в разговор старичок в маленьких кругленьких очках повисших на кончике его длинного носа, — но тогда как вы объясните это с научной точки зрения?

Задавший вопрос старичок был никто другой как доктор психологических наук Зоркич Иван Кузьмич. Он поджал тонкие губы, придав лицу крайнюю озабоченность, напустил в глаза тумана интеллектуальной загадочности, так что казалось, даже стеклышки его очков подернулись дымчатой пеленой, и замер, ожидая ответ.

— А никак, — ответил Василий пожав плечами.

— То есть совсем никак? — изумился Зоркич.

— Никак совсем. Просто все происходит так, как я хочу.

— Как вы хотите?

— Да. Именно так.

— Позвольте, выходит — вы захотели что-бы башня трансформировалась и это немедленно произошло?

Василий кивнул.

Генерал Жирков в этот момент быстро переглянулся со своим помощником.

— И с самолетом то же самое?

— То же самое, — согласился Василий.

— Невероятно! Но ведь тогда получается вы просто-таки маг! Всемогущий человек! Волшебник!

Загадочный задержанный лишь слабо улыбнулся на это и ничего не ответил.

— Молодой человек, — вдруг с совсем иной интонацией начал генерал, — а нет ли у вас желания сослужить родине службу? — глаза Жиркова загорелись. Весь его вид излучал торжественность, словно перед ним неожиданно открылась тайна благородного, высокого происхождения арестанта.

— Вы о чем? Хотите с помощью меня завоевать мир?

— Зачем же завоевывать, — смутился Жирков, нервно дернув веком, — завоевывать ничего не нужно, но престиж страны поднять было бы ой как кстати… С такими возможностями как у вас, горы можно свернуть…

— Вам бы все только горы сворачивать, — тихо пробубнил уфолог Никромантов забывшись, надеясь впрочем, что никто его не услышит. Однако напротив услышали его все. И мало того что услышали. Фраза вылетевшая из его рта, была тут же записана помощником генерала в блокнот. Никромантов, видя это, совсем сник, став похожим на моллюска выброшенного волнами из родной водной стихии на безжалостный берег. Он погрузил голову в воротник пиджака и молча уставился на табло своего загадочного прибора.

— Я не собираюсь вам помогать, — ответил молодой человек за стеклом.

— Почему же? Вы не любите свою родину? — заискивающе-подозрительно осведомился Жирков.

— Люблю.

— А что же, тогда, вас останавливает?

— Во-первых, как я уже говорил, мне претит действовать по чьей либо указке. Во-вторых раздражает ваше желание легко и просто решить проблему созданную поколениями воров и идиотов занимающих самые высокие посты, имеющих власть и в добавок к ней наглость. Проблему, возникшую по вине разгильдяев, пользующихся авторитетным положением в обществе, обладающих связями, имеющими политический и финансовый вес, а так же доступ к государственным ресурсам. Я не собираюсь исправлять ошибки этих зарвавшихся параноиков и откровенных преступников, которые сочли себя правыми распоряжаться страной и этим приведшие ее к краху! — в сердцах Василий раскраснелся и голос его стал совсем трагичен, а тем временем, неподдающийся объяснению металлический его подельник, сопереживая хозяину, начал нервно прохаживаться внутри отсека, постукивая по полу шнуром электросети.

— Однако эти люди зачастую приветствуются обществом! — продолжал Василий, — Оно их любит. Возносит на пьедестал. Некоторым даже покланяется, давая волю распоряжаться собой как угодно! Люди готовы исполнить любое желание своего кумира; пойти на войну и умереть за нелепую идею, строить немыслимые утопические социальные модели, жить питаясь крохами со стола господина. И самое дикое, что повсеместно это считается нормой! — Василий сделал паузу, презрительно осмотрев ученых. Некоторые из них стыдливо опустили глаза, а некоторые, еле заметно, согласно кивали. Но были и такие что сидели с видом наглым и беспечным.

— Собственно я и так попытался спасти это общество, — продолжил Василий печально опустив глаза в пол, — Но обществу это совсем не нужно. Тогда спрашивается зачем стране где девяносто девять процентов населения это — безмозглые овощи, где никто не уважает ни себя, ни кого-либо другого, нужен престиж? Что заслужила такая страна, то и имеет! И будет иметь еще долго! Мне теперь наплевать. Люди, представляющие из себя в большей степени послушное стадо, заслуживают ту жизнь, которой и живут.

— Но, — опешил генерал, — не все же такие. Вспомните Ломоносова, Пушкина, Достоевского, Гоголя наконец! Были люди всей душой ратующие за Россию! — с высокой нотой чувств, произнес Жирков.

— Да, все верно, — согласился Василий, — вы так и будете апеллировать этими именами до скончания веков. Но уверяю вас, никого не делает масштабней и высокодуховней, тот факт, что он рожден в стране давшей миру великих ученых и писателей. Думать так — ошибка! Это так же нелепо как принадлежность к поэзии какого-нибудь бомжа проживающего в подвале дома, где однажды бывал Маяковский.

Генерал задумался. По крайней мере, на его каменном лице проскользнула тень сомнения в своей убежденности.

— Тогда верните людям то, что вы у них отобрали! — пригрозил один из ученых, тряся сизым, изъеденным морщинами, носом.

— Ну уж нет, — Василий откинулся на стуле и скрестил руки, всем своим видом показывая что на угрозы он плевать хотел, — мало того что не верну, я доделаю свое дело до конца!

Василий окинул взглядом всю комиссию. В глазах его читалось презрение.

— Да он опаснее любого революционера, — шепнул на ухо начальнику Павел Первородько. Все, что говорил задержанный молодой человек, он тщательно записывал в свой блокнот.

— Ты прав, — тихо согласился генерал.

Оба обменялись недвузначными хищными взглядами.

— Значит ни на какой компромисс вы с нами не пойдете? — сухо спросил Жирков повернувшись к стеклу отсека. Там, бесстыжим образом распахнув крылья, над головой Василия, застыл в воздухе ангел. Он словно готовился к чему-то ужасному. Генералу, наверное впервые в жизни, стало страшно.

— Ни за что! — твердо ответил холодильник, прихлопнув дверью в доказательство решительного отказа. Ангел также согласно кивнул, не проронив ни слова.

— Мы предполагали такой исход дела, — сказал генерал, внутренне понимая, что разговор с преступниками окончен и продолжать его — смерти подобно, — а посему должен вас разочаровать. Ничего вам довести до конца не удастся! — Она дал знак Первородько и динамики громкой связи тут же отключились, заглушив явно непристойную фразу, выкрикнутую в ответ холодильником. После этого, не медля ни секунды, генерал вытащил из форменных брюк маленький, блеснувший алым огоньком, предмет. Направил его на стекло отсека № 113 и в то же мгновенье внутри его, яростно полыхнуло ослепительное зарево. Заранее подготовленная нейтронная взрывчатка, мощностью пять килотонн, за долю секунды уничтожила все, что находилось внутри самого надежного помещения бункера-полигона «Плаком». В момент взрыва, прибор принесенный уфологом Никромантовым, безумно затрясся словно флюгер попавший в центр торнадо, замигал неистово и пронзительно запищав вспыхнул, сгорев в одночасье. Все ученое собрание не ожидавшее такой скорой и трагичной развязки, ахнуло и закрывшись руками от нестерпимого яростного огня льющегося из-за стекла, посыпалось со стульев на пол. Лишь генерал Жирков и его помощник Первородько, бесстрашно стояли с каменными лицами, на которых отблесками отражалось ядовитое пламя, бушующее в отсеке.

— Жаль что от них ничего совершенно не останется для исследования, — обратился помощник к генералу.

— Ну что ж, зато мы, предотвратили множество других бед, которые они, несомненно, могли бы нам преподнести, — изрек генерал.

— Вы совершенно правы, — согласился Первородько глядя на профиль своего начальника. В отсветах огня он стал похож на императора Нерона спалившего Рим. Величественно генерал смотрел на бушующее пекло, безжалостно уничтожившее возможно самых загадочных преступников в мире. Павлу вдруг захотелось быть таким же непреклонным и волевым героическим человеком. И он в глубине души знал, что обязательно, когда-нибудь, таким станет…

 

КОРАБЛЬ

Яркая вспышка ослепила трех женщин, не успевших даже понять, что вдруг такое произошло. Яростный свет, словно источаемый тысячью солнц слитых в одну ярчайшую звезду, поглотил их без остатка пронизав, похоже, тела насквозь. Свет был таким густым, непроницаемым, что казалось, имел материальную плотность. Словно горящий туман он лился из каждой частицы воздуха, из самой материи окружающего мира. За вспышкой пришел ураган, подхвативший ставшие совершенно невесомыми тела женщин и понес их куда-то ввысь. Ни Эллада, ни Лавандышева, ни жена Елисея Нистратова Наталья Андреевна, не видели ничего вокруг, не понимали что произошло и чем все это закончиться. Казалось, что не закончиться никогда. Однако спустя неизвестное количество времени свечение так же резко, как и появилось, исчезло и две обернувшиеся свинками дамочки с их предполагаемой жертвой, очутились в совершенно ином месте.

Московская арка дома номер 16 по улице Тверской превратилась в обитое деревом небольшое помещение, пахнущее соленой водой и рыбой. Три дамочки появились в нем сидящими на полу с совершенно перепуганными взглядами. Пол слегка покачивался и за стенами слышался характерный шум, который слышит всякий человек вверивший судьбу свою морскому простору, ветрам и стихии. Это был плеск волн. Они очутились в трюме корабля. Корабля, по всей видимости, старинного.

— Что вы сделали? — побледнела Наталья Андреевна, ошарашено глядя на двух замаскированных подруг. Но те не имея к чудесному перемещению никакого отношения, и сами напуганные не меньше, ответили лишь безумно распахнутыми глазами и тонким писком.

— Кто вы такие!? Отвечайте! — закричала заведующая поликлиникой, — Прекратите пищать! Я вам говорю!

На это гневное требование, Лавандышева, скосилась в сторону и вытаращила зрачки так, что казалось еще немного и они выпрыгнут из глазниц. Она явно указывала на что-то. Нистратова перевела взгляд в направлении подсказанном псевдомедсестрой и обомлела. На огромной дубовой бочке сидела здоровенная крыса в черной бандане. Бочка была пороховой, и в этом не было никаких сомнений, на ее корпусе так и было написано красной краской — Порох! Не Курить! Однако крыса, нагло игнорируя запрет, дымила изогнутой курительной трубкой, зажатой острыми белыми зубками. Курила крыса с явным удовольствием, от чего вероятно и попискивала. Помимо пиратского платка и трубки у крысы была еще и небольшая инкрустированная драгоценными камнями шпага, висящая на кожаном ремне, опоясывающем выпирающий серый животик. На шее у крысы висел шнурок с миниатюрным биноклем.

— Боже, что это? — задрожала Наталья Андреевна.

— Позвольте представиться, — ответила крыса тонким голоском, — меня зовут Жерар, я уполномочен поставить вас в известность относительно вашего здесь пребывания и проблемы возникшей с вашим мужем.

— Что? Да ведь он же в милиции, — изумилась заведующая поликлиникой.

— Уже нет.

— А где он? В тюрьме? За что его? Он ничего не сделал! — отрывисто затараторила супруга Нистратова. Она готова была зарыдать, но крыс Жерар, подняв лапку, пресек эту женскую слабость.

— Про милицию забудьте. Никакая тюрьма ему не угрожает. Но он связан с куда более серьезными вещами, от которых зависит судьба миллионов людей. Да и не только людей, — прочувствованно сказал крыс.

Наталья Андреевна непонимающе посмотрела на двух развратно одетых незнакомок, словно те сию секунду должны были дать ей пояснения к этому спектаклю. Но они молчали, вжавшись в стену и по всему было видно, что пояснять ничего не собираются.

— О чем вы? Какие миллионы? Елисей… Лисик? Да он же простой человек, вы его явно с кем-то путаете…

— Не путаю, это я вам могу гарантировать! — крыс выдохнул белесое облако дыма и пустил сквозь него стаю ровных как бублики колечек.

Странным образом вся нелепость ситуации не напугала прагматичную Наталью Андреевну. Казалось бы случай из ряда вон. Еще минуту назад она была в Москве, шла вызволять из-под стражи мужа, а теперь сидит в трюме корабля и беседует с крысой. Куда уж хуже? Классический случай помешательства. Но Нистратова совершенно точно знала, что с ума она не сошла, и все это на самом деле происходит в реальности. Возможно, подготовили ее к этому события, произошедшие в стране за последние несколько дней, а возможно чувство, жившее с ней всегда. Наталья Андреевна всю свою жизнь была уверенна, что с ней обязательно должно произойти нечто невероятное, непредсказуемое, из рядя вон. И вот, похоже, это случилось.

— Выкладывайте что с ним? — решительно сказала она. Поднявшись с пола супруга ангела-отчужденца, по привычке уперла руки в бока и бесстрашно уставилась крысу прямо в ее черные блестящие бусинки глаз.

— Видите ли, Наталья Андреевна, ваш муж Елисей, не вполне человек…

— Как? — вздрогнула заведующая.

— Нет, — тут же успокоил крыс, — он не пришелец из космоса, не спрут-паразит, захвативший человеческое тело, но и не человек изначально…

— Кто же он? — голос Натальи Андреевны дрогнул.

— Он был когда-то ангелом и сейчас велика вероятность того, что снова им станет. Вы понимаете, чем это грозит вам?

— Я попаду с ним на небо? — изумилась Нистратова.

— Нет. При чем тут небо, — пискнул Жерар, — вы навсегда его потеряете! Навсегда! — пригрозил он, — Скажите, вы любите своего мужа?

— Люблю! — отчаянно отозвалась Наталья.

Две успокоившиеся уже разбойные знаменитости, тихо захрюкали, потешаясь над искренним порывом чувств их неудавшейся жертвы.

— Видала, мужа любит, — проблеяла Эллада, кивнув на взволнованную заведующую.

— Молчи Малявкина! — злобно пискнул Жерар, обнажив мелкие, но острые как бритва зубы. Тут же телезвезда заткнулась и прижалась к Лавандышевой напуганная и жалкая. Крыса-пират знала тщательно скрываемую ото всех настоящую ее фамилию, и это звезду не только удивило, но и напугало. Напугало даже больше, чем факт того что крыса вообще умеет разговаривать и тем более курить трубку.

— Да люблю, — наплевав на насмешки, подтвердила Нистратова, — Что от меня требуется? Говорите!.. — она была готова на все, ради спасения благоверного.

— Мы хотим помочь вам сохранить брак, а за одно дать этому миру шанс измениться. Ваш муж сейчас, затянут в историю, объективный смысл которой он ощутить не может. Но не будь он отчужденцем, он был бы на нашей стороне!

— Отчужденцем? На вашей стороне? — недоверчиво Наталья Андреевна осмотрела говорящую крысу, — а сейчас, позвольте узнать, он на чьей стороне?

— Он на стороне тех, кто боится перемен! Тех, кто не хочет дать шанс человечеству жить по-настоящему свободно! — высокопарно произнес Жерар, вскинув острый нос к потолку.

— Конкретнее, — потребовала Нистратова, — кто ваш непосредственный руководитель? Начальник?

— Ну, допустим, Михаил Архангел!

— Да? — изумилась Нистратова.

— Именно он!

— Выходит, сейчас мой муж опутан дьяволом? — встревожилась логичная супруга.

— Да причем здесь дьявол, в самом деле? Дьявол вообще в это не вмешивается. Наверное, с интересом наблюдает со стороны, — обиделся Жерар, — Ох как все вы люди одинаково глупы! Вы почему-то всегда уверенны, что противоборство существует только между добром и злом? Дьявол у вас плохой — Бог хороший.

— А разве не так? — изумилась заведующая.

— Не так! — объявил Жерар, встав на бочке в полный рост, — Я вам простой пример приведу. Может поймете… Вот вы, допустим, детский врач?

— Да! — с гордостью ответила Наталья Андреевна, брезгливо покосившись на фальшивую медсестру.

— Так вот, представьте себе, что поступает к вам мальчик, полуживой, чудом спасенный из рук маньяка.

— Ужасно!

— Вы дальше слушайте, не перебивая! — притопнул лапкой крыс, — Так вот поступает он к вам, и вы ему жизнь спасаете, а он через двадцать лет становится виновником гибели целой нации! А?

— Ну, это не ново, это все демагогия, — отмахнулась Нистратова, — еще не известно кем он станет, может он композитором станет…

— Может и композитором, может и художником станет, или захочет стать, а у него не получится… — тут крыс на секунду задумался, — Но вы представьте все же, что станет он причиной гибели множества людей! Выходит тот маньяк, что его чуть не убил, благое дело сделать мог. Мир спасти! А вы, получается, посодействовали злодею! Но…

— Но я же не сознательно, — запротестовала заведующая, — я ведь без умысла действовала бы!

— Так вы дослушайте, до конца! — нервно встрепенулся Жерар, в сердцах лязгнув шпагой, — Это не все еще!

Нистратова замолчала с видом снисходительным, но заинтересованным.

— Но смысл то в том, — продолжил крыс, — что нация, уничтоженная этим, спасенным вами тираном, если бы осталась жива, подарила бы миру, к примеру, болезнь, против которой никакого спасения нет. Вся планета за кратчайший срок полегла бы в страшных мучениях! Что тогда? Кто тут в этой цепочке благое, доброе дело творит?

Нистратова задумалась, недоверчиво посматривая на хитрого зверька. Казалось, говорил тот со всей серьезностью, словно активист-агитатор, открывающий глаза на истину.

— Что есть добро и что есть зло, — изрек Жерар, — объективно не знает никто! Кроме одного Бога! Но есть выработанные за столетия существования человечества моральные принципы! Они все в инструкции прописаны…

— В инструкции? Это в какой? — удивилась докторша.

— В Библии по-вашему. Только никто, в сущности, по правилам этим не живет, а все потому, что все вы, люди, совершенно разные. Настолько разные, что это даже странно нам высшим созданиям! Только вы об этом ничегошеньки не знаете, ибо ограниченны с рождения.

— Как это ограниченны? — не поняла Наталья Андреевна, — Я лично себя ограниченной не считаю!

— Я тоже! — прохрюкала Лавандышева обиженно, но увидев злобный оскал Жерара, тут же замолчала.

— А так. Вас всех, образно говоря, как обухом по голове при рождении глушат и подобно умалишенным в одну клинику сажают. Вывешивают распорядок дня, обязанности каждого, правила поведения и вы все в этом мире живете, ничего не соображая, зачем то, и почему это. Но есть такие, которых оглушили недостаточно хорошо, и они начинают что-то припоминать, догадываться, что бытие их искусственно создано, что для них все бы по-другому должно быть. Вот и начинают они кто картины писать, кто стихи, а кто и на соседа по палате с ножом кидаться. Вот в чем весь фокус!

— А кто же нас это… как вы говорите, глушит?

— Известно кто. Ангелы ваши. Ангелы хранители. Вы думаете, почему они хранителями называются? Думаете, охраняют вас от несчастий? Как бы не так, они в этой клинике вроде санитаров, охраняют вас, что б не сбежали.

— Жутковатая картина, — вымолвила Наталья Андреевна, — и что же это все правда?

— Правда, правда, — подтвердил крыс, — ну это я, конечно, утрировал, не все так уж и печально, но факт есть факт — проект терпит крах. Люди несчастливы. Мир жесток и зачастую несправедлив. Единой цели у человечества нет. Да и быть ее не может, ибо все вы, как я и сказал — разные!

— А что же Елисей мой? Он то тут при чем? — вспомнила супруга о пропавшем муже.

— А вот Елисей ваш как раз и есть камень преткновения. Он в будущность свою ангелом, совершил недопустимую оплошность — одного человека оставил свободным.

— Как так?

— А так. Долго подробности объяснять. Но смысл в том, что в клинику то он его поместил, а вот оглушить как следует — забыл. Тот теперь очухался от наркоза и решил с действительностью бороться. Изменяет ее на свое усмотрение при помощи своего нового ангела-хранителя. Но нам то это как раз и на руку.

— Подождите, подождите, — догадалась Нистратова, — это вы про события последних дней что ли?

— Именно! — улыбнулся крыс.

— Значит и башню, этот самый очухавшийся, уговорил? — догадалась Нистратова.

— Он!

На минуту воцарилось молчание, которое впрочем, очень скоро нарушила телезвезда, издав истошный горловой и крайне неприятный звук.

— Так это тот, что-ли в кепке, что меня работы лишил? Это он, значит, мне карьеру угробил! — прозрела вдруг Вознесенская, — Он, выходит собака, с холодильником своим проклятым, башню в дерьмокачку превратил!

— Должен признаться, мне ход его мыслей нравиться, — рассмеялся Жерар, — и водка его рук дело! — посерьезнев, добавил он.

— Так что же вы его не поймаете! — завизжала обернувшаяся свиньей телезвезда, совершенно не вникая, по всей видимости, на чьей стороне крыс, — Его же в милицию надо сдать! Где тут у вас телефон? Срочно звонить надо!

Эллада вскочила и принялась торопливо семенить по трюму корабля, цокая каблуками. Она силилась найти телефонный аппарат, который представлялся ей почему-то непременным атрибутом морского судна.

— Тут никакого телефона нет, Малявкина! — крикнул на нее крыс.

— А че это он тебя все Малявкина, да Малявкина? — удивилась подруга певица, совсем вспотев в своем кошачьем костюме.

— Почем я знаю, — неуверенно отозвалась обряженная медсестрой Вознесенская, злобно косясь на Жерара, — крыса она и в Африке крыса!

— Подруга ваша никакая не Эллада Вознесенская, а натуральная Фрося Малявкина — безграмотная деревенская дура, приехавшая покорять Москву и добившаяся всего кратчайшим путем, то есть через интим! — объяснил, сверкнув глазками Жерар.

— Ложь! — вскрикнула Вознесенская, — Я талантливая! Я сама все! Не то что эта… — кивнула она злобно на подругу.

— Что-о? Да это я талантливая! А ты бездарность! — огрызнулась Лавандышева, сорвав с лица кожаную маску, под которой ей стало совсем невозможно. Жуткий ее пятачок блестел и трясся от негодования, — Специально меня, сука, водкой опоила, что б я такой же как ты свиньей стала!

Наталья Андреевна увидев жуткую физиономию женщины-кошки ахнула и схватившись за сердце попятилась. Тут и медсестра, не видя белее смысла скрывать свою внешность, сорвала защищавшую ее мерзкий вид повязку.

— Ах ты стерва! — крикнула Вознесенская и прыгнула на подругу, вцепившись той в мокрые, потные волосы, безобразно висящие клоками, как грязное тряпье. Лавандышева пронзительно завизжала и со злостью впилась зубами телезвезде в свинообразный нос, что вызвало у теледивы непроизвольные слезы. Эллада в ответ на это, резко ударила атаковавшую певицу под дых. Звук получился такой, словно кто-то уронил на пол сгнивший арбуз.

— Блядища! — просипела певица и пихнула подругу коленом в живот.

— Мразь! — быстро ответила та и плюнула в правый глаз Лавандышевой.

Обе снова ожесточенно схватились и завертелись на полу пыхтя и исторгая проклятия в адрес друг друга. Крыс Жерар, с отвращением глядя на двух сражающихся дамочек, тихо подошел к Нистратовой. Ростом он был ей по пояс, а длинный розовый хвост его, напоминал пастушью плеть. Драгоценная шпага Жерара проскрежетала по полу и заведующая, с ужасом наблюдающая битву, повернулась к крысу. Тот, взяв ее за руку, прохладной шерстяной лапкой с маленькими нежными пальчиками, увлек за собой к лестнице ведущей наверх, на палубу.

— Пойдемте Наталья Андреевна. Не будем им мешать, — с иронией сказал он.

 

ОКЕАН

Когда Метатрон, Гор с раненым майором на руках, осевший под тяжестью Мамедова-Форгезо Елисей и Верочка вышли на крыльцо, их взору предстало нечто невероятное. Ступени отделения, покачиваясь, облизывали набегающие вьюны слабых волн. Вокруг на сколько хватало зрения, простирался безбрежный океан. Синее небо с редкими пушинками облаков сливалось с водой на далеком искрящемся горизонте. Казалось вся Москва, непостижимым образом оказалась погребена под толщей воды, и лишь милицейский участок всплыл на поверхность поплавком, как мифический ковчег.

— Где мы? — ужаснулся Носфературс-Елисей, укладывая бесчувственного еще Мамедова на ступени.

Верочка, панически дернулась обратно, но открыв входную дверь обнаружила не окошко дежурного, которое жгуче захотела увидеть, а все тот же океанский пейзаж. Далекий горизонт даже без намека на сушу, барашки волн и синее небо. Вода была чистой, удивительно прозрачной и просматривалась на несколько метров вглубь. Бирюзового цвета она, постепенно сгущаясь, скрывала от глаз таинственное дно. Совсем рядом, в воде виднелась стая мелких розовых рыбок дрожащих возле поверхности, словно листки осеннего деревца. Вот подул неведомый подводный ветер и рыбки-лепестки сорвавшись, стремительно унеслись куда-то вглубь. Огрызок участка, включающий в себя ступени, крыльцо и стену, торчал из воды как пошлый фрагмент цивилизации, нанизанный на пику фантастической подводной скалы и кроме него, ничего совершенно не было вокруг.

— Как мы сюда попали?! Где мы? — Верочка осторожно прикрыла дверь, опасаясь как бы стена не рухнула, опрокинув за собой крыльцо, а заодно и всю притихшую на нем компанию.

— Не знаю. Возможно в черном море или может, атлантическом океане, а возможно во вселенной чьего-то разума? Архангелу Михаилу доступны многие из миров блокированные стеной сознания. Другой вопрос мог ли он отправить туда нас? — ответил Метатрон.

— А где же Москва? Где все люди? — будто не слушая его, сокрушалась молодая милиционерша.

— Почем мне знать? — удивился Метатрон, — но думаю с Москвой все в относительном порядке. Архангел не тронул бы столицу. Да и наш клиент, думаю, тут не при чем. Ведь не смог бы деструктурировать целый город, свободный человек, правда Гор?

— Кто знает? Башню же смог… Но, думаю, он бы до такого не дошел, и потом, как я понимаю, он хочет улучшить людей, а не уничтожить.

— Наивный. Впрочем, многие из тех, кто хотел вначале привнести в мир прекрасное, в итоге творили великое зло. Взять хотя бы того художниканеудачника…

— Ты прав Метатрон, — согласился Гор, — но все-таки, думаю, это не наш клиент.

Работница органов Лисичкина, не понимая о ком они говорят, снова обратила свое внимание на Загробулько, которого казалось, уже совершенно покинула жизнь. Он лежал на руках горца, обессиленный с проткнутой бандитской заточкой грудью, как-то неестественно откинув назад свою, удивительной формы, голову.

— Он же умирает! — заголосила рыжеволосая милиционерша глядя на бледного, окровавленного майора, — А вы тут развели демагогию! О чем вы говорите? Человек при смерти, а вам хоть бы что! Это все по вашей вине! — обличительно заявила она, с вызовом глядя на Метатрона, и тут из фиалковых глаз ее хлынули слезы. Верочка замолчала, слегка лишь поскуливая и всхлипывая.

Гор положил Загробулько на ступени и вопросительно посмотрел на Метарона. Его карие глаза искрились, отражая колышущуюся водную гладь, и казались такими тоскливыми и пронзительно сострадательными, что Верочка вдруг поняла — этот человек (или не человек вовсе, а кто-то только притворяющийся таковым) поможет несчастному милиционеру и спасет. Спасет от смерти!

— Ладно, — согласился Метатрон, — время его уходит, а мы еще так далеки от стены сознания, поэтому сейчас его, я думаю, можно только заморозить!

— Заморозить? Как? — вскричала испуганно Верочка.

— А так! Как скоропортящийся продукт, — совершенно серьезно ответил Метатрон и вдруг, повернувшись к Загробулько, излил на него синее свечение, прямо из фантастически изменившихся своих глаз. Свечение это подобно туману окутало тело майора, приподняло его, громоздкое и неуклюжее в воздух, и не успела Верочка и глазом моргнуть, как тайный ее возлюбленный превратился в крошечного младенца. Но младенец этот был не живым. Не был настоящим. Перед компанией теперь вместо милицейского майора лежала миниатюрная фигурка, статуэтка, изображающая пухленького малыша, словно выточенного из синего, прозрачного льда.

— Боже! — ахнула милиционерша и осела на ступени растерянная и напуганная.

— Ничего страшного, — успокоил ее Гор, — он просто заморозил его время. Теперь событийная нить его временно прервалась и смерть, по крайней мере сейчас, ему не страшна.

— А почему же он ребенком стал? — Верочка аккуратно поднялась и подошла к майору-младенцу. Присев над крохотным тельцем, свернутым калачиком она протянула руку, желая дотронуться, и тут же обожглась. Было так холодно, словно она жидкого азота коснулась, — Ой! — вскрикнула Лисичкина и отпрянула.

— Лучше этого не делать, — посоветовал Метатрон, — А ребенком он стал, потому что сознание его вернулось в астральный круг небытия. Следовательно, все нажитое вашим любовником, весь опыт, знания ушли вместе с ним. Это лишь саркофаг. Оболочка. Но оболочка уникальная, а потому требующая бережного обращения.

— Вот как? — задумчиво кивнула Верочка, с интересом рассматривая малюсенькое мужское майорово достоинство, которое стало еле заметно, — только он мне не любовник вовсе, — раскраснелась она.

— Ну, это конечно нас не касается…

— Он очнулся! — закричал вдруг истошно Елисей, который все это время наблюдал за Мамедовым, кружа вокруг него, как недоверчивый покупатель возле товара, рекламируемого подозрительным продавцом. Ранивший майора преступник, постанывая, шевелился на ступенях. Он действительно очнулся и теперь силился поднять голову. Наконец ему это удалось. Богдан, открыв сначала правый, а за ним и левый глаз, уставился мутным взором на окруживших его людей.

— Ну'с Форгезо, как ты? — проинтересовался Гор. Вся компания, потеряв внимание к ледяному младенцу Загробулько, повернулась в сторону Мамедова. Тот, придя в себя, приподнялся на ступенях, с ужасом в глазах осматривая окружающий их океан.

— Где это я? Вы куда меня? Волки… — запаниковал он.

— Ты зачем хорошего человека зарезал дурак? — Поинтересовался Метатрон, с некоторым презрением глядя на бывшего альтерфлюарестента Носфературса. Тот в ответ изобразил гримасу человека совершившего подвиг, ставший, как минимум, спасительным для всего человечества. Стало понятно, что и толики раскаяния в нем нет. Лисичкина, видя это, пришла в состояние тихого помешательства. Истерически усмехнувшись, словно недоумевая, как такое ничтожество еще смеет дышать и разговаривать, она двинулась к Мамедову, сжимая и разжимая ритмически пальчики с острыми, ухоженными, словно в крови перемазанными алым лаком коготками.

— Вы кто такие? Я вас не знаю! — ощетинился Богдан, опасливо поглядывая на девушку-милиционера, которая, шипя змей, приближалась к нему, источая флюиды такой ненависти, от которой у вора-рецидивиста похолодело в желудке.

— Вера Степановна, не надо! — остановил ее Гор, — Не надо. Он не нарочно…

— Как же, — ответила она, и глядя в упор на преступного Мамедова предупредила, — если он умрет, я тебе, чурка немытая, сердце вырву!

— Вера Степановна, ну уж это вам совсем не к лицу! Спасем мы вашего майора.

Услышав это, Богдан быстро моргнул и воровски огляделся, но нигде ненавистного врага своего не увидел. Настороженно поглядывая на Верочку он встал и с тоской умалишенного, окинул взглядом колышущиеся воды. Тут к нему подошел Нистратов.

— Ты меня помнишь? — вкрадчиво спросил он.

— Нет! — отрезал Богдан.

— А ведь ты мой… — обреченно закивал Елисей, пытаясь родить в своей душе чувство приязни к уголовнику. Однако никак это у него не получалось, — Альтерстент! — выдохнул он.

— Чево? — физиономия Мамедова вытянулась, словно к подбородку ему подвесили гирю, — Кто, кто?

Судорожно досрочноосвобожденный пролистнул в памяти справочник тюремных жаргонных понятий, и слова такого в нем не нашел, однако всем сердцем чувствовал, что означает оно непременно что-то пакостное и противоестественное. Он ощетинился и грозно замахнулся на Елисея сухонькой ручонкой с венчающим ее маленьким жилистым кулачком.

— Убью! — пригрозил он.

— Ты не так меня понял… — оправдался Нистратов, улыбнувшись как-то совсем уж нелепо, от чего стал вдруг похож на известного всей стране певца Маросеева, главным талантом которого являлась его притягательно-тошнотворная «голубая» репутация.

— Не подходи, пидрило! — испуганно заявил Мамедов пытаясь отступить. Тут он нащупал сзади ботинком что-то твердое, металлически звенькнувшее на ступенях и неестественно выгнувшись, не глядя, схватил тяжелый предмет, имея целью поразить им посягнувшего на его мужскую честь врага. Однако предмет оказался не только необыкновенно тяжелым, но вдобавок еще и запредельно холодным. Обжигающе ледяным. У рецидивиста моментально онемели руки и он импульсивно откинул от себя страшную находку.

С шипением младенец-Загробулько коснулся воды, раздался булькающий звук и он начал погружаться в глубину, стремительно и неудержимо, словно скоростной лифт, оставляя за собой шлейф мелких пузырьков.

— Вифа-ааа!!! — закричала Верочка истошно и бросилась следом, но тут же ее подхватил Гор и она, рыбкой затрепыхавшись в сильных мужских руках, увидела лишь, как исчезает в сгущающейся глубине синее облачко, мерцая голубоватыми бликами будто чудесный, недостижимый теперь никогда, бриллиант.

 

ФИЛОСОФ

Пламя, возникшее в результате взрыва в отсеке № 113, грандиозного сооружения «Плаком», как об этом не мечтал генерал Жирков, не причинило ни малейшего вреда Василию, холодильнику и белокрылому ангелу. За долю секунды до взрыва, троица растворилась в воздухе и молниеносно перенеслась в свою квартиру, расположенную, как и прежде, в ничем не примечательном, двенадцатиэтажном доме, стоящем в одном из районов столицы. Этого, однако, никто из присутствующих на допросе не заметил. Все были уверены, что с преступниками покончено навсегда.

— Мы доведем это дело до конца! — рассерженно Василий прохаживался по комнате взад-вперед. Мысли его хаотически метались, но волю гневу он не давал.

Холодильник, задумчиво привалившись к стене с обоями, выцветшими от времени, гулко стонал, а ангел, кружа возле него, прикосновениями своих чудесных пальцев лечил ему побои. Вмятины, как только прикасался к ним небесный сын, нагревались нежным теплом и словно просыпающийся с утренним солнцем бутон цветка, расправлялись, становясь гладкими и чистыми.

— Болваны! — ругался Василий, глядя в окно на бродящих по улицам прохожих.

— Дело не в них, — успокаивал его ангел.

— Нет в них, — сопротивлялся Василий, — Это их вина, что они болваны! О чем они думают? Чем живут? Слушают бездарную музыку, не осознавая даже, что от этого разжижается мозг! Смотрят целыми днями телевизор. А зачем? Образовываются? Живут в ключе событий? Анализируют программы? Да они сами программы! Шестеренки в отлаженном механизме системы! Работа, дом и сияющий экран. Вот и вся жизнь. А что они там видят? Кого они ценят и любят, кого уважают? Этих телемонстров? Да если капнуть каждого поглубже — пустота! В голове одно только — жрать и хапать! Вся их цель это вещи! Это не люди, это принадлежности вещей! Каждый только и делает, что потребляет! И непременно стремиться потреблять больше других! Ка-че-ствен-не-е! Как будто это есть смысл жизни. Они доказывают себе и друг другу, что что-то значат путем приобретения бесполезных вещей. У кого вещь дороже, тот и лучше! Железная логика! Идиоты! А сами они что есть? Без всех этих машин, дубленок, сотовых телефонов и банковских счетов? К чему они идут? Они хотят престижа? А что есть этот престиж? Та же видимая показуха, золотая обертка… Антураж. Признание своего величия слепой и безмозглой толпой? Толпой состоящей из них самих — тупоголовых уродов! Почему они всегда хотят превосходства над друг другом? Почему люди, унижая ближнего, делая его несчастным, полагают, что сами становятся от этого счастливее. Разве может быть счастлив один жирующих среди сотни голодных вокруг него?

— Дело в том, что в глубине души, люди ненавидят друг друга, — спокойно ответил ангел.

— Ненавидят? Но за что? Ведь они все одинаковы!

— В том то и дело что нет. Все они разные. Совершенно разные. И мир, их объединивший, не удовлетворяет потребностям ни одного! — сказал ангел, опустив глаза.

— Как же они могут быть разными? — не понял Василий.

— Очень просто. Этому есть масса доказательств.

— Например?

— Например то, что приходят люди в мир по одному и уходят так же.

— И все?

— Как это ни банально, но отпечатки пальцев так же уникальны для каждого. Даже у однояйцовых близнецов папиллярный узор не идентичен.

— И что это доказывает?

— Это доказывает что каждый — целая вселенная со своей шкалой ценностей, со своими правилами и законами. Изначально люди друг другу чужды…

— Так почему же они живут в этом мире вместе?

— Таков был великий замысел! — изрек ангел.

— Чей замысел?

— ЕГО! БОГА! — ответил ангел затуманив взор.

— Но в чем смысл этого замысла? Это что эксперимент на приспособляемость?

— Никто не знает. На прямую, лично, с НИМ на эту тему никто никогда не общался, мы только исполняем ЕГО волю…

Василий задумался.

— А как же Иисус? Как может быть, что с ним никто не общался?

— Он был человеком.

— Иисус? Он что не Бог?

— Он сын Бога. Посланник. Ты должен был слышать об этом, — ответил ангел улыбаясь.

— Ну да. Конечно. Но я думал, что он и есть, сам бог.

— Нет. Не он.

Василий замолчал. Он был крайне удивлен.

— Вы никогда ЕГО не видели? Настоящего Бога?

— Нет.

— То есть совсем-совсем? Но как-то он перед вами должен представать?

— Для меня БОГ это сияние любви и тепла, я могу только ощущать его. Он разливается во мне негой и благодатью, — ответил ангел, блаженно зажмурившись.

— Но тогда мне не понятно, как все это работает? Кто за все в ответе? Объясни мне цепочку?

Теперь задумался ангел. Было видно, что он вовсе не пытается что-то скрыть, а наоборот и сам теперь заинтересован.

— Это очень сложно…

— Но ты попробуй, — поддержал холодильник. Теперь, излечившись, он снова стал бодр и свеж. Бока его блестели новизной, будто он только что был отполирован заботливой домохозяйкой.

— Когда зарождается человек, — начал ангел, — из великого ничто, появляется сознание. Оно проникает в эмбрион и готовиться к выходу в объективный мир. Это сознание несет в себе невероятное количество информации, оно обладает колоссальными знаниями и заключает в себе все, что ему необходимо для жизни в вечности.

— В вечности?

— Да. Сознание бессмертно, но я говорю о другом сознании… ээ-э… это совсем не то сознание, каким обладают люди.

— Как так? Ведь ты сказал, что сознание попадает в эмбрион? Следовательно, человек развившийся из этого эмбриона и является носителем этого сознания?

— Это и так и не так. Мы, высшие создания, ограничиваем сознание человека при его рождении. Как мы это делаем, я словами доступными людям объяснить не смогу, но в любом случае, в итоге получается некий энергетический информационный субстрат называемый — «кирпичом сознания». Это есть строительный материал, из которого построена «стена сознания»…

— А я? — нервно дернулся холодильник, — Как же я? Где мое сознание? Ведь холодильники не рождаются такими как я?

— Подожди, до тебя мы дойдем, — успокоил его дитя небес, — Стена сознания находится на границе миров и исполняет роль барьера между этим миром и множеством других. Возможных миров. Вероятных. А человек лишенный знания и закрытый от своей данной при рождении вселенной, остается в этом мире среди множества таких же как он.

— Но ведь это… — Василий сел на диван, распахнув удивленные глаза, — Это ведь не правильно…

— Почему? Хотя я не знаю. Может и не правильно… В любом случае мы, высшие существа, ничего не можем изменить. Мы обязаны поступать, так как поступали всегда. Это наша задача. Мы обязаны строить стену сознания и дальше, и контролировать этот мир, — он обвел взглядом комнату, — И не делать этого мы не можем, так же как человек, к примеру, не может не потреблять пищи, или обходиться без сна. Кстати на счет сна! Это одна из интереснейших особенностей людей. Мы высшие никогда не спим. Возможно мы замещаем это тем что итак подолгу находимся в необъективном мире, но точно я не знаю. Для людей же, сон это остаточная связь их человеческого сознания с настоящей, данной при рождении вселенной. У кого-то она совсем зыбкая у кого-то наоборот. Это зависит от многих факторов, в том числе от силы сознания человека…

— Подожди-ка, — прервал ангела Василий, — я вдруг задумался… А почему я такой? Почему я разговариваю сейчас с тобой, с ним, — он кивнул на SAMSUNGа, — в чем тут дело?

— Все правильно, ты разительно отличаешься от других людей. Ты — свободный!

— Свободный? Я? Но почему?

— Потому что твоего кирпича сознания нет в стене!

— Что значит — нет? Почему нет?

— Так случилось, что один из нас, допустил ошибку и в свое время, при твоем рождении, не вставил твой кирпич в стену. Почему он этого не сделал — я не знаю. Возможно, просто забыл, возможно, это был чей-то умысел, очень даже может быть, что это было тщательно кем-то подготовлено. Но факт есть факт! Ты остался свободным и теперь находишься в антиположном отношении со всеми людьми. Ты такой же как они, но ты не ограничен.

— И что это мне дает?

— Пожалуй, многое, — осторожно проговорил Ангел.

— А где находится эта стена сознания? — прищурился Василий.

— На границе миров… В необъективном мире этой вселенной.

— И мы можем туда попасть? — заинтересовался, вдруг Василий.

— Можем.

— Значит, сегодня вечером мы отправимся туда! — решительно наметил свободный гражданин. Он вышел из комнаты и направился в ванную принимать душ. Прохладная вода принесла облегчение и дала покой мыслям, переполнявшим мозг. Василий долго стоял под струящимися из смесителя нитями воды, пока кожа не покрылась пупырышками и горящее от летней жары тело не остыло, требуя новой порции тепла. Насухо вытершись, Василий ощущая дремотную слабость, отправился спать, он укутался одеялом и быстро погрузился в мир сна, а Ангел с холодильником тем временем, продолжали беседу.

— Ангел, — гудел холодильник, прохаживаясь по комнате, — объясни мне кто я?

— Ты — его фантазия.

— Значит, меня в действительности нет?

Ангел задумался.

— Один древний философ сказал: — Я мыслю, следовательно — я существую! Выходит и ты существуешь.

— Правда? — недоверчиво холодильник остановился, развернувшись к небесному созданию.

— Подумай сам, как тебя может не быть, если ты сам задаешь мне этот вопрос?

— Действительно. Значит, я есть?

— Есть.

— А мое сознание? Откуда оно взялось?

— Этого я не знаю, — искренне ответил ангел.

— Хорошо, допустим, я существую только по тому, что он, — холодильник махнул дверцей сторону комнаты, где спал Василий, — свободный человек и я его ожившая фантазия? Я правильно понимаю?

— Это именно так!

— Но ведь я обладаю собственным сознанием?

— Надо полагать, — согласился Ангел.

— А кто меня наделил им?

— Вероятнее всего он, — ангел скосился в сторону комнаты.

— Выходит, — рассудил SAMSUNG, — что он мой создатель и, следовательно — Бог?

— Я не могу ответить на это ничего.

— Почему же?

— Потому что это уникальный случай и подобного не было никогда. Ты задаешь мне вопросы, которые начинают меня пугать. Я уже и сам не знаю, кто тут создатель, а кто создания. Для меня БОГ один и я исполняю его волю. Чью волю исполняешь ты, и зачем ты появился? я не знаю.

— А что если, — предположил холодильник, — что если ты, тоже лишь чья-то фантазия?

Ангел задумался, заискрился нежно и расправил крылья, впитав проникающий в комнату солнечный свет. На мгновенье повисла странная прозрачная тишина и казалось мир вокруг замер. Белокрылое создание оторвалось от пола, зависло в воздухе и сказало:

— Наверное, я ЕГО фантазия. Или создание. А может это одно и то же? — он пожал плечами, — Я думаю, твое сознание пришло, как и сознание каждого человека из великого ничего. Больше ему неоткуда было взяться. Но это не значит что твой создатель Василий. Хотя ты появился именно потому, что он так захотел.

— Это ты исполнил его волю?

— В этом случае не я.

— А кто?

— Не знаю. И это очень странно. Я, признаться, и не задумывался об этом. Но мне кажется ты, как и все в мире возник по воле божьей! Ведь по воле же божьей свободный человек наделен невероятными возможностями и свободой. У нас высших были лишь предположения относительно могущества свободного человека, но проверить мы этого не могли.

— Почему? — удивился SAMSUNG, — вы могли нарочно выбрать человека и не класть его кирпич сознания в стену.

— Не могли. Я же объяснял. Это наша функция. Жизненная функция! Мы не властны выбирать — класть или не класть! Это так же невозможно, как человеку решать дышать или не дышать, а тебе… тебе… быть холодильником или не быть!

— Но как-то ведь это произошло?

— Да, — согласился ангел, — но как и почему, никто не знает. Это великая загадка.

Оба замолчали и каждый начал думать о чем-то своем. Холодильник встал у стены, размышляя про себя о мироздании и своей в нем роли. Ангел же, став почти прозрачным, впитывал в себя любовь и благоденствие, тонким эфиром струящиеся в пространстве. Ему грустно было осознавать, что с каждым годом, с каждым днем, любви в мире становится все меньше, а благоденствия вообще почти не осталось, а то, что излучается людьми как благоденствие не оно вовсе, а пустой непитательный суррогат. Но зато все больше в мире грубости и насилия, чья энергия разрушительна для тонкого существа ангелов. Но ведь и эта энергия нужна высшим существам — демонам и бесам, которые так же нуждаются в пище? Об этом краешком сознания думал ангел, понимая, что устроено все правильно, но только не сбалансировано. А еще он чувствовал, что не договорил с холодильником, что осталось что-то невысказанное хоть и почти осознанное ими обоими, и еще думалось ангелу, что SAMSUNG — философ.

 

КРАН

Вера Лисичкина отсев от всей компании поодаль тихо плакала, отвернувшись к прозрачной воде плещущейся о серые бетонные ступени. Возле двери ведущей некогда в отделение милиции, исчезнувшем неизвестно куда вместе со всей Москвой, стоял Богдан Мамедов. Рядом с ним, огородив вора-рецидивиста полукругом, находились Гор, Метатрон и Носфературс. Со стороны могло показаться, что это обыкновенная троица бандитов-рекэтиров, намеревающаяся разделаться с мини-бизнесменом подторговывающем мандаринами на мелкооптовом рынке и не желающем платить, установленную бандитскую таксу. Лицо Мамедова выражало такой испуг, словно ему живописно, во всех подробностях рассказывали о предстоящей экзекуции, включающей в себя не только избиение, но еще и страшные, зверские пытки. На самом деле троица объясняла Богдану, кто он есть такой на самом деле. Вернее кем он был до того как вслед за Носфературсом ушел в отчужденцы.

— Альерфлюаристент или Альтерстент это помощник ангела в нематериальной сфере. Проводник его! Понимаешь? — говорил Метатрон, глядя Мамедову в глаза.

— Нет, — пугливо вжимался в дверь Богдан, — ничего я не понимаю.

— Это как его второе я, как внутренний голос. Только они все же разные личности. Не одно и то же. Вот представь себе компьютер и пользователя перед ним…

— Я в электронике не понимаю, — отмахнулся Богдан.

— Ну, представь хоть что угодно… хоть строительный кран!

— Кран? — Мамедов напрягся и тут же представил себе кран и сидящую в его кабине бывшую свою сожительницу Клавдию. От этого воспоминания по телу уголовника прошел неприятный озноб, а на языке он вдруг ощутил омерзительный кислый привкус, врезавшийся в память навсегда. Богдан поморщился и уточнил, — Какой кран? Высотный?

— Любой. Дело не в этом. Так вот, тот кто краном управляет — Ангел, а Альтерстент это сам кран! Понял?

— Ну понял, в натуре, не тупой — Мамедов кивнул.

— Только он тоже отдельная личность, но связана с ангелом неразрывно, а ангел соответственно с ней. Как сиамские близнецы. Это симбиоз. Неразрывный союз, дающий ангелу способность творить все что угодно. Но отдельно от друг друга ни тот ни другой ничего не могут, они бессильны.

— И чего теперь? — Мамедов боязливо покосился на Нистратова, который снова улыбался ему ласково. Даже чересчур ласково.

— Тебе придется снова стать им! — изрек Метатрон торжественно.

— Нет! Не буду я! — отрезал Богдан, но как-то не уверенно, словно боясь, что сейчас его начнут бить.

— Да ты пойми, — включился в разговор Гор, — если ты этого не сделаешь, все мироустройство рухнет.

— А мне то чего? Пускай рухает! — безответственно противился Богдан.

— Слушай Форгезо, а тебе снов странных никогда не снилось? — поинтересовался Елисей.

— Нет, — соврал он.

— И ты себя никогда не ощущал получеловеком — полурадиоволной?