Майя: Форс-минор

Бодхи

Скво

Неурядицы на работе и обычная жажда впечатлений привели Майю из Москвы в Индию, но неожиданная череда событий буквально вырвала ее из неторопливого осмотра достопримечательностей, превратив ее туристическую поездку в удивительное путешествие сознания. Пожалуй, самое удивительное в этой повести — это ее документальность. Перед читателем предстают реальные люди, реальные описания необычных для нас нравов и ландшафтов Индии, и если бы не красная нить поразительной духовной практики, то книгу можно было бы отнести к категории прекрасных путеводителей по древней культуре. Невозможно остаться равнодушным к пронзительной ноте отчаянного поиска смысла своей жизни, которая звучит в словах и поступках героев этой повести. Когда открываешь эту книгу, то на несколько дней перестаешь существовать для мира, и лишь добравшись до последней точки, ты переводишь дух и возвращаешься в этот мир. Но сила этой книги не в том, что она дает временный всплеск впечатлений, после чего бросает читателя в серую обыденность. Эта книга пробуждает яркие творческие инстинкты, а идеи и практики, описанные в ней, открывают новые горизонты, придают жизни совершенно новый вкус — тот вкус, который чувствовали на своих губах Колумб и Будда.

 

Книга I

Форс-минор

 

Глава 01

— Вегетарианское или обычное?

— Что? А… Да, вегетарианское…

— Извините, вегетарианское кончилось, будете обычное?

Ну вот, как обычно — благие намерения…

— А какое там мясо?

— Курица.

Курица так курица, беру, — я сейчас голодная.

Закат за окном иллюминатора невозмутимо пылает на фоне базарной площади в выходной день — голоса, крики, лица, музыка, обрывки разговоров, — в голове царствует привычный навязчивый хаос.

…- Черт возьми, Майя, номер горит, а твоей статьи все еще нет! Мне все это надоело в конце концов! — снова и снова этот крик в трубке…

— Сейчас буду!

Мобильный летит в сумку, паркуюсь, пролетаю через проходную, нервно бью по кнопке лифта, жду — 10…9…8… Сколько это еще может продолжаться?… Кабинет главного редактора, лицо новой секретарши, по раскраске как раз напоминающее семафор, презрительной гримасой показывает — Его на месте нет. Ну стало быть я знаю, кто сейчас кружит вокруг моего стола… ну точно…

— Вы же сами отправили меня на открытие ресторана, ну Всеволод Владимирович! Вот я и не успела отредактировать статью, я еще утром сказала, что если поеду, то не успею доделать. Я ведь сказала…

— Майя, открытия ресторанов, презентации… да, это тошно, Майя, я пятнадцать лет во всем этом, мне самому это все вот где, — отчаянно мотнул головой, провел рукой по горлу. — Но это наш хлеб, ты это знаешь не хуже меня, к чему эти претензии? Заработаем на хлеб — намажем на него масло, поедешь куда-нибудь вон в Аргентину репортаж об амазонках делать… И вообще я не понимаю, почему ты все время предъявляешь мне претензии?? Тебе не нравится эта работа?

Нравится ли мне эта работа? Этот вопрос возникает все чаще и каждый раз становится все острее, — так хочется покончить с журналистикой навсегда, но вечно находятся разные «но», и снова и снова я продолжаю выбегать из дома в городскую серость ранним утром и возвращаться из скоростной соковыжималки поздним вечером. О моем рабочем месте выпускники журфака могут только мечтать, и я мечтала о нем, будучи студенткой, но сейчас все меньше понимаю, зачем мне это нужно… Вот главный редактор престижной газеты, — вся его жизнь пронеслась в суматошном водовороте горящих номеров, истеричных рекламодателей, прокуренных до костей мозга комнат редакции, столовских котлет и компотов, эксцентричных и вечно спешащих сотрудников, стремительного улетания в небытие всего того, что было самым важным еще пару минут назад. И что теперь? Всего сорок, а выглядит как выжатый лимон, весит под центнер, глаза проедены никотином и вечно разодран на части, — ходячий комок раздражения и недовольства. Вот и сейчас стоит передо мной (думает, что это я стою перед ним — типичный эгоцентризм гомо фабера), чуть ли не брызгая слюной от возмущения, и объяснить ему что-либо нет никакой возможности. Эдакий заведенный механизм, который не слышит тебя и, может быть, даже не видит. Когда он кричит, глаза его пугающе пусты и бессмысленны. А ведь тоже наверное когда-то был вдохновлен журналистикой… Хотела ли я такой участи?…

— Да ты вообще хоть слышишь меня?? Ну что уставилась, как баран на корректуру? Стоит, мечтает… Да что ж это в конце-то концов — я с ней как с человеком… Давай пошевеливайся, все тебя ждут, без твоей статьи полполосы коту под хвост, что мне туда — твои мечты ставить? Вот посажу тебя на недельку заголовки придумывать — запоешь…

— Да плевать мне на ваши полполосы, — подхожу к окну, смотрю вниз, — муравейник живет, не останавливаясь ни на миг.

— Что?? Что ты себе позволяешь?!

Даже и не смотрю в его сторону, но что тут смотреть… и так ясно, что он сейчас раздулся и побагровел от злости. Вспыхнуло было беспокойство, ведь я ничего не обдумывала, и как буду жить дальше… из углов комнаты, как скунсы из нор, смотрят сослуживцы — кто со страхом, кто с возмущением. И в то же время такая радость проснулась… ну так, будто поднялся ветер, дует в спину и настойчиво подгоняет навстречу стихии жизни.

Ужасно захотелось отогнать беспокойство прочь и смело посмотреть хоть напоследок ему в глаза, сказать, что я молодая самочка, мне жить хочется, высыпаться, лопать картошку с селедкой, гулять, и трахаться в конце концов мне хочется не только по выходным… Ох бы тут настала немая сцена… А получилось по-другому, — мозги тут же завели свою дурную работу — начала продумывать все движения, слова, чтобы скрыть парализующее волнение и выглядеть достойно…

— Чай, кофе, вино? — стюардесса участливо заглядывает в глаза.

— Нет, просто минералки… спасибо…

…- Майя, ты же не сумасшедшая, чтобы вот так уходить с Этой работы! Сережа, она попала в секту, я тебе точно говорю — материнское сердце не обманешь, принеси мне скорее валидола… Майя, ты обязана все мне немедленно рассказать, мы вместе во всем разберемся, и не надо будет бросать работу и ехать ни в какую Индию…. Ты едешь одна??? Тебя уже там будет кто-то ждать? … У меня паранойя?! Ах ты мерзавка такая, как ты смеешь с матерью так разговаривать?! Я вот тебя сейчас на замок посажу, пока из тебя вся дурь не выйдет… Отец! Ну что ты молчишь, ну скажи хоть что-нибудь!!

Хмурое лицо отца… неужели когда-то оно было другим, не таким, не застывшим в этой трупной гримасе?

— Ты что, к наркоторговцам попала? Наркотики будешь из Индии возить? У меня есть свои люди в ФБР, за тобой будут следить… Я вот тебе сейчас… — запнулся, беспомощный взмах руками, покрасневшее лицо.

Сейчас — что? Этого он и сам не знал. Просто старая шарманка доиграла до конца пластинки, заведенной еще в детстве… Да он просто робот! И если бы только он…

Индия приближается с каждой минутой, и все больше размываются очертания редакции, курсов по йоге, рейки, психологических семинаров, тантрических тренингов, кухонных философских споров до утра и до тошноты, и уже не так важно, что поиски единомышленников окончились полным крахом, — я начинаю новую жизнь. Что-то во мне знает наверняка, что я больше никогда не вернусь назад.

…- Ну и убирайся, маленькая сучка! Я всегда знал, что ты найдешь себе другого, и тебе будет наплевать на мои чувства… Ты никогда меня по-настоящему не любила. Очень сочувствую твоему новому избраннику, ведь ты и об него точно так же вытрешь ноги…

— У вас пледы есть? А то спать хочется.

— Да, сейчас принесу.

Черные окна иллюминаторов, весь самолет дрыхнет, смешно открыв несколько десятков ртов…. Плед жестковат, ну ничего, сойдет…

…Двери редакции захлопнулись. Прохладный августовский вечер совсем не такой, как обычно, — мир изменился, в воздухе звенит волнительное и радостное предвосхищение, и вся летняя столичная суета на Пушкинской похожа на картонную декорацию, которая вот-вот упадет. Все стало полуреальным, ничего не значащим в сравнении с тем, что высвободилось и звало неизвестно куда. Меж домов загорается закат и на короткое мгновение вспыхивает сквозь дома, — как будто зовет со всех сторон. Куда?

Разрушилась мечта о революционной журналистике, поворачивающей вспять консервативные умы, взрывающей предрассудки, горящей духом новых идей, новых открытий… да с самого начала это было понятно, но я верила до последнего, закрывала глаза на очевидное — трусость это, конечно, но как признаться себе в том, что уже давно делаешь не то, что по-настоящему хочешь? Как открыть глаза и увидеть, что слился с безликой биомассой, как перестать катиться по накатанной и вылезти из этой смертельной воронки?…

— Уже Ашхабад?

Полусонная бреду по коридору, плюхаюсь в кресло. Три часа в транзитном зале, потом еще три часа полета, — через шесть часов я в Дели… Дели… как необычно, не могу поверить — «я лечу в Индию», ну надо же!.. и какая же свинья придумала эти дырявые голые металлические сидения в транзитном зале? Ни сесть, ни лечь… Подвесила бы за яйца того кретина, который придумал эти сиденья… битый час пытаюсь устроиться, одни кошмары в голову лезут.

…Страшно было вот так броситься вниз головой в полную неизвестность, последовать тревожному и настойчивому зову, перечеркнув все устойчивое и понятное. Как ушла с работы, месяц гуляла по лесу, ползала по Интернету, смотрела — чем мир дышит, читала… я снова могла много читать, но старые книжки не пошли, а новые — такие, чтобы увлекли, не попались, и в начале сентября в моем кармане уже лежал загранпаспорт, билет с годовой открытой датой обратного вылета и виза в Индию. Попрощавшись со всей прошлой жизнью, я закрыла дверь своего дома, которая тут же затерялась в бесконечной веренице событий и явлений.

 

Глава 02

Уже 15 часов, как мы въехали в горное ущелье и тащимся по узкому серпантину, где едва разъезжаются автобус и джип. Левая сторона автобуса то и дело зависает над пропастью, камни вырываются из-под колес и стремительно уносятся в бездну, а если высунуться из окна и посмотреть вниз, возникает полная иллюзия, что колеса уже почти сорвались в пропасть и автобус вот-вот начнет падать. Индусы, сидящие рядом, не обращают на это никакого внимания. Что это — твердый характер или безразличие к жизни? Я слышала, что случаи срывов автобусов в пропасть не так уж и редки в Индии, и то и дело возникает легкий испуг, всплеск адреналина и мысль, что Я не могу умереть вот так — некрасиво, невнушительно, из-за оплошности какого-то там водителя.

Тридцатичасовое заключение в автобусе измотало меня вконец. Тело болит от усталости и долгого вынужденного сидения, и мне уже нет никакого дела до гор за окном. Неужели это Гималаи? Невысокие, серые, с редкой растительностью, абсолютно неприветливые и очень похожие друг на друга. К таинственному слову «Гималаи» эти горы имеют отношения не больше, чем огрызок к яблоку, и все-таки это были именно они — правда, лишь предгорья, бесконечными километрами дорог наматывающиеся на колеса нашего автобуса. Внизу по большим камням течет неширокая река цвета бетона, изредка выглядывает солнце, и все мысли — только о том, когда же кончится эта монотонная тряска.

Шумная компания иностранцев, веселившаяся всю ночь, теперь тоже выглядит блекло, — все устали от суток дороги и лениво обмениваются впечатлениями, планами, информацией о ценах и отелях, не отдавая себе отчета в том, что идут уже по второму, а то и по третьему кругу. Разговор живет своей жизнью и не хочет прекращаться, принося уже не впечатления, а лишь утомление и скуку. …Не хочу ни слушать такие разговоры, ни участвовать в них. Приятно чувствовать себя подвешенной в пространстве и времени, не связанной ни с кем никакими планами.

Деревни, люди, бесконечная череда домиков вдоль дороги, они живут здесь… рождаются, живут, рожают и умирают — прямо здесь… непостижимо… маленькой я гуляла темными вечерами осенью или зимой, смотрела на светящиеся окна домов, заглядывала: фигурки людей… говорят, едят, ходят, жестикулируют, …они там живут… Почему-то каждый раз становилось ужасно неуютно, словно смещалось обычное восприятие, я переставала быть собой и становилась вон тем человеком, вон тем… точнее я становилась чем-то «между» нами — зависала посередине, и это вселяло ужас — ужас потери индивидуальности, себя. Неужели они там живут… неужели может быть какая-то жизнь помимо меня, там где меня нет и не будет? В этом что-то перекликалось со страхом смерти из раннего детства: лежа в кровати я плакала, представляя, что когда умру, жизнь будет продолжаться, но уже не для меня, меня уже не будет НИКОГДА… Я так и не смогла смириться с этим «никогда», — с этим невозможно смириться, это можно замазать, выбросить, заставить себя перестать об этом думать, и кто знает — что еще я забываю, намеренно предавая забвению целые куски своей жизни…

Мимо проносятся люди и их дома — картонные игрушечные домики «Анти-Барби», вывернутые наизнанку. Вся их жизнь — на ладони, прямо перед тобой. Моются, едят, учатся, стирают, ругаются, плачут, смеются, и все это видно из окна автобуса — гигантский спектакль длиной в две тысячи километров, в котором меня нет и никогда не будет.

Скоро опять вечер… Это хоть когда-нибудь закончится? Автобус в очередной раз останавливается, и в проходе вырисовывается человек, издающий звуки, похожие не то на молебен, не то на агитацию. Перерыв на ланч? Пятнадцать минут твердой почвы под ногами. Я уже привыкла к тому, что при каждой остановке автобуса в салон заскакивают несколько человек и довольно бесцеремонно пихают прямо в лицо всякую съедобную дребедень, которой они торгуют, так что на этого персонажа я даже и не взглянула. Человек оказался настойчив, и в конце концов я обращаю внимание на то, что в руках он держит табличку. Присматриваюсь и читаю на ней свою фамилию, — вот это да! — звуки, принятые мной за брызги местного колорита, оказались его попыткой озвучить написанное. Широко улыбаясь, говорит что-то… ага, его зовут Рам. Ну хорошо, Рам так Рам. Впервые с момента прибытия на эту землю улыбка индуса кажется мне уместной. Прощай, чертова колымага!!!.. Так и ходить можно разучиться… Ну надо же! — старая «Волга»…. Нет, только похожа, но все равно смешно. Всего лишь третий день в Индии, а такое впечатление, что прошло дней десять — чуть ли не каждый шаг и каждый поворот головы вызывает «Ну надо же!», «Не может этого быть!», «Вот это да!». На краю света неожиданно вынырнуть из хаоса восточного колорита и оказаться в разбитой советской колымаге! В машине шипит что-то, отдаленно напоминающее музыку, водитель радостно подпевает и даже пританцовывает на месте, — мы едем, прощай пыльный автобус!

Вскоре по обеим сторонам дороги стали появляться мрачные каменные сараи.

— Это уже город?

— Да, мэм, — улавливаю нотки подобострастия в его интонации.

— «Мэм»? А, ну да…

Напоминаю себе, что теперь я превратилась в «мэм», как и любая белая женщина в Индии. В этом слове «мэм» официально принятая форма вежливости так тесно граничит с покорностью раба, что невольно вызывает к жизни самые сокровенные инстинкты повелевания. В чопорной Европе, а уж тем более в домостроевской России, такого не испытаешь. Впоследствии я не раз видела, как глаза сереньких, невзрачных европеек зажигались глубоким темным светом от этих маленьких, но созвучных стремлению к власти знаков раболепия.

— Это уже город??!

— Да, мэм!

— Где же я буду жить? — становится неуютно при мысли, что меня запихнут в какое-нибудь ужасное место.

— Мы приедем к большому озеру, мэм, и на нем лодки — большие дома-лодки.

Он разговаривает на примитивном английском, или у него такая примитивная речь? Все время возникает мысль — неужели он такой тупой? Или он меня считает тупой?

— Это озеро называется Дал Лэйк, — ну точно, говорит со мной, как с двухлетним ребенком.

Окраина!.. Впрочем, в Индии окраины зачастую не так уж и отличаются от центра города, особенно если этот город невелик. Шри Нагар — столица штата Джамму и Кашмир, но мне посчастливилось убедиться в том, что грязь и нищета здесь везде одинаковы — что в центре, что на периферии.

Разбитые вдрызг дороги, полуразрушенные и почерневшие от сырости дома, бесчисленные помойки… наверное, именно так я могла бы представить себе обычный город после атомного взрыва. Никак не могу привыкнуть к тому, что здесь везде грязно, и даже природа кажется пыльной и унылой… Пятнадцать минут смутного беспокойства и приступов тревожности, и мы наконец подъезжаем к большому озеру — широкому живописному пятну меж лачуг и парков, вносящему покой и прохладу в напряженную атмосферу уличной суеты, нашпигованную фигурами воинственных автоматчиков.

— Венеция Кашмира! — Рам довольно разулыбался и засверкал глазами, показывая на озеро, пытаясь вызвать у меня всплеск эмоций и признание красоты «его» места.

Разглядываю наконец это существо — невысокий, даже маленький, и совершенно непонятно сколько ему лет. Одет не бедно по местным меркам, но крайне небрежно, как и подавляющее большинство индусов. Морщин нет, кожа гладкая и упругая, как у совсем юного мальчика, но взгляд при этом совсем не юношеский. В его поведении есть задор, а в глазах что-то такое, что вот-вот прорвется во мне грустью, но я слишком устала для этого и занялась обзором окрестностей.

Длинными, уходящими в лотосовую дымку рядами по всему озеру стоят плавучие дома, house boats, с названиями, вызывающими всплески эмоций, которые так свойственны всем начинающим искателям истины. …«Ретрит Шивы», «Танцующая Шакти», «Улыбка Лакшми», «Према Парадайз», «Спящий Кришна»… Прыгаю в большую цветную лодку, очень похожую на гондолу с индийскими орнаментами и узорным навесом, с удовольствием плюхаюсь на небольшой диван с подушками и хочу плыть на этой лодке долго, наконец-то можно расслабиться и от дороги, и от беспокойства… на этом озере можно жить! Молчаливый гондольер опустил весло в воду и не спеша повез нас куда-то к закоулкам этого водяного Гарлема.

Лодка свернула вглубь плавучих домов, потом еще свернула, и еще… — это похоже на улицы на воде. Людей почти нет, но те, что есть, неотрывно таращатся на меня, как на диковинное существо из другого мира. Кто-то улыбается, но большая часть любопытствующих выглядит настороженно и даже недовольно. Возможно, их недовольство вызвано тем, что из-за войны число туристов в этих местах в последние годы становится все меньше и меньше, а сейчас почти что приблизилось к абсолютному нулю… Туризм — их основной источник доходов, и вот теперь они видят, что я не одна, и на лицах отражено мучительное понимание — я уже куда-то еду, меня уже кто-то поймал в свои сети… Перманентное ожидание возможного военного конфликта с Пакистаном, непрерывные теракты кашмирских сепаратистов превратили этот рай 80-х годов в угрюмый край алчных прохиндеев, а туристы этого не любят, и я этого тоже не люблю.

(На кой черт меня сюда принесло??)

Гондольер что-то монотонно, но с чувством напевает. Никак не могу сбросить напряжение после долгого пути, прилечь что ли на подушки? Рам одобряюще кивает головой, прибавляя на своем бабушкином английском что-то вроде «Ваша дорога была длинной, мэм, но от этого Ваш отдых станет только слаще…» Равномерные всплески воды, легкое покачивание лодки, тишина озера… проплывающие мимо крупные лотосы…

Глаза закрылись, я еще помню — где я… и еще чуть-чуть помню… но вот картины сновидения пронизали реальность, и в жемчужном отражении озера я вижу себя в незнакомом городе, рядом идет Рам и что-то рассказывает. Мой гид, он ведет меня. Подходим к очень странному зданию, и я не могу понять, чем же оно кажется необычным? Оборачиваюсь к Раму, чтобы спросить, но его нигде нет. Опять смотрю на здание — то ли полуразрушенный дворец, то ли древний индуистский храм, забытый богами и людьми, и что-то определенно знакомое есть в этом месте… едва доносится запах раскаленных камней, морёной древесины… все такое знакомое, но такое далекое…

— Добро пожаловать, мэм! — одновременно с этими словами лодка стукнулась о бетонные сваи, на которых держалась лестница, ведущая к дому.

Я вздрогнула и очнулась. Небольшая деревянная площадка перед домом, на ней — молодой индус, одетый во все белое — широкие штаны и длинную рубашку, доходящую почти до колен.

— Как прошло путешествие?

Рассказывать о том, как меня обманули в турагентстве в Дели, пообещав двадцать часов пути вместо тридцати, и как это тяжело — просидеть тридцать часов практически в одной позе, и как в этой позе неудобно спать, мне совсем не хочется, (да ты и сам все это знаешь, что глупые вопросы задавать — лучше давай сюда скорее ванную с теплой водой, широкую мягкую постель, пушистые полотенца…) отделываюсь вежливым «ОК» и вылезаю из лодки, отказавшись от услужливой руки Рама. Меня не покидает смутное ощущение, что во сне произошло что-то важное, и что если бы не преждевременное пробуждение, я бы обязательно открыла тайну этого храма. …Легкая досада на человека в белом… Рам обменялся с ним несколькими фразами, сопроводив свою речь активной жестикуляцией, а потом ловко запрыгнул в лодку и дал знак, что можно отъезжать. Лодка оттолкнулась от маленького причала, и опять я увидела что-то невыразимо печальное в его глазах. Он перестал казаться тупым, даже стало жалко его, как грустного ребенка…

— До свидания, мэм! Кто знает, где и как мы еще встретимся, но если вам когда-нибудь будет нужен гид, — сердце екнуло в этот момент, — спросите Шафи, — указал на человека в белом, — как меня найти.

Он предложил мне быть моим гидом — словно подслушал, подсмотрел мое сновидение! Такие странные совпадения… ведь это может быть не просто случайностью, особенно, когда воздух начинает как будто гудеть… Если я не могу найти однозначного толкования таких совпадений, они все равно не становятся бессмысленными, — в тот самый момент, когда это происходит, я переживаю нечто, что выводит меня за рамки обыденности и привычных закономерностей жизни. В самом этом моменте уже заключен намек на то, что есть что-то еще, пусть и недоступное пока для моего понимания, но если обращать на это внимание, то кто знает, куда могут вывести такие знаки?

 

Глава 03

Комната, пропитанная благовониями, горячая ванна, травяной чай, чистая постель — вот он, катарсис. Моя резиденция на несколько дней… Рам был прав, — еще никогда я не получала такого яркого удовольствия от столь привычных явлений, как горячая вода и кровать. Я уснула так крепко, что когда проснулась, то показалось, что пролетело мгновение, но часы показывают, что прошло около трех часов. Еще только начало седьмого, но, судя по темноте в комнате, на улице уже темень. Через плотные занавеси проникает свет, который идет черт его знает от чего, — в этом мире мне еще ничего не известно, даже местонахождение кнопки выключателя.

Усталость еще проявляется редкими всплесками, но любопытство неудержимо гонит прочь из комнаты. Голодного тигра легче удержать от куса мяса, чем меня от новой жизни, ждущей где-то снаружи. Припрыгивая от нетерпения, натягиваю джинсы, свитер и выхожу наружу. Свет идет от небольших круглых фонарей. Совсем как на Старом Арбате! — мелькнула мысль и тут же исчезла среди водоворота новых впечатлений.

Шафи сидит неподалеку на деревянном причале в пластмассовом кресле. С кем-то разговаривает… Ага, увидел меня и сразу вскочил, идет навстречу.

— Как отдохнули, мэм?

— Отлично!

— Вам чего-нибудь не хватает?

(Ну конечно мне всегда чего-нибудь не хватает! Потому я и здесь…)

— Нет, пока всего хватает. Если что — скажу.

— Обязательно скажите, если что-то не так. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Вы себя чувствовали здесь как в раю, — он сказал это с таким чувством, что захотелось его успокоить и заверить в том, что я не капризная и мне надо не так уж и много. — Что закажете на ужин? Прошу прощения, но мясо сегодня уже достать невозможно, только завтра.

— Меня вполне устроит любое овощное блюдо, только не острое… Очень прошу — не острое! — в памяти еще свежи воспоминания о прелестях индийской кухни в Дели, после которой еще целый час я не чувствовала языка, поэтому сейчас жизненно важно объяснить этому индусу то, что мне нужна абсолютно не острая еда.

Для путешественника по Индии донести до повара мысль о том, что тебе нужна не острая пища — дело непростое. Фраза «not spicy» может быть интерпретирована как «без приправ», а индийская кухня без приправ — что свадьба без невесты. Фраза «not too hot» может быть понята как «не слишком горячее», и холодная еда тоже не порадует твой желудок. Венцом всей операции, сопровождаемой многосложной мимикой, будет счастливое лицо повара, который наконец-то тебя понял, но не надо забывать, что то, что для индуса «почти не острое», может просто выжечь тебя изнутри.

Шафи понимающе закивал.

— Я понял, понял, не острое… Все иностранцы так просят, поэтому не беспокойтесь, — здесь еще никто не был недоволен едой. Моя мать очень хорошо готовит.

— Ну и что-нибудь сладкое с тем травяным чаем, который был в комнате.

Он довольно улыбнулся.

— Это особенный чай — кашмирский. Вам понравилось?

— Да, а из чего он?

Он перечислил ряд ничего не говорящих названий.

— Его можно купить в магазине?

— Ну что вы! В магазине — это совсем не то, в магазине — штамповка. Травы для этого чая собирают в горах мои сестры. Считается, что только незамужние девушки могут это делать, иначе вкус чая будет не таким хорошим.

— Почему только незамужние?

(А… ведь тут если не замужем — значит девственница, ну понятно…)

— Потому что они еще не испорчены.

— Ну, да разумеется…, - не могу быть искренней в таких ситуациях, глупо поддакиваю, улыбаюсь, а на самом деле тошнит меня и от его дурацкой морали, и от своего поведения. Но остановить разговор уже не могу, втянулась в дружескую гнилую беседу. — У тебя большая семья?

— Да, четыре родных брата и три родных сестры, а сколько у меня двоюродных братьев и сестер! А еще сколько племянников! Мэм, скоро будет свадьба у одного из моих двоюродных братьев, для моей семьи было бы очень радостно пригласить Вас.

Побывать на индийской свадьбе… ну а что, эта идея мне нравится, хотя я даже смутно не представляю, что это такое, разве что из кино, впрочем я уже начинаю понимать, что индийское кино, судя по всему, призвано изображать зеркальное отражение индийской жизни по принципу диаметрально противоположного. Камера-обскура!

— Если я к тому времени еще буду здесь, обязательно приду.

— Так разве это не от Вас зависит, будете Вы здесь или нет?

Точь-в-точь такими вопросами меня всю жизнь доставала мама. Она никак не могла понять, что я понятия не имею, когда вернусь с очередной вечеринки — откуда мне знать, когда возникнет желание оттуда свалить? Может быть, прямо через пять минут, а может я там встречу страстного мальчика и захочу пропасть с ним на недельку-другую? И как можно это спланировать? Меня всегда воротило от такого подхода к жизни, который она пыталась мне навязать — она хотела, чтобы я поступала как она — решила вернуться домой в девять, значит надо вернуться максимум в десять, а уж если ты еще и пообещал кому-то (и тем более — ей) вернуться в девять, то тут хоть сам Шива предстанет перед тобой во всех своих воплощениях, — надо выполнить данное ей обещание… «Попроси прощения, в конце концов, и сделай то, что обещала…» Такой она хотела сделать мою жизнь, но черта с два — пусть попробует поймать меня!

— Буду я здесь или нет — зависит от моего желания, а откуда я знаю, от чего зависят мои желания?

Замолчал, явно не ожидав услышать от меня что-то глубокомысленное в ответ на такой простой вопрос. Туристы здесь редко бывают глубокомысленны, разве что когда у них несварение желудка. Еще какое-то время Шафи молчит, видимо из вежливости, чтобы дать понять, что уважает глубокие мысли, а потом все-таки меняет тему и зовет меня ближе к воде, — туда, где стоят кресла.

Алена он представил мне как своего брата. …Совсем не похож на индуса, несмотря на то, что смуглый и черноволосый. Хочется легкого флирта. Приглядываюсь, но нет… Мимолетное разочарование, — Ален совсем не в моем вкусе. Да и не воспринимаю я индусов как возможных любовников…

Все-таки приятно, что, судя по всему, и Шафи и его брат, которого я пока что воспринимаю только краем сознания, механически протянув руку и пропустив мимо ушей его приветствие, отдают себе отчет в том, что чем меньше они будут мешать моим мыслям и капризам, тем дольше я у них задержусь.

Замираю, прислушиваюсь к ощущениям, и словно из ниоткуда возникает состояние приятной безмятежной истомы, когда не хочется ничего делать, ничего говорить, но в то же время это не лень, не апатия, а нечто совершенно противоположное. Удивительна эта безмятежность — она деятельна, но деятельность ее сокрыта, она выражает себя как завихрения плотности ощущения жизни, как насыщенность восприятий ароматами и обертонами, этого не измеришь и не передашь словами, но как ясно я чувствую этот плотный поток безмятежности, словно сливающийся с темными струями озера под моими ногами, захватывающий в себя и мою дрёму с видением храма, и всю мешанину первых сумбурных впечатлений об Индии. Как удивительно, когда суета внешнего мира скользит по поверхности невидимой сферы, и внутри этой сферы я живу своей жизнью — там ласковое солнце, радость и предвосхищение, там нежно-голубое высокое пространство пронизано золотыми переливающимися тончайшими нитями. Если бы так могло быть всегда… Если бы это переживание было со мной постоянно… это невозможно, невозможно… жизнь — это череда мелкого и глубокого, и где мне найти побольше этой глубины? Уж наверняка не в беседах с Шафи и его братом…

— Ты не боишься путешествовать одна? — голос у Алена низкий и приятный.

— Нет, я вообще редко чего-то боюсь.

— Все европейские девушки такие?

— Не знаю… нет, наверное. Нет. Девушек обычно интересует то, на что смелость не нужна.

— А что интересует тебя?

— Не знаю. Поиск чего-то, чему я пока не могу дать названия.

— Духовный поиск… Понятно. Ты буддистка? — этот вопрос меня рассмешил. Ну почему люди всегда все сводят к чему-то банальному, даже если ты открыто говоришь о том, что ничто однозначное тебя не привлекает?

— Нет, я не религиозна. А ты? — зачем я это спрашиваю, ведь и так понятно, что с этим человеком не удастся интересно поговорить.

Интенсивный опыт общения с людьми за последний год привел к тому, что мне зачастую достаточно одной-двух фраз, чтобы понять, насколько может быть интересен тот человек, с которым я общаюсь. …Или это опять моя самоуверенность?

— Я мусульманин. (И что это должно по его мнению означать?? Впрочем, каков вопрос, таков ответ…) Джамму и Кашмир — мусульманский штат. Завтра здесь будет большой религиозный праздник. На этом озере есть остров, и на нем — самая главная мусульманская мечеть, завтра там будет очень много людей. С раннего утра там будут петь, молиться, а когда стемнеет — все озеро будет в плавающих свечах, это очень красиво. Ты ведь приехала только сегодня? Здесь много восхитительных мест в горах, там можно взять лошадь…

— Ух ты, здорово! Это мне нравится.

— Шафи может тебя отвезти туда, когда захочешь.

— В этом я не сомневаюсь…, - ага, понятно, это была реклама:)

— А вот и мой друг-японец!

Я и не заметила, как к нашему причалу из темноты подплыла лодка. Через несколько секунд из нее вылез молодой улыбающийся японец — ну значит будет возможность немного попрактиковаться в японском, который пока что существовал для меня только на страницах самоучителя.

— Конбанва! — тут же выпалила я.

— О! — японец издал радостный вопль, рассмеялся, — Конбанва!

— Икага дэс ка?

— Гэнки дэс. Аната ва?

Я неопределенно пожала плечами. Протягивает руку:

— Боку ва Хиро дэс.

Из беглого японского мне удается опознавать лишь некоторые слова и фразы, но этого достаточно для того, чтобы понимать, о чем говорит Хиро. Отвечаю, конечно, довольно примитивными фразами, но это не мешает испытывать гордость за свою эрудицию и боковым зрением разглядывать его складное тельце, мысленно раздевать, и я буду не я, если он этого не чувствует!

Ален с явным восхищением следит за нашей короткой беседой, слепленной из самых простых фраз, типа «Откуда ты?», «Сколько тебе лет?», «С кем ты путешествуешь?», «Нравится ли тебе Индия?», но для человека, который вообще не знает японского, это однозначно выглядит внушительно. Я давно обнаружила простой прием, позволяющий сорвать с человека налет значимости и обнаружить в нем банального искателя авторитетов и впечатлений. Стоит только произнести несколько фраз на разных иностранных языках, желательно редких, как в глазах собеседника обычно начинает светиться интерес и даже уважение. Мне такие люди сразу становятся неинтересны, чаще всего они оказываются беспомощны и инфантильны. Меня можно упрекнуть в скороспелости выводов, конечно, но это не вывод, а лишь сигнал, своеобразная лакмусовая бумажка, ну и говоря откровенно — будет ли кто-то искать интересного собеседника в том, у кого глаза загораются при виде позолоченного ситечка? Наверное, нет.

Холодно… холодно, холодно, холодно. Все не то, все не так. Не того я хотела, не к тому ехала. Поперлась в Кашмир… дура… красиво тут… да, красиво, только красота эта с душком, да и не затем бросала я свою работу, чтобы качаться тут на посудине посреди разноцветной лужи, заноза продолжает колоть во всех местах сразу.

Шафи зовет ужинать, и я, не успев проявить себя как полный профан в японском, ухожу, виляя хвостом, убежденная в том, что меня неравнодушно провожают глазами… На большом деревянном столе стоят начищенные до блеска кастрюльки с едой. И все такое вкусное… просто деликатесы для вегетарианца. Шафи периодически заглядывает, проверяет, не закончила ли я еду. (Все ОК, Шафи, не мозоль глаза, я тебя позову, когда дожую, не тревожь маленькую мэм). …Уф, ну все, неси сладкое… Шафи торжественно вносит на подносе маленькую блестящую форму, в которой по моим ожиданиям должен находиться десерт. С благоговением он ставит Это передо мной и гордо объявляет, что Это — особый кашмирский десерт. Каково же мое удивление, когда я обнаруживаю там густую манную кашу! Оборачиваюсь к Шафи, который, по-видимому, ожидал более ярко выраженного восхищения этим изысканным блюдом.

— Это же манная каша!

— Да, мэм, это манная каша, национальный кашмирский десерт.

— В России такой десерт дают детям каждое утро, — не хочется его расстраивать, поэтому решаю не говорить, как русские дети относятся к этому десерту.

— Превосходно! Этот десерт напомнит Вам о родине!

Манную кашу есть совершенно не хочется, обижать гостеприимного Шафи тоже, на некоторое время зависаю в замешательстве, и все же решаю сказать все так, как есть.

— Шафи, не хочется тебя, конечно, расстраивать, но этот десерт не для меня. Я так часто ела его в детстве, что он мне успел порядком надоесть.

— Мне очень жаль, мэм, если бы я знал раньше…

— Не извиняйся, откуда ты мог знать, что мне это не нравится?

— Что я могу для Вас сделать?

(Надеюсь, после этого вопроса ты не отвернешься к стенке и не заснешь…)

— Есть у тебя печенье?

— О да, печенье у меня есть, сейчас принесу.

Ну и слава богу, встреча цивилизаций пришла к благополучному финалу.

Спать пока не хочется, пойду еще немного поболтаю с Хиро и Аленом. Хочется еще немного впечатлений. (Что за наглая ложь? — мне хочется много, очень много впечатлений!)

Прохлада с озера и окружавших его гор, невидимых из-за темноты, стала еще более ощутимой. Все закутались в большие шерстяные пледы и сидят на причале, болтая ни о чем. …Никак не могу привыкнуть к тому, что не надо никуда спешить, что я могу лечь спать тогда, когда захочу, потому что можно спать завтра сколько душе угодно… И не только завтра, а и послезавтра, и через неделю, и через месяц. Впереди — неизвестность, и я готова даже к тому, что вообще никогда не вернусь из Индии, и эта неизвестность наполняет радостным предвкушением, ведь в любой момент может произойти нечто, что перевернет все мои представления о мире. Я жду этого.

 

Глава 04

Запах раннего утра выхватывает из хаотического нагромождения сновидений и сразу становится тихо. Как ухватить это тонкое равновесие, хрустальный мостик между сном и бодрствованием, когда еще нет беспокойств и озабоченностей, когда не успели нахлынуть мысли о предстоящем дне? Кажется, что эти мгновения — начало пути в совсем другой мир, но это состояние настолько неустойчиво… Уснуть опять или проснуться? Устойчивая и привычная реальность так мощно притягивает магнитом впечатлений, что нет сил противостоять этой тяге… и я сама не замечаю, как оказываюсь на деревянных мостках, связывающих хозяйский дом и дом для гостей.

Солнечно, на небе ни облачка, но совсем не жарко. Золотая осень… только не такая скоротечная, как у нас, но все равно даже здесь эта прелесть ускользает — не в зиму, так в обыденность… погоня за вечным счастьем — это погоня за призраком. Бархатное солнце, легкая прохлада, удивительная звенящая тишина, такая созвучная этому времени года, — у меня получается уловить что-то самое-самое и словно уйти вглубь этих ощущений… хотя бы ненадолго…

Шафи уже тут как тут. Легкий завтрак, и сразу на крышу, под большие раскидистые деревья, в старый шезлонг, который не только принимает в себя мое тело, но и смешивает в причудливый узор мои мысли и чувства с настроениями тех, кто мечтал тут до меня, со всей бесконечно длинной историей этих мест.

«Что еще надо?» — ласкаюсь с этой мыслью, потом отбрасываю ее. Солнечный покой, пыль эпох… внезапно вспыхнула тревожность. Отчего? То ли какой-то образ пытается пробиться наружу… то ли дело в том, что довольство и тревожность — неразлучная парочка. В раннем детстве в разгар Нового Года или «дня рожденья» меня вдруг охватывало понимание того, что через несколько часов все закончится, лица людей перестанут быть натянуто улыбающимися, лампочки погаснут, и снова начнется грубая обыденность. Я вглядывалась во взрослых и понимала, что праздник — это как маска радушия на их лицах, это лишь снаружи, все неправда, ненастоящее. Это было так ужасно, что я немедленно вытесняла удушающую тревожность и неслась с воплем к подругам продолжать веселиться. А куда мчаться сейчас? Вот я и выросла, нет больше беззаботного самообмана. Безыскусная радость золотой осени, пузыристое веселье праздника или бездеятельная умиротворенность — все это может быть лишь временным отдыхом, маленькой передышкой перед чем-то неизмеримо более захватывающим и грандиозным.

— Какие планы на сегодня? — голова Шафи просунулась в люк, ведущий на крышу.

— А какие предложения?

— О, предложений много! Вам надо только выбрать. («Только»..! Да в этом «только» вся соль жизни). Я могу отвезти Вас в горы, здесь в нескольких часах пути есть три замечательных места — Гулмарг, Сонмарг, Пахалгам. Каждое из них по своему красиво, поэтому я бы советовал Вам посетить их все, а начать можно с чего угодно. Впрочем, в горы надо ехать с самого раннего утра, поэтому сегодня лучше совершить путешествие на лодке по озеру. Это займет около шести часов, Вы посмотрите большой парк цветов. Это очень занимательная прогулка.

— Идея с лодкой мне нравится:)

Шафи, похоже, тоже нравится, что я так быстро соглашаюсь.

— Значит, сразу после завтрака Вас будет ждать шикара (так называются местные гондолы).

Несмотря на полноценную мимикрию под заботливого хозяина, ему не удается обмануть меня своей внешней дружелюбностью, и дураку понятно, что в первую очередь он хочет заработать денег, поэтому было бы весьма опрометчиво просто принять его предложение, не выяснив всех подробностей.

— Сколько это будет стоить?

(Ага! Судя по тому, что вопрос явно его смутил, я попала в цель).

— Для Вас, как для моей особенной гостьи, это будет стоить всего 30 долларов.

Недешево! За эту же цену можно купить экскурсию в Европе, правда без личного гида и на автобусе, но все же… Сказать ему, что считаю эту цену слишком высокой, или не говорить? Что там в нем происходит? Похоже, недовольство пополам со смущением… наверное, понимает, о чем я думаю. Страхи страхами, а денег-то жалко, да и неловкость надо преодолевать — хочу сама строить свою жизнь, а не брать покорно и слепо то, что кто-то пытается мне навязать.

— Это недешево. Как насчет хорошей скидки?

Надо отдать ему должное, — актер он толковый, и ему таки удается вовлечь меня в свою игру. Лицо искажается в скорбной гримасе, как будто разговор начинает доставлять ему страдания, и в этот момент я чувствую очередной всплеск неловкости и даже чувство вины за то, что не хочу платить так много. Впоследствии я поняла, что это излюбленный трюк индусов, когда они хотят получить с тебя втрое, а то и вдесятеро больше обычной цены, — в ответ на удивление или недовольство высокой ценой они изображают еще большее удивление и недовольство, чем ты, показывая, что тебе наверное всю ночь кошмары снились, если ты думаешь, что они заламывают тройную цену, в то время как они делают тебе скидку, и теперь они и сами не хотят иметь с тобой никакого дела, потому что ты, свинья, не оценил того, что тебе пошли навстречу… Если же ты находишься с индусом в более тесных отношениях, чем просто прохожий с прохожим, то он скорее всего изобразит страдание, показывая, что очень хочет сделать скидку, но не может, ну никак не может, и не желая испытывать чувство вины, ты скорее всего согласишься на его условия, поверив своему «другу». На это они и рассчитывают.

— Мэм, это и так специальная цена, поверьте мне. Вы конечно можете выйти на улицу, и Вам там будут предлагать разные экскурсии, может даже более дешевые, но куда Вас отвезут — неизвестно.

Это уж точно! Сразу вспомнились все ужасы Дели, из которых я уже не надеялась выбраться.

— Поверьте мне, не думайте, что я много зарабатываю на этом. Я плачу хозяину шикары бóльшую часть денег, я плачу лодочнику за его работу, я плачу полиции что-то вроде налога, и в результате остается совсем немного, а сейчас в семье работаю только я, Вы ведь знаете, что здесь постоянно война. Раньше я бы сам Вас бесплатно возил по озеру, как друга… Мне так неловко, что приходится брать с Вас деньги, но у меня нет другого выбора.

Его речь, сдобренная соответствующей мимикой, произвела впечатление, и я словно со стороны слышу, что соглашаюсь, говорю, что для меня это радость — помочь его большой семье. «В конце концов это надежно, даже если я переплачиваю», — пытаюсь отогнать подальше смутное чувство, что меня все-таки обманули, при этом еще бесстыдно сыграв на чувствах.

Омлет совсем не такой, к какому я привыкла, — похоже, его делали без молока, просто разбив и перемешав яйца. На вид невкусный… а на вкус очень даже ничего! Заливаю его горячим шоколадом, и — скорее к воде, к солнцу, к уединению. Бросаю в рюкзак блокнот, фотоаппарат, томик Кришнамурти, бутылку воды, — я готова к путешествию.

Само слово «шикара» соответствует общему духу предстоящего путешествия, за которое приходится платить весьма внушительные по местным меркам деньги. Чувствую себя как дочка миллионера, вокруг которой за ее деньги крутится мир. Особой радости это не доставляет, потому что никаких миллионов у меня нет и в помине, а ожидания у всех индусов такие, как будто они у меня есть.

На этот раз попался совсем не такой лодочник, как вчера — средних лет, с вызывающим взглядом и презрительно изогнутым ртом. Всячески пытается создать впечатление, что ему нет никакого дела до того, в какой нищете он вынужден жить, и что у него нет никакого пиетета по отношению ко мне в отличие от всех остальных местных жителей, и что он сам себе хозяин, даже если работает на кого-то. В этом вызове — болезненность, надрыв, напряжение, как будто он постоянно следит за каждым своим движением, чтобы не разрушить так натужно созданный образ.

Не хочу я думать об этом человеке. Хочу читать книжку, мечтать, валяться на подушках… Он сидит на носу шикары, далеко от меня, и я скрываюсь за занавесками.

Лодка медленно скользит навстречу солнцу и далеким невысоким горам. Открываю блокнот… в детстве мне нравилось пробовать книги «на вкус», точнее на запах — раскрываешь книгу, внюхиваешься в запах между страниц — некоторые пахнут затхло, скучно, некоторые — жизнерадостно, многообещающе, вот и сейчас словно вернулась в детство и автоматически понюхала страницы блокнота. Я уже и забыла — как это — писать просто для себя… постоянно отгоняю навязчивые желания придать этому какую-то форму, прилизать… ведь я пишу это для себя, только для самой себя, это не статья… вот ужас… не получается… не получается отпустить мысли, чтобы они просто текли на бумагу без навязчивой цензуры… да… журналистика — это похуже, чем проституция… надо учиться всему заново — радости простого слова, независимости от причуд и вкусов издателя и потребителя. Я совершенно свободна, и вдруг обнаруживаю, что не могу этим воспользоваться. Надо совершить усилие, прорвать официозный ступор, мешающий свободно изливаться словам, ведь это так просто — быть искренней самой с собой… просто… так ли это просто? Это даже смешно… ну как так может быть…

Пожалуй, одно из самых мучительных состояний — это обыденность. В эти моменты (да какие моменты, века!) не хочется ничего, кроме того, чтобы хотелось хотя бы чего-то. Эта мучительная пустота, от которой я все время пытаюсь убежать куда угодно, в любые впечатления, она все время настигает, зачастую неожиданно, и тогда в самый разгар действа вдруг все становится неинтересным и серым. И когда я понимаю, что никакие ухищрения не могут устранить эту серость, состояние становится совсем мрачным — а как жить дальше? Ждать, пока само пройдет? Нет… я видела, как это бывает — сначала ждешь несколько часов, потом несколько дней, а потом охватывает депрессия, из которой выхода два — в психушку или в работу с утра до вечера — то есть в ту же самую психушку. Надо искать какой-то выход, потому что жить в этом невозможно. Люди живут, да, но я — я не могу сгнить заживо, я не хочу. Надо искать выход… Я не хочу так жить, будто все давно уже исследовано и известно, будто доказана фатальная неизбежность обыденности, ведь совершенно ясно, что мир внутри нас так и остается тайной, но самое ужасное в том, что эта тайна со временем прекращает быть таинственной, становится плоской и серой, и с каждым прожитым днем я шаг за шагом превращаюсь в сплошной комок унылой серости. И плоть будет серая, и кровь серая, и мозги, и сердце… как же с этим можно смириться? Сколько было революционеров, пытавшихся перевернуть мир вокруг себя, которых не устраивали лишь разговоры и мечты о свободе, им нужна была сама реальная свобода, а где же те революционеры, которых не устраивают разговоры о свободе внутренней? Неужели все так безнадежно? Когда-то все верили, что Земля плоская, что атом неделим, что летать невозможно, что звезды приклеены к небу… но это не мешает жить, не мешает дышать и любить, какая в конце концов разница — приклеены они или привязаны? А незыблемость ужасной неизбежности вот этой серости, этой пустоты, настигающей всех и вся — это совсем другое. Вечное, спазматическое, безнадежное бегство от скуки, разочарования, усталости… Неужели именно такова природа человека? Но что изменится от всех этих мыслей?

Опускаю руку в воду, она теплая, темная и чистая. В полуметре под поверхностью живут густые, крепкие водоросли, они поднимаются из илистой глубины, пушистые, пугающие…

Краем глаза вижу подплывающую лодку… ух ты! Сколько в ней цветов! Маленький, почти черный и как будто высохший человек, перебирая рукой по краю нашей лодки, подтягивает свою так, чтобы поравняться со мной лицом к лицу. Ничего не говоря, протягивает сразу несколько букетов, почти не оставляя никакого выбора — такое впечатление, что они вот-вот упадут, если я не протяну руки и не возьму их. В выражении его лица смешались решимость продать эти цветы во что бы то ни стало и грусть, как будто он уже знает, что проиграл сражение.

Мои руки механически дернулись к цветам, но я тут же остановилась и покачала головой.

— Мне не нужны цветы.

— Они очень дешевые, мэм.

— Мне они не нужны ни дешевые, ни дорогие, — тогда я еще не знала, что в Индии лучший способ отвязаться — это просто идти мимо, не оборачиваясь, никак не реагируя, потому что любая реакция будет интерпретирована как возможность продолжения контакта, а значит и возможность таки всучить свой товар. Я и сама когда-то действовала точно так же, когда подростком продавала на Арбате военные фуражки и командирские часы иностранцам, — я была такой настойчивой, что могла идти за каким-нибудь дружелюбным на вид иностранцем через весь Арбат, умоляя купить хоть что-нибудь. Обычно дело заканчивалось успешно, так что этот трюк мне хорошо знаком, однако спустя много лет я совсем о нем забыла.

— Мэм, эти цветы — ваше счастье. Сегодня большой праздник, очень большой праздник, сделайте маленький бизнес для моей семьи, — он говорил на очень плохом английском, но смысл его слов был хорошо понятен.

Я посмотрела в сторону лодочника в надежде, что он защитит меня от этой пиявки, но лодочник, похоже, был с ним заодно, потому что смотрел в другую сторону и делал вид, что ничего не замечает. Весла были в покое, как будто он собирался здесь стоять до второго пришествия. Ну нет, я тебя достану, я тебе объясню, кто тут кто… хоть и неудобно, что наверняка вызову в торговце цветами неприязнь к себе.

— Я хочу ехать дальше!

— Мэм, моя семья будет за вас молиться, мэм, посмотрите, какие они красивые, — торговец засуетился, но наша лодка безжалостно оттолкнулась, и мы поплыли дальше.

Возникающие в таких ситуациях эмоции похожи на те, что сопровождают разные истории о бездомных животных — есть даже любители устраивать приюты для кошек и собак, они пропитаны жалостью к братьям нашим меньшим и вполне искренне полагают, что собачье и кошачье счастье — это четыре стены, мягкий диван и теплый туалет. Даже странно, почему они не замечают, сколько вокруг бездомных ворон, сколько неустроенных и попросту порушенных судеб воробьев, ежиков и лисиц… Нет большей глупости, чем очеловечивать животных, желая для них того кондового человеческого счастья, которое, кстати, еще ни одного человека не сделало счастливым. И жалость, возникающая к индусам, — она того же сорта. Эти люди сами выбирают образ своей жизни, и сейчас я уже не думаю, что они — несчастные жертвы ужасных обстоятельств. У меня долго обливалось сердце кровью при виде того, как маленькие индусские дети (какие же в Индии невероятно красивые дети!!) возятся прямо в сточных канавах, в мусоре, переползая с одной грандиозной кучи дерьма на другую, но на их лицах (какие же они красивые!) не видно тех страданий, которые я в них автоматически дорисовываю. Нет, совсем наоборот — улыбчивые, энергичные, в них чувствуется страсть к нежности. А когда еду в автобусе или поезде и вижу широко раскрывшимися глазами, как внешне приличные, «культурные» индусы бросают прямо себе под ноги объедки, упаковки, шелуху и прочий мусор, так что по окончании поездки всё утопает в отходах, то вот тогда начинаю потихоньку понимать — это их выбор, они так живут, потому что так хотят.

Лежа на подушках, созерцаю открывающиеся со всех сторон просторы и чувствую чуть ли не физическое удовольствие от того, что взгляд не натыкается на стены и кучи, и можно беспрепятственно смотреть вдаль. До берега метров сто, вдоль него — дорога, и редкие машины кажутся нереально игрушечными с этого расстояния. Еще дальше тянется и сливается с горизонтом цепь невысоких гор. Кое-где на предгорных холмах стоят красивые небольшие отели. Когда-то они были заполнены туристами, а сейчас торчат бессмысленным памятником мирному прошлому. Пока что я встретила здесь только одного туриста — японца, зато уже успела повидать немало местных жителей, крайне озабоченных тем, как бы заполучить туриста или как бы заработать на нем, ну или хотя бы потрогать и поговорить.

Слева кое-где кучкуются плавучие дома на небольших островках, а далеко впереди — ничего, совсем ничего, кроме далеких гор, окутанных едва заметной дымкой.

(Не поехать ли завтра в Сонмарг…) Это все оно — смутное, но настойчивое желание попасть, наконец, в такое место, где мне по-настоящему понравится. Может быть там…

Еще одна лодка словно вынырнула из-под воды и направляется к нам. Опять что ли будут меня окучивать?! Покоя захотелось, экскурсию купила, забралась на озеро… Возникшее было раздражение исчезло, когда в лодке я увидела лишь двух девчонок. Совсем малышка, — лет пять, наверное… а старшей… двенадцать? Надо же, какие глаза… а ведь младшая совсем не выглядит ребенком, нуждающимся в опеке. По привычке сначала испытав что-то вроде умиления от вида столь хрупкого создания, я словно споткнулась, наткнувшись на ее взгляд — тяжелый, как у взрослых женщин. Да… похоже, здесь все совсем другое, и даже дети не похожи на детей. Застыв без движения каждая в своей лодке, мы медленно сближаемся, но едва только борта мягко ударяют друг друга, старшая девочка внезапным неуловимым движением кидает мне на колени крупный, влажный цветок лотоса, и в этот момент еще нет и тени подозрения, что это может обернуться какой-то неприятностью. Широко улыбаюсь, подумав, что понравилась этим девочкам, если они вот так решили меня поприветствовать. Девчонка, увидев мою улыбку, неожиданно хищно осклабилась и ухватилась за край нашей лодки как маленькое цепкое животное, которое не собирается ее выпускать ни за что на свете.

— Хандред рупиз, мэм! — потребовала она, протянув руку так настойчиво, что почти что ударила меня по рукам.

— Что? Сто рупий?? (Я что, похожа на дуру?) Ну-ка давай забирай свои цветочки…

Возмутившись, пытаюсь отдать цветок обратно, но она с силой отталкивает его. Ничего себе манеры…

— Эй, подружка, мне не нужен твой цветок!

— Но Вы его уже взяли! — девочка превратилась в сову, зацепившую когтями мышь, взгляд холодный, голос требовательный.

— Я его взяла?? Ты мне его бросила, ты что, забыла?

— Мэм, Вы взяли цветок, теперь давайте за него деньги. Этот цветок священный, Вы должны его купить.

— Я ничего не должна! Забери его немедленно обратно, иначе я его выброшу, — делаю гневный жест, показывая, что сейчас зашвырну цветок далеко в воду, но сделать это побоялась — а что, если он сломается? Она ведь станет требовать деньги с удвоенной силой.

Зову на помощь лодочника, но эта свинья говорит чуть ли не с презрительным видом, что если я взяла цветок, то должна заплатить, — таковы местные обычаи. Начинаю объяснять, что ничего не брала, и чувствую себя набитой дурой, оправдывающейся перед взрослым дядей. А ведь можно было припугнуть их полицией, ведь это самое настоящее ограбление, но я так растерялась… Ну их к черту, заплачу по минимуму… доллара тебе хватит? На тебе пятьдесят рупий, проваливай. Все равно ведь поимели меня как ребенка, как дуру… И вдобавок ко всему еще и неловкость тащится шлейфом — и перед лодочником, и даже перед девчонками, которые меня обманули!

Все. Хватит с меня. Требую от лодочника, чтобы он самостоятельно разбирался с торговцами и даже близко их ко мне не подпускал, и пригрозила, что пожалуюсь «шефу», если еще раз придется бороться за личное пространство, и когда спустя полчаса неподалеку засветились очередные флибустьеры-ботаники, он отчаянно замахал руками, что-то крича, и лодка обошла нас стороной.

Шелест весел, вода, струящаяся прямо в ладони, руки, застывшие над водой, мысли, ускользающие из рук… время потекло рывками, то застывая прозрачным облаком, то прорываясь ручьем. А ведь они разговаривают… они определенно разговаривают друг с другом! — вороны, пролетающие над головой. Через час или два справа появился большой сад, широкими ступенями взбирающийся на гору. Надо размяться… вылезаю из шикары, и вся прибрежная суета немного затихает, оборачивается на меня. Иду по пристани, сжавшись от непривычного и непонятного внимания всех полов и возрастов. Почему у женщин головы прикрыты платками? Почему при виде меня они стыдливо закрывают лица? Некоторые и вовсе отворачиваются, смеясь то ли от смущения, то ли от того, что мой внешний вид кажется им нелепым. Кто их разберет… Да нет, вроде ничего смешного во мне нет, — штаны, рубашка из легкой, но непрозрачной ткани, все чистое (а может как раз в этом причина?:), все в соответствии с местной моралью, насколько мне об этом известно… Да что я в конце концов дергаюсь! Какое мне дело до того, что эти люди почему-то смеются? Упорно пытаюсь убедить себя в том, что все это ерунда, и иду дальше, задвинув озабоченность на задний ряд.

По торговым рядам вальяжно бродят индусы из крайне малочисленного в этой стране “middle class”. Насколько же нелепо они одеты! На фоне толп оборванцев, которыми кишит Индия, выглядели они важно и демонстрировали свое пузатое достоинство на каждом углу. Ну прямо как дети… им разрешили поиграть во взрослых, и все что они могут — это карикатурно изобразить собственную значимость, но видно ведь, что все это напускное, ничего стоящего за этим нет. Никакого лоска той социальной самодостаточности, что свойственна большинству европейцев из среднего класса, у них нет и в помине, есть только наивное желание порисоваться. Какие пустые лица… какие неприятные глаза…

Сколько же здесь редкостного барахла! Все лавки забиты им по самый потолок — пластмассовые игрушки, брелки, зеркала, бусы, заколки, шлепанцы, кассеты, ручки, дверные замки, акриловые детские платья, павлиньи перья и так далее и так далее, и все это самого отвратительного качества, которое только можно себе представить. Тупо пялюсь на дородную индианку в ярко-розовом сари, поверх которого надета поношенная кофта с турецким орнаментом. Она с чувством перебирает всю эту дребедень и выглядит как важная дама в ювелирном салоне. Черные волосы прилизаны чем-то жирным (какая гадость…) и заплетены в косу, руки увешаны десятками тонких браслетов, звенящих при каждом движении. И что — вот она так всю жизнь и звенит?? Яркий лак на ногтях облупился, толстые пальцы увешаны кольцами из блестящего желтого металла… Что я делаю? Мучительное раздвоение: с одной стороны смотреть на них неприятно, с другой стороны — любопытно. И ведь не то, чтобы я получала удовольствие от обсасывания всего этого, нет… смешно все-таки — красное пятно на лбу женщины слегка осыпалось и выглядит как слезающая краска, движения даются ей с трудом, хотя она еще молода. Да ей попросту нравится так двигаться! Блин, да они все тут такие! Походка — это что-то… Просто пингвины какие-то, а не женщины — расставив в стороны носки, неспешно переваливаются с боку на бок, словно пытаясь свесить пузо перед собой между ног. И даже молодые обеспеченные индианки, еще не успевшие обрасти жиром и детьми, двигаются точно так же. Совершенно иррациональное ощущение соприкосновения неизбежного будущего с настоящим — живота еще нет, но он уже существует виртуально, в этом есть какая-то обреченность, и когда сейчас говорят про преемственность поколений, про тысячелетия индийской культуры, то в первую очередь перед моим взором всплывает не йог и не статуя Шивы, а вот этот несуществующий живот. Никак не могу представить себе такую женщину бегущей или танцующей или вообще делающую хоть что-нибудь непринужденно и естественно. Похоже, бедняги так срослись с тем единственным местом (с кухней), где они могут почувствовать себя хозяйками хоть чего-нибудь, что все, что им нужно для жизни, это научиться передвигаться между плитой и столом.

Образ индийской красавицы в воздушном сари, сошедший с экранов кинотеатра моего детства, существовал в реальности лишь на мыльных обертках.

— Мэм…

Ну что еще? Усатый индус в полинявшей рубашке, по-видимому когда-то бывшей белой. Смотрит заискивающе, и я снова не могу отвернуться от такого безобидного и улыбающегося человека.

— Можно с Вами сфотографироваться? Моя семья будет счастлива, если Вы согласитесь.

Как поступить? Фотографироваться не хочу, но не успеваю придумать отговорку и, махнув рукой, соглашаюсь. Ну теперь его день прожит не зря… возбужденно махая руками, хватает за плечо проходящего мимо человека, объясняет, куда и когда надо нажимать, собирает всю свою семью — жену и двоих упитанных детей (какие уродливые в Индии дети!), кучкует их вокруг меня так, чтобы я оставалась на переднем плане, задирает голову высоко вверх, растягивает рот в улыбке и дает знак — жми на кнопку! После щелчка умоляет постоять еще пару секунд, бежит перематывать пленку и вновь встает в позу. И снова та же сюрреалистическая картина, что и вид неподвижных фигур на сближающихся лодках — жена и дети все это время стоят неподвижно, как картонные принадлежности, будто им никакого дела ни до меня, ни до чего либо вообще. Может — они спят? На этот раз индус вычурно выпростал левую руку, правую уткнул в бок и стал похож на какую-то воинственную карикатуру из шаржей в старых советских газетах. Может быть он просто хочет рассмешить кого-то, сделать смешную фотку? Да нет, нет… это он всерьез, и у окружающих нет улыбок…

Посмеиваясь и злорадно перебирая мысли о том, какие же они все мудаки, забираюсь в кафе в поисках прохладного ласси — это что-то типа кефира.

Нет, спасибо, сладостей не надо — попробовала я по дороге из Дели эти сладости… аж зубы ломит. Мороженого тоже не надо, и надпись «сто процентов надежно» меня нисколько не обнадеживает. Все, что не подвергается термической обработке, может загнать на месяц на больничную койку с тифом или туберкулезом. Опять на меня пялятся… — два индуса, по-видимому оценивают — можно ли со мной познакомиться. Даже думать об этом тошно, допиваю и ухожу.

Некрасивый все-таки сад: отовсюду торчат однообразно-невзрачные редкие цветы. Рифленый каменный желоб, по которому стекает вода, покрылся скользким, противным зеленым налетом. Коротко стриженый газон, по которому разгуливают очеловеченные павлины, и ни одного иностранца. Безрадостно все это… не производят они впечатления отдыхающих людей, тяжесть витает в воздухе. И место это мне не нравится, и устала я — то ли от такого непрерывного пристального внимания, то ли от того, что во всем Кашмире я единственная туристка. С меня довольно — возвращаюсь в лодку.

Предложение лодочника отвезти меня на плантацию лотосов с энтузиазмом отвергаю. Плантация… и лотосы… — еще одно столкновение моих фантастических представлений об Индии с айсбергом обыденности. Чем фантастичнее ожидания, тем прозаичнее реальность. Может именно эти ожидания и отравляют?

Заодно отказываюсь от конвейера махатм, от комбината кама-сутры и от симпозиума дервишей, хочу просто пообедать и покататься в оставшееся время там, где поменьше людей и побольше природы.

Лет десять назад, когда толпы обкурившихся туристов осаждали Кашмир, мой Вергилий видимо наслушался и не такого, и, судя по вспыхнувшим глазам, ощутил наконец что-то вроде естественного сродства и повез меня на крошечный островок, где поместились храм, огромное дерево и небольшой ресторан в виде корабля.

Залезаю на крышу (с детства обожаю крыши!) и сажусь в тени большого, ветвистого дерева. Самое жаркое время дня, и как обычно нападает апатичная вялость, хочется развалиться в кресле и расслабить мозги в манную кашу. Иногда, если не поддаться и продолжать вести себя так, будто переживаю подъем сил, удается сбросить эту лень, но сейчас ничего не получается. Нет сил ни на что, жара…

Снова плывем куда-то… а что — очень даже живописный уголок… «улицы» между плавучими домами такие узкие, что кроны нависающих деревьев переплетаются между собой, образуя над головой причудливо сплетенный зеленый шатер, пронизанный солнечным светом. Из густой ряски и крупных, толстых, загнутых листьев выглядывают большие розовые лотосы. …Наверное около пяти? Солнечный день близится к концу, в шесть в Индии уже темнеет. В это предзакатное время в воздухе витает особенная умиротворенность, так хочется замереть и ухватить это состояние, но оно ускользает — меж деревьев, в рябь на воде, в вечернюю прохладу…

Шафи… точно, он, уже торчит на причале, лицо переполнено ожиданием моих восторженные комментариев, но я сегодня больше не вежливая девочка. Подыграть его слащавой физиономии?… нет, противно… Не понимаю, как они все так живут… переступают через себя, изображают что-то непрерывно… А может им уже и не противно? Может им нравится вести все эти разговоры, подобные пережевыванию туалетной бумаги? Неужели и я когда-нибудь стану такой же, и мне тоже будет все равно — с кем и о чем разговаривать? Бррр…, аж передернуло от этой мысли.

— Отличное место для медитации! — голос Шафи догнал меня и на крыше.

Интересно, что он имеет в виду под медитацией?

— А ты сам медитируешь?

— Нет, мэм, я мусульманин, но я знаю, что медитация — это очень хорошее занятие.

— Ха! Откуда же ты знаешь, если не делаешь этого?

— Многие святые люди делают это в нашей стране, поэтому я знаю, что это очень хорошо.

— ОК, Шафи, я как раз собираюсь этим заниматься, так что позаботься о том, чтобы никто сюда не совал свой нос, ладно?

Не перестаю удивляться тому, как люди бесконечно далеки от какой-либо ясности, и даже от стремления к ней… Впрочем, что в этом удивительного? Просветленные существа отнюдь не бродят вокруг толпами, так чего удивляться, что я пока что еще не встретила ни одного человека, который бы смог хоть сколько-нибудь вразумительно объяснить, что он имеет в виду, говоря о просветлении, нирване, самадхи и прочем «потустороннем».

На крыше я наконец в безопасности, — сюда никто посторонний не придет. Только здесь позволяю себе сбросить напряжение, как будто оно от чего-то защищает!

Монотонное пение вдалеке похоже на отчаянный, грустный зов… А, точно, сегодня же религиозный праздник… но какое это имеет значение? Зачем я об этом вспомнила? …Закрываю глаза и пытаюсь успокоить мысли, хочу, чтобы на время они исчезли вовсе.

Даже незначительное время пребывания в полной неподвижности может привести к довольно необычным ощущениям — привычное восприятие физического тела начинает размываться. Сейчас ощущаю себя бесформенной упругой массой, находящейся в движении — что-то куда скручивается, медленно перетекает, шатается из стороны в сторону, покачивается маятником, утекает вниз… Крыша подо мной накреняется в разные стороны, и я вот-вот скачусь с нее… А теперь я под крышей, и она давит на меня сверху…

Такие явления для меня привычны, — это происходит с раннего детства. Я попыталась поговорить об этом с родителями, подругами, и выяснила, что никто ничего подобного не испытывает. Все это мне не нравилось, потому что мешало засыпать и доставляло только дискомфорт, я даже злилась, что не могу как все нормально заснуть, а вынуждена становиться участником странных игр природы. Потом появился исследовательский интерес. …Поехать завтра в горы, что ли?

— Шафи! Завтра я хочу в горы!

— Прекрасно, мэм. Я буду Вашим гидом.

Неожиданный поворот. Парень, конечно, услужлив, но перспектива провести с ним целый день как-то не привлекает.

— А мне там нужен будет гид? — стараюсь задать этот вопрос так, чтобы он не понял, почему я его задаю, и снова накатывает специфическая тошнота отравления неискренностью.

Как же противна эта озабоченность мнением о себе каждого человека, с которым я вольно или невольно сталкиваюсь! Ненавижу эту импотенцию, это так мешает жить… словно колючий многогранник застревает где-то в душе, и потом попробуй его выплюнь, только с кровью… и ведь мало того — из-за этого я еще и неизбежно попадаю в ситуации, которые мне не нравятся!

— Ну разумеется, это же горы, там можно заблудиться.

Слово «горы» производит нужное Шафи впечатление и позволяет мне оправдать свою слабовольность, — теперь я могу успокоить себя тем, что выбора и не было — горы все-таки…

— Ну значит завтра, в шесть утра (шесть утра??? И здесь оно меня достало своими безжалостными лапами!) Вас будет ждать завтрак. Спокойной ночи, мэм.

Удаляющиеся шаги, скрип перил, кто-то квакнул, где-то засмеялись — и тишина… Четыре дня в Индии, и ничего не происходит! Где мудрецы, учителя, места силы, таинственные храмы? Та же обыденность, что и всегда, да еще и постоянное напряжение… Горы… В горах все будет по-другому.

 

Глава 05

Каменный берег озера, за которым начинается дорога, выглядит мрачновато. Через каждые десять метров стоят автоматчики, по ухабам с шумом скачут разбитые старые машины, обшарпанные моторикши и оранжевые грузовые машины, разрисованные картинками из индийского эпоса. Маленькие, кое-где недостроенные и только местами покрашенные домики прилипли друг к другу как разваренные пельмени… Похоже, их начали строить очень давно, так давно, что они уже успели состариться, и вид у них такой, будто стены вот-вот обрушатся. Из двери одного из домов на меня с восторгом и любопытством смотрит стайка поразительно грязных детей… Может, они вообще никогда не моются? Лохматые, босоногие, в рваной одежде, с чудовищно сопливыми носами, но при всем при этом черты их лиц красивы и отнюдь не выглядят по-детски. …В животе появляется странная истома, напряжение, словно что-то протянулось от меня к ним и слилось, всем телом ощущаю и нежное притяжение и суровое отторжение одновременно. Не знаю, почему, но определенно хочется поскорее отъехать от этого места.

Опять индийская «Волга» с неудобными выпуклыми сидениями, опять нищета, тотальная разруха и грязь, и когда жилые районы наконец закончились, я с удивлением для себя облегченно вздохнула.

Прямо над дорогой нависли скалистые невысокие отвесные холмы, а слева — долина, горы, бесконечные террасы рисовых полей. По фарватеру долины среди серых камней извивается маленькая речушка, опровергая мои представления о том, что все горные реки грандиозны, стремительны и бурны.

— Во время муссонов эта река разливается и становится раз в десять шире, — голос Шафи словно за кадром.

Облачно, и хотя солнце постоянно пробивается сквозь облака, дальние горы скрыты туманом, и создается такое впечатление, что долина уходит в никуда, проваливается в пустоту. Вглядываюсь туда, где долина исчезает, и представляю, что там вообще ничего нет, что вот в том месте заканчивается известный мне мир, а я нахожусь на небольшом островке, вокруг которого со всех сторон — бездонная неизвестность. И точно так же, как можно подойти к самому обрыву высокой горы и смотреть вниз, в пропасть, или вдаль за горизонт, можно затаив дыхание подобраться к краю этого острова и посмотреть на неизвестность, на эту бескрайнюю пустоту, которая может показаться безликой, но только на первый взгляд.

Кое-где на полях работают крестьяне, причем самую черновую работу выполняют женщины и подростки, а мужчины только руководят работой. Интересно, чем заняты остальные мужчины?

— Шафи, почему на поле работают только женщины?

— Потому что это женская работа.

— В каком смысле?

— Женщины всегда работали на поле. А мужчины продают то, что сделали женщины.

— Но ведь работа на поле — это очень тяжелая работа, и мужчины могли бы помогать женщинам. Ведь женщины помимо этого еще и домашним хозяйством занимаются, и детьми, так почему не облегчить им хотя бы часть работы?

На его лице изобразилось недовольство и негативное отношение ко мне. Вот она, его натура! Пока я держусь в той узкой колее, которую мне предлагают, я получаю подобострастную физиономию с натянутой улыбкой. Как только я делаю маленький шаг в сторону, подвергая сомнению то, во что человек свято верит, то сразу же вижу, что он из себя представляет. Искренний поступок срывает маски и разоблачает фальшь, я наконец сталкиваюсь с реальностью, и как живительно это столкновение! Из этой трещины в привычном распорядке мира выстреливают ростки настоящих размышлений, которые основываются на реальном опыте, а не на фантомах, в результате чего возникает подлинный интерес к жизни, живая страсть, захватывающая радость исследования. Что же для меня интереснее — жить в понятном, знакомом, комфортном, лицемерном картонном мире или же бросить вызов той стихии, которую меня так добросовестно учили не замечать? Казалось бы, ответ однозначен, но какая же это громадная сила — обыденность. Как сладкоголосая сирена она заманивает, прельщает и усыпляет мертвым сном, и не остается даже смутных воспоминаний о том, куда ты собственно держал путь.

— Мэм, здесь все так, как должно быть. Всех это устраивает, и никто не собирается ничего менять. Это будет против воли Аллаха.

Да уж, с этим не поспоришь — когда на арену выходит Аллах или Христос, мне остается только уйти в тень, потому что кроме ненависти, отстаивающей заветы своих богов, я ничего не получу — ни интересной дискуссии, ни описания опыта, ни здравых аргументов.

Женщины в Индии — не более, чем домашний скот. И это не преувеличение, ни о каком равноправии и речи не может быть! Обычаи, выпестованные тысячелетними омрачениями предков, здесь до сих пор оберегаются так ревностно, что инаконравственный в Индии рискует жизнью в прямом смысле этого слова. Но я пока еще об этом не знала. Не знала я и о том, что женщинам и мужчинам нельзя на улице даже за руки держаться, любой полицейский может подойти и ударить по рукам дубинкой. И это происходит на улицах Дели! А что говорить обо всех этих бесчисленных захолустьях, там вообще еще каменный век, от которого хочется бежать без оглядки, забыв поскорее то, что увидела.

За девушку, которую выдают замуж, родственники обязаны заплатить жениху и его семье, ведь теперь они будут кормить эту скотину. А если денег нет, то семья невесты идет на обман — выдают девушку замуж, а денег потом не отдают. В страшном сне не приснится, что до сих пор (!) делают некоторые семьи женихов в этих случаях. Они сжигают девушку… Эту историю мне рассказала богатая индианка, которая всю жизнь борется за права женщин в Индии.

Или вот еще история из серии ужасов — она обошла все информационные ленты мира. В Индии до сих пор процветают касты, и до сих пор связать свою жизнь с человеком из низшей касты практически невозможно. Так вот, один юноша влюбился в девушку из низшей касты, и несмотря на все старания родственников не желал отказываться от своей возлюбленной. Наказали их примерно — линчевали на общем собрании жители родной деревни — конечно же, в полном согласии с волей богов и предков. Прямо-таки представляю эти добрые, умудренные лица старейшин, выносящих вердикт — «повесить обоих». И это происходит сейчас — в наше время. Я-то думала, что живу в мире прогресса и разума…

Сравнение женщины с домашней скотиной даже не совсем правомерно, потому что за убийство коровы индуса могут казнить, а за убийство женщины в лучшем случае посадят на несколько лет в тюрьму. Но я не думаю, что женщины — это что-то вроде жертв индийской культуры, которых нещадно эксплуатируют злобные индусы-мужчины. Каждый портит себе жизнь по-своему. Русский мужик вдыхает отраву и заливается алкоголем, европеец сидит в тупом довольстве, а индийская женщина выбирает быть бессловесной скотиной, и сама ревностно оберегает все местные обычаи и воспитывает своих детей в полном соответствии с обычаями предков. Жестокость зачастую совмещена в человеке с доходящей до исступления сентиментальностью, обостренная жалость к себе вдруг оборачивается яркой ненавистью, а униженное положение женщины в Индии сопровождается фанатичным поклонением детей перед матерью. Кто-то сочтет это гармоничной системой противовесов, а на мой взгляд это просто две стороны одной и той же монеты — хрен редьки не слаще.

…Женщины в ярких сари носят на головах огромные связки травы, почти что снопы. Тонкие фигурки с идеальной осанкой, закутанные в яркие зеленые, розовые, красные, желтые, голубые ткани, плавно, не спеша передвигаются по темно-желтому полю с сочными островками зеленых ростков риса.

— Хэлло! — не удержалась и помахала рукой идущим вдоль дороги женщинам и девочкам. Глупо, конечно… а что еще остается сделать, если хочется выразить им свою симпатию, а не знаешь, как еще это сделать!

Их глазки засверкали, мордашки расплылись в улыбках — ну надо же, какая непосредственность, приятно… Интересно — как они отнесутся к тому, что я их сфотографирую? Подспудно жду не агрессии, конечно, (я же не на Западной Украине), но по меньшей мере неудовольствия… Но нет, выстроились в ряд, поправили сари — все с той же смешной, но приятной серьезностью, неспешностью… вот бы у кого поучиться этим ходячим павлинам в богатых одеждах! Торжественно замерли. Ждут.

— Мэм, это счастье для них. Никто еще никогда не фотографировал их, они знают, что такое фотоаппарат только понаслышке, — встрял Шафи.

— Надеюсь, они не боятся?

— Нет, мэм, ну что вы, как можно ВАС бояться! — вот лжец, все свои фразы строит и произносит так, чтобы умаслить мое чувство собственной важности, и это у него стало получаться. Я уже привыкла к тому, что я «мэм», что могу быть пренебрежительной и даже властной, но неужели меня так легко поймать на такие вот дешевые фразочки и на масляную интонацию? Ведь очевидно, что это все лицемерие, и все-таки начинаю замечать, что порой играю в эту игру уже по-честному.

— Шафи, спроси, если что, я могу заплатить им…

— Мэм, Вы уже сделали для них такой подарок, который они запомнят на всю жизнь.

Да, эти женщины производят гораздо более приятное впечатление, чем обеспеченные индианки. Даже женщины в возрасте выглядят очень приятно — стройные, подтянутые тела, лица серьезные, но без печати озабоченности, спокойные, но не вялые, ни печали, ни довольства, и они совсем не выглядят тупыми. Во всем их облике есть особая красота. Вспомнились наши крестьянки — вечно скандальные, вечно недовольные суетливые крепкие бабы с лицами, на которых отложили несмываемую печать непрерывные заботы и раздражение. И самогон, конечно. Мысли о наших бабах вызвали смутное беспокойство, ну их в баню…

Подзываю, перевожу фотоаппарат в режим «Play», показываю на дисплее получившиеся фотки. От них пахнет костром, копотью и ветхой одеждой. Боже мой, сколько восторга, белозубых ярких улыбок, смеха! Шутливо толкаются, толпятся, ржут во все горло, прикрывают лица — стесняются. Вот уж не ожидала такой прыти, думала, что они уставшие… а ведь усталость у меня прочно ассоциируется с озлобленностью, мрачностью, а у них нет…

Еще час приятных, но монотонных пейзажей, и дорога переходит в серпантин. Сосновые леса взбираются вверх по ярко-зеленому бархатному травяному ковру. Как я люблю сосны! Запах смолы, вкус иголок, пушистые лапы… иногда почти что вижу, как от них исходит золотистое сияние, смешивается с густым запахом и уводит ощущения куда-то очень далеко — в давно забытые детские воспоминания, в закоулки памяти или туда, где я может быть еще только буду.

Наконец-то приезжаем на небольшую круглую площадку с видом на поля для гольфа, холмы, похожие на гигантские зеленые волны, переходящие в невысокие скалистые горы. Это конечная стоянка машин, и тут их, как ни странно, немало, несмотря на то, что туристов не видать. Бессолнечно и прохладно, иду пить чай в одно из открытых кафе, около которого стоит длинный деревянный стол и разномастные стулья… Неужели иностранец? По всем признакам похож. Пока шла, успела дорисовать его до привлекательного мужчины. С раннего детства все время хочется влюбляться, и я напропалую влюблялась во всех подряд. Иногда западала на таких уродов, что стыдно вспоминать:)

Подхожу совсем близко, и он словно почувствовал меня и обернулся. Механическая улыбка, банальное приветствие, пустые глаза, добродушно-безраличное выражение лица, — самый обычный иностранец, с которым можно обсудить разве что маршруты и цены. Но я все-таки здороваюсь и сажусь рядом… Зачем???

— Ты откуда? — автомат мужским голосом выплюнул первую по очереди фразу.

Ну почему именно «ты откуда», «куда едешь», «как долго ты уже в Индии»… что они все — из пластилина что ли? Почему не спросить «Что ты ищешь в своих путешествиях?», или «Как ты думаешь — почему эти горы навевают на меня такое настроение, как когда просыпаешься среди ночи и не понимаешь — то ли встать и прогуляться, то ли попытаться уснуть дальше», или… Да что угодно можно сказать или спросить, если душа не из картона, если хоть какая-то жизнь теплится там, но, видно, они как раз из картона…

— Из России, — отвечаю вяло, но все же натягиваю улыбку.

(Сейчас скажет — «О! Россия!!»)

— О! Россия! Никогда не был в России. Я думал, все русские девушки — высокие и крепкие, а ты больше похожа на француженку. А я из Англии. Ты была когда-нибудь в Англии?

— Нет, меня как-то не влечет в Европу. Особенно теперь… — поймет, не поймет? Нет, не понял. А сейчас скажет — «да, здесь совсем все по-другому», как будто бы не понимает, что только дебил не видит, что здесь все по-другому…

— О да! Здесь все совсем другое.

Вообще это такой стиль разговора картонных людей — они обмениваются высказываниями, на которых поставлен штамп «общепризнано» и «годится для поддержания разговора с тетушками и дядюшками из старой доброй Европы». При этом лучше не смотреть им в глаза — они в эти моменты ничего не выражают, ну то есть вообще ничего, и ощущение от общения с ними — не из приятных, мягко говоря. Если хочешь почувствовать в европейце, путешествующем по Индии, какую-то живость — покажи ему вкусную сардельку или какую-нибудь бирюльку, тогда глазки его забегают и загорятся огоньком, в котором можно додумать интерес к жизни.

— Сюда люди приезжают что-то искать, а в Европе люди работают, — засмеялся неизвестно чему.

— Я больше не работаю.

— Кем?

Толковый получается разговор… молча смотрю ему в глаза, но там ничего не изменилось — просто игла патефона перескочила на следующую дорожку, раз эта дала сбой. Какой вопрос на очереди?

— Нравится тебе Джамму и Кашмир?

— Нет, здесь слишком напряженная атмосфера, — наверное, все боятся, что в любой день может начаться война.

(Только не надо рассказывать, как тут было десять лет назад…)

— Да, десять лет назад здесь все было по-другому. На Дал-Лэйк невозможно было найти свободного места, — так много было туристов. И все приезжали сюда не на три дня, как сейчас, а на несколько месяцев. Мы не хотели возвращаться домой, здесь был наш дом, наш рай на земле, рай для тех, кто не хочет сидеть в офисе, делать карьеру, носить костюм. Это было самое романтическое место в мире, где можно было быть таким, какой ты есть. Мы устраивали на островах сумасшедшие вечеринки, здесь были лучшие ди-джеи со всего мира… — говорит так, будто все лучшее осталось позади, и теперь остались только воспоминания, и только тогда, когда он вспоминает, он по-настоящему живет. Снова пахнуло могилой. Ну все, больше не могу, как бы поскорее распрощаться с этим человеком без настоящего? …Что-то коснулось спины, и это ощущение слабым эхом отозвалось в теле. Обернувшись, вижу, что к нам идет парень, смотрит на меня… мне нравится, когда так смотрят… словно не сомневается в том, что сможет увлечь… но не потому, что самоуверен.

— О, а вот и Дэни! Дэни, а это Майя, она русская, представляешь?

— Привет, Майя, — Дэни сел напротив, и я могла рассмотреть его.

Ему, наверное, около тридцати. Приятное лицо — совсем не такое, какое считается красивым, но в нем есть что-то очень привлекательное для меня. Чуть более обычного широкие скулы, нос неправильной формы (скорее всего, следствие перелома), спокойные, но не безразличные глаза, в которых так хочется уловить проблески интеллекта и серьезности, губы, которые, кажется, было бы приятно поцеловать… И особенно нравится, что он не держит непрерывно эту фанерную слащавую улыбку на своем лице, как это делает большинство иностранцев и во время общения, и даже когда они просто молча идут. Принято считать, что эта улыбка свидетельствует о том, что все хорошо, что они довольны жизнью, и всем бы нам такие улыбки и такую жизнь. Боже упаси! Не вижу в этой застывшей гримасе ничего приятного — самая обычная дурная привычка, которую я впоследствии начала замечать и за собой после не слишком продолжительного общения с иностранцами. Состояние в эти моменты мертвое и серое, а ощущение лица — напряженное и искусственное, поэтому я решила тщательно следить за тем, чтобы во время общения улыбаться только тогда, когда действительно хочется (а хочется не так уж и часто), а в остальное время сохранять лицо спокойным и ненапряженным.

— Ты давно в Индии? — голос его мне тоже нравится.

— Пятый день.

— Пятый день? Могу себе представить, как ты себя чувствуешь — как в аду, да?

— Да нет, уже нет. Здесь более менее спокойно, особенно по сравнению с Дели, хотя не покидает ощущение, что меня обманывают на каждом шагу.

— Да так оно, скорее всего, и есть… Сколько ты платишь за комнату? Ты ведь живешь на Дал-Лэйк в плавучем доме?

— Да. Двадцать долларов в день, включая завтрак.

Они оба рассмеялись.

— Комната на двоих здесь стоит три-четыре доллара в сутки, а еда на целый день на одного — ну пять, шесть от силы.

А не слышит ли Шафи этого разговора?.. Он стоит не так уж и далеко, поглядывает, и лицо настороженное, даже недовольное. Наверняка этот жук опасается, что наш разговор коснется цен, что еще может его встревожить?

— Да вы что? Серьезно? — разочарование наползло на удивление. Вот черт! — Я еще в Дели оплатила три дня проживания здесь.

— Это распространенный трюк, — ты попадаешь в турагентство и они впаривают тебе самый неходовой товар… Наверняка, ты сказала им, что в Индии впервые.

— Ага.

— Этой честностью можно подписать себе смертный приговор:) Ни в коем случае нельзя этого говорить, — в самом легком варианте потеряешь деньги, как это произошло с тобой.

— Они пугали всякими ужасами, говорили, что несколько дней назад двух русских девушек разрезали на куски в отеле…

— Ну естественно… и поэтому предложили тебе СВОЙ отель, да?

— Ну да.

— Они мастера на такие трюки…

— А вот кстати, сколько стоит прогулка на полдня по озеру на шикаре?

— Рупий двести максимум. Четыре доллара.

— !.. Понятно…

— У тебя есть справочник “Lonely Planet”?

— Нет, а что это?

Дэни достал из рюкзака толстую книгу в яркой обложке и протянул ее мне. (Краем глаза вижу, что Шафи слегка сереет лицом.)

— Путеводитель. Незаменимая вещь. Здесь — вся информация по Индии — цены, отели, экскурсии. Все очень подробно, с картами, расписаниями, рекомендациями, с таким заблудиться невозможно.

— Здесь его можно купить?

— В любом книжном! Что-что, а книжные магазины в Индии тебя порадуют… если ты конечно интересуешься книгами по эзотерике.

Черт возьми, конечно я интересуюсь эзотерической литературой! В последнее время только это и читаю, хотя иногда с удовольствием могу полистать Гессе или Кафку… А ведь кажется, Дэни и англичанин находятся вместе совершенно случайно и по сути не имеют друг к другу никакого отношения. Всколыхнулись эротические фантазии, переплетаются, играют как дельфины — то прыгают друг с дружкой на поверхности, то уходят вглубь. (Ты ведь думаешь о том же? Ты ведь уже не раз подумал о том, какая у меня кожа на ощупь, красивые ли у меня грудки, упругая ли попка…) Слегка кружится голова, и мне нравится это состояние, оно абсолютно самодостаточно — даже если не будет никакого продолжения, это не вызовет разочарования, ведь я ничего не жду, я наслаждаюсь прямо сейчас.

— Здесь в горах можно взять лошадь, — Дэни обращается только ко мне!

И тут же возникает неловкость перед англичанином даже несмотря на то, что он мне не симпатичен и безразличен, — за то, что мы (вот уже и «мы» появилось:)) собираемся его «бросить». То ли он понял, то ли на самом деле хотел чего-то другого (совсем не хочу в этом разбираться, а хочу поскорее отделаться от него), но так или иначе с сентенцией «О! Это не для меня!» англичанин навсегда исчез из поля моего зрения. Атмосфера сгустилась, небо стало мягче и золотистее, мы с Дэни молча рассматриваем друг друга, а Кашмир стал просто декорацией для едва уловимого танца взглядов.

— Дэни… — поперхнулась, закашлялась, оказывается, даже горло пересохло…, — Дэни, нам нужен будет гид? — само собой, ужасно не хочется, чтобы с нами был Шафи, но если мы заблудимся…

— Нет, гид не нужен. В туристических местах в Индии вообще редко нужен гид, если ты конечно не собираешься уйти в горы на несколько дней, да и то — большая часть горных маршрутов так хорошо протоптана, что вряд ли там заблудишься. Индусы, конечно, нагнетают обстановку, говорят, что гид необходим даже для того, чтобы дойти до туалета. А по пути они обязательно будто невзначай заведут тебя в магазин или в ресторан к своему дяде или брату. Не доверяй слепо индусам, — иногда они бывают очень хитры, хотя чаще всего и не опасны.

— Ну и отлично:) Пойдем, я скажу своему гиду, чтобы ждал меня здесь.

Шафи изображает улыбку, за которой явственно проступают и недовольство, и тревожность. Понял, значит, что пропал, что у меня больше нет к нему никакого доверия, и что самое ужасное — нет потребности в нем. Напряженным голосом отвечает, что будет ждать здесь не больше трех часов.

— Это почему ты диктуешь ей свои условия? — Дэни говорит строго, но беззлобно, и это сразу же вызывает у меня всплеск симпатии. — Разве она не оплатила весь день?

— Да, но…

— Никаких «но» тут не может быть. Майя, сколько ты заплатила ему?

Я в замешательстве, — только бы не идти на конфликт… Сказать что ли Дэни, что Шафи — не просто прохожий, и мне совсем не хочется видеть его недовольное лицо еще два дня? Но нет времени, чтобы принять решение, все обдумать… Будь что будет!

— Пятьдесят долларов.

Ага, лицо Шафи почернело, — тщетно он пытается сохранить спокойное выражение лица. Стал похож на школьника, ненавидящего учителя, но понимающего, что в этой ситуации он никак не может выразить злобу. Наверное, даже зубы стиснул…

— Пятьдесят долларов?? Машина с водителем на целый день стоит пятнадцать долларов, и ты считаешь, что твоя работа стоит тридцать пять? И за тридцать пять долларов ты не согласен просто посидеть здесь и попить чай столько, сколько потребуется?

Молчит, опустив глаза, а я испытываю неловкость, симпатию и какую-то новую для меня радость одновременно. Смотрю на Дэни, — он спокоен и уверен в себе. Крайне редко в моей жизни были ситуации, чтобы своими поступками я ставила людей в такие вот неудобные для них ситуации, и не потому, что я всегда испытывала симпатию, а потому, что было страшно заступать за расчерченные клеточки, хотя я, конечно, оправдывала себя так или иначе. И вот сейчас я вдруг почувствовала, что мне нравится эта ситуация, что в ней слышится бурление жизни, и что моя натужная неловкость — это шелуха, которую хочется сбросить как нечто совершенно чуждое.

Ответа Шафи мы так и не дождались, и Дэни сказал, что мы вернемся часов через пять-шесть.

Неширокая асфальтированная дорога ведет к горам, она еще мокрая от недавнего дождя. Небо затянуто густым туманом, но уже чувствуется приближение солнца, — оно вот-вот прорвет пелену. На огромных полях для гольфа кое-где торчат фигурки с клюшками. Сосновый лес, взбирающийся по крутым каменистым склонам, — по нему не погуляешь, на него можно только пялиться… Даже здесь, вдали от грязного города и автоматчиков, на каждой ветке висит напряжение… 220:) — такое ощущение — прикоснись, и ударит током.

— Дэни, тебе здесь нравится?

— Двойственное ощущение. Если снести все, что понастроили люди, наверное будет красиво. А так… нет, здесь как-то тревожно.

— Я тоже это чувствую, но никак не могу понять, отчего. Вроде бы здесь, в горах, должно быть не так, как в городе… Или это я попросту не могу расслабиться, сбросить груз впечатлений?

— А ты думаешь, что настроения людей никак не влияют на дух всего места?

— Я не знаю… а как это можно выяснить? Чем это можно измерить?

— Своими ощущениями, конечно, больше нечем.

— Разумеется… Ну в общем да, разумеется:) Разве вообще можно понять, что такое мир без своих ощущений? Ведь что бы я ни поняла, это все равно будут МОИ ощущения, МОИ восприятия. Я часто думаю об этом. Но я вижу еще вот что — мои восприятия не являются чем-то незыблемым. Сегодня это может быть одно, завтра — другое, а ситуация может быть одна и та же. Например, эти места. У меня нет уверенности в том, что завтра я буду их видеть такими же, как сегодня, а это значит, что нет никаких оснований считать, что здесь и впрямь все пропитано тяжестью, ведь это могут быть особенности именно моего и именно сиюминутного мировосприятия. Хотя… вот и ты говоришь, что чувствуешь то же самое, да и эти рассуждения словно скользят по поверхности, не касаясь сути, а могут ли вообще рассуждения коснуться сути? И что такое «суть»? Вроде понимаю, а выразить не могу… или не понимаю… в общем темный лес:)

— И все-таки сегодня ты воспринимаешь это место именно так. Твое состояние, лица людей, горы, воздух, интонации прохожих, их взгляды — во всем этом ты чувствуешь напряжение, ведь так?

— Да, так. Но из этого не следует, что это напряжение существует независимо от меня.

Задумался… на его лице не выражается никакого недовольства или разочарования, и это приятно, по-настоящему приятно. Подавляющее большинство людей, с которыми мне приходилось разговаривать на самые разные темы, проявляют чудовищную нетерпимость, когда их картине мира или точке зрения угрожает хотя бы едва заметная опасность, а если они не могут что-то объяснить, то впадают в беспокойство и раздражение. Когда в чем-то нет ясности, то обычно берется наиболее удобное, комфортное объяснение. Люди не хотят расставаться ни с одним из своих убеждений, даже если речь идет такой ерунде, как преимущества ручной стирки в сравнении со стиральными машинами. Я помню, что однажды умудрилась проспорить на эту тему три часа, отстаивая машину как средство сэкономить время и спину, а мои оппоненты, молодая семейная пара, отстаивали ручную стирку, как единственно возможное средство добиться настоящей чистоты и белизны. Через три часа мы окончательно возненавидели друг друга, так и не найдя ни одной точки, в которой могли бы согласиться друг с другом, после чего больше ни разу не встречались. Что уж говорить о таких убеждениях, на которых держится вся замысловатая конструкция жизненных устоев, — о семье, отношениях между мужчиной и женщиной, воспитании детей и так далее. Мои собеседники всегда находили возможность испытать ту или иную форму неприятия, если я аргументированно отстаивала мнение, противоречащее их привычным убеждениям. Даже больше того — именно в том случае, когда возражение было аргументировано, возникала наиболее яркая форма неприятия, поэтому я поняла, что практически любое общение между людьми — это просто пикировка схемами, это даже и не общение вовсе. Люди как параллельные прямые — никогда не пересекаются в этом общении, хотя им и кажется, что они вступают друг с другом в контакт.

— Это известная точка зрения, — мир не существует вне нас, но мне пока что это непонятно, — сказал Дэни после нескольких минут молчания. — Ведь совершенно ясно, что от того, что меня не будет, мир не перестанет существовать. Например, завтра я могу умереть, и я точно знаю, что мир останется, ведь каждый день кто-то умирает, а мир остается. Люди приходят и уходят, но мир не исчезает. Исчезнет только мой мир… хотя это еще большая загадка — как же так может быть? Наверное, это самое сложное, что можно вообразить — что Я могу исчезнуть, прекратиться… это выше моего понимания, я просто не хочу об этом думать, я не знаю — как об этом думать.

— С тобой приятно разговаривать, Дэни. Даже если мы ни к чему не придем… все равно — приятно. Я даже не знаю что именно мне так нравится — возможно, искренность?

— Любопытно…

— Что именно?

— То, что ты говоришь об искренности, как о главном… я сейчас скажу — почему, но сначала хочу сказать тебе, что…

Дэни замолчал и остановился, я тоже, некоторое время мы стоим и смотрим друг на друга. Молчание, установившееся между нами на эти несколько минут, совсем не тяжелое, в нем нет напряженности, как это всегда бывает.

— А ведь искренность есть не только в твоих словах, Дэни, но даже в твоем молчании. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Нет, не понимаю.

Легкий всплеск разочарования.

— Не понимаешь?

— Нет… но чувствую! Прекрасно чувствую!:)

Мы рассмеялись, и маленькие горные вороны подхватили наш смех, унося его к вершинам, полянам.

— Ты играешь со мной:) — шутливо толкаю его плечом.

— Конечно. И тебе это нравится. Я знал это с первого же момента, когда увидел твои глаза.

— Я тоже…

— А что у нас там насчет существования мира вокруг нас? На чем мы остановились?

— На том, что ты пообещал сначала мне что-то сказать про искренность, забыл?

— Да… я вот пытался определить — что для меня самого является самым главным, самым-самым, что ни за что нельзя потерять, забыть. Ум — ерунда, я согласен жить не будучи слишком умным. Красота? Нет… Искренность. Искренность — это то, на чем я неизбежно останавливал свой выбор. Без нее я труп. Мне даже кажется, что вовсе нет никакой глупости самой по себе, нет некрасивости, нет бесчувственности — все это лишь следствие потери самого главного — искренности самого с собой.

Я притянула его за руку.

— Дэни, так наверное и страстность тоже зависит от искренности?

— Ты играешься со мной?:)

— И тебе это нравится:) …Пошли дальше. Так вот, я не говорю, что мир не существует вне нас, я лишь говорю, что не знаю, существует ли что-то вне моего восприятия или вне меня, и что у меня нет даже способа это узнать. Если есть восприятие вот этих гор — значит ли это, что есть какая-то «я» и есть «они» «вне меня» и есть какой-то процесс «восприятия» между «мной» и «ими»? Что такое «вне», и что такое «меня»? Все, что я могу сказать, так это то, что есть вот такая штука, которую я называю «восприятие горы», поэтому даже сама постановка вопроса о существовании чего-то «вне меня» неправомерна, ложна, так как исходит из заведомого принятия как факт, что есть «я», есть «вне» и отдельно от всего этого есть восприятие, а мы как раз и ничего не знаем об этом. …Не понимаю, как это практически привнести в мою жизнь, ведь я не могу теперь начать думать, что есть именно «восприятие горы», а не «я», «воспринимающая» «гору». Или это как раз и есть неискренность? Ради удобства в выражениях прибегать к заведомой лжи? И все же… я не большая специалистка в психологии, но как человек, стремящийся к искренности, могу сказать лишь одно — есть восприятие, и это все, что я знаю, а есть ли что-то помимо этого — я просто не знаю.

Дэни быстро подхватил мою мысль.

— Хорошо, значит я могу говорить только о том, что в этом месте есть такое восприятие, которое называется «чувствую тепло солнца» или «вижу небо» или «слышу голос», но я не знаю, что такое солнце, небо, голос сами по себе. Вроде бы так, хотя честно говоря, это лишь несколько отвлеченные рассуждения, которые я по-настоящему не понимаю.

— Я тоже:) Что же получается дальше… а ведь если ты отвернешься, то гора останется, и ты можешь это проверить, когда обернешься. А это значит, что она существует, когда ты ее не воспринимаешь.

Мы оба рассмеялась, почувствовав, что неудержимо погружаемся в скользкую неясность.

— Нет, это значит, что в тот момент, когда я отворачиваюсь, у меня нет восприятия, которое я называю «вижу гору», а когда поворачиваюсь — оно снова возникает.

— Но ведь ты помнишь о том, что она есть сзади тебя, просто ты ее не видишь.

— Я могу подумать о том, что если обернусь, то будет восприятие горы, а сейчас есть только восприятие мысли о горе или мысленного образа горы. Как-то я прочитал в книге одну фразу, которая надолго запала в голову, — Дэни слегка оживился и прибавил шагу. — Эта фраза звучала так: «я никогда не знаю, что позади меня, ведь я все время смотрю вперед. И кто знает, может быть все то, что я только что видел, перестает существовать, когда я отворачиваюсь».

— Ты ничего не можешь об этом знать, ты можешь только говорить о том, что воспринимаешь… Мда… что со всем этим делать, Дэни?

— Пока что ничего, — он посерьезнел, — но для меня это не просто отвлеченные рассуждения, я пытаюсь уловить в этом привкус ясности, и иногда это удается, но чаще — нет.

Да, похоже, это тупик. Интересно — человек может сам себя просветить, самостоятельно добраться до истины, или непременно должен быть тот, кто объяснит и покажет? Первая мысль мне нравится больше, но подтвердить ее своим примером я не могу.

— Мне по-настоящему интересно с тобой разговаривать. Не перестаю этому удивляться:) Ты много читала, много думала?

— Да, читала я много… потом думала о том, что прочитала, потом еще думала, а потом бросила читать, потому что это ничего не меняло в моей жизни. Художественная литература ничего кроме эмоций не давала, редко когда попадалось что-то в самом деле значимое… я могу назвать тебе несколько имен, но они мало что тебе скажут, это русские писатели — Бунин, Набоков, Газданов…

— Бунина и Набокова я знаю!

— ? Обычно знают только Достоевского, уж не знаю, что людей в нем привлекает, сплошная чернуха… Ну вот, и тогда я начала читать книги по психологии, религии, по разным практикам, но и тут не нашла ни одной книги, после которой не возникло бы ощущения мутности и обманутости, — полная неясность во всем — и в терминах, и в способах достижения так называемых просветленных состояний… Вот, впрочем, Кастанеду я прочла все одиннадцать томов раз наверное пять и буду перечитывать снова, но это как купаться в теплых волнах — подняло и опустило, так как ответа на вопрос «что конкретно делать» там тоже нет. А уж философия… все эти Гегели, Канты — это вообще полный трындец, даже слов нет. Мусор. Читал?

— Ну конечно читал:) Шопенгауэр, Ницше, Кант, Сартр… Какое-то время философия была моей страстью… художественная литература тоже вдохновляла — в последнее время — Кортасар, Льоса…

— Это изменило твою жизнь?

— Да.

— ?? Да?

— Да.

— И как же?

— Я перестал верить, что философия что-то знает, а психология что-то может — это отрезвило.

— А, ну да… Вот и я о том же:) Прокопалась в этом болоте года три, пока окончательно не поняла, что все это — лишь жонглирование фантомами, абстракциями, которые непонятно как проецировать на свою жизнь. И так, и эдак прикладывала — ну ты понимаешь, наверное, как это происходит:) — нет, ни фига не выходило… И вот сейчас я ничего не читаю, — нечего. Может, когда-нибудь сама напишу что-нибудь, если конечно найду то, о чем захочется написать:)

— Идея интересная:) Только хочется сделать что-то настоящее, чтобы не было и тени той многообещающей многозначительности, из которой создана вся литература. Все время ждешь, что вот сейчас, сейчас будет какой-то прорыв в новое понимание, в открытие, но в конце концов так и не открывается НИЧЕГО определенного… Художественная форма используется писателями не как обрамление, а как ширма, за которой они скрывают полное непонимание смысла своей жизни, и что самое ужасное — все эти сложные сюжетные построения создаются в том числе и для того, чтобы скрыть сам факт этого непонимания. Просто вопиющая ложь. Когда я впервые набрался смелости сказать самому себе, что считаю лжецами весь этот «цвет» человеческой культуры… в какой-то момент мне вообще показалось, что человек — это тупиковая ветвь эволюции природы.

— Так недалеко и до мизантропии.

— Так недалеко до истины. Впрочем, наряду с полным разочарованием в людях и в их культуре во мне осталось очень сильное желание найти таких людей и такое искусство, к которым я бы мог испытывать настоящую симпатию, поэтому мизантропом я не стал.

— Знаешь, я даже встречалась с современными философами и «мудрецами». Было интересно посмотреть — ну как же живут эти люди, ведь это наверное какая-то особенная жизнь, жизнь мыслителя… нет, все то же самое — картошка на кухне, жена в бигудях, ущербность, тоска, честолюбие, агрессия, зависть…

— Жена в бигудях — это ужасно:)

Тело отозвалось на его смех сладостной волной, прокатившейся снизу доверху, тут и дорога пошла вверх, и вскоре мы пришли к подъемнику.

Давно я не была в горах! Эльбрус… После того восхождения думала, что никогда больше даже к холмику близко не подойду, не сунусь туда даже на пешую прогулку. Безжалостная стихия, слизнувшая покой моих снов на несколько месяцев…

— На лошади или на подъемнике?

Интересно, зачем две билетных кассы? Не могу поверить своим глазам, — одна касса для женщин, другая — для мужчин! Такое еще бывает?

— Типичное явление для Индии, — рассмеялся Дэни, — особенно для мусульманского штата. И в местных автобусах тоже самое, — с одной стороны — сидения для мужчин, с другой — для женщин.

Подход к кассам разделен железными поручнями. Да, вот это общество — мужчинам и женщинам нельзя даже в одной очереди стоять! Это больше напоминает паранойю, чем религиозность. Нет уже, играйте в эти игры без меня! Я пойду к окошку вместе со своим мальчиком, арестуйте меня, если хотите.

— Дэни, что мне за это будет?:) — легкая тревожность все же есть.

— Ничего, ты же иностранка!

Оглядываюсь на всякий случай по сторонам. Несколько туристов-индусов глазеют на нас больше, чем на горы и что-либо еще, но никаких движений в нашу сторону никто не совершает.

В кабинку фуникулера залезает еще несколько человек, делают вид, что не смотрят на нас, болтают на воркующем языке, похожем на звуки каких-то странных животных, напряженно хихикают. Ведь сто процентов, что обсуждают именно нас. Они конечно абсолютно беззлобны, но все равно очень неуютное ощущение. Ну их к дьяволу, пусть пялятся, не понимаю я такой бесчувственности… когда я оказалась впервые в горах, то не могла смотреть ни на что, кроме вершины, которая нас ждала.

 

Глава 06

…Это было два года назад. Мой тогдашний любовник был профессиональным альпинистом… может быть поэтому я в него и влюбилась? Меня с раннего детства очаровывало все, что имело отношение к скалам, заснеженным вершинам. Хотя вряд ли только из-за этого, — помимо нескольких знаменитых своей сложностью вершин в его арсенале было еще первоклассное сексуальное чутье… Я долго уговаривала его взять меня на восхождение, но из-за своего телосложения не подходила в качестве напарника, так как не смогла бы подстраховать в сложной ситуации. И вот наконец объявился его старый друг. Он провел три года в Мексике в поисках шаманов и нагвалей, но вроде так ничего и не нашел и вернулся в Москву. Это было начало апреля, времени было как раз достаточно для того, чтобы подготовиться к восхождению на майские праздники, и вскоре у меня был ледоруб, кошки, большой рюкзак, огромный пуховик и масса всевозможного другого снаряжения, которое должно было спасти от ночных морозов, безжалостного ветра и снежной пурги. Одетая «по всей форме», я напоминала помесь космонавта и инопланетянина, и когда в Москве началась настоящая весна, мы отправились в зиму, правда, совсем не такую, к которой я привыкла.

Олег сразу привлек мое внимание своей неагрессивной нелюдимостью и несколько странным внешним видом. Я не могла понять, в чем была эта странность, но он был из тех, про которых говорят «не от мира сего», причем иногда эти люди оказываются настоящими сумасшедшими, а иногда очень даже адекватными и трезвомыслящими. По поводу Олега у меня пока не сложилось определенного мнения, но находиться рядом с ним наедине было немного тревожно. Я не могла выделить каких-то видимых причин для этой тревожности, и все ждала момента, чтобы наконец прояснить, что же это за человек, но он, похоже, не горел желанием со мной общаться. Судя по рассказам Андрея, раньше Олег был очень общительным и открытым человеком, «душой компании», и такое несоответствие прошлого и настоящего будило мое любопытство — уж не путешествие ли по Мексике столь кардинально его изменило, так что я ждала любого подходящего случая, чтобы расспросить его о том, что же с ним произошло за последние два года.

События развивались стремительно. Проснувшись ранним утром дома у Андрея в Зеленограде, уже к обеду мы были в Минводах, взяли машину и, по пути залив в бутылки из-под «Колы» бензин для примусов, уже около 4-х часов дня были в Хурзуке — последней деревне на пути к Эльбрусу с его северной стороны. Такая скорость смены обстановки впечатляла! В Хурзуке мы вывалили из такси все свои вещи, дотащили их кучей до тропы, ведущей вверх вдоль речки, и начали перепаковку рюкзаков. Процедура показалась смешной — мы вывалили все вещи в одну грандиозную кучу, рассовали их по мешкам, взвесили каждый мешок безменом и распределили по рюкзакам. Сколько же здесь было всего! Как ворону привлекают всякие блестящие штучки, так и мои глаза постоянно прилипали к каждой новой железке, и я настойчиво выясняла название и назначение каждой: жумар, карабин, восьмерка, ледобур, ледоруб, закладка, ледовый молоток, запасной насос для примуса, запасные прокладки для того же примуса… он что — такой сложный, этот примус? В итоге мой рюкзак весил около 17 килограмм, а ребятам пришлось тащить по 27, и оставшиеся несколько часов до темноты, потраченные на движение вверх, не оставили сомнений в том, что подъем будет трудным.

Уже через день мы были среди вечных снегов, протаптывая в снегу траншею к гигантскому «утюгу» — скальному выступу. Несмотря на трудность и монотонность этой работы, я почти постоянно испытывала пронзительную радость — ведь везде вокруг были ГОРЫ! Ни словами, ни фотографиями не передать эту всеохватывающую ширь, этот восторг тесного соприкосновения с грандиозной скалой, разлетающимся небом, безжалостным, но мягким ветром… Уже начинало темнеть, когда мы расположились на ночлег. Принимая участие в установке палатки, что было совсем непросто из-за неожиданных порывов ветра, сменяющихся мертвым штилем, я обнаружила, что самое простое действие стало утомлять, нарастающая тяжесть в голове мешала сосредоточиться — начиналась горная болезнь. Я выбрала хорошее обзорное место в тридцати метрах от палатки, чтобы побыть в одиночестве. Абсолютно безоблачное небо. Такая тишина, что слышно, как где-то бесконечно далеко течет река, или это иллюзия? Так необычно предельно отчетливо слышать каждый звук, в обычной жизни поглощаемый окружающим шумовым фоном — свое дыхание (как, оказывается, я интересно дышу!), любое движение рукой, головой, ногой, я даже слышу, как падает снег! Кругом только вечно покрытые снегами горы, нигде ни малейшего движения, — вершины замерли, ловя последние лучи солнца… Еще мгновение спустя горы стали почти что огненными, я завороженно смотрела на игру заката и снега, и вдруг эта картина как будто поймала меня — огненная прохлада стала подниматься от кончиков пальцев по рукам, я перестала чувствовать под собой опору, в ушах возник гул, сначала едва уловимый, но стремительно нарастающий. Я хотела обернуться и позвать на помощь, но не могла оторвать взгляда от гор, а вскоре и вовсе перестала чувствовать границы тела, и уже некому было оборачиваться, — в том месте, которое когда-то было мной, теперь было нечто, гремящее огненной величественной прохладой, и в этом «нечто» каким-то чудом сохранялось МОЕ восприятие. Я не знаю, сколько это длилось, кажется, всего лишь несколько секунд. Закончилось все очень просто и быстро — как будто кто-то постепенно выключил свет, и я обнаружила, что слегка приморозила попу, и все тело немного затекло от неподвижного сидения. Значит это длилось отнюдь не несколько секунд!

Такое со мной было впервые. Я встала и почувствовала небольшую слабость, но это была приятная слабость. Похоже, мои друзья ничего не заметили, они даже не смотрели в мою сторону, будучи загружены повседневными делами, коих в восхождении — десятки. По непонятной для самой себя причине я твердо решила ничего им не рассказывать.

Как только зашло солнце, в тот же миг стало просто безумно холодно. Никогда бы не предположила, что так мгновенно изнурительная жара может смениться смертельным холодом! Мы быстро доели свой ужин, забрались в палатку и закутались в пуховые спальники, которые уже не казались мне излишне толстыми. Ночью снился какой-то ничего не значащий сон, как вдруг что-то вспыхнуло, будто зажегся яркий свет, который становился все ярче и ярче. Этот свет был со всех сторон и невозможно было спрятаться от него. Я закричала от страха, — мне показалось, что он сейчас уничтожит меня, разорвет на кусочки, и в тот же момент проснулась, подскочив на месте. Сонный голос Андрея из темноты спросил, что произошло. Я рассказала ему этот странный сон, он пробормотал, что это наверное горная болезнь, прижал меня к себе и тут же опять уснул.

Утром меня разбудил Олег, он подал крем от загара, бейсболку и лыжные солнцезащитные очки.

— Без этого из палатки никогда не выходи, даже вечером, — он разговаривал со мной как с нерадивым ребенком, и моя гордость из-за этого слегка поеживалась, ведь я еще никак не успела проявить себя, а он, похоже, был уже обо мне не самого лучшего мнения.

Горы действительно ослепляли — и в прямом, и в переносном смысле. Пылающее солнце было прямо над нами, не было ни ветерка, я начала стаскивать теплую одежду и в итоге осталась в легкой ветровке поверх футболки. Мы медленно пошли вверх, зажав в руках ледорубы. Ничто не предвещало никаких сложностей, а уж тем более — трагедии…

 

Глава 07

Кабинка подъемника гулко стукнулась и, пару раз качнувшись, раскрылась в непроходимый туман, — в радиусе двадцати метров не видно ничего, кроме каменистой почвы с редкими клочками мокрой травы, — здесь только что был дождь. Все растерянно оглядываются по сторонам, не зная, что делать в этом непроглядном облаке, которое к тому же угрожает новым дождем. На хрена мы приперлись сюда в такую погоду?

— Посидим немного в кафе, может туман разойдется? — Мне не хочется лезть в это мокрое месиво.

— Травяной чай будешь?

— Буду:)

— Что тебя так развеселило?

— Вспомнила, как Шафи мне с очень серьезным видом рассказал об одном достоинстве этого местного чая, — его собирают девственницы.

— Да? …Как же люди все-таки любят сходить с ума! Девственность вызывает особые формы сумасшествия… Никак не могу осознать, что живу в настоящем дурдоме. Да ведь тот, для кого девственность имеет ТАКОЕ значение, не может быть страстным, чувственным… Я убежден, что за таким отношением стоит ни что иное, как полная фригидность.

Хочется смеяться, но я сдерживаюсь, видя, что мое легковесное настроение не слишком сочетается с серьезностью, с которой Дэни отвечает на вопросы.

— Но это ведь не всегда наш собственный выбор — быть такими стеснительными, зажатыми, нам ведь всем навязывают определенные представления, и не так-то просто из них выкарабкаться, поэтому не думаю, что вот такие умозаключения «каковы все девственницы» имеют под собой основание. Мы все разные, каждый человек в конечном счете…

— …особая вселенная?:)

— Ну что-то вроде того, не знаю, как это сформулировать…

— Думаю, что ты просто слизала эту фразу где-то, поэтому и не знаешь, как сформулировать, не похоже, чтобы ты и впрямь об этом думала… Знаешь, обычно во мне не вызывают симпатии и интереса те, кто в каждом человеке натужно тщится увидеть вселенную; на мой взгляд это свидетельствует не о широте души, а о слащавом страхе иметь свое мнение, о тотальной импотенции, о неспособности заявлять о своих вкусах и проявлять свои желания. А что можно ждать от человека, который боится свободно проявлять свои желания, который даже не стремится к тому, чтобы искренне разобраться — каковы же они — его предпочтения? И страх этот понятен, ведь если понять, что ты хочешь, то что потом делать с желанием это получить? И «хорошо», если это желание будет соответствовать тем стереотипам, которые в тебе живут, а если нет? Придется жить либо в постоянном отравляющем разладе, либо начать делать какие-то шаги, которые могут оказаться необратимыми, а кто готов к тому, чтобы жизнь его изменилась необратимо, да еще и с непредсказуемыми последствиями? Гораздо проще засунуть свою искренность куда подальше, а на поверхности держать показное миролюбие и бесхребетную широту взглядов, выдаваемую за образец здорового экуменизма. Когда у меня хватило наконец смелости признать малую долю правды о себе, я стал еще более несчастен, чем был до этого, но я не жалею о том, что потерял и комфорт, и довольство, и успокоенность. Лучше сдохнуть, чем мирно прожить в этом всю жизнь.

Не ожидала, что вот так, в кафе, в Шри Нагаре можно встретить такого собеседника. Тут же вылезли хищные лапы — вот бы присвоить этого мальчика себе! Но сразу стало тошно — не хочу упаковать свой интерес в картонку обыденности. У меня уже выработалась аллергия на всякого рода семейственность, — когда слышу фразы типа «Они вместе уже десять лет», сразу же подкатывает отвращение — нет сомнений в том, что кем бы ни были эти люди, их совместная жизнь — торжество скуки, безразличия, серости… Да и за два года убивается все, что когда-то было живым, вдохновляющим, радостным. Опять же — не хватает решимости и искренности, чтобы признать это и разорвать отношения… Тошнит от одного словосочетания «наши отношения».

Вновь прибывшая кабинка фуникулера вываливает на траву шумную кучу молодых индусов. Страшно шумят, суетятся, поют, толкаются, — это выглядело бы естественно, если бы им было лет по десять, но быть такими в двадцать, тридцать… Ничего не выражающие лица, выпученные глаза. Хорошо хоть не агрессивные… Завалившись в кафе, они конечно же не могут пройти мимо нас с Дэни. В своей дружелюбно-наглой манере пара индусов тут же подваливают с просьбой с ними сфотографироваться. Отказываю насколько могу вежливо, но они только делают вид, что отстают, — отходят на несколько шагов и пытаются сфотографировать меня так, чтобы я не заметила. Приходится занимать такую позу, чтобы им досталась только спина. Потоптавшись какое-то время и так ничего не поймав, они вливаются обратно в свой рой.

Несмотря на то, что я вроде бы ничего и не сделала против своей воли, все равно было ощущение некоторой отравленности, которое неизбежно возникает, если делаешь то, что не хочешь.

— Как же меня раздражает это назойливое внимание. Если бы ты был девочкой, ты бы понял… Они постоянно хотят со мной фотографироваться. Что они потом будут делать с этими фотографиями? Показывать своим родственникам, мол вот какой я крутой, с иностранкой фотографируюсь? Я уже взяла себе за правило им решительно отказывать, хотя раньше мне казалось это неудобным.

— Взяла за правило решительно отказывать??

— Да, а что тебя удивляет? Ты считаешь, что это…

— Меня удивляет то, что ты отказала им отнюдь не решительно! Скорее наоборот — виновато.

— Да, точно… но наверное это не так важно, это мелочь, главное, что я отказываю.

— То есть ты думаешь, что это сущий пустяк, и «с меня не убудет»? Я тоже раньше так думал, а потом вдруг понял, что очень даже убудет, и что если я ничего не изменю в своей позиции, то так и вся жизнь убудет. Надо же, ситуация повторяется один в один.

— Какая?

— Один человек… ну не важно, кто он, в общем один очень интересный человек тоже обратил мое внимание на то, что я обманываю себя в мелочах, и сказал, что нет ничего важнее мелочей — крупные глупости задерживаются ситом анализа, искажаются, гасятся, а мелкие проскальзывают напрямую и резко жалят. По его мнению именно внимательность к мелочам отличает подлинного искателя истины от фантазера.

Определенно Дэни настроен несколько сурово, но это не отталкивает, в этом не чувствуется ни высокомерия, ни агрессии. Что же в этом есть? Такое близкое и как будто давно забытое… Он говорит то, что мне в самом деле интересно! Никак не могу это окончательно признать — сначала проглатываю его фразы, не задумываясь, ведь заранее знаю, что с людьми скучно, что в лучшем случае я услышу слизанные где-то философские или эзотерические фразочки, за которыми нет ровным счетом ничего, — ни размышлений, ни работы, ни поисков, ни реального опыта А этот парень, похоже, самостоятельно думает, — такое вообще бывает?:) … Хотя порой кажется, что пытаясь оторваться от стереотипов, он иногда несколько передергивает и заваливается куда-то на противоположный бок тотального отрицания.

Оказалось, что Дэни немного знаком с этой местностью, и поскольку погода могла измениться в любой момент, как это часто бывает в горах, то, допив чай, решаем не откладывать конную прогулку. Последовать нашему примеру больше никто не захотел, и вскоре мы остались один на один друг с другом и туманом.

У меня совсем небольшой опыт верховой езды, но Дэни заверил, что проблем не будет — лошади тут хорошо выдрессированы и чувствуют малейшее движение ног всадника. Так оно и вышло. Прикосновение левой ноги к левому боку, и лошадь поворачивает налево, правой — направо, двумя ногами сразу — припускает чуть вперед, легкое натяжение поводьев — притормаживает. Раньше мне казалось, что лошадь — что-то типа машины, если не уследишь, то куда-нибудь врежешься, но страхи оказались совершенно беспочвенны — если лошадь не чувствует твердого управления, если ты даешь ей понять, что просто отдался своим мыслям, то она сама следует привычной дорогой и выбирает оптимальную траекторию. Вдоволь наигравшись с «рулением», я даже немного поскакала рысью, но несколько раз чувствительно шлепнулась попой о круп лошади, после чего вернулась к тропе, и мы с Дэни двинулись вперед бок о бок.

Совсем скоро туман исчез, небо неожиданно стало солнечным и ясным, далеко внизу между клубами тумана как морская раковина раскрылась зеленая долина. Времени впереди много, горы вокруг купаются в легком тумане, негустая растительность не заслоняет их вид. Мы молчим, иногда переглядываемся, каждый думает о своем.

Вдруг Дэни заговорил. Заговорил так, словно продолжал прерванный на мгновенье разговор, неожиданно страстно, как будто прорвалось что-то наболевшее:

— Я не первый раз в Индии, я много где бывал здесь, я часто заглядывал людям в глаза, я хотел найти ответы на мучавшие меня вопросы, но все то, что я слышал, не давало мне ни радости, ни надежды, в этом не чувствовалось никакой жизни, ничего настоящего. — Он замолчал на несколько секунд, словно взвешивая, продолжать или остановиться. — Я не могу прожить свою жизнь просто так, я не могу и не хочу этого! Я не знаю, как живут все эти люди, которые проводят в заботах или развлечениях день за днем и не мучаются поисками главного смысла своей жизни, главного содержания, того, что наполнило бы ее до краев. Я видел здесь немало людей, называющих себя Учителями, но в их глазах не было искры поиска истины, не было отчаянного стремления жить, которое я хочу найти. Если говорить в целом, то общая черта всех этих учителей — довольство, сытое довольство. А зачастую это просто бизнес или хобби. Я не мог смириться с тем, что и здесь, в Индии, я так и не нашел тех существ, которые были бы живыми носителями какого-то особенного Знания — ведущего, открывающего, рождающего заново, и я не хотел смиряться, я решил, что буду искать до последнего, ведь мне нечего терять, я не хотел ничего другого. Знаешь, я бросил свою работу. Зачем мне работа? Денег вроде хватает. Я бросил все то, чем живут мои друзья во Франции, я бросил по сути даже этих своих друзей, потому что нет между нами главного… В последние два года я приезжаю домой раз в полгода, снимаю деньги и снова еду сюда — здесь этих денег хватает с избытком, но не хватало главного — той истины, за которой я приехал. Я просто не знал, что я буду делать, если так и не найду ее…

Если бы за ближайшим поворотом тропы вдруг обнаружилось синее море, я и то была бы меньше им удивлена, чем этим страстным монологом. Дэни, казалось, уже пожалел о сказанном, ему явно неловко, и я словно в ответ тоже почувствовала неловкость, и некоторое время мы молчим, но это уже не безмятежное молчание, оно готово ужалить. Наконец, решаюсь прервать тишину и тоже что-нибудь сказать в ответ.

Люди полагают, что это они ведут разговор. На самом деле разговор ведет их, а они как лошадки, управляемые поводьями, следуют ему. Вот и я стала говорить совсем не то, что хотелось бы сказать. Говорю, что вижу, что ему неловко, что нет повода смущаться, что мне полностью понятно его стремление, что я и сама ищу истину и только затем сюда и приехала, и что мне очень симпатичны его слова и он сам… Нет, все, пора заткнуться, — достаточно напыщенности, все это не то, нет в этом никакого созвучия той симпатии, которая захлестнула меня с головой, и каждое слово уводит от этого чувства все дальше.

— Это все не то, Дэни, это гладкозвучная помойка, а не живые слова, не знаю, почему я стала это говорить. Хочу сказать совсем другое, но не знаю как.

— Майя, иногда я отчетливо чувствую, что для меня это вопрос жизни и смерти, а иногда мне кажется, что может так случиться, что я словно усну, вернусь к себе во Францию и стану обывателем, или стану обычным путешественником… — в его голосе больше нет отчаяния, скорее тревожность, словно благоговение перед теми путями, которые лежат где-то впереди и никто не знает — каковы они именно для него.

— Ты говоришь «не знал», «думал», «не мог смириться с тем, что ничего не нашел» — все в прошлом времени, а… сейчас что-то изменилось?

— Майя, — он остановился, взял мои поводья, притянул мою лошадь к своей, погладил ее морду и взглянул мне в глаза. — На самом деле я кое-что нашел в своих путешествиях, кое-что, но я чувствую, что в этом есть какой-то особый запах, запах чего-то настоящего, это внушает мне надежду, это задевает меня так глубоко, и я… я трус, Майя, я боюсь проверить этот шанс, потому что боюсь его потерять, боюсь либо не суметь, либо, сумев, обнаружить там очередной тупик. Я хочу рассказать тебе эту историю, уже целый год я не знаю, что с ней делать, я иногда даже боюсь думать о ней, просто греюсь около… как у костра… в ней есть запах надежды, и я боюсь ее, как боятся потерять последнюю надежду. Ты мне очень нравишься, я чувствую в тебе и страсть к жизни, и холодный рассудок… и что-то еще… и у меня впервые за весь год возникло желание рассказать об этой встрече… Тебе. Тебе интересно?

Молча киваю головой, хотя на самом деле хочется броситься на него, смотреть в глаза, говорить ему, что это потрясающе, что такого не может быть — какая-то случайная встреча в кафе, и такое близкое существо!

— Это было ровно год назад. Я вернулся во Францию, взял деньги и сначала подумал сменить обстановку и съездить в Латинскую Америку или в Австралию. Никак не мог решить — куда же поехать. Почему-то этот вопрос казался очень важным — наверное потому, что в путешествии по Индии я всегда видел в первую очередь поиск истины, а поехать куда угодно еще было для меня равносильно тому, чтобы отказаться от этого поиска в пользу банального получения впечатлений.

В конце концов мне приснился сон: очень старое, заброшенное здание, не ветхое, вполне крепкое, но изо всех его пор словно сочилась древность. Оно стояло недалеко от реки — метрах в тридцати. Широкие мраморные ступени шли от самой воды ко входу внутрь. Контуры здания были расплывчаты, и все же более всего он походил на древний шиваитский храм, — таких много на берегу Ганги или Индийского океана.

В этом сне я услышал очень странный звук, — низкий, густой, тягучий и мощный, он шел сначала изнутри здания, а потом словно изнутри меня, и что-то сопротивлялось во мне вопреки моему желанию, но я преодолел это сопротивление и отдался ему, и тогда звук заполнил меня — всего полностью, без остатка. Знаешь, что-то похожее можно почувствовать, если встать рядом с гигантским колоколом, когда он звучит… Этот звук звал меня, приглашал, тянул, струясь сверху вниз, превращая все тело в напряженный поток радости… Когда я проснулся, я плакал от того блаженного стремления, которое испытал, отдавшись этому звуку.

Удивительным образом после этого сна появилась абсолютная ясность, — мне совершенно определенно хотелось именно в Гималаи и никуда больше, причем немедленно. В тот же день я улетел в Непал.

Никаких определенных планов и сроков у меня не было, поэтому когда я прилетел в Катманду, для меня были открыты все маршруты. Да, Майя, в Непале — НАСТОЯЩИЕ Гималаи, обязательно поезжай туда, обязательно! Это не передать ни словами, ни фотографиями, ни киносъемкой, это нечто невероятное.

На следующее утро я улетел в Джомсом — маленький поселок между двумя восьмитысячниками — Аннапурной и Дхаулагири. Там потрясающе красиво, и можно свободно гулять по широким тропам. Мне хотелось полного одиночества, и в четыре утра я вышел из гэстхауза на дорогу к Верхнему Мустангу. Я думал, что просто прогуляюсь, потому что этот район закрыт для толп туристов, и пермит на вход стоит 700 долларов на человека, но на чек-посту никого не оказалось, и я решил не останавливаться.

Несколько дней я беспрепятственно блуждал туда-сюда, и в итоге остановился в небольшом поселке близ Ло-Мантанга. Без рюкзака я почувствовал себя гораздо свободнее и мог далеко уходить в горы, где не было ни одной живой души, и однажды за небольшим отрогом горного хребта я неожиданно обнаружил красивый тибетский монастырь. Было такое впечатление, что он парит над землей! Я сразу понял, что хочу дойти до него, и сначала мне показалось, что это займет всего лишь полчаса, но в итоге на подъем ушло часа три. Встретили меня приветливо, спокойными улыбками. Никогда не видел, чтобы тибетцы, а особенно монахи, демонстрировали любопытство, так что я так и не понял, — им и в самом деле не любопытно попялиться на иностранцев, или они просто не хотят смущать своим вниманием.

Знаками я объяснил, что прошу разрешения остаться. Они с неожиданной радостью согласились, дали мне комнату и еду. Я еще никогда не видел такого красивого места, которое бы мне понравилось ТАК сильно. Даже мелькнула мысль, что можно было бы здесь остаться надолго, на несколько лет, а может и на всю жизнь… Было еще темно, когда меня разбудил громкий шум — лошадиное ржание, резкие звуки тибетских гигантских горнов, приглушенный гул голосов. Сначала показалось, что это сон, настолько нереальны были эти звуки, они как будто вырвались то ли из далекого прошлого, то ли вообще из другого измерения… Когда я понял, что не сплю, то тут же вскочил и пошел на шум. Весь двор монастыря был заполнен тибетскими монахами, среди которых выделялся один человек, почему-то я сразу подумал, что это какой-нибудь верховный Лама. Он был высоким и выглядел крепким, но главное — у него был очень пронзительный, очень твердый и глубокий взгляд… Знаешь, Майя, твой взгляд похож на взгляд того Ламы — я сразу обратил на это внимание.

Вдруг я очень ясно понял, что если сейчас не подойду к нему, то возможно упущу свой единственный шанс найти самое важное. Я очень беспокоился, потому что не знал, можно ли вот так подойти к такому человеку, не выгонят ли меня за это… Но меня тянуло к нему как к магниту, и я пошел… Монахи вежливо расступались передо мной, и неожиданно я оказался прямо перед ним — прямо под его взглядом, от которого возникло такое ощущение, словно я стою на высокой горе, и меня насквозь продувает теплый ветер. Ощущение было с одной стороны неуютным, а с другой стороны очень пронзительным, наполненным. Я оказался в замешательстве, поскольку не знал — как себя вести, не знал, что сказать ему, и в то же время я хотел вчувствоваться в этот момент, — произошло что-то очень важное, но я еще не успел понять — что. Я подумал, что может так на меня повлияло необычное сочетание всего того, что окружало — мягко отрешенные лица тибетских монахов, резкие краски их одежд, приглушенные утренней темнотой, звуки — те же самые, что звучали тут еще тысячу лет назад. Лама едва улыбнулся, видя, что я замер, и неожиданно на сносном английском языке пригласил придти к нему сегодня в полдень.

…За час до полудня я уже носился по монастырю, вызывая заливистый смех мальчишек-монахов, пытаясь выспросить с помощью знаков — где тот важный Лама, который меня пригласил в гости.

Лама принял меня в небольшой комнатке на втором этаже гомпы. Монах, который меня привел, поклонился и вышел, мы остались один на один. Ламу звали Лобсанг, в ответ на мои расспросы он сказал лишь то, что является мастером тантрической медитации, что сейчас находится в длительном путешествии, что иногда подолгу бывает в монастырях в Дарамсале, Дарджилинге, Варанаси и на Шри Ланке, где встречается с другими монахами, проводит занятия, принимает экзамены. Отсюда и его неплохое знание английского языка, так как во всех этих местах полно иностранных туристов, и кроме того он знаком с несколькими монахами, которые приехали в Индию из Франции и Англии, приняли монашество и уже несколько лет живут здесь, полностью ассимилировавшись. В последние годы тибетские монахи, особенно в монастырях, расположенных в местах массового туризма, активно изучают английский, и в одном классе можно зачастую увидеть и старого монаха и маленького ученика, прилежно пытающихся осилить иностранный язык.

Я пытался рассказать Лобсангу — что привело меня в Индию, но все слова казались пустыми, да и как выразить то подспудное стремление, которое никогда не выходит ясно и определенно на поверхность сознания, а лишь бьет живым и чистым родником где-то глубоко внутри? Лобсанг просто и открыто смотрел мне в глаза, пока я говорил, и казалось, что этот взгляд проникает в меня, и мои слова ощущались все более и более неуместными, а тишина в промежутках между ними приобрела такое сокровенное звучание, что в конце концов я замолк на полуслове и замолчал.

Лобсанг некоторое время сидел без движения, словно вслушиваясь, вчувствуясь в свои мысли, а потом сказал, что тишина может рассказать гораздо больше, чем слова, для того, кто умеет ее слушать. Он добавил, что тишина уводит нас туда, куда слова увести бессильны, но тем не менее слова тоже нужны, так как не обладая ясным рассудком, человек попросту потеряется в краю безмолвия. Сказав это, он неожиданно громко и заливисто, как ребенок, рассмеялся. Его короткая речь произвела на меня необычайное впечатление. Меня поразил не смысл сказанного им, а то — КАК он это говорил. Если бы то же самое сказал я, это прозвучало бы напыщенно, глубокомысленно, претенциозно или даже глупо, а он сказал об этом так просто и так спокойно. Слушая Лобсанга, я неожиданно понял совершенно ясно, что напыщенно звучит лишь речь фантазера, мечтателя, а когда ты говоришь только о том, что является для тебя реальностью, то искусственности не возникает, и речь приобретает неожиданную мощь и способность рассеивать непонимание.

— Да, точно! — Я прервала Дэни и рассмеялась. — Когда-то мне казалось, что журналистика — это что-то очень интересное, и когда я говорила о ней, то речь моя лилась величаво:) Когда же я начала учиться на журфаке, и уж тем более, когда начала работать журналистом, я столкнулась с прозой жизни лицом к лицу и обнаружила, что теперь больше не способна говорить об этом в прежней манере, и людям стало попросту неинтересно меня слушать.

— Да, и я здесь в Индии много слышал, как разные люди говорят о своей практике — это и паломники, приехавшие учиться йоге, и сами преподаватели йоги — и всегда в их речи вот эта искусственность, напыщенность, озабоченность, словно тебя заманивают и боятся, как бы рыбка не соскочила с крючка. Лобсанг был первым человеком, который ТАК говорил, что было совершенно ясно — он понимает, о чем говорит, и не как-то там отвлеченно понимает, а СОВЕРШЕННО точно понимает, потому что он говорит о своем реальном опыте. И еще я был поражен до глубины души его смехом — наверное, даже еще больше, чем его словами. Никогда не слышал ничего подобного. Так, наверное, смеются дети в раю, совсем маленькие дети, которые еще не испытали ни одной заботы в своей короткой жизни, которые еще ни разу не нахмурились. Громко, открыто, непосредственно, заразительно. Никакие слова не могли бы открыть его больше, чем этот смех. В тот же миг я почувствовал к нему такую пронзительную близость, которой никогда ни к кому не испытывал ни до, ни после. И сейчас, если я хочу настроиться на переживание невинности, открытости, я вспоминаю его смех, и… как мне жаль, Майя, что я не могу передать тебе мои воспоминания… я уверен, тебе бы понравился этот Лама.

На несколько минут мы замолчали. Дэни, наверное, погрузился в воспоминания, а я задумалась о том, что разделяю его опасения — те, о которых он говорил, когда рассказывал про страх потерять единственный клочок надежды. Его рассказ был так хорош вначале, что я начала опасаться какого-нибудь банального конца. Даже мелькнула мысль отвлечь его каким-нибудь разговором — не хотелось портить впечатление. Я так легко могу представить, что закончится все как-нибудь пошло — например, Лама ему скажет, что надо сто тысяч раз произнести «Ом мани падмэ хум», и тогда всем будет счастье… Сколько раз я разочаровывалась в окончаниях, будучи увлечена предисловием! Сколько раз в конце я находила лишь разноцветный мыльный пузырь… Сколько обещаний, и каждый раз — разочарование. Помню, с каким восторгом и предвкушением я читала «Игру в бисер» — вся книга подводила к чему-то, обещала в конце таки раскрыть суть Игры, и что в результате? Ничего… ну то есть вообще ничего. То же самое было с Кафкой… все равно что тебе показывают красивую книгу с печатями, с подписями, с ленточками, с введением, предисловием и послесловием, в которых важные люди пишут о том — как важно то, что там внутри, как это мудро, а раскрыв книгу, ты видишь там богатую бумагу с вензелями, но без текста. Сколько я перечитала книг по йоге, по медитации, по психологии… кто-то советует в разных позах сидеть, кто-то как-то дышать, кто-то рассуждает о богах, подсознаниях и надсознаниях, монадах и дхарме, а в сухом остатке — ничего. Просто ментальная мастурбация в лучшем случае, а в худшем — откровенная коммерция.

— Дэни, только не говори мне, что надо сто тысяч раз произнести «Ом мани падмэ хум», ладно?

Он непонимающе уставился на меня, замер в изумлении, а потом громко расхохотался, так что его лошадь вздрогнула, фыркнула и отпрыгнула в сторону.

— Теперь ты меня понимаешь, Майя!

Дорога привела нас к небольшому ручью, прыгающему по нагромождениям камней откуда-то сверху с больших скал.

— Пошли наверх, там красиво, — Дэни помог мне слезть с лошади, мы привязали лошадей и пошли вверх по ручью.

Меня хлебом не корми, дай где-нибудь полазить, это такое удовольствие — легко прыгать по камням, словно парить над их хаосом, отталкиваясь, приземляясь, находя точку опоры в последнюю долю секунды, так что я довольно быстро ускакала вверх и вскоре обнаружила очень удобное местечко, где две пухлые травянистые кочки располагались на большом камне прямо напротив друг друга. На одну из них я и уселась.

Ручей с легким шелестом уходит под камень, и редкие брызги едва долетают до меня. Через пару минут появился Дэни и примостился на соседней кочке. Стало жарко, и я задрала вверх маечку, подставив солнцу соскучившийся по нему животик. Сняв кроссовки, я вытянулась и положила лапки на колени Дэни. Он очень нежно обхватил мои ступни ладонями, едва поглаживая их так чувственно, словно пытаясь просочиться сквозь тонкую ткань носочков. Я всегда чувствую — доступно ли человеку тонкое эротическое наслаждение, когда тела открываются друг другу ласково, словно прикрываясь вуалью. Такое тонкое эротическое наслаждение немыслимо испытать с человеком, к которому не испытываешь нежности, ласковой симпатии, восторга узнавания близкого существа. Оно как раз и вырастает из этой симпатии, являясь ее продолжением. С сексуальными ощущениями все иначе, так как они идут в противоположном направлении — сначала прикосновение, потом сексуальное возбуждение, и только потом это может вызвать всплеск нежности и симпатии, а может и не вызвать, и если их нет, то секс остается просто более или менее интенсивным удовольствием, стремящимся прорваться оргазмом и оставляющим после себя мутное довольство, граничащее с разочарованием. Когда я только-только начинала реализовывать свои сексуальные желания, то тут уж было не до эротики, хотелось просто поскорее получить то, чего так долго была лишена — схватить поскорее да побольше, чтобы компенсировать недополученное. Если бы нас не приучали с раннего детства к тому, что секс — это «фи», если бы была возможность вдоволь ласкаться со сверстниками и сверстницами, если бы не ужасающая нетерпимость окружающих к детским эротическим влечениям, то впоследствии мы не были бы столь одержимы жаждой секса или ненавистью к сексу, и строили бы свои отношения больше на симпатии и нежности, нежели на округлости форм и готовности или неготовности отдаться. Когда я была ребенком, мне так хотелось нежности, а вместо этого я получала лишь удары словами и руками.

Я нежилась на солнце и размышляла о том и о сем, а между тем Дэни нежно перебирал пальчики на моих лапках, поглаживал пяточки, слегка их потискивая, и вот уже приятная истома поднимается вверх от ступней, на своем пути словно слегка задевая что-то в глубине живота, затем сливаясь с искристой нежностью в груди и проникая еще выше, превращается в щекочущий тонкий восторг в горле, испаряется солнечной дымкой и уходит куда-то выше меня… и это лучше любого секса, ей богу…

— Что сказал Лобсанг, Дэни? Я имею в виду — что он сказал по существу? Я хочу знать, я хочу самую суть, давай ее сюда немедленно. Какой бы она ни была — она по крайней мере никак не изменит тех чувств, которые у меня рождаются от твоих рук, так что смелее!

Дэни слегка смутился, что меня удивило — он казался довольно опытным и раскованным — неужели я его додумала до опытного любовника? (Может он вообще девственник??:)

— Не так все просто… Я так до сих пор и не понимаю: то, что он сказал мне — это по существу или не по существу? С одной стороны вроде он выразился вполне конкретно, а с другой… как-то у меня в голове не укладывается — как это можно превратить в реальность.

— Дэни!! Не томи, а то я отниму у тебя мои ножки.

Угроза подействовала, и Дэни продолжил свой рассказ.

— Я стоял перед ним и понимал, что мне нечего у него спросить, ведь задать вопрос — это не так просто. Представь себе, что перед тобой человек, обладающий всей полнотой знаний, и у тебя есть возможность задать вопрос — один вопрос, в который ты вложил бы весь свой поиск, все свое отчаяние, всю свою надежду. В голову полезли всякие дурацкие вопросы типа «А как мне оказаться в нирване» или «В чем суть учения буддизма», но я понимал, что это все совершенно не то, что перед этим человеком ничто подобное невозможно, все «умные» слова просто осыпались, как пыль, я чувствовал, что не могу их произнести искренне — это было бы ложью, и оставалось лишь сказать что-нибудь простое — такое простое, что и произносить вслух это казалось ненужным. Я был в отчаянии — моя жизнь настолько пуста, что даже нечего спросить, а как же я найду ответ, если не могу задать вопрос??

Лобсанг поднял руку и ладонью сделал успокаивающий жест. Затем он закрыл глаза и посидел минуту-другую молча и неподвижно. Я смотрел в его лицо и не мог оторваться. Словно невидимый свет озарял его изнутри. Его нельзя назвать красивым в обычном понимании этого слова — в нем нет красивости и совершенной пропорциональности форм, черты лица даже несколько грубоваты, суровы, но это не то, что можно увидеть на лицах обычных людей. На его лице нет ни единого отпечатка агрессии, претензии или самодовольства, а лишь особая суровость, серьезность, словно он всматривается с борта своего корабля в неспокойное море, готовый в случае чего без колебаний выполнить свою трудную работу и провести корабль сквозь бурю. Удивительным образом эта серьезность не была мрачной и тем более озабоченной — она была искристо радостной, хотя я до сих пор не понимаю — как одно может сочетаться с другим, и если бы я сам не видел лица Лобсанга, а слышал бы лишь свое собственное описание, то наверняка так и не смог бы представить себе это и вообразил бы что-нибудь привычно напряженное или привычно расслабленное.

Когда Лобсанг открыл глаза, он сказал мне странные вещи. Он сказал, что истина открывается всякому, кто искренне ее ищет, и люди не находят ее не потому, что она закрыта за семью печатями, а потому, что они только делают вид, что ищут ее, а на самом деле ищут что-то другое, но не хотят в этом себе признаться. Он сказал, что даже среди тибетских монахов много таких, которые не ищут истину, которые даже во время медитации думают о том — скоро ли они достигнут просветления, и о том — когда еще не поздно будет уйти из монастыря, жениться и завести свое хозяйство, если их практика не будет идти успешно.

Он сказал, что события, случающиеся с обычным человеком, никуда не ведут, потому что обычного человека не интересует истина, его интересует имущество, внимание других людей, получение впечатлений, споры о том и о сем, и в результате жизнь превращается в помойку, и события, случающиеся с ним, это просто одна из секций этой помойки.

Он сказал, что есть простой способ найти свой путь во всех смыслах этого слова — и в самом простом, и в самом глубоком. Для этого надо «услышать» особый зов изнутри, и когда ты его «услышишь», ты никогда не спутаешь его с чем-то другим, ты никогда не предпочтешь что-то иное этому зову, он будет казаться самым сокровенным, самым сладким, самым высоким в твоей жизни, и именно потому этот зов и будет указывать на твой путь, и он сам станет твоим путем, потому что тебе придется менять свою жизнь для того, чтобы он не покидал тебя, чтобы «слышать» его чаще и глубже, чтобы становиться тем, что он открывает в тебе.

Он подчеркнул, что слово «слышать» он употребляет в переносном смысле, что когда возникает этот зов, то ты сам становишься им, и нет никого, кто мог бы его слышать — ты сам и являешься этим зовом.

Сказав все это, он замолчал и вопросительно посмотрел на меня, словно пытаясь почувствовать — как я отношусь к сказанному. На этот раз проблем с вопросом не было, и я сразу же его задал: «Лобсанг, КАК сделать так, чтобы услышать этот зов. ЧТО мне делать, Лобсанг — что конкретно делать?»

Он кивнул и сказал, что для того, чтобы услышать зов, надо стать тихим, очень тихим внутри, потому что когда наша омраченная жизнь шумит, когда мысли, желания, негативные эмоции непрерывно сменяют друг друга, то в этом шуме тебе не услышать этот тихий зов. Когда зов рождается, он звучит очень тихо, и лишь после долгой практики он начинает звучать все громче и громче, пока не приобретет полновесное звучание, которое захватывает целиком, каждую клеточку души и тела, наполняя тебя могучей блаженной вибрацией. Я вижу, сказал он, что тебе знакомо то, о чем я говорю.

Я удивился его словам и даже собрался было сказать, что он ошибается, что у меня никогда ничего такого не было, и я хоть и понимаю то, о чем он говорит, но лишь интеллектуально, я понимаю лишь описание, а не само переживание. Но Лобсанг так смотрел на меня, что я замолчал, едва начав, и тут меня осенило — ну конечно же, это именно ТО — тот «звук» из сна! Лобсанг точно выразил то, что мне не удавалось выразить самому — то, что этот звук и вовсе не был звуком, просто слово «звук» было наиболее подходящим, и он был насыщен этой удивительной полнотой, в которой есть все. Это был именно зов, который никуда не зовет, который и есть сам путь. Туманные воспоминания снова вспыхнули очень ярко, я снова пережил все это очень отчетливо, и Лобсанг, улыбнувшись, кивнул — «вот видишь…»

— Спросил ли ты его — как стать тихим, как это сделать? — Я была немного разочарована услышанным, я так и ждала, что теперь последует что-нибудь вроде «успокой свой ум» или «постигни, что все в этом мире иллюзия» или «представь, что все живые существа в прошлой жизни были твоими матерями и полюби их всех», после чего можно будет вставать и ехать домой, тем более что уже пора ужинать.

Я подтянула ноги и начала обуваться.

— Да, конечно спросил. Он сказал — прежде всего надо прекратить испытывать негативные эмоции.

— Ага, ну понятно…

Я затянула шнурки и встала, ноги слегка затекли.

— Пошли, Дэни, уже пора, я проголодалась и немного устала, а нам еще полчаса скакать обратно до подъемника.

Обратно мы ехали молча, порой переходя на мелкую рысь, я в самом деле устала, говорить ни о чем не хотелось. Словно вторя моему настроению, снова наполз туман, клочьями повисая на приземистых деревьях, обдавая сыростью.

— Прощай, морда! — Я потрепала свою лошадь, отдавая поводья конюху. — Больше мы с тобой не увидимся, наше совместное путешествие закончилось.

Глядя в ее большие глаза, я внезапно так остро ощутила боль расставания, что захотелось расплакаться. Я никогда, никогда больше ее не увижу, никогда… вечность разводит нас, и когда-нибудь она развеет и меня саму… как это глупо — вдруг испытать боль расставания с какой-то лошадью… да нет, не глупо, просто прорвалось что-то внутри и больше не хочет зарастать.

До машины мы шли тоже в полном молчании. Шафи, увидев меня, повеселел (соскучился, видать:), галантно распахнул дверь.

— Мэм.

— Спасибо, Шафи. Пока, Дэни, заглядывай в гости, если будет желание. Можно прямо сегодня вечером, только попозже, мне хочется поужинать и поваляться в кровати, может я даже немного посплю, а часиков в девять приезжай к моему «отелю», посидим, поболтаем еще. Шафи, ведь если он возьмет шикару, лодочник сможет по названию найти твой дом?

— Да, мэм, разумеется, это то же самое, что и в городе. Вот, на всякий случай, — он протянул Дэни визитку.

— Я обязательно приеду сегодня. Если ты будешь спать, я могу тебя разбудить?

— Да. Шафи, покажешь Дэни мою комнату.

Шафи, видимо, понял, что между нами зарождаются не только дружеские отношения, и заговорщицки подмигнул.

— ОК, мэм, как скажете.

 

Глава 08

…Снег был сухим и жестким, жестокие ветры сделали его таким плотным, что ставить ногу приходилось с усилием, чтобы зубья кошек хорошенько зафиксировались. Клюв ледоруба со скрипом втыкался в него и с легкостью выскальзывал. Западная вершина Эльбруса была похожа на дружелюбный ослепительно белый холм на фоне ярко-синего неба. За нее зацепилось облако, и эта идиллическая картинка означала, что там буйствует ураган. Казалось, что вершина не так уж и далеко, — на тот момент нас отделяло от нее полтора километра непрерывного преодоления себя, головной боли, пробирающей насквозь усталости, бессонницы, горького воздуха и великолепия безжалостных гор.

Вокруг была ослепительная серость тумана. Шел снег, но холодно по-прежнему не было. Был день, но идти вперед уже не представлялось возможным и делать было абсолютно нечего — совершив акклиматизационный выход вверх с рюкзаками, мы спустились на 200 метров вниз и поставили палатку. (С таким трудом лезть вверх, а теперь спускаться!!! Это просто варварство!). Впрочем, мы оставили на ночь провешенные веревки в самых трудных местах, так что завтра подъем по ледовой стене займет уже не 3–4 часа, как сегодня, а полчаса-час. Мы валялись на спальниках и каждый думал о своем. Олега уже прихватил герпес — вчера он недостаточно тщательно смазал губы мазью от загара, а сегодняшний мороз довершил начатое солнцем, губы распухли, потрескались, и судя по всему это было довольно болезненным. Сонливость то наступала, то отпускала, тотальная апатия, казалось, висела в воздухе. В палатке довольно быстро стало жарко, и я даже не могла определенно понять — как я себя чувствую, и это было еще утомительнее, чем если бы я чувствовала себя определенно плохо. Стоило только закрыть глаза, как тут же возникали образы прошедших дней… шаг за шагом вверх по бескрайним снежным полям Эльбруса — мы идем в связке, я посередине… десять шагов, отдых, еще десять шагов, отдых… жизнь разбита на куски по десять шагов… на ногах — тяжеленные гири пластиковых ботинок «Асоло», сто шагов — большой отдых, я просто валюсь набок в снег на рюкзак и лежу на нем, широко открытым ртом хватая воздух, лишенный кислорода, сердце бьется, я закрываю глаза, расслабляю все тело и ловлю каждый миг отдыха… да что же это такое — невозможно даже отдохнуть, подремать, стоит только закрыть глаза, и снова все наваливается, снова я иду вверх, и что самое ужасное — устаю от этого наваждения не меньше, чем от реальности! Вздрагиваю, пытаюсь отогнать прочь усталость и подумать о чем-нибудь приятном… глаза закрываются… я снова иду к вершине… ребята что-то обсуждают, рассматривают гору в монокль… ужасная зона трещин, чуть не засосавшая меня в свою пасть — под ногой вдруг оказалась пустота, снег расступился, я потеряла равновесие и упала вправо, но не провалилась в трещину, а, сдерживаемая веревкой, застряла в снегу вниз головой, руки почему-то оказались за спиной, утрамбованные снегом, сбросить рюкзак невозможно, вишу и громко смеюсь — понимаю, ребята меня сейчас вытащат, совсем не страшно было, а вот сейчас страшно… небо сине-черного цвета… все кружится перед глазами, снова хочу отодвинуть от себя эти образы и не могу, и это еще больше утомляет, это проклятая горная болезнь… какие-то обрывки фраз назойливо вертятся в голове и нет покоя…

— Тебе надо чем-нибудь занять себя, — чей-то голос настойчиво вырывает из бредового марева — а… это Андрей меня тормошит. — Лучший способ быстро акклиматизироваться — найти себе занятие. Например, можно построить ветрозащитную стену вокруг палатки (Что??!! Ну нет…) или зашить что-нибудь, или поговорить, а если будешь так вот валяться, будешь только еще больше уставать — странно, но факт.

От каждого движения противно пульсирует боль в голове, тряхнула головой, пытаясь отогнать ее и чуть не взвыла от резкого приступа.

— Вот, выпей. — Андрей протягивает пару таблеток.

— Что это?

— Пей, говорю, не бойся, это цианистый калий, сейчас станет легче…

Не смешно… обезболивающее? Выпиваю, совершаю трудовой подвиг, приподнимаюсь на локтях в спальнике и сажусь.

— Что ты искал в Мексике? — спрашиваю Олега, чтобы хоть что-то спросить.

Внимательно смотрит на меня, как будто изучая, и вдруг сквозь внешнюю неприступность и раздутые герпесом губы проступает улыбка, он как будто почувствовал, что мной движет не просто любопытство.

— Знание, которое могло бы вывести за пределы этого мира.

— Почему именно там?

— Ты же наверняка читала Кастанеду? — после того, как я утвердительно кивнула, он продолжил, — я хотел найти магов. Я думал, что если приду в те места и мне удастся создать намерение, то я смогу вступить с ними в контакт. (М-да… а все ли у него в порядке с головой? Поперлась в горы… сейчас как пойдет мир магов искать…) Но либо намерение у меня было хреновым, либо маги все повывелись, а ничего не происходило. Неделю за неделей я переезжал с места на место по этой дикой и не слишком дружелюбной стране, но так и не встретил ни одного человека, который хоть отдаленно был бы связан с магией. Мне попадались только самые обычные люди, по уши погрязшие в обыденности. Жить в городах было невозможно из-за шума и грязи, в туристических центрах жить было бессмысленно и дорого, а вне городов и вдали от туристов — небезопасно. Я мог бы много рассказать об этих путешествиях, но все это не имеет никакого значения, ведь меня не интересовали путешествия в банальном смысле этого слова. Я был почти во всех местах, которые описаны у Кастанеды, за исключением, конечно, тех, названия которых он не указал. Можешь представить себе мое разочарование, когда я нашел самые обычные места, самую обычную жизнь и толпы обкурившихся туристов. Я думал, что был готов к этому, но оказалось, что нет.

На какое-то время он замолчал, опустив глаза, как будто ему сложно было продолжать, и у меня опять возникла доверительная симпатия — он искал, и пусть даже эти поиски похожи на сумасшествие, но все же это вызывает больше отклика, чем размеренная, умиротворенная жизнь, в которой прозябает человечество, тратя свои силы и время на бесконечное улучшения условий и на попытки испытать довольство от полученного. Всплыл образ одной моей прежней подруги, которая сначала тусовалась вместе со мной, носилась по двору и казалась такой же, как я, а потом она скоропостижно вышла замуж и неожиданно нашла смысл своей жизни сначала в том, чтобы обустроить гостиную, прихожую, кухню, ванну… а затем в том, чтобы избавиться от опостылевшего мужа, но не потерять ни единой полочки, люстрочки, занавесочки …

— Почти два года безуспешных поисков привели меня наконец к одному совсем непримечательному месту. Там не было ни каких-то особенных зданий, ни особенной природной красоты, но было что-то, что притягивало как магнит. Маленький городок на севере Мексики, я был там проездом и даже не запомнил названия, а потом, когда захотел его выяснить, это оказалось невозможным. Я приехал в этот город поздним утром, и вскоре должно было стать очень жарко. Пообедал в паршивой забегаловке и пошел шляться по городу. (Все-таки в нем слишком много недовольства, разочарования, нет радости поиска, скорее болезненный надрыв). Я думал о том, что пора ехать домой несмотря на то, что я твердо решил не возвращаться до тех пор, пока не найду то, что искал. Но эти два года так вымотали меня, в них было столько обмана и боли от разрушения призрачных надежд, что все чаще стало возникать желание все бросить и стать обычным человеком. От этих мыслей становилось только хуже, но я не мог больше продолжать свои поиски, и бросить их не мог, это казалось равносильным самоубийству.

— Почему ты думал, что только там ты можешь найти то, что ищешь?

— Потому что меня влекло именно туда, потому что Кастанеда учился там.

— Но когда ты увидел реальность, тебе по-прежнему казалось, что именно там ты можешь найти нечто?

— Не знаю, что было, когда я увидел. Не помню. Или не хочу вспоминать. Наверное, там все перемешалось — и надежда, и тщеславие, и стремление, и страх потерять последнюю опору, ведь я был уверен, что найду.

— И что же произошло в том городе?

Олег смотрел в стену палатки, по-видимому, взвешивая — рассказывать или нет. Лицо его было очень серьезным, и я замерла, чтобы ненароком не склонить весы его раздумий в сторону молчания. Андрея эта тема вообще не интересовала, поэтому если первое время он делал вид, что слушает, то теперь уже не мог противостоять напавшей сонливости и так и заснул полусидя, смешно раскрыв рот. Но Олег этого как будто не заметил.

— Я нашел то, что искал.

— ???

— Да, я нашел, в этом забытом богом месте я нашел то, что тщетно искал в течение двух лет среди древних развалин и таинственных гор.

— Что же ты нашел?

— Ты будешь считать меня сумасшедшим..:) Впрочем какая разница… Теперь уже все потеряно, теперь ни в чем нет никакого смысла, и от того, что ты подумаешь, что я тронулся умом, ничего не изменится… Я медленно шел по улице и думал, где бы спрятаться от жары, пока что не было видно ни одного парка, ни одного места, где можно присесть в тени. Последние несколько дней я плохо спал, мне снились кошмары, и часто я сидел на балконе и курил одну за одной… Я забрел в настоящие трущобы, голова была тяжелой, и в какой-то момент вдруг показалось, что я теряю сознание, наверное это был тепловой удар. Я остановился и прислонился к шершавой каменной стене. Словно из-под земли передо мной возникла маленькая, босоногая, грязная девчонка с расцарапанными коленками. Она участливо посмотрела на меня большими красивыми глазами и сделала жест рукой, приглашая идти за ней. Ничего не соображая от шума в голове, я пошел вперед, с трудом сфокусировав взгляд на ее грязном желтом платье. Идти пришлось совсем недолго. Она толкнула смуглой рукой ржавую калитку, и я оказался в небольшом саду с высокими фруктовыми деревьями. Тут же захотелось упасть в тень, потому что ноги еле держали, но девочка дергала меня за рукав и настояла на том, чтобы я прошел в дом. Не помню, что это был за дом, но помню, что внутри было темно и прохладно. Как только я оказался в прихожей, слабость окончательно навалилась, и на несколько мгновений я даже потерял зрение — возможно еще и от того, что зашел с ярко освещенной солнцем улицы. Девчонка что-то крикнула, и ее звонкий голос разнесся эхом по дому. Тут же послышались шаги, и почти сразу я ощутил, что меня поддерживают крепкие и приятные руки. Меня отвели в комнату, посадили в кресло, стало немного полегче, и я уже мог разглядеть обстановку и того, кто меня привел.

Это была женщина — крепкая индеанка или полукровка невысокого роста. Лицо было строгим, но дружелюбным, несмотря на отсутствие даже легкой улыбки. Она посадила меня на соломенный матрас и на ломаном испанском сказала, что сейчас принесет воды. Я остался один в полутемной комнате, и тут возник испуг — где я собственно нахожусь? Я подошел к окну, отодвинул деревянные жалюзи, но увидел только фруктовые деревья и высокую стену сада невдалеке. Женщина вернулась совсем скоро, протянула пиалу с холодной водой и спросила, что я делаю в этом городе. Я сказал, что здесь нахожусь проездом. Я не хотел пугать ее рассказами о том, что ищу магов и шаманов, уже будучи научен горьким опытом, — местные жители попросту высмеивали меня, когда я спрашивал у них что-то вроде «не знаете ли вы как пройти к шаману?» Но она знала, что я приехал именно за этим. Я пил сладко-кислую воду, и тело становилось все тяжелее. Захотелось спать, и она уложила меня на матрас, который показался очень удобным несмотря на то, что лежать было довольно жестко. Еще какое-то время я слышал ее голос, который то ли напевал, то ли медленно проговаривал на непонятном мне языке, вплетался в меня, порождая чувство полной защищенности. И вдруг я оказался в какой-то пустынной местности, но это был не сон! В это трудно поверить, но это был не сон.

Андрей всхрапнул, переворачиваясь на другой бок, Олег сбился, замолчал на несколько секунд, но, почти стыдливо бросив на меня взгляд, продолжил.

— Несколько раз у меня были осознанные сновидения, поэтому я знаю, что это такое, но ЭТО было совсем другим, это было реальностью. Я был в этой пустыне так же, как я есть здесь сейчас рядом с тобой. Я полностью владел своим телом, я мог рассматривать все, что хотел, я щупал каменистую сухую землю, я щипал себя, чего я только не делал, чтобы убедиться в том, что все происходящее — это бодрствование. У меня не было и нет никаких сомнений в том, что это был не сон, — с горячностью снова произнес он, — хотя лучше бы это было сном, тогда не было бы таких страданий, тогда я просто вернулся бы домой и попытался стать обычным человеком… Я пошел по пустыне, вдалеке виднелись горы и я знал, что сейчас что-то обязательно произойдет, но мне не было страшно, ведь я ждал этого так долго. Очень скоро я увидел человека, шедшего по направлению ко мне. Когда до него оставалось лишь несколько метров, я наконец смог его отчетливо разглядеть. Это был индеец в рабочей одежде, он будто ненадолго оторвался от работы в поле, чтобы минутку поговорить со мной, а потом опять вернуться к своему делу. Он подошел ко мне почти вплотную, и черт меня побери — он выглядел именно так, как я представлял себе магов из книг Кастанеды! Я никогда не забуду его глаз, это были глаза бога! (Все-таки ты, парень, явно не в себе…). Он сказал мне всего несколько фраз — «ты можешь пойти со мной, и тогда ты никогда не вернешься назад, но прямо сейчас твой отец умирает от рака, и рядом с ним нет никого, кто бы мог облегчить его страдания». В этот момент меня охватило такое страдание, такая невероятная жалость к отцу, что я чуть не расплакался. Это был настоящий удар — как я мог идти вперед, зная, что мой отец, который дал мне ЖИЗНЬ, прямо сейчас умирает в страданиях? И как я мог отказаться от этого единственного шанса освободиться от тупой, серой жизни, уйти в бесконечность? Я не мог сделать выбор, и я упустил свой шанс…

Олег замолчал и стал совсем мрачным, как будто только что заново пережил свою трагедию. И вдруг я поняла, что он еще никому не рассказывал этой истории, что я была первой, кто узнал об этом выдуманном или невыдуманном случае, но вот уж что точно не было выдумано — так это страдание, которое мешало ему говорить.

— Когда я очнулся от той чудовищной раздвоенности, то увидел, что сижу на тротуаре около шершавой стены, а вокруг столпились местные дети. Они наверное думали, что я напился, и смеялись над моей неуклюжестью. В ушах стоял звон, все тело болело, как будто меня избили, ноги подкашивались… С большим трудом я добрался до отеля, не встретив по дороге ни одного человека, к которому смог бы обратиться за помощью. В отеле я упал на кровать и уснул замертво. Не знаю, сколько я спал, но проснулся уже в другом городе, в другом отеле, на другой кровати. Я не мог вспомнить, как сюда попал. Кажется, я в невменяемом состоянии сел на автобус, потом я кажется пил пиво… много пива… с кем-то разговаривал… и кто-то довез меня досюда. Даже не причесавшись, я схватил свой рюкзак и кувырком понесся к портье, чтобы узнать, когда я сюда приехал. Портье дал мне свою книгу, а в это время, мерзавец, подал знак мальчишке-слуге, чтобы тот вызвал полицию. В книге я увидел свою роспись напротив даты, которая ничего не проясняла, — я не мог вспомнить ничего. Это привело меня в ярость, и я стал требовать от портье сам не знаю чего, и может быть даже побил бы его, если бы не боялся полиции, которая вот-вот должна была приехать. Выскочив из отеля, я схватил первое попавшееся такси, приехал на вокзал, и только тогда подумал — а с чего это я собственно решил, что портье вызвал полицию? Какая-то нескончаемая череда фантасмагорий и бессмысленных поступков… дикость, почти сумасшествие… меня в этой стране уже больше ничто не интересовало, и вскоре я улетел домой.

— А что твой отец? Это была правда, что он смертельно болен?

— Это была правда, но я опоздал и тут, — когда я вернулся, то успел только на поминки.

После этой истории я стала воспринимать Олега еще более мрачно, чем до нее. Я была уверена в том, что все, что он рассказал, это самая обычная галлюцинация — наверное, наелся чего-то в Мексике, там много разной отравы. Имея серьезные сомнения в его психическом здоровье, я решила поговорить об этом с Андреем, ведь восхождение — это не прогулка по парку, где в любой момент можно уйти домой.

 

Глава 09

Сквозь сон проник деликатный стук, и волна мягкой эротичности напомнила о Дэни. Я крикнула, что сейчас буду, быстро оделась и вылезла на улицу. Дэни ждал, опершись о хлипкие деревянные перила. Этот парень мне определенно нравится, хочется взять его за руку и почувствовать прикосновения его пальцев… такая тонкая сексуальная игра, которая, скорее всего, возможна только в самом начале знакомства, когда страсть еще только зарождается.

— Привет, Майя! — в его глазах прыгал тот же чертенок, что и у меня где-то в глубине и внизу живота. — Здесь есть неплохой ресторанчик неподалеку, ты ведь хочешь ужинать?

— Хочу — не то слово. Пошли, морда!

При слове «морда» он слегка опешил, но взглянув на мой носик, сморщившийся в хитрой улыбке, переосмыслил услышанное (давай, не будь тормозом, привыкай к тому, что я тебе не дама с камелиями).

Я подпихнула его к шикаре, мы запрыгнули в нее и поплыли вдоль плавучих домов, бросающих световые блики на воду. Эти дома-лодки, освещенные изнутри, похожи на большие торшеры с плетеными абажурами, внутри которых так легко дорисовывается какая-то сказочная жизнь. Всплески воды, далекая музыка, кажущаяся красивой, мелодичной, редкие трели ночных птиц, — все это завораживает, покрывает ажурной рябью поверхность глубокой тишины.

Мы сидели так близко друг от друга, что я чувствовала его тепло и запах. Как здорово, что он не пользуется никаким одеколоном, и я могла почувствовать, как пахнет именно он, — солнечно и спокойно. Дэни как будто почувствовал мое настроение и властно, но нежно взял меня за плечи и притянул к себе. …Ни поцелуя, ни другого стандартного сценария, — он просто крепко прижал меня к себе, и это подтолкнуло всплеск эротических переживаний, слегка закружилась голова, всё отзывалось проблесками щекочущего блаженства в груди. Музыка, то близкая, то далекая, вкрадчиво стелющаяся по воде меж лотосов, особенно сладостно вплетается в этот клубок чувств, — она сама похожа на эротические прикосновения. Внизу живота, в самой глубине, глухо пульсирует предвкушение, и по всему телу сверху вниз струится сладостное, едва проявленное чувство — как вязкая вода из сновидений.

— Здесь есть терраса с видом на озеро, пойдем?

— Да, терраса это здорово. Идем!

Мы подплыли к ресторану. Низкие мягкие кресла похожи на небольшие шезлонги, в них можно и сидеть и полулежать. Каждый столик отделен от других густыми кустами в кадках, большая лампада источает мягкий теплый свет, отодвигающий темноту лишь на расстояние вытянутой руки. Где-то в углу еле слышно звучит мантра и дымятся благовония. Я сдвинула чуть в сторону свое кресло, вытянула ноги и положила их к Дэни — прямо между его колен. Обхватив мои ступни, он стал довольно откровенно их тискать, гладить. Я приспустилась чуть ниже, и мои ножки уткнулись ему между ног. Там было упруго и горячо… Я смотрела ему в глаза и мягко нажимала пальчиками ног… эта игра восхитительна (только не кончи, малыш)… Сумасшедшая мысль пришла мне в голову. Неторопливо отдавая каждое слово пространству, соединяющему нас, я произнесла:

— Дэни, если я… попрошу тебя… расстегнуть свои джинсы… достать член… и отдать его на расправу моим ножкам… ты сделаешь это?

Под моими пальчиками стало совсем упруго — наверное, ему даже стало больно от тесноты. Дыхание Дэни участилось, секундное колебание, едва заметный взгляд по сторонам, еще секунда, чтобы убедиться, что вокруг полный интим, и даже если подойдет официант, то все равно ничего не разглядит в полном мраке в глубине кресла. Руки Дэни потянулись вниз, но я остановила его.

— Ты не понял, я не прошу тебя сделать это, я лишь спрашиваю — сделаешь ли ты это, если я попрошу?

Он понял мою игру.

— Конечно.

— Ты достанешь его и отдашься моим ножкам?

— Достану…

— Хочешь этого?

— Хочу…

Мы смотрели друг другу в глаза и обменивались короткими фразами, смысл которых значил меньше, чем сам факт их произнесения в такой ситуации.

— Дэни, какой он?

— Он хочет тебя…

— Я чувствую… он такой горячий и такой упругий… тебе не больно, ведь он так напряжен, и ему тесно в джинсах?

— Немного больно…

— Ты хочешь поцеловать мне ножки?

— Да…

— Ты поцелуешь мне каждый пальчик? Потрогай, посмотри, какие у меня маленькие, аккуратные ножки.

— Поцелую..

— Представляешь, если ты сейчас его вытащишь, я обхвачу его пальчиками ног… ты сможешь не кончить?

— …

— Сможешь?

— Возможно…

— Не сможешь… представь себе — я зажимаю его своими ножками, стискиваю, поддрачиваю, горячая волна накатывает изнутри, и ты не можешь ничего с этим поделать, безвольно отдаешься наслаждению и кончаешь, я чувствую как бесстыдно вздрагивает твой член каждый раз, когда очередная струйка спермы вырывается из него… прямо на мои носочки… горячая…

— Подожди, стой… остановись… иначе я уже сейчас…

Бац!! Я с размаху ударила кулаком по столу. Дэни вздрогнул и чуть не вскочил с места. Индусы-официанты вспорхнули как курицы где-то в глубине кафе, но тут же затихли.

— Дэни, — я убрала ноги, наклонилась вперед и посмотрела ему прямо в глаза эсесовским взглядом. — Давай закончим тот разговор на ручье о твоем тибетском Ламе. Поставим точку, чтобы не оставлять в прошлом что-то недосказанное. Я буду с тобой предельно пряма и откровенна, потому что ты меня возбуждаешь, ты вызываешь симпатию, и не только эротическую, поэтому давай начистоту. Взять да и перестать испытывать полностью негативные эмоции… Этот совет мне кажется верхом абсурда — это все равно, что посоветовать возлюбить всех людей, поэтому либо твой Лама обычное трепло, которых я не переношу, либо ты что-то не так понял.

Похоже, буря в джинсах Дэни мгновенно утихла, он придвинул кресло к столу, сжал руки в кулаки и положил их на стол.

Прошла минута молчания.

Вторая.

— Дэни?

— Хорошо, я дорасскажу тебе ту историю, и мы вместе подумаем, что это все означает.

— А… не умею я вместе думать…

— Майя?

— Что? Что Майя? — Хотела сказать еще что-то, то ли грубость какую-то, то ли просто заплакать отчего-то захотелось… на минуту все показалось бессмысленным, убогим — сидят два идиота, рассказывают сказки, плачутся друг другу, а жизнь проносится мимо, говори, не говори… — Ладно, Дэни, забудь об этом… Так что там?

Дэни еще с минуту пристально смотрел на меня, смешно высунув кончик языка. Всплыла картинка из яслей — карапуз сидит на горшке, и кончик языка вот так же высунут… мне холодно, поздний вечер, кафельный пол, все чужое… да, все чужое — это чувство я с гордостью пронесла через всю свою жизнь — ощущение себя совершенно чужой в этой тусклой убогой тарелке.

— Когда я услышал от Лобсанга этот совет, я испытал и недоумение и разочарование — примерно как и ты. Если бы мне это сказал кто-то за столиком в кафе, я бы скорее всего поступил именно так, как ты там в горах — встал бы и пошел домой. Но мне это говорил человек, само присутствие которого уже красноречивее всяких слов. Мне, конечно же, не удастся словами передать ту атмосферу, но этот человек… не знаю, как сказать — в его присутствии я чувствовал что-то такое, что отзывалось во мне пронзительно, ярко, в какой-то момент даже захотелось заплакать, прижавшись к нему, как дети прижимаются к матери, и не от жалости к себе, а от глубинного восторга, словно я нашел свой остров сокровищ, и это все происходило со мной! А я не склонен к фонтанирующей сентиментальности, я не рыдаю по ночам в подушку, не читаю вслух стихи и не бью себя в грудь, декламируя на улицах:) Все-таки я рационален и не склонен э… как это ты говорила… да, вот, я не склонен к пузыристой и поверхностной экзальтации, поэтому мне тем более невозможно было отмахнуться от того, что я испытывал в его присутствии, списав все на недосып или излишнюю впечатлительность… С грустью я сказал, предвидя какой-то скучно-вежливый конец разговора, что на мой взгляд это невозможно — устранить все негативные эмоции, на что он ответил, что не имеет значения — что я об этом думаю, а имеет значение — готов ли я поставить перед собой такую цель и решить ее во что бы то ни стало, или не готов? Понимаю ли я, что эта задача в высшей степени важная, без решения которой не будет вообще ничего, никаких путей, никакого буддизма, никакого христианства, никаких просветлений — вообще ничего, или я не понимаю этого, не чувствую так?

— Дэни, — я нетерпеливо перебила его, — ну важная, важная это задача, но решить-то ее невозможно, где ты видел людей, которые ее решили?

— Я спросил у него в точности то же самое! Он ответил — «а где ты видел людей, которые ставили перед собой эту задачу и пытались ее решить со всей серьезностью и самоотдачей? А если ты хочешь видеть человека, который и поставил и решил эту задачу, то он перед тобой».

— Я бы хотела на него посмотреть… интересно все-таки — человек, полностью прекративший испытывать негативные эмоции… если это не дешевое позерство… А где найти этого Ламу, ведь он где-то здесь, в Индии, в Непале?

Дэни усмехнулся и покачал головой.

— Да хоть бы он был в соседней комнате… что толку… слушай дальше.

Чертенок, сидящий во мне, неожиданно вильнул хвостом, я знаком попросила Дэни замолчать, спустила с плеч обе бретельки, на которых держалось мое платьице, и позволила ему медленно соскользнуть вниз. Под его взглядом мои обнаженные соски напряглись и бесстыдно торчали.

— Хочешь потрогать?

Молчание было красноречивее любых слов.

— А полизать, пососать, потискать… нежно и сильно схватить, держать мои грудки в своих руках, потискивать и смотреть мне в глаза — хочешь?

Люблю контрасты…

Выждав еще с полминуты, я оделась. Сглотнув, Дэни продолжил.

— Ни на что особенно не рассчитывая, я спросил — можно ли мне научиться, ну в смысле — могу ли я у кого-нибудь научиться этому? Может ли он сам меня научить или сказать — у кого я могу научиться? Чтобы произвести на него хорошее впечатление, я сказал, что мне кажется, что я человек уже в значительной степени свободный от негативных эмоций, и под руководством опытного мастера я смогу, наверное, быстро добиться успеха.

Лобсанг задумался и минуту пристально смотрел куда-то сквозь меня: «Приходи завтра сюда же, в пять утра. Тебе станет все намного яснее».

Официант принес соки, тушеные овощи и столь желанного чикена! Последующие пятнадцать минут нам было не до рассказов и не до эротики. Мы чавкали, грызя курицу как волки, отнимая друг у друга самые аппетитные куски, рычали и смеялись. Постепенно курица занимала предназначенное ей место в наших желудках, темп пожирания замедлялся, замедлялся… и сошел на нет. Допив сок, я отвалилась в кресле.

— И что было дальше?

Бросая взгляды на мои открытые коленки, Дэни продолжил.

— В пять утра рассвет только-только начинал угадываться за высокими горами, было довольно прохладно, абсолютно тихо и невероятно красиво. Я подошел к гомпе, меня никто не встретил, но двери были не заперты. Я поднялся на второй этаж и попал в коридор, ведущий к комнате Лобсанга. Я думал — не разбужу ли я его, ведь было еще темно. Я сделал уже несколько шагов по коридору и вдруг понял, что с самого первого шага «что-то не так». По инерции я продвинулся еще немного и остановился — «что-то не так» усиливалось. Никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Было такое ощущение, что меня из темноты углов кто-то ощупывает взглядом, причем взглядом недобрым, тяжелым, опасным. Да, повеяло именно опасностью. Я стоял и переваривал ощущения. Они определенно усиливались, и мне стало совсем нехорошо. Помню, мелькнуло изумление — ведь еще вчера здесь все было пронизано солнечным теплом, какой-то экстатической безмятежностью, что же изменилось, почему?

Я сделал еще пару шагов, и неожиданно слабая, но острая боль пронзила меня, как игла. Я даже чуть не вскрикнул. Теперь сомнения исчезли. Я совершенно определенно чувствовал, что меня кто-то ненавидит. Кто-то злобный, мрачный сидит и ненавидит меня, ненавидит всех, и ненависть эта исходила, казалось, отовсюду. Мне стало по-настоящему страшно, я развернулся и сделал несколько шагов назад к выходу. У лестницы я остановился, перевел дух и отметил, что ненависть исчезла, осталось только чувство напряженной недоброжелательности.

Я стоял и не знал — что делать дальше. Неужели я мог так ошибаться в человеке? Вот что крутилось у меня в голове беспрерывно. Как я мог увидеть в Лобсанге просветленное существо, в то время как вокруг него такая атмосфера ненависти?

В моей голове стали стремительно разворачиваться картины всяких ужасов. Ты, наверное, знаешь, что в Индии иностранные туристы время от времени пропадают?

— Да, я несколько раз видела объявления о пропаже туристов.

— Это происходит здесь не так уж редко. Индия считается довольно безопасной страной, и многие путешествуют тут в одиночку, даже девушки, но на самом деле эта безопасность существует в определенных границах. На Мэйн-Базаре или в Тамеле все ОК, но сделай шаг в сторону, и там совершенно фантастические трущобы, где твою безопасность уже никто не гарантирует. Тем более, если ты употребляешь наркотики… Я слышал, что белых людей иногда крадут для жертвоприношений. Мне в голову полезли всякие мысли о том, что Лобсанг тоже исповедует какой-то культ, ведь в древней тибетской традиции «бон» тоже были ритуалы, связанные с человеческим жертвоприношением… или это я уже додумал от страха? Образ Лобсанга стал замещаться чем-то зловещим, возникло определенное желание поскорее отсюда убраться, я даже попытался вспомнить — как выглядят ворота в монастырь, чтобы понять, сумею ли я через них перелезть, если они закрыты, и убежать?

Еще через минуту я все-таки пересилил страх, снова вспомнив вчерашние переживания, и попробовал вновь подойти к двери Лобсанга. И все повторилось снова. На этот раз во мне проснулась ответная неприязнь, я преодолел свой страх и, собравшись, решил встретиться лицом к лицу с Лобсангом, каким бы он ни оказался — злобным сектантом или мудрым учителем. Сделав еще несколько шагов по коридору, я опять вынужден был остановиться. Голова буквально раскалывалась от диких приступов боли — так сильна была ненависть, которую я теперь ощущал каждой клеткой своего тела. Я даже наклонился вперед, словно борясь с ураганом, сбивающим меня с ног, и продвинулся еще на пару шагов. Теперь дверь Лобсанга была уже в нескольких шагах от меня, но это расстояние превратилось в бесконечность. Я не мог сделать ни шагу, в голове туман, в глазах красные пятна, я чувствовал, что еще немного, и я либо умру, либо потеряю сознание. Боль и страх парализовали меня, и я теперь даже не мог уйти — даже не мог пошевелиться, мне казалось, что я умру от чего-то ужасного, если хоть на дюйм сдвинусь вперед или назад. Силы покидали меня, я чувствовал, что умираю, казалось, что от ненависти, направленной на меня, сейчас закипит кровь.

Рассказ Дэни захватил, мне даже передался его страх, я почувствовала себя неуютно в темноте, окружавшей нас, свет лампы стал казаться тревожным.

— Внезапно все закончилось. Из меня словно вынули всё — и страх, и ненависть, и боль — всё. Нежная прохлада тонкой струйкой втекала, наполняла свежестью, переживанием красоты. Я снова узнавал оттенки тех чувств, которые испытал вчера в общении с Лобсангом. Дверь в его комнату распахнулась, и я ввалился через порог, чуть не упав ему на руки.

— Но как же так?? Как же это совмещается одно с другим — такая ужасающая ненависть и заявления про свободу от негативных эмоций?

— Именно об этом я его и спросил, когда пришел в себя и выпил чашку чая омерзительного вкуса, которым он тут же меня угостил. Его ответ меня шокировал. Он сказал, что весь тот ужас, который я испытывал, — это были мои собственные негативные эмоции! Все, что он сделал, это «всего лишь» наполнил пространство коридора безликой силой, которая усиливает все, что попадает в это поле. Он сказал, что вопреки моим представлениям о себе, как о сравнительно беззлобном существе, я непрерывно культивирую, поддерживаю в себе огромный спектр самых разнообразных негативных эмоций, и даже тогда, когда, как мне кажется, я от них совершенно свободен, то и тогда я непрерывно переживаю фоновые, придонные негативные эмоции — разные виды беспокойств, озабоченностей и так далее. Я, конечно, не согласился с ним и сказал, что не обманываю его и говорю совершенно откровенно, и он, как мудрый человек, должен видеть, что я честен перед ним, не приукрашиваю себя сейчас, не пытаюсь преподнести себя в лучшем свете, но совершенно искренне говорю, что когда я к нему шел, то был настроен очень позитивно, испытывал вдохновение, глубокую симпатию, любопытство, и у меня не было никаких таких придонных негативных фоновых эмоций, так что если эта ужасающая ненависть и появилась, то не из меня, это что-то постороннее, оно и ощущалось как постороннее.

— Выглядит как-то подозрительно, ты ведь ничего не знаешь о том, как и что он там «наполнил»… Что же он ответил тебе?

— Он сказал, что верит мне в том, что я на самом деле считаю так, как говорю, но тем не менее я хоть и искренне, но заблуждаюсь, и этот пример как раз и может послужить мне уроком того, как глубоко в человека въелся вирус под названием «негативные эмоции», ведь человек их даже не замечает. В тот момент я согласился с тем, что негативные эмоции — это действительно вирус, но потом я постоянно терял эту ясность, которая кажется такой простой и такой доступной всегда, когда она есть.

— По поводу вируса я согласна, но только совершенно непонятно, как с ним бороться, если даже заметить его зачастую невозможно.

— Лобсанг сказал, что работа по прекращению негативных эмоций начинается с тех, которые лежат на поверхности, проявляются очевидно, и если эта работа проводится успешно, то постепенно можно научиться замечать и тонкие слои негативных эмоций и устранять их. Он еще раз повторил, что если бы во мне в самом деле не было бы негативных эмоций, то нечему было бы усиливаться, и тогда вместо ненависти я бы испытал столь же интенсивно растущее блаженство.

— Да… Возможно, этот Лобсанг в самом деле очень необычный человек… Так ты мне не ответил — где он сейчас, или по крайней мере где он бывает? Я хочу найти его!

Я и сама не заметила, что по мере того, как Дэни рассказывал мне свою историю, интерес к Лобсангу стал определенным, настороженность почти ушла.

— Дэни, я хочу его найти!

Чем больше я повторяла это, тем более настойчивым становилось мое желание.

— Я совершенно определенно хочу его найти, ты же меня уже знаешь чуть-чуть — если я что-то решила, я от этого не отступлю, пока не сделаю всего, что в моих силах. Ты знаешь — где его можно найти?

— И да, и нет.

— Нет, давай ты оставишь свое глубокомыслие для других ситуаций, давай ближе к делу и будь попроще, пожалуйста. Я как пиявка — если присосусь, то не отстану:) — я перевела взгляд пониже, Дэни вздохнул и рассмеялся.

— Ты не понимаешь, дай мне сказать. Лобсанг на прощанье сказал, что если я захочу, то смогу его найти, что он ОБЕЩАЕТ мне это, но у него нет желания иметь дело с пустыми фантазерами, а потому я должен сдать что-то вроде экзамена, прежде чем смогу его встретить и прежде чем мы сможем с ним вернуться к обсуждению вопроса о моем ученичестве. У этого экзамена две стадии, и первая — это как раз найти его. Лобсанг сказал, что найти его я смогу, руководствуясь своим желанием встретиться с ним и теми знаками, которые я увижу на своем жизненном пути. Он отказался говорить что-либо более определенное об этих знаках, сказав лишь, что знаки эти проявятся для любого человека, который пустится в поиск истины, и при этом начнет искреннюю и безжалостную практику устранения всех негативных эмоций, и когда эти знаки проявятся, то даже если сомнения в их отношении и возникнут, то они будут поверхностны и не смогут заслонить желаний, которые и поведут ищущего дальше. Знаки начнут проявляться и показывать дорогу только в том случае, если вся моя жизнь, все мои силы и вся моя устремленность будут направлены на безжалостное, бескомпромиссное устранение всех видов негативных эмоций, которые я только буду в себе видеть.

— А второй экзамен?

— Второй экзамен будет тем же, что я испытал в коридоре. Если я найду его и смогу «пройти по коридору», то это и будет означать, что достижение достойно его внимания, и тогда он и другие его друзья уделят моему дальнейшему обучению столько времени и внимания, сколько будет необходимо.

— И это все? Все, с чем ты от него ушел?

— Не совсем. Мы поговорили немного о тибетском буддизме, мне было интересно из первых рук получить информацию без искажений. Например, меня интересовало — правда ли то, что некоторые тибетские учителя перевоплощаются из одной жизни в другую. Как происходит распознание того, что вот этот ребенок — не просто ребенок, а какой-нибудь бывший Лама. Лобсанг не слишком подробно отвечал на вопросы, и почти все, что он рассказал, я и так знал из прочитанных книг, но теперь это стало более реальным, более ощутимым. Мне захотелось пожить среди тибетцев несколько месяцев и поучить тибетский язык, чтобы быть ближе к носителям той практики, которую представлял Лобсанг, но он сказал, что в этом нет смысла, и тем не менее посоветовал пожить в Дарамсале — это маленький городок в Индии, где сейчас находится резиденция Далай-Ламы и несколько тибетских монастырей. Кстати, я наверное туда поеду в этом году. Запишусь на курсы тибетского или даже возьму кого-нибудь из монахов в качестве частного преподавателя. Я до сих пор не сделал этого лишь потому, что по словам Лобсанга в этом нет вообще никакой необходимости, потому что для того, чтобы устранить негативные эмоции, не нужно знание тибетского. Он отказался говорить подробно об основателе этой практики и сказал только, что в отличие от других тибетских школ, основатели которых воплощаются почти всегда в границах Тибета — Далай-Лама, Кармапа, Траши-Лама, Панчен-Лама и другие, он путешествует в своих воплощениях из культуры в культуру, и практика эта называется «практикой прямого пути», потому что не опирается ни на какую религиозность, ни на какую доктринальность, а лишь на свой собственный опыт, и фактически любой человек может прибегнуть к ней, если только у него хватит на это упорства, и, в случае успеха, в течение одной жизни он сможет реализовать немыслимые для обычного человека способности, в том числе и способность сохранения сознания после, во время и ВМЕСТО смерти, способность сознательного перевоплощения или прямой трансформации, получая таким образом непрерывность своего опыта, и жизнь таких людей становится настолько необычной и настолько насыщенной удивительными переживаниями и приключениями духа, что говорить об этом со мной сейчас бессмысленно. Суть этой практики заключается в том, что ты можешь научиться менять одни восприятия на другие по своему желанию и закреплять эти изменения, и если в жизни обычного человека смена восприятий происходит автоматически, без его сознательного участия, то человек, занимающийся этой практикой, может полностью контролировать этот процесс. Когда я думаю об этом, дух захватывает — это же какой может стать моя жизнь, если я смогу чувствовать то, что мне нравится, думать лишь о том, о чем я хочу думать, и даже хотеть именно то, что на самом деле хочу! Да и идея такого путешествия сознания сама по себе захватывающа.

— А как зовут основателя этой практики, или как они его называют — патриарха, главного Ламу? Где он сейчас? Как можно найти других монахов из этой школы? Как сделать так, чтобы перестать испытывать негативные эмоции, ведь если это «школа», то наверняка есть какие-то отработанные методики? А что будет, если я прекращу их испытывать — не превращусь ли я в бесчувственное бревно, или какие-то новые восприятия придут им на смену? Придут они сами, или тоже надо применять какую-то практику… — ты спрашивал об этом?

Вопросы так и сыпались из меня, так что я не сразу заметила улыбку Дэни.

— Майя, ну конечно я тоже попытался завалить Лобсанга вопросами, но в отличие от бесконечной ночи, висящей на нами сейчас, время моей с ним встречи подходило к концу, поскольку в шесть начиналась религиозная церемония, на которой Лобсанг должен был присутствовать. Он предложил мне сосредоточиться на одном-двух вопросах, право выбора которых предоставил мне, после чего расстаться. Каждый раз, вспоминая тот момент, я испытываю страх, поскольку любопытство могло пересилить, и я спросил бы какую-нибудь ерунду, так и не получив возможность узнать самое существенное.

— А может это был тоже своего рода экзамен? Ведь если бы ты после всего услышанного стал бы спрашивать «а могут ли монахи летать», наверное это бы и означало, что ты самый обычный тупица?

— Очень даже может быть. Я задал два вопроса. Первый — как зовут основателя этой школы и воплощен ли он сейчас, можно ли его найти. Лобсанг назвал мне ничего не значащее имя и сказал, что он сейчас воплощен, то есть прямо сейчас где-то живет, что искать его бесполезно, но к нему можно обращаться.

— Что значит «ничего не значащее имя»?

— Он сказал, что этого человека зовут Бодхи, но «бодхи» на тибетском означает что-то вроде «просветленное сознание», так что это получается никакое не имя, и я не представляю, как можно по этому имени искать человека — спрашивать «не знаете — есть ли тут где-нибудь просветленное сознание»?:)

— А что значит «к нему можно обращаться»?

— Понятия не имею, я как-то пропустил эту фразу мимо ушей.

— Ну а дальше?

— Я попросил его рассказать, что именно нужно делать, чтобы полностью прекратить испытывать негативные эмоции. Я ожидал чего угодно — что он сейчас покажет какую-то йогическую позу, или расскажет как надо дышать, или прошепчет на ухо какую-то мантру, или вовсе что-то чудесное сотворит — но и тут он меня удивил, сказав следующее (надеюсь, я ничего не перепутал): есть три причины, по которым люди испытывают негативные эмоции. Первая — они хотят их испытывать. Вторая — ложное умозаключение. Третье — привычка. (Буддизм пополам с доморощенным психоанализом?) Поэтому для того, что перестать их испытывать, надо, во-первых, твердо определиться с тем, что ты не хочешь испытывать ту или иную негативную эмоцию. Достаточно начать с одной, в отношении которой есть совершенно определенное желание ни при каких обстоятельствах больше никогда ее не испытывать. Во-вторых, надо рассмотреть все те ложные умозаключения, из которых следует, что эту негативную эмоцию «надо» или «уместно» испытывать. Например, ты можешь считать, что сосед должен с тобой здороваться, и если он не поздоровается, ты испытаешь недовольство и будешь думать, что оно «справедливо», а между тем это всего лишь твой произвольный выбор — что испытывать, а что нет. И, самое главное, третье — необходимо просто переломить существующую привычку испытывать ту эмоцию, которую ты больше не хочешь испытывать, и создать новую привычку — привычку не испытывания ее. Он сказал, что это не получится в первый раз, не получится и в сотый раз, а в двухсотый раз ты заметишь, что что-то изменилось в том, как протекает твоя эмоция, поскольку тобой уже будет создана новая привычка — привычка «пытаться устранить нежелательную эмоцию», и эта привычка уже сама по себе будет влиять на твою жизнь, она сама станет источником влияния, но в отличие от других привычек, эта выбрана тобой самим, поэтому она имеет особую силу, особое «качество», и, укрепляясь, в конце концов она приведет тебя к результату, и чем больше нежелательных эмоций ты устранишь из своей жизни, тем скорее ты услышишь особый зов изнутри, наполненный блаженством, влекущий в неизведанные переживания.

— Да… ты мне вот что скажи — ведь еще Фрейд писал о том, что подавленные негативные эмоции вылезают боком, и каким боком! Это стрессы, неврозы… и я по себе прекрасно это знаю — что такое подавлять эмоции, уж лучше их выплеснуть и хоть так освободиться от них. Хотя нет, не лучше… одна хрень. Японцы в своих фирмах ставят чучела начальников, чтобы подчиненные могли бить их кулаками, ногами, сковородками, выпуская пар. Японцы ведь не дураки, и если они это придумали, значит тщательно исследовали этот вопрос.

— Ну да, я согласен, и когда я услышал все это от Лобсанга, мне снова показалось, что я напрасно теряю время. Я вспомнил одного знакомого по университету, который, узнав, что я интересуюсь тибетским буддизмом, презрительно спросил: «И чему же, интересно, можно научиться у неумытых скотоводов? Да они до сих пор коровьим дерьмом костры топят, и в этом же дерьме и живут. Ты совсем свихнулся, Дэни, сравнил эти шаманские прибамбасы и КУЛЬТУРУ! Гете, Шопенгауэр, Кант, Руссо… — это значит все не то, а вот пойду-ка я с вонючими скотоводами пообщаюсь… только вымойся хорошенько, когда вернешься, а то всю мебель дома испачкаешь».

Лобсанг с полуслова понял мой вопрос и ответил, что подавление и устранение — это два совершенно разных процесса. При подавлении эмоции ты продолжаешь испытывать ее, или начинаешь чувствовать какую-то другую негативную эмоцию, а при устранении ты именно совершенно перестаешь ее испытывать — ее просто нет, нечего скрывать, ты словно «впрыгиваешь» в состояние свободы, в котором негативной эмоции нет вовсе, вспоминаешь себя, испытывающего радость или нежность, в этот момент уже нечего подавлять, и если ты сделал все правильно, то сразу же после устранения ты испытываешь особую тихую радость. Он сказал, что сложнее всего преодолеть многолетнюю привычку испытывать негативную эмоцию, это трудно, и даже может показаться нереальным, но все-таки это возможно, и после этого перед тобой открывается Путь… Ну теперь скажи, что ты думаешь по поводу этой истории.

— Звучит красиво… а что на практике? Ты попробовал сделать это?

— Пробовал, конечно… много раз пытался, но пока что мне так и не удалось пережить то, что Лобсанг назвал «тихой радостью». Он сказал, что когда это переживание возникнет, я ни с чем его не перепутаю, и что тихая радость — это не поэтический оборот, а точное описание восприятия. У меня же в лучшем случае получалось придти к состоянию, в котором ничего не происходит — нет ничего негативного и ничего позитивного, но и это мне нравится, все-таки это лучше, чем быть агрессивным или разочарованным.

— Так почему тогда ты так уверен, что это вообще возможно? Прошел целый год с тех пор, как ты узнал об этой практике, и в твоей жизни до сих пор ничего не изменилось…

— Это не так. Я же сказал, что кое-что изменилось. Я стал чувствовать себя несколько более свободным, гораздо реже стал впадать в состояния безнадежности, апатии. Стал гораздо чаще замечать свои негативные эмоции в тех ситуациях, когда раньше они проскакивали как само собой разумеющееся — теперь я словно спотыкаюсь о них.

— Ну… откровенно говоря это какие-то общие фразы, которыми люди так любят обманывать себя… Я и сама могу убедить себя в чем угодно, а потом все равно рано или поздно наступит отрезвление, ведь нафантазировать свое «просветление» можно лишь до известной степени, а правда все равно вылезет. У меня так было не раз — начинаешь читать какую-нибудь книжку по йоге… ну ты и сам хорошо понимаешь, как это бывает.

— Отрезвление? Что ты имеешь в виду?

— Ну читаешь, мечтаешь, воображаешь себя просветленной, радостной, могучей, ходишь обалдевшая день или два, а потом на тебя обрушивается реальность, и ты снова впрягаешься и несешься как очумелая…

— Обрушивается реальность… но на самом-то деле ничто не обрушивается, это просто способ выражаться, просто случается что-то, с чем ты не можешь справиться, а насколько я понимаю, речь как раз и идет о том, чтобы переломить свою привычку, которую ты называешь «реальностью», ведь реальны лишь обстоятельства, а не необходимость испытывать негативные эмоции. Тут как раз вот и есть тот крючок, за который можно зацепиться, ты видишь это? — Дэни сделал паузу, налил себе сок. — Тебе налить?

— Нет, не хочу… вижу что?

— Ну смотри, допустим ты разбила свой стакан. В одном случае ты можешь рассердиться или огорчиться, а в другом — рассмеяться.

— Ну естественно, ведь это зависит…

— Вот об этом я и говорю! Это зависит! От этого, от того, от сего… то есть нет такой твердой закономерности, что если случилось что-то, то это непременно вызывает огорчение. Твоя реакция зависит от многих факторов, но ведь это и означает, что есть принципиальная возможность выбирать.

— И что?

— А то, что когда на тебя «наваливается реальность», то это тоже набор неких событий, и ты тоже можешь выбирать, что испытывать.

— …

— Ты понимаешь?

— Ну хорошо… и чем закончилась та история?

— Лобсанг поднялся, и я понял, что беседа подошла к концу. Взгляд его стал строгим и немного отстраненным. Он уже было попрощался, но удержал меня у выхода. Взяв карандаш и блокнот, он нарисовал знак и сказал, что этот знак — символ практики прямого пути. Затем он чуть поклонился, взял обоими руками мою руку, пожал ее и попрощался. Лицо его приобрело выражение суровой, деятельной красоты, чуждой всякой сентиментальности.

В тот же день я покинул монастырь и вернулся в Муктинатх, где собирался поработать немного с тем, что услышал от Лобсанга, а потом, если возникнут вопросы, попробовать снова посетить тот монастырь, заодно хотел все-таки подучить тибетский, но в Муктинатхе я встретил очень симпатичную девушку из Ирландии (ну вот, уже тонкой иголочкой уколола ревность, хорошо было бы ее устранить, но как?), так что единственными словами по-тибетски, которые мы вместе с ней выучили, были «ласкать» — «чурчур-дже», целовать — «о-дже» и обнимать — «там»…

— «Там»?:) Смешно. По-русски «там» значит «there».

Подошел официант, принес счет и убрал со стола посуду. Дэни достал деньги… вопросительно посмотрел.

— Что-то не так?

— Разве ты не собираешься платить за себя? — его вопрос застал меня врасплох.

— Ммм… да нет, ну почему, конечно собираюсь… сколько с меня?

Дэни улыбнулся.

— Нет, ты неправильно меня поняла. Ты ведь думала, что я за тебя заплачу, ведь так?

— Ну да, так, — я криво улыбнулась в ответ, пытаясь скрыть, что мне неприятна такая мелочность с его стороны. А может у него мало денег?…

— Конечно я заплачу, это не проблема, меня это удивило потому, что европейские девушки всегда платят сами за себя, даже если мы выпьем по стакану содовой, и если я попытаюсь заплатить за кого-то, то это будет расценено чуть ли не как оскорбление, как дискриминация, как намек на несостоятельность, второсортность.

— Какая глупость! — мне опять стало легко и приятно рядом с ним, — ну я понимаю, когда дело касается значительных расходов, но тут… вот так сидеть и всерьез делить два доллара со своим бой-френдом?

— Я с этим согласен, но… как и говорил Лобсанг — привычное ложное умозаключение вызывает у девушек привычные негативные эмоции:)

Незаметно накопилась усталость — то ли от длинного разговора, который потребовал так много внимания, то ли в целом день оказался перенасыщен впечатлениями. Немного хотелось спать… или еще немного побыть с Дэни.

— Поедешь ко мне? — он задал этот вопрос так непринужденно, что захотелось звонко и по-детски рассмеяться.

— Поеду, если обещаешь, что дашь мне хоть чуть-чуть поспать:)

— Ну разве только чуть-чуть:), — он крепко прижал меня к себе, и спать тут же расхотелось.

 

Глава 10

— Девочка моя, такая маленькая… как же приятно тебя гладить. Помнишь как будет «ласкать» по-тибетски? Чурчурдже… красиво? Посмотри на меня, хочу видеть твои глаза.

— У меня кружится голова:). Это так здорово — вот так валяться, ласкаться, чувствовать друг друга, хотеть друг друга… — я крепко сжала упругий член, и он запульсировал в моей руке.

Дэни прижался ко мне всем телом… стон предвкушения… Руки, такие нежные… такие властные и настойчивые, сжимают бедра, шлепают по попке, едва поглаживают животик, но не прикасаются пока ни к торчащим соскам, ни к мокрой от желания письке… Искры удовольствия рассыпаются во все стороны тысячами фонтанчиков, а в глубине все ярче разгорается пламя, обжигает своими языками, словно вылизывает жаром тело изнутри.

…Хочешь меня? То ли шепот, то ли эхо разносится в теле… Скажи, что ты хочешь меня, я хочу, чтобы ты сказала… потрогай, как там влажно… едва уловимое прикосновение, и вспыхнувшее мгновение… Хочу… еще, еще трогай меня… Мне нравится, что ты хочешь… язык касается соска… сладострастно изогнутая спина… Еще! …Моя девочка… Еще! Какой жаркий воздух… когда же??? Губы обхватывают пальчики на ножках, и это становится невыносимым, я сейчас закричу — твой член просто не может стать еще более упругим… Я тоже тебя помучаю… вот так… вот так… терпи, не вздумай кончить… буду тебе драчить, сколько захочу… быстрые движения теней… Какие у тебя вкусные пальчики… чувственные коленки… и какая же ты мокрая… с неожиданной силой разводит мои бедра в стороны… все тело требует его — ну раз ты так хочешь, так получай!

…Щекой чувствуя дыхание Дэни, я начала просыпаться, прижимаясь к нему. Тело вспомнило ночную страсть, и из центра живота во все стороны разошлись молнии желания, такого острого, что я несколько раз конвульсивно вздрогнула. Протянула руку… как классно… он тоже спит, мягкий, нежный… ага… уже, кажется, не спит…:) Опрокинул меня на спину, схватил всей ладонью за письку — сильно, но не грубо, зажал в руке, потискивает…

— Ты все еще мокрая, малышка… тут же подмял меня под себя, прижал к кровати так, что нет никакой возможности противостоять его натиску.

Мне иногда нравится так играть, когда парень берет меня, не оставляя возможности ни на какие возражения, и сейчас хотелось именно этого. Я обхватила его за плечи, покорно раздвинула ножки… Какой он горячий! Я начинаю сопротивляться, пытаюсь оттолкнуть его, выскользнуть, громко шепчу «давай, возьми меня», мягко вырываюсь, извиваясь змеей, но упругая сила неодолимо раздвигает губки, но не входит внутрь — Дэни на минуту остановился, заглянул в глаза так глубоко, как будто увидел там горизонт…

— Хочешь?

— Да… только не торопись… еще медленнее… стой, стой… не двигайся пока, да, подожди, не входи глубже…

— Я буду двигаться медленно, я пока просто поласкаю тебя своим членом, хотя так хочется хорошенько оттрахать тебя, девчонка!

— М-м-м:) …Если ты будешь вот так смотреть, я точно сейчас кончу!

— Ну что же мне с тобой делать, маленькая ненасытная тигрица… Хочется смотреть и смотреть и смотреть на тебя… такая красивая… такая страстная… Еще медленнее?:)

— Дэни, это невыносимо, я просто чудом не кончаю.

— Я тоже, моя девочка, я тоже.

— Ну давай, давай… глубже, еще…

И опять стремительный поток удовольствия рассекает позвоночник, распахивает макушку, взрывается где-то высоко-высоко и осыпается раскаленными страстью искрами как залп салюта.

Сколько длится это прикосновение к разрывающему на кусочки блаженству? Несколько секунд? Минуту? Мне мало, мне очень этого мало… и никак не удается задержаться там, на самом пике. Нежность длится еще долго, но уже не так ярко, словно подернутая матовой дымкой… теперь хочется долгого, ласкового секса… вот так, вот так… столько, сколько сможешь… хоть целую вечность…

— Сегодня у меня здесь последний оплаченный день, и честно говоря, не хочется здесь оставаться, хотя я пока понятия не имею, что делать дальше.

— Почему бы не поехать вместе в Дарамсалу?

Какая же я голодная! Этого завтрака мне не хватит, хочу еще.

— Ненасытная во всем:)

— Смейся смейся, тебя бы так изнасиловали, как меня сегодня ночью… и утром… и потом еще раз утром:)

— Ну так как — едем?

Небо, отражающееся в нем озеро… с утра так свежо… чего я хочу? Хочу ли я чего-нибудь? Я не умею хотеть… звучит непривычно — «уметь хотеть»… да, я давно разучилась по-настоящему хотеть, сильно, мощно, радостно, я привыкла к тому, что мои желания — это вовсе не «желания», а «прихоть», «капризы», «чудачества» — я и не заметила, как произошло то, что я начала относиться к своим желаниям как к досадной помехе, как к чему-то не очень приличному, чуть ли не постыдному, это ведь тянется еще с самого нежного детства… и теперь, когда я высунула голову из удушливого болота, когда везде вокруг свобода, теперь мне надо учиться хотеть заново.

— Нет, Дэни, больше всего мне сейчас не хочется создавать привязанность. Мне очень хорошо с тобой, но так можно забыть обо всем на свете, а я ведь не просто путешествовать сюда приехала. Я думаю, что мы можем встретиться через месяц-другой, и может быть как раз в Дарамсале, но я не хочу, чтобы мы стали парой. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Несколько секунд в его глазах я видела грусть, но это впечатление быстро рассеялось.

— Да, понимаю. Первую неделю ты не вылезаешь из постели, и весь мир кажется сказкой. На второй неделе уже начинает потихоньку подкатывать серость, но ты еще гуляешь, держась за руки, а потом вдруг обыденность бьет тебя с размаху по голове, но ты продолжаешь делать вид, что все еще влюблен, что все еще очень хочется целоваться ночами напролет и держаться за руки… Так?:) — он рассмеялся, и теперь я была абсолютно уверена в том, что у него нет разочарования, разве что легкая грусть.

— Да, именно так. Как я хочу, чтобы было по-другому! Думаешь, это возможно?

— Не знаю, Майя, мне бы тоже этого хотелось, но это больше похоже на фантазию. По крайней мере, я такого в жизни не встречал.

— Может быть это возможно только с одним единственным человеком? Ты веришь в свою «вторую половинку»?

— Как сказал один западный гуру (и я с ним согласен) — вторая половинка есть, но увы — она находится в тебе самом.

— Может быть и так… но каждый раз, влюбляясь, я верю в другое. И вообще идея такого принципиального одиночества и притягивает, и пугает.

— А может и не будет одиночества для того, кто нашел в себе эту вторую половину?

— Не верю… не хочу верить, что так оно и есть. Да, чувство одиночества… оно глубокое, оно дышит, оно само по себе не мрачное и не пугает, но… как-то это все должно быть иначе, не так прямолинейно, но как — я и сама не знаю. Очень хочется верить в некое «вдруг».

— Что ты чувствуешь, когда представляешь, что осталась совсем одна и никогда рядом с тобой никого не будет, только короткие встречи, без привязанности, без ожиданий…

— Восторг и страх одновременно.

— Я тоже. И все же страх — он где-то сверху, он как короста, которая в конце концов отвалится. Когда я так вижу, я начинаю переживать мир как стихию, и каждый шаг отзывается в ней радостным эхом. Понимаешь?

— Думаю, что понимаю… чувствую. Странно, но мне нравится думать, что мы можем больше никогда не встретиться. И не потому, что я не хочу этой встречи, а потому что так я тебя воспринимаю как проявление стихии, как всплеск неожиданного счастья, а не как своего бойфренда, который всегда под рукой.

— Да, да! Я тоже тебя воспринимаю как стихию, когда не знаю, что будет завтра и встретимся ли мы когда-нибудь еще… И все же — куда ты поедешь дальше?

Дальше? Я понятия не имела, куда поеду дальше, не было никаких ориентиров, никаких определенных желаний. Поскольку «культурные ценности» интересовали меня меньше всего, то советы путеводителей ничем помочь не могли. Определенно я знала только одно, — я больше не хочу оставаться в Шри Нагаре.

Шикара разрезала слепящую плоть озера, унося меня прочь, одну. Я глазела на игру воды и солнца, пока не заболели глаза. Откинулась на спинку сидения и тут же захотелось спать. Это была приятная сонливость, она напоминала о Дэни… и я тут же ощутила его присутствие. Казалось, что стоит только открыть глаза, как я его увижу. Поразительно, но я не ощущала это как самообман или фантазию, я действительно ощущала его рядом! Или вернее будет сказать, что все мои восприятия такие же, как если бы он был рядом? Так что же такое разлука? И что такое «быть вместе»? Если я сижу в одной комнате со своим любимым мальчиком и не смотрю на него, мы вместе или нет? А если я не только не смотрю на него, но и не думаю о нем, то мы вместе или нет? А если я прямо сейчас ощущаю его так, как будто он совсем рядом, только не вижу его, то мы вместе или нет? Где же провести эту границу? Стоит только немного копнуть, и там, где вроде всегда все было ясно, вдруг открывается бездна…

Забираясь под прохладное одеяло, я все еще думала об этом, и чем яснее видела, что не понимаю, что такое «быть вместе», и что такое «быть не вместе», тем интенсивнее проявлялось предвосхищение, — словно вот-вот откроется нечто такое, что перевернет все мои представления о мире.

…Звонкий смех, большие деревянные качели, сверкающая трава и золотые деревья, облака, как крылья фантастических птиц, улыбающееся солнце, ветер, играющий в прятки… Это когда-то было? Или это только сон? Если это сон, то я хочу никогда не просыпаться… И все-таки это было, очень давно, в раннем детстве… Тропинки, по которым я бегу, изгибаются тайной и волшебством, я закидываю голову вверх, и огромные деревья протягивают мне лапы, как добрые великаны, листва купается в густом солнечном свете, который можно потрогать кончиками пальцев…

 

Глава 11

…Бескрайние холмы, поросшие лазурной травой, а над ними — трехчасовое жаркое небо, разорванное стремительно бегущими облаками. Я окинула взором этот мир, существовавший только для меня, и услышала знакомый звон, возникший непонятно где — то ли в голове, то ли весь мир зазвенел. Я почувствовала, что теряю устойчивость, и все вокруг начало распадаться и уходить в фиолетовую черноту. Звон усиливался, и все тело теперь гудело, как натянутая струна, которую едва касаются пальцем…

Я сейчас сплю? Огляделась по сторонам, все было четким и устойчивым, но все же это был сон.

— Это сон? — я крикнула, и голос разнесся эхом далеко-далеко.

— Я сплю и не сплю! — я сказала это или только подумала?

В следующее мгновение я проснулась, было тихо и хотелось пить. Я хотела протянуть руку к бутылке с водой, но не смогла этого сделать, — рука была свинцовой. Я испугалась, подумав, что заболела, захотела позвать Шафи, но рот не открывался, его как будто не было вовсе — ни языка, ни губ, ни зубов. И тут я поняла, что все еще сплю, и сразу же оказалась в другом сне. Готическая церковь с высоченными потолками и разноцветными витражами гудела и раскачивалась от голоса проповедника с горящими от страсти глазами. Влажное от экстатического удовольствия тело раскачивается в такт гремящему голосу, и каждое движение порождает волны экзальтации. Шамбала! Шамбала! — раздалось в море стонов катарсическое заклинание.

— Шамбала! — вскрикнула я, сев на кровати, окрыленная тем, что открылся дальнейший путь.

Потребовалась пара минут, чтобы сбросить наваждение и прийти в себя. Отлично… так я скоро отправлюсь на поиски Атлантиды… Остатки сна осыпались как пыль, и я поняла, что это был просто сон.

Шамбала — это миф… Впрочем, где-то я читала, что Рерих нашел путь в этот миф. Рерих, Рерих… Рерих жил в долине Кулу!

Я быстро оделась и отправилась в город, чтобы купить “Lonely planet”. Дэни сказал, что в центре города есть несколько хороших книжных магазинов, и я в самом деле без труда нашла один из них.

Зазвенел навесной колокольчик, потревоженный тяжелой стеклянной дверью, которую я толкнула, попав в настоящее царство книг. Здесь было полутемно, прохладно и как-то величественно спокойно, — совсем другой мир, не похожий на тот хаос, который шумел и сигналил за прикрытыми деревянными жалюзи окнами. Из-за небольшой деревянной двери, спрятанной между высоких полок, кто-то вышел и дружелюбно приветствовал меня.

— Рам?!

— Добрый день, мэм!

— Ты работаешь в книжном магазине?

— В том числе. Это магазин моего брата, и я частенько его тут подменяю.

— Ясно. Тогда помоги мне найти путеводитель. Я собираюсь в Кулу, ты что-нибудь знаешь об этом месте?

— Конечно, знаю. Это очень красивое место. Там жили риши и даже сам Кришна.

— Это здорово… Ну а как там с жильем?

— Там много отелей и очень много марихуаны.

— Марихуана меня не интересует.

— Это странно слышать от иностранки, здесь все курят. И все едут в Кулу, потому что там отличная марихуана растет прямо на улицах.

— Так значит, отели там есть?

— О да, и очень много. Вы можете подробно об этом прочитать в путеводителе. Вот, — он протянул мне толстенную книгу, — я Вам продам его всего за 10 долларов. Он, правда, не новый, но на новый я не смогу сделать скидку.

— ОК, беру, и может еще что-нибудь…

— Что Вас интересует? Йога, медицина, астрология, шаманизм, психология, философия, древние тексты, Кастанеда?

— Ты читал Кастанеду?

— Нет, но много слышал от иностранцев.

— Почему же ты его не прочитаешь? Не интересно?

— Я, мэм, читаю только Бхагават-Гиту, ведь я поклоняюсь Кришне.

— А-а, понятно…

Выбор книг был действительно потрясающим — никакого чтива, бульварщины и детективов. Все полки от пола до потолка заставлены эзотерикой, преимущественно на английском языке. Времени на изучение книг было немного, поэтому из мелькающих разноцветных корешков я выудила то, что было мне знакомо — несколько томов Кастанеды в одной книге и жизнеописание Рамакришны с фотографиями.

— Я смогу сегодня уехать в Кулу?

— Да, мэм. Я нарисую, как найти автобусную станцию. Автобусы в Кулу уходят три раза в день. Может быть, сейчас прямого автобуса нет, но тогда Вы сделаете пересадку в Джамму, это несложно. Оттуда точно есть прямые автобусы в Кулу.

— Сколько займет дорога?

— Около двадцати часов.

— О, только не это!!! — еще так живы воспоминания о тридцати часах дороги в Кашмир, что тело испуганно напряглось.

— Кашмир далек от всего мира:) Вы не пожалеете, если поедете в Кулу, это очень древнее и загадочное место. И там очень, очень красиво.

— Рам, ты что работаешь на Кришну?:))) — он так завлекал меня в Кулу, как обычно заманивают туристов в магазины, с которых получают проценты.

— В каком-то смысле, мэм:)

— Ну что ж, двадцать часов значит двадцать часов!

 

Глава 12

… Вся ночь прошла в мучительном пограничном состоянии между явью и сном — очень хотелось спать, усталость была просто катастрофической, но полноценно уснуть никак не получалось. Тело болело как при гриппе, голова ныла даже после приема мощных обезболивающих. В животе несколько раз возникали легкие спазмы, и я с ужасом думала о том, что может начаться понос, и тогда придется вылезать из палатки в стужу и тьму и морозить попу, которой так хотелось быть в тепле!

Утро наступило стремительно, солнце мгновенно нагрело воздух, я высунулась из палатки, но облегчения не наступило — мороз и всё пронизывающий ветер сменились удушливой жарой, дышать стало еще тяжелее, я чувствовала себя как на раскаленной сковородке.

Никогда еще не приходилось с таким трудом выпутываться из спальника и выползать из палатки. Напрочь вылетело из головы, что надо надевать очки и мазаться кремом, но как только я высунулась наружу, слепящее солнце мгновенно напомнило мне об этом.

— Ну вот, а вчера обижалась, что я обращаюсь с тобой как с ребенком, — пробормотал Олег.

— ??? Я ведь этого не говорила… Или говорила?

— Какая разница, ведь это было?

Я была уверена в том, что не говорила этого, хотя после такой изнурительной ночи уже ни в чем нельзя было быть уверенной. Мне расхотелось об этом думать — воспоминания, как и все остальное, давались с трудом, зато страх от предстоящего восхождения с Олегом только усиливался.

Снежные поля отражали солнечный свет как одна огромная линза, собирая тепло в едином фокусе. Просто удивительно — невыносимая жара, а снег не тает, наверное этому есть какое-то объяснение. В воздухе — ни единого шевеления, застывшая снежно-ледовая печка, в которой я, кажется, сейчас задохнусь. Сунулась обратно в палатку и тут же выскочила обратно — внутри настоящая сауна.

— Господи, да как же это возможно — на такой высоте среди льдов и снегов — такая парилка!

— В тени будет хорошо, — донеслось из палатки. — Сейчас снимем тент, откроем палатку и все будет ОК.

Из тента ребята сделали небольшой навес, закрепив один его край на палатке, а другой — ледорубами, воткнутыми в снег. В тени в самом деле оказалось неожиданно прохладно. Двигая рукой из тени на солнце я наблюдала, как руке становилось то прохладно, то жарко.

— Да, здесь так, — Андрей разводил примус, но есть не хотелось совершенно, — такая разница температур в тени и на солнце добавляет проблем при хождении в зоне трещин, поскольку на солнце может быть и плюс 80, а в тени трещины, когда ты спускаешься в нее, чтобы перебраться на другой ее край — минус 10, и если идешь по жаре раздетый, то, попав на пару минут в тень, можешь простудиться, а бронхит на большой высоте… это большая проблема. Я уж не говорю о такой довольно банальной ситуации, как падение в трещину — хоть ты и не провалишься глубоко — ну может на пол метра, метр, поскольку идешь в связке, и кроме того тебя может задержать снег, которым часто плотно забиты трещины, — а все равно можно серьезно простудиться за те две-три минуты, пока тебя оттуда вытаскивают.

— Да, бронхит это неприятно…

Андрей сухо рассмеялся.

— Это внизу бронхит — неприятность, а здесь — большая проблема и серьезная опасность для жизни. На высоте, от начала заболевания до летального исхода — сутки, двое. А кашель, как видишь, одолевает почти всех, и вот попробуй определи — это у тебя уже начинается бронхит, или просто кашель. Если бронхит — надо немедленно сбрасывать высоту, что, как ты понимаешь, срывает восхождение, а если это просто кашель — можно идти дальше, но цена ошибки велика.

Увидев мою озабоченную физиономию, он рассмеялся.

— Не бойся, на такой малой высоте — до 5.000 метров — это все не так страшно, но простудиться можно все равно при таких температурных перепадах, поэтому приходится быть утепленным даже при такой жаре.

Вообще восхождение представлялось мне несколько иначе. Я воображала людей, преисполненных решимости, испытывающих радость преодоления, бодро вырубающих ступеньки во льду, а на самом деле… на самом деле у меня была полная апатия, вообще ничего не хотелось, я сидела на коврике на снегу и не могла даже пошевелиться — малейшее движение было вымученным. Огромные затемненные очки делали мир тусклым, а снять их было невозможно — снег мгновенно слепил, и за пару минут можно было ослепнуть совсем. В безветрии очки постоянно запотевали, и их приходилось протирать руками. Снизу лицо закрывала марлевая маска, иначе бы все сгорело до пузырей, и я чувствовала себя как в скафандре в духовке… и вообще я чувствовала себя крайне отвратительно.

Решила отказаться от завтрака — невозможно в себя впихнуть ничего, ну разве что попить куриного бульона… что там приготовили ребята… ооо… какая гадость… кофе… рыбная консерва…

— Да, вот такая она, горная болезнь, — похлопал меня по плечу Андрей, — ничего не хочется, предпочтения к еде обостряются до невозможности, но делать нечего — есть надо даже через «не хочу», иначе не сможешь идти. Впихивай в себя еду, заливай воду, даже если будет тошнить. А ты молодец, не ноешь, не жалуешься. И запомни — если будешь вот так сидеть — будет становиться все хуже и хуже.

— Я помню… А что же делать?!

— Что угодно. Хоть носи рюкзак с места на место. Лучше, конечно, сделать что-нибудь полезное, а самое лучшее — походить вверх-вниз.

— О!!! Походить!! Да ты что, я встать то могу с трудом…

— Тебе остается поверить мне на слово. Чем больше ты будешь хоть что-то делать, тем легче будет становиться. Здесь никто не поможет — либо ты сама преодолеваешь свою болезнь, либо она преодолевает тебя. Встань и начни для начала паковать свой рюкзак. Через пару дней начнет наступать акклиматизация, полегчает.

Собирая рюкзак, я краем глаза посмотрела на Олега, — он был мрачен и даже не смотрел на нас. Опять возникли сомнения по поводу его адекватности и новая озабоченность — как поговорить об этом с Андреем так, чтобы Олег ничего не заподозрил. Я повернулась к Андрею и показала ему глазами, что хочу отойти с ним в сторонку. Он сделал удивленное лицо и собирался что-то сказать, но я тут же приложила пальцы к губам, изобразив тревожность и просьбу. Ничего не понимая, он молча взял ледоруб.

— Пойдем, посмотрим на сегодняшний снег. — Андрей бросил мне конец веревки и начал протаптывать шаги вверх.

Мне показалось, что Олег еще больше помрачнел, и он как будто сам это замечал, словно прислушиваясь к своей мрачности, но не находя ей объяснения… Или это просто из за моих очков его лицо казалось сине-зеленым, а я стала очень подозрительной из-за усталости, приступов головокружения и фонового беспокойства? Как бы там ни было, а я все же хотела поговорить с Андреем, высказать ему свои опасения.

— Ты уверен, что Олег психически здоров? Вчера, когда ты уснул, он рассказывал про свои путешествия, и иногда я видела в нем настоящего сумасшедшего. Тебе не кажется, что он не в себе?

Лицо Андрея исказилось в недовольной гримасе.

— Что за глупости ты говоришь? Нет, я ничего такого не замечаю. Да что с тобой? И голос у тебя нервный, срывающийся. Все это тебе кажется, я Олега знаю, он в более здравом уме, чем многие.

— Ты знал его раньше! Ты бы слышал, что он говорил вчера, и главное — КАК он это говорил. Андрей, мне страшно идти с таким человеком дальше. Я ожидаю от него все, что угодно.

— Майя, послушай меня, это просто горная болезнь. Ты устала, не выспалась, ты все видишь сейчас не в том свете. Тебе надо успокоиться, иначе это с тобой будет опасно идти дальше.

— Со мной??? — совершенно неожиданно меня охватило сильнейшее возмущение.

— Ну вот видишь, как неадекватно ты реагируешь…

— Да, и правда неадекватно, — мне стало стыдно за свои эмоции. — Но вчера я чувствовала себя хорошо, и все равно видела в нем сумасшедшего.

— Вчера у тебя уже начиналась горная болезнь, она всегда прихватывает под вечер, так что давай прекратим этот разговор, тем более, что пора собираться и идти вверх. Скоро снег размокнет, и тропить будет трудно. Когда станет полегче с горняшкой, ложиться спать будем в 7–8 часов вечера, а вставать и идти дальше — часа в три ночи — так легче. Снег, схваченный морозом, образует твердую корку, и по ней можно идти с рюкзаком, не проваливаясь.

— Неужели наст может быть настолько прочным, что выдержит тебя с рюкзаком?

— Ну… меня может и нет, а тебя выдержит. В крайнем случае можно снять рюкзак и тащить его за собой на веревке. На такой высоте протаптывать тропу, проваливаясь в снег на каждом шагу по самые… в общем это настоящее мучение.

Я представила себе, как мы идем, таща за собой на веревочке жирные, упирающиеся рюкзаки, и захихикала — ну натуральная сценка из психбольницы…

Мы вернулись к палатке. Шапка и большие солнцезащитные очки почти полностью скрывали лицо того, кто так пугал меня, и я почувствовала отчаяние от того, что потеряла опору в виде Андрея, и что придется либо требовать, чтобы все шли вниз, ведь дорогу назад я не смогу найти самостоятельно, либо придется идти вверх, будучи отравленной нарастающим беспокойством и горной болезнью…

 

Глава 13

Я вскрикнула, подлетев вверх, и распахнула глаза. Еще несколько мгновений неуютная неизвестность оформлялась в автобус, скачущий по кочкам через утопающую в тропических лесах и кедрах долину Кулу. Далеко внизу замерла темно-голубая лента реки. Нигде нет признаков цивилизации, и если бы не шум автобуса, здесь стояла бы девственная тишина, нарушаемая разве что безумно орущими цикадами.

Темнело. Я уже перестала замечать усталость от чрезвычайно долгого сидения в одной позе, — казалось, так было и будет всегда, и я уже втянулась в это полусонное, а порой и полусознательное состояние, и было лень вылезать из автобуса даже во время получасовых остановок. Мое сиденье слегка перекошено, спинка зафиксирована проволокой в одном положении — это считается комфортабельный автобус… а что представляют из себя «Local Bus»… страшно описывать. Окно плотно не закрывалось, и сквозняк становился с каждым часом все холоднее и холоднее… блин… теплая куртка осталась в рюкзаке, плотно забитым в багажное отделение… эта чертова железяка, которая зачем-то торчит из-под обивки… от нее уже ломит всю спину… погрузиться бы снова в полузабытье… так немного теплее…

В очередной раз что-то выдернуло меня из водоворота зрительных образов, звуков и мыслей, которые, казалось, вот-вот должны были привести к важному открытию.

— Наггар, мэм!

Как встревоженная сомнамбула я вылезла наружу, напялила рюкзак и замерла посреди шоссе, уходящего в черноту. Автобус выплюнул волну мерзкой черной гари (они скоро засрут все Гималаи) и укатил в ночь, оставив меня на дороге под чистым звездным небом, раскинувшимся куполом над черными волнами гор. Из темноты проявилась чернявая хитрая физиономия, которая точно знала — куда мне надо.

— Вам в Наггар, мэм?

— Что значит «в Наггар?» А это что??

— Это еще не Наггар — отсюда еще десять минут ехать на машине вон по той дороге, — махнул рукой куда-то в темноту.

— Сколько?

— Всего лишь сто рупий.

Маленький микроавтобус похож на новогоднюю елку — весь увешан мигающими разноцветными лампочками, изнутри доносится примитивный мотив, похожий на рождественскую песенку.

— Из России?

— Как ты догадался?

— В Наггаре часто бывают русские.

— А-а, а то я уже подумала, что у меня на лице что-то такое написано.

— Написано на лице???

— Ну, это у нас так говорят.

— А-а, понятно…

— Как ты думаешь, там сейчас можно снять хорошую комнату? Ведь уже почти 9 вечера.

— Можно, можно, это без проблем. Сейчас мало туристов, так что без проблем.

Зачем я начала этот дурацкий разговор? Наверное, совсем отупела от сидения в автобусе… Ведь я и так все прочитала в путеводителе, и нет никаких оснований начать беспокоиться, что не хватит свободных номеров. Беспокойство — такая зараза… пролезет в любую щель… И вот теперь расплачиваюсь за то, что задала никчемный вопрос, теперь на меня обвалится тонна таких же дурацких вопросов, которые так любят задавать таксисты, прохожие и многие другие:) Нет никакого желания продолжать разговор, но при мысли, что можно отказаться от общения, вызвав непонятно какую реакцию, возникает неловкость. Как только представляю, что вот сейчас замолчу, так сразу же вылезает образ напряженного молчания… а какого черта оно, собственно, будет напряженным? Я сижу в темной машине и даже лица этого таксиста не вижу, так о каком напряжении может идти речь? Какая разница, почему мы молчим — потому что и не начинали разговор, или потому, что я его прекратила? Опять-таки беспокойство… вот тут-то его бы и устранить… — всплыл образ Дэни, рассказывающего про Лобсанга. Но прямо тут, в машине, ночью, по дороге в Наггар… вот уж не лучшее место пытаться освоить эту науку… а почему, собственно, это не лучшее место? А какое место лучшее?? Откуда мне вообще может быть известно, какое место лучшее, а какое нет? Наверное, надо пробовать независимо ни от чего устранить беспокойство… не подавить, а именно устранить, разница вроде понятна: подавить — значит начать делать вид для самой себя, что не испытываешь его, обманывать себя, а устранить — это именно перестать его испытывать… начать испытывать что-то другое — нежность, радость… перестать испытывать… начать испытывать… как? К кому я сейчас тут могу испытывать нежность??

Ход мысли — как тракторная колея — сейчас скажу ему «я не люблю говорить о себе, я вообще сейчас не хочу разговаривать», он, естественно, обидится, хоть и не покажет вида, у меня, естественно, снова возникнет основание для возрастающего беспокойства… появится основание… вот я представляю — как делаю это, и точно — беспокойство усиливается… но почему? Что, собственно, я называю «основанием» для беспокойства? Допустим, таксист станет более агрессивным (ну в Индии это какое-то не слишком вероятное предположение), допустим, он привезет меня куда-то не туда (только потому, что я ему отказала в общении?… нет…) нет, это все не то, я думаю о чем-то не том. Если в результате моего действия могут образоваться какие-то проблемы, то это основание лишь для того, чтобы обдумать саму осмысленность совершения этого действия, но где здесь основания для беспокойства? Или что — я беспокоюсь о том, что сила моего желания преодолеет силу аргументов «против» его реализации, и я получу нежеланные последствия, так если я их получу — то о чем беспокоиться? Надо будет решать проблему, а не беспокоиться… нет, снова куда-то не туда.

Мысли прыгают, как наш микроавтобус на кочках, пробирающийся куда-то вверх мимо нависающих скал и кустов. И вдруг словно молния — ёлки-палки, так ведь все это время, пока я тут изображаю из себя философа, я напрочь забыла про таксиста, и он давно уже понял, что я его перестала слушать, и замолчал. Значит так — вот тут, кажется, есть то, за что я могу зацепиться — только бы снова не вывалиться в тупость, не потерять эту искру ясности. Еще раз — все то время, пока таксист со мной разговаривал, я молчала и не обращала на его слова ни малейшего внимания. При этом я могла испытывать беспокойство. Могла. Имела основания. С другой стороны я его не испытывала, но лишь потому, что отвлеклась на свои мысли. Суть… сейчас я уловлю суть… еще раз — могла испытывать… ага — не просто «могла» испытывать беспокойство, а еще и ИМЕЛА ДЛЯ ЭТОГО ОСНОВАНИЯ, и тем не менее — не испытывала. Значит — чушь это все про «основания». Основания подтягиваются под беспокойство, а не определяют некую закономерность, неизбежность его проявления… А что — в этом что-то есть… скорее бы в постель… сейчас бы завалиться… с Дэни… обсудить с ним возможности и основания… основания… взять его поближе к основанию… крепко сжать… чтобы набух, напрягся, заполнил весь рот…

— Приехали, мэм!

Вздрогнула. Вот, блин… куда ж меня унесло… нет, в таком состоянии я ничего не надумаю, надо спать.

Приехали, значит. Ну и отлично. Вытаскиваю рюкзак. Нет-нет, не трогай, я сама, сама… держи свои сто рупий… доволен… значит реально это стоит пятьдесят, или вовсе тридцать… Продолжаю думать — нельзя упустить ясность — надо довести ее до чего-то очевидного, прозрачно ясного. Кстати, ведь я беспокойства-то не испытывала, когда думала о своем… так в том и суть — не испытывала беспокойства. Не устраняла его, но и не испытывала — нечего было устранять, так значит можно предположить, что…

— Добрый вечер, мэм. Вам нужна комната? — вопрос менеджера с крыльца гэстхауза, светящегося такой же новогодней елкой. У них тут что, круглый год рождество?

— Да, нужна комната. — Беру рюкзак и иду внутрь. — Где?

— Надолго в Наггар?

— Я очень устала в автобусе, поэтому сейчас не могу отвечать ни на какие вопросы. Извини…

«Извини» какое-то затесалось… И даже не затесалось, а просто выскользнуло изо рта, а я ведь и не собиралась извиняться. По-видимому, в этот момент неловкость достигла своего апогея и на какое-то мгновение ослепила меня. …Почувствовала себя еще чуть-чуть более тупой и уставшей после этого «извини». Надо поскорее забыть об автобусе, таксисте, несвежей одежде, встать под горячий душ (надеюсь, тут есть горячий душ?) и какое-то время вообще ни о чем не думать…

— Есть горячий душ?

— Конечно, мэм. Включаете нагреватель, и через пять минут все готово.

Ну и отлично… сейчас под душ, ни о чем не думать… спать… Нет, вот как раз этого и нельзя допустить. Ставлю рюкзак на пол, сажусь на кровать, залитую унылым светом, продолжаю размышлять. Итак. Можно предположить, что «устранять» негативную эмоцию — это и означает оказаться в таком положении, в котором устранять-то будет попросту нечего, то есть в том состоянии, когда ее вовсе нет. Вот это и будет «устранить» — вот она есть, вот ее нет. Но как это сделать? Я ведь не йог, я не могу по заказу взять, да и увлечься какой-то мыслью, забыв про негативную эмоцию. Но сейчас смогла… да… но в следующий раз не смогу… как это изменить? Как это изменить… как сделать то, что уже смогла сделать… но теперь надо сделать это «по заказу».

Просидев еще несколько минут в бесплодном перемалывании этого вопроса, я поняла, что сейчас усну, из последних сил разделась, приняла душ и завалилась спать. Мерцающими вспышками уносился в небытие вопрос: «как сделать это по желанию», «как это сделать»…

 

Глава 14

Приятно проснуться в тепле, под ласковыми лучами солнца, никуда не торопиться. Сегодня я хочу просто погулять, посидеть с блокнотом под деревом, погреться под солнцем, записать все, что запомнила из разговора с Дэни, свои мысли по поводу загадочной практики прямого пути, о которой я нигде не читала. Кстати, почему? Возможно, это тайная практика? Мне нравилось чувствовать себя причастной к тайне, тем к более к такой тайне, которая связана с духовной практикой, и хотелось думать, что я ничего не слышала об этой практике именно потому, что она закрыта для простых смертных… Сидя под раскидистой сосной, я мечтала о мистических ритуалах, посвящениях и снисхождении духа святого, с пустым блокнотом, развесистыми ушами и уже почти ставшими кукольными глазами.

Черт побери! Так можно всю жизнь провести в сладких грезах! В детстве я каждый день подолгу мечтала, прежде чем заснуть, и хоть мечты эти были о всякой ерунде, но это позволяло впасть в забытье и получать хоть какое-то удовольствие, потому что почти все остальное время я была вынуждена делать не то, что хотела, и эта обязаловка непрерывно нависала свинцовым небом, сквозь которое не проникала настоящая радость. Я прямо-таки чувствую этот горький вкус свинца… откуда я знаю вкус свинца?… а… на речке с ребятами жгли костер и плавили свинец из аккумуляторов… заливаешь в конусообразное отверстие в кирпиче, получается тяжелая пирамидка, горячая, пачкается, горькие руки… визгливый голос матери в ушах: «Что ты, девочка, делаешь в компании этих мальчиков? Ну что это за мальчики… Почему ты не дружишь с кем-то там…». Но мечты не меняли мою жизнь ни на йоту — мрачные и тоскливые будни сменялись уродливыми сиамскими близнецами выходных, за которыми опять начинались будни.

Вот этот подземельный мрак, в котором прошла большая часть школьной жизни, — это негативные эмоции или что это? Неужели вот ЭТО можно было устранить? Сейчас такого нет, но разве сейчас я живу в полную меру? Однозначно нет. Мрак сменила Серость, меняющая оттенки в зависимости от времени года, погоды и механических стечений обстоятельств. Летом она светлеет и позволяет забыться под теплым солнышком или в прохладе вечера, зимой становится навязчивой и даже тревожной, и зачастую формируется в вялотекущую зимнюю депрессию. Ну и сколько так можно… а ведь все они как-то могут, живут, тянут резину… но меня такая жизнь категорически не устраивает, я хочу менять ее прямо сейчас. Но что же делать? Прямо сейчас у меня и нет никаких негативных эмоций, значит и устранять нечего… ОК, так и запишу — «негативных эмоций нет… По крайней мере я их не замечаю. Пока что не вижу, что можно было бы устранить прямо сейчас». Повертела свою запись… Да, не густо.

И тем не менее, решение начать записывать все мысли и события, связанные с моими поисками, неожиданно вызвало залихватскую радость, такую яркую, что захотелось тут же вскочить и куда-то бежать, что-то срочно сделать — ну хотя бы забраться на вот эту высоченную сосну, раскинувшуюся в гималайском небе, или пробежаться километров пять по зеленым тропам, спиралью поднимающимся в горы… Так я начала вести дневник своей практики.

Сидеть больше не хотелось, и я решила наконец заглянуть в дом-музей Рерихов. Около входа меня встретила древняя, но очень бойкая старушка, которая, по-видимому, тут всем заправляла. Она глянула острым, но не тяжелым взглядом, вызвавшим и дискомфорт и любопытство одновременно, и, ни разу не улыбнувшись, указала на лестницу, ведущую на второй этаж. Да, суровая смотрительница… Но мне она понравилась — совсем не похожа на старуху. Несмотря на глубокие морщины, в ней нет ничего, что связывало бы ее с людьми более молодого возраста, — складывается такое впечатление, что она всю жизнь выглядела именно так, как сейчас. Захотелось поговорить с ней, но она уже зашла внутрь дома и закрыла за собой дверь. Любопытство гнало вперед, и я подошла к двери так близко, что отчетливо почувствовала ее запах — запах тяжелого дерева, которое становится влажным, темным и слегка блестящим во время муссонов, теплым и выцветшим — под горным яростным солнцем.

Я слегка постучала в дверь, но никто не откликнулся, и я постучала еще раз, уже более настойчиво. Ответа опять не последовало.

— Что Вы хотите, мисс?

Вздрогнув от неожиданности, как будто меня застукали за тем, что лучше было бы скрыть, я обернулась. Передо мной стоял пожилой мужчина, и сразу стало понятно, что он тоже здесь живет. В отличие от таинственной женщины он слегка улыбался, и я тут же решила, что уж с ним-то смогу найти общий язык.

— Сюда только что вошла женщина, старая женщина. Я бы хотела поговорить с ней. Это возможно? Вы можете ее позвать?

— Нет, не думаю, что могу ее позвать.

— Почему?

— В это время она обычно занята, и я никогда не тревожу ее.

— Она — смотрительница в этом доме?

Он почему-то рассмеялся.

— Что-то вроде того, но это не имеет никакого значения… Мисс, сейчас внутрь дома заходить нельзя, поэтому поднимайтесь на балкон на второй этаж и смотрите внутрь через окна, а потом можете посмотреть картины вот здесь, — он махнул рукой на левую сторону дома, и я поняла, что несмотря на свою дружелюбность, он отнюдь не настроен на разговор, и уж тем более не хочет ничего говорить о смотрительнице.

Немного разочарованная, я поплелась на второй этаж и с удивлением обнаружила там туристов, бродящих кругами по балкону, прилипая к окнам, заляпанным отпечатками пальцев со всего мира. Я тоже подошла к окну, через которое едва можно было разглядеть полутемную комнату, которая не произвела никакого впечатления. Подхожу к следующему окну и вижу еще одну комнату… стол… стулья… сервант… книги… Ну и зачем я это делаю? … Медленно иду по балкону, заворачиваю за угол, — внизу в маленьком дворике под большим деревом стоят каменные фигурки индийских божеств, украшенные оранжевыми цветами и красной ритуальной пудрой. Мужчина, с которым я только что разговаривала, выметает специальным веничком мусор из-за ограды и поправляет дымящиеся благовония с резким приторным запахом, который, впрочем, мне понравился и даже вызвал смутные воспоминания непонятно о чем.

Захотелось подойти к тому месту поближе, и я спустилась вниз. Смотритель (или священнослужитель?) почувствовал мое присутствие, обернулся и смотрел какое-то время молча, как будто раздумывая — заговорить со мной или нет. Удивительно, но взгляд его менялся прямо на глазах — из отстраненно-вежливого и даже туповатого он превращался в нечто вполне притягательное, и даже стало казаться, что если смотреть в его глаза достаточно долго, можно узнать что-то такое, что невозможно передать никаким другим способом.

— Ты пришла не фотографировать?

— Нет, мне просто захотелось подойти сюда ближе.

— Почему ты не смотрела комнаты?

— А что в них интересного?

Он рассмеялся.

— Я не знаю:), но каждый день сюда приходят люди, много людей и смотрят через окна в комнаты. Некоторые приходят даже не один раз. Ума не приложу — зачем они это делают. Какая разница, как у кого стоял стул или ночной горшок?

Однако он очень даже неплохо говорит по-английски, и, похоже, сейчас настроен на разговор больше, чем пять минут назад. Наверное, на него произвело впечатление мое необычное поведение, — подумала я, и тут же преисполнилась чувством собственной важности, стала чувствовать себя как неповоротливая раздувшаяся жаба, не замечающая ничего, кроме впечатления, которое она производит на окружающих людей. Крайне неприятное, отупляющее состояние, так почему меня влечет к нему? Я сбросила с себя жабью шкуру и опять стала маленькой любознательной девчонкой.

— Точно, точно, вот и я пару раз заглянула через окно и поняла, что делаю какую-то глупость.

— А они тебе нравятся? — он обратил мое внимание на каменные божества.

— Не знаю, что именно, но в этом месте мне что-то определенно нравится. Это что-то очень смутное, я пока не могу выразить это в словах.

— В этом месте есть присутствие, — он сделал акцент на слове «присутствие», но я не поняла, что именно он имел в виду под этим словом.

— Присутствие?

— Они живые, — он сказал это так запросто, и в то же время с таким чувством, что мне стало немного не по себе.

— Кто?

Легким кивком головы он указал на каменные божества, и сделано это было так, что я осталась в полной уверенности: он пытается указать на них незаметно, словно боясь, что может вызвать их недовольство тем, что разговаривает с человеком, который не понимает, что они живые.

Я не знала, как мне реагировать. Он не похож на психа или фанатика, но, разумеется, я никаким образом не могла даже ненадолго представить себе, что вот эти примитивные, старые, кое-где поломанные статуи — живые.

— Я сам слышал, как они разговаривают, — он продолжал неотрывно смотреть на меня.

— О чем же они говорят?

— Ты не веришь, да? — ухмыльнулся он.

— Неа, не верю. Не верю не потому, что вот не верю именно тебе, а потому, что я вообще не религиозна, и пока я собственными глазами не увижу, как они разговаривают, я в это не поверю. Не смогу, понимаешь?:)

Он посмотрел на меня с сочувствием, как на глухую или слепую.

— Для того, чтобы это услышать и увидеть, недостаточно просто смотреть или просто слушать.

— А что же для этого нужно?

— Нужно открыть свое сердце и поверить. И не просто поверить, а полюбить их больше всех своих родных и друзей. (Смешной… полюбить больше своих родных…)

— Ты на самом деле видел, как они говорят, или ты просто веришь в это?

— Я видел, но мои слова для тебя все равно пусты. Западные люди хотят доказательств, а как я могу тебе доказать это? Если бы ты смогла пережить ту любовь к ним, которую переживаю я, тогда у тебя не было бы сомнений. Ты видишь перед собой каменные статуи, а я вижу живой дух. Ты привыкла видеть живое в том, что двигается, разговаривает, смеется, и, к сожалению, привыкла не видеть его во всем остальном. Я же учусь видеть живой дух там, где мне удается его разглядеть, и если это человек — значит это человек, если это камень — значит это камень. Как можно ограничивать Бога в его проявлениях? Если у него хватило мудрости создать этот мир, то уж этой мудрости как-нибудь хватит и для того, чтобы явить себя любящему сердцу в любом своем создании.

— Я читала о подобном в книге про Рамакришну.

— Да, — глаза его страстно загорелись, — Рамакришна был любимым ребенком матери Кали. Она приходила к нему всегда, когда он хотел этого. Он видел ее везде, потому что любил ее так страстно, что даже не спал несколько лет. И когда он переставал чувствовать ее присутствие, то бросался на землю и стирал себе в кровь лицо, умоляя ее вернуться. Он любил ее так страстно, что она приходила к нему не как демон, срубающий голову, а как мать, которая играет со своим любимым ребенком. Неужели ты не веришь в то, что это действительно было?

— Не знаю… Когда я читала про Рамакришну и Кали, я плакала от переполнявших меня чувств, настолько живо и искренно это было написано… но все-таки камень остается для меня лишь камнем.

— Это значит одно из двух — либо еще не пришло то время, когда боги захотят явить себя тебе, либо сила твоей любви пока еще ничтожна.

— Но ведь так может пройти вся жизнь!!!

— Тише, тише:) Что ж ты думаешь — само это ожидание Встречи — пустая трата времени? Как на вокзале в ожидании поезда? Нет, здесь совсем другое. Это ожидание — это молитва, в которую ты вкладываешь все свое сердце. Что бы я ни делал, я думаю о Ней, … о Кали. Как влюбленная девушка — она моет посуду, готовит еду, разговаривает с соседкой, но она ни на секунду не забывает о своем возлюбленном.

— Но как я могу думать о том, кого я ни разу не видела? Получается, что ты любишь образ?

— Нет, сначала ты просто веришь в то, что существуют боги, — так же, как существуют люди. Я не знаю, откуда они приходят и куда уходят, но я верю в то, что они воплощают собой любовь, знание, красоту, страсть, вдохновение… — все самое ценное, что я только могу себе представить и в тысячу раз больше, потому что я всего лишь маленький человечек, и не могу вместить в себя того, что вмещают в себя Они. И если твоя вера достаточно сильна и отчаянна, однажды ты проснешься утром, начнешь делать свою обычную работу, обернешься и увидишь бога, которому поклонялся всю жизнь до этого дня.

— С тобой такое произошло?

Молчание.

— С тобой произошло что-то подобное? Почему ты не хочешь об этом говорить?

— Разве ты пригласишь третьего в свою спальню, когда к тебе придет твой возлюбленный?

(А что — очень даже интересно было бы попробовать…:)

— А как же Рамакришна? Он ведь рассказывал о своих встречах с Кали?

— Рамакришна мог позволить себе и не такое. Он сам стал богом, а бог может делать все, что пожелает… в отличие от того, кто ему поклоняется. Я не могу говорить о своих отношениях с богом. И не верь тем болтунам, которые кричат на всю улицу, что они знают бога. Таких в Индии много, но им нужны только твои деньги и твое внимание.

— Как же отличить тех, кто и в самом деле что-то из себя представляет, от лжецов?

— Если ты попадешься в лапы лжеца и не отличишь его от искреннего человека, значит такова твоя карма, значит ложь есть в тебе самой. Я не знаю, как ты сможешь отличить их. Для меня это не составляет труда. Если я смотрю на человека, и моя страсть к богу усиливается, то я считаю, что этот человек не болтун.

— А как было в случае со мной?

— В случае с тобой у меня было двойственное ощущение. Ты мне понравилась, но как-то неопределенно, и я подумал, что ты пришла сюда в поисках впечатлений, как все приходят сюда.

— Ну… отчасти это так и было. Но было и другое. Мне приснился сон про Шамбалу, и я вспомнила, что Рерихи много писали об этой загадочной стране. Поэтому я приехала в Наггар. А когда увидела смотрительницу, то захотела поговорить с ней не из туристического любопытства, а потому, что почувствовала к ней интерес, что-то притягательное есть в ней… А ты веришь в то, что Шамбала существует?

— Ты так запросто говоришь о богах и о Шамбале, как будто речь идет о каких-нибудь экскурсиях. Конечно же, я верю в то, что она существует, но только она существует не совсем так, как это можно было бы себе представить.

— Что ты имеешь в виду?

— Она не существует лишь для обычных людей, так как нет никакой возможности ни дойти до нее ногами, ни обнаружить какими-нибудь приборами, потому что она находится в другом мире, который вложен в этот мир, который ты видишь с помощью глаз и щупаешь с помощью рук.

— Я читала, что есть вход в этот другой мир.

Он опять рассмеялся, переступил с ноги на ногу, отставил в сторону миску, в которой лежали протертые красно-желтые цветы. Этой цветной смесью он ловко притрагивался к губам и глазам статуй, окрашивая их до очередного дождя, клал горсти цветов им под ноги.

— Ты, наверное, представляешь себе эдакую волшебную дверь с большим замком, отпираешь ее, а там Шамбала. Так что ли?

— Ну да, что-то вроде этого:)

— Чтобы попасть в Шамбалу, надо открыть совсем другую дверь, и эта дверь вот здесь, — он указал на живот.

Вот уж не ожидала, что он укажет именно на живот!:) На голову, на грудь, на сердце — это было бы понятно, но на живот?..

— Для меня очень важно вот что — ты рассказываешь то, что где-то читал или слышал, или же это твой собственный опыт?

— Пока что у меня нет такого опыта, пока что нет… но я доверяю своему учителю. Он сказал, что если моя практика будет упорной, в этом месте, — он опять указал на живот, — начнут появляться особые ощущения, которые я не смогу перепутать ни с чем другим, и это будет свидетельствовать о том, что эта чакра открывается, и именно она и является первой дверью в Шамбалу.

— Ты говоришь «пока что нет». Уверен ли ты, что когда-нибудь это произойдет?

— Я, конечно, не могу быть уверен, ведь это зависит от силы моей любви, от благосклонности богов, но в последнее время у меня начало появляться ощущение странного разламывания в животе в районе пупка, как будто что-то пытается вырваться наружу… или как будто некий источник хочет вскрыться, проломить себе дверь сквозь толщу земли. Это ощущение непривычное, но приятное, и я точно знаю, что это не болезнь, потому что когда есть эти ощущения, моя страсть к богам становится особенно яркой.

— Так значит, здесь, в Кулу, нет никакого входа в Шамбалу?

— Нет, конечно.

— Значит Рерих был лжецом?

— Лжецом? Да нет… думаю, он был мечтателем. А может быть он говорил о том, что нашел здесь Шамбалу, в переносном смысле? А может для того, чтобы разжечь в людях те ничтожные искорки стремления к богу, которые никак не станут пламенем? Может быть он сознательно пошел на эту ложь, чтобы разбудить людей от спячки? Я не знаю этого, конечно, но он не был похож на человека, которому нужно внимание или деньги. Он был похож на искренне ищущего.

Вспышка фотоаппарата ослепила нас обоих, и я вспомнила, что нахожусь в музее. Над нами нависла группа туристов с благодушно-безразличными лицами, они разглядывали меня и моего собеседника так, как будто мы тоже лишь экспонаты. Смотритель в мгновение ока стал совсем другим человеком — обычным индусом с придурковатым взглядом, говорящим на ломаном английском.

— Мэм, здесь много красивых мест в горах. Очень советую Вам завтра сходить на перевал Чандракхани. Мой сын может быть Вашим гидом, он не возьмет много денег.

Я опешила от такой перемены, и легкая обида накрыла нас облаком. Ничего не понимая, я поддержала начатый им разговор.

— Ну хорошо… я и сама собиралась походить здесь по горам… но может не завтра, а то у меня…

Смотритель перебил меня.

— Мэм, я советую Вам пойти завтра на перевал.

Сквозь нарочитую бессмысленность выражения его лица промелькнуло что-то такое, что мгновенно сделало меня собранной, тихой, серьезной.

— Хорошо. Я хочу пойти завтра утром.

— Значит завтра утром Радж будет ждать Вас около отеля. Вы в каком остановились?

— Наггар Кастл.

— О, это дорогой отель, — с уважением покачал головой. — Значит, завтра, в семь утра.

— А когда я смогу еще увидеться с тобой? Ты здесь каждый день?

— На все воля богов, мэм, — и подхватив свой веничек, он продолжил выметать мусор и мазать носы слоникам и человеческим фигуркам.

 

Глава 15

Перевал встретил нас теплым пронизывающим ветром, несущимися вразброд облаками и ярким горным солнцем, зажигавшим полукруг далеких, и то же время близких снежных вершин. После не слишком сложного пятичасового подъема цель сегодняшнего путешествия была достигнута. Бросив рюкзак, я пошла прогуляться по пологому и неширокому гребню. Радж развалился на травке и мгновенно задремал. Запас времени на обратный путь был большой, поэтому я не спеша двигалась влево, огибая острые скальные выступы. Хотелось повнимательнее рассмотреть ущелье с той стороны перевала. Вот-вот оно должно открыться полностью с соседнего пригорка… нет, вот еще со следующего… еще… Есть! Очередной взлет закончился резким обрывом — идти больше было некуда. Ущелье оказалось узким, обрывистым, залитым солнечным светом, и замыкалось вдали почти отвесной горой. При взгляде вдаль отсюда, с самой верхней точки, создавалось ощущение полета, парения над ущельем, и я завидовала сильным птицам, которые могли то парить в воздушных потоках, почти не шевеля крыльями, то на всей скорости пикировать вниз, мгновенно превращаясь в точку. Мне так хотелось хотя бы еще на шаг приблизиться к этой красоте… я сделала шаг к пропасти, другой, третий… и вдруг обнаружила, что вниз идет хорошо набитая тропинка — так круто, что увидеть ее можно было, только приблизившись вплотную.

— Радж!

Он не слышал, ветер сносил звуки в сторону.

— Раааадж!!!

Никакой реакции. Где он? Наверное, так и валяется за камнем, спрятавшись от солнца и ветра. Пришлось вернуться к точке перевала.

— Радж, я видела тропу, которая с перевала идет вправо вниз. Там есть проход? Что в том ущелье?

— Да, там есть тропа, но мы туда не сможем пойти, так как не останется времени, чтобы засветло вернуться.

— А что там?

— В самом низу ущелья есть деревня, Малана, но иностранцев туда не пускают, это священные места, и лучше туда не ходить.

— Странно… Что, прямо вообще не пускают? Что там, пограничники что ли стоят?

— Нет, пограничников конечно нет, но туда нам лучше не ходить, да и времени уже мало. Пройти по деревне можно, но только по главной тропе, которая проходит по самой середине деревни. Даже шаг в сторону от тропы очень серьезно карается — в лучшем случае тебя заставят заплатить очень большой штраф — долларов 100 (Сколько??!!).

— А что дальше?

— Дальше тропа уходит вправо, и еще часа два-три идет по ущелью вдоль реки, пока не выходит к дороге.

— А там можно поймать такси?

— Трудно сказать наверняка… скорее всего да, но все равно нам не хватит времени.

— А мне кажется, что хватит. Смотри, два часа вниз, три часа до дороги, ну час еще туда-сюда, итого мы еще засветло сможем поймать такси и вернуться в Наггар. Мне хочется посмотреть на эту деревню, и кроме того я не люблю как утюг ходить туда и обратно по одной и той же дороге. Пошли, Радж. Я тебе доплачу за этот дополнительный кусок пути… еще двести рупий, ок?

Радж колебался, хотя двести рупий уже почти перетянули чашу весов на мою сторону. Наконец он решился.

— Только пообещай, что в Малане ты будешь идти ТОЛЬКО по тропе, не будешь сходить с нее, не будешь ни с кем заговаривать, ведь если что — спросят не только с тебя, но и мне достанется. Даже если кто-то, будь то ребенок или взрослый, позовет тебя, ни в коем случае не сходи с тропы.

— А зачем же они будут меня звать, если сами знают, что мне нельзя никуда отклоняться? Зачем же меня провоцировать, это ведь самый настоящий обман?

— …Ну вот так…

— Ладно, Радж. Пошли.

Путь вниз оказался красивым, но непростым. Тропа очень круто уходила вниз, так что порой казалось, что за очередным уступом она просто пропадает, но каждый раз, подходя к самому краю, я обнаруживала ее, уходящую дальше в немыслимом зигзаге. По обеим сторонам вздымались скалы, вокруг тропы рос кустарник, среди которого густыми облаками кучковались заросли великолепной конопли. Конопля облепила долину Кулу вообще полностью снизу доверху, сделав из нее своеобразный рай для любителей покурить травку, но здесь кусты ее были особенно пышны. (Может, Рерихи потому и остановились именно в Кулу?:))

Почти полчаса мы шли круто вниз, когда вдруг справа я увидела в стене сплошных скал едва приметную тропку. Ни за что в жизни не смогла бы ее распознать, если бы Андрей в свое время не научил меня видеть горные тропинки в скалах — это невозможно объяснить. Например, Андрей показывает на склон и говорит — смотри, там тропа. Стоишь, приглядываешься, минуту, другую — нет, ничего не видно — склон как склон, совершенно однообразное нагромождение камней, травы и кустов. Отводишь взгляд, проморгаешься, и снова. И раз так на десятый вдруг обнаруживаешь — да, точно, там есть тропа! Но видишь ее даже как бы не глазами, вернее не тогда, когда смотришь прямо в упор. Чтобы заметить такую тропу, надо смотреть на нее словно украдкой, бросая взгляды бокового зрения на местность, и тогда вдруг проявляется чуть более светлая извилистая полоска на склоне. Смотришь туда в упор — нет, ничего нет. Снова сканируешь боковым зрением — точно, есть полоса. И ходить по таким тропам можно точно так же — обнаруживая ее повороты боковым зрением.

— Радж, смотри, там тропа, куда она ведет?

Я спросила просто так, чтобы постоять минутку и отдышаться, но вопрос произвел на Раджа неожиданный эффект. Показалось, что он даже испугался.

— Пойдем, Майя, у нас мало времени.

— Ну и что тебя так напугало?

— Ничего, просто не хотелось бы идти в темноте по горам, и я…

— Нет, Радж, ты меня не проведешь. Ну-ка давай рассказывай, я тебе плачу деньги не за то, чтобы ты просто меня гнал тут как козу, и раз уж ты мой гид, вот давай и работай гидом, рассказывай о том, что мне интересно.

— Так я и рассказываю…

— Вот и рассказывай, только не ври мне, Радж, я плачу деньги не за вранье, и вообще это не по дружески.

Продавливание в сторону «дружбы» помогло, — индусы довольно чувствительны к словам «друг», «нечестно» и т. д. Насколько они непунктуальны и бесцеремонны, настолько же совестливы. Как-то на пути из Дели в Кашмир в наш автобус в очередной раз на остановке заскочили продавцы всякой всячины, и я захотела купить связку бананов. Индийские бананы совершенно не похожи на те, что продаются у нас — они маленькие, сантиметров по пятнадцать в длину, и вкус у них терпкий и приторный. Ну и конечно они очень дешевые. Продавец назвал мне цену в двадцать рупий за связку весом в килограмм. На наши деньги это около пятнадцати рублей, так что я, не раздумывая, потянулась за деньгами, но что-то мне не понравилось в глазах продавца, и я решила у соседа-индуса спросить — сколько стоит такая связка бананов. «Восемь-десять рупий, мэм». Узнав, что с меня продавец просит двадцать, он неожиданно принялся его… стыдить! Именно стыдить, а не ругать, как это можно было бы предположить. И продавцу — взрослому мужчине — стало стыдно, он прямо таки съежился, виновато улыбался, умоляюще смотрел на меня, извинялся перед всеми (!) пассажирами автобуса, взял десять рупий, сказал пять раз спасибо и так и ушел пристыженный. Вот и сейчас указание на недружественность поведения Раджа сработало, и он принялся заглаживать вину.

— Эта тропа ведет к пещере, удивительно, что ты ее заметила… эта пещера необычная, и к ней лучше не ходить.

— Что, тоже возьмут штраф??

— Нет, ее никто не охраняет и войти туда может любой, кто захочет… но никто не хочет.

— Змеи? Пауки? Опасный обрыв? Что там?

— Как тебе сказать, Майя… это трудно объяснить… только не подумай, что я тебя обманываю, я не обманываю…

Знаком я успокоила Раджа, чтобы он перестал дергаться.

— Эта пещера называется «пещера украденных жизней».

— Интересное название! Это опасно?

— Не то, чтобы опасно, нет, это безопасно, но у каждого это по-разному, и чаще всего это трагедия… я туда боюсь ходить, но там был мой старший брат, он рассказал обо всем, что с ним случилось, или не обо всем…, сейчас уже не узнать. После этого он не смог больше жить, как раньше, он стал несчастным, очень несчастным, уехал из этих мест, и много лет мы уже ничего о нем не знаем. Эта пещера делает людей несчастными, и наша семья тоже пострадала. Она украла моего брата.

Было довольно жарко, и мне не хотелось прямо сейчас выслушивать истории о разбитых семьях, это мало трогало. Для индусов семья значит еще больше, чем для европейцев, намного больше, но называть жизнь человека потерянной только из-за того, что он навсегда покинул своих родственников — это уж чересчур. Но ведь что-то там происходит, если люди вот так все бросают и уходят? Мне бросать нечего, я и так уже все бросила (всплыла и растворилась боровообразная физиономия главного редактора — слишком уж она не вязалась с этими красотами).

— Ну ладно, Радж, довольно мистики. Мне нужно знать одно — если я туда пойду (при этих словах смуглое лицо Раджа слегка побледнело), то мне не угрожает никакая опасность? Я имею в виду реальную опасность, нормальную, без мистики. Чертей и богов я не боюсь, у нас в России с этим дефицит, так что я буду только рада, если повстречаю что-нибудь подобное.

— Нет, ничего такого опасного там нет. Только будь осторожна, здесь можно сорваться и здорово пораниться об острые камни.

— Это меня волнует меньше всего, я неплохо умею карабкаться. Ладно, я ненадолго — просто схожу туда, посмотрю. И не смотри так обреченно, я не очень-то верю в духов и в привидения.

Тропинка оказалась не слишком отвесной, подниматься по ней было несложно, а вот спускаться, как обычно, будет сложнее… ну да ладно, опыт есть. Пока карабкалась, вспомнила, как с Андреем ездила в Коктебель, там сразу за холмом с могилой Волошина есть небольшая скала, тропа подходит к ней и дальше идет прямо вертикально вверх. Забравшись метров на 10 вверх, мы занялись сексом, стоя на небольшом выступе, где едва мог встать один человек. Остроты ощущениям придавало то, что прямо под нами метрах в трехстах расстилалась пропасть долины. Прижимаясь спиной к скале, уцепившись руками за выступы справа и слева и обхватив Андрея ногами, я повисла на нем, отдаваясь ощущениям, разливающимся вверх и вширь по телу с каждым его движением, и впитывала в себя неохватность расстилающегося во все стороны пространства…

Поднявшись метров на двадцать вверх, я обнаружила скальную полочку, уходящую вверх и вправо, которая еще через двадцать метров вывела прямо к пещере. Вход густо зарос кустарником и марихуаной, и был к тому же так расположен, что заметить его можно было, лишь подойдя вплотную. Внутри было гулко, сухо, совсем не страшно и довольно уютно. Здесь можно прекрасно отдохнуть в тени, почитать книжку. Неглубокая — всего метра три, а вот как раз место, где можно посидеть. Наверное, тут сидел и брат Раджа и другие… и ничего особенного. Впечатлительные эти индусы, ей богу. Над противоположной стеной ущелья парили птицы, небо было ярко-голубым, сидеть было удобно и мало-помалу наползла легкая дрема. Сказывалась усталость от проделанного пути. Подремлю минуту-другую и пойду…

Но подремать не получилось, и, поерзав туда-сюда попой и так и не найдя удобной позы для сна, я решила на этом завершить посещение достопримечательности. С некоторым сожалением констатировав отсутствие привидений, таинственных происшествий и вообще чего бы то ни было, я стала аккуратно спускаться вниз. Еще на скальной полке я заметила, что Раджа нигде не видно — наверное, опять завалился за какой-нибудь камень и отсыпается. Спускаться было нетрудно, поскольку в отличие от крымских скал, где почти каждый камень «живой», здешние горы довольно прочные, и если уж ухватилась за выступ, то можно было уверенно за него держаться. Словно опровергая мою самоуверенность, у самой тропы из под ноги внезапно выскочил камень, я потеряла равновесие и грохнулась вниз, пролетев, к счастью, не более полуметра, но при этом очень больно ударилась бедром, и, преодолевая выступившие слезы, несколько минут сидела в траве, пока боль не утихла.

Раджа на тропе не было. Уйти без меня он конечно не мог, стало быть… ага, понятно, мальчик воспользовался предоставленным одиночеством и где-нибудь за камушком справляет свои надобности.

В этот момент я увидела, что сверху по тропе кто-то спускается, причем очень быстро. Буквально за несколько минут он преодолел расстояние, на которое мне потребовалось бы полчаса, просто не верилось глазам, что можно по такой неудобной тропе передвигаться с такой скоростью. Когда человек приблизился, я увидела, что это так называемый «садху», и ко всему прочему он был еще и босой! По таким острым камням голыми ногами! Садху — это такие бродячие монахи, все их имущество — ярко оранжевое одеяние да бидон, в котором они носят еду. И посох. В Дели я видела таких, но там они производили впечатление обычных показушников, которые беззастенчиво клянчат деньги с туристов или фотографируются с ними — тоже за деньги, разумеется. Этот садху был явно не таким. Невысокий, движения собранные, точные, весь облик словно дышит стремлением. Когда он приблизился, я решила отойти чуть в сторонку, но зацепилась за камень и чуть было не загремела на ровном месте. Садху взглянул на меня, и взгляд меня поразил. Ну сколько мог длиться этот взгляд — ну полсекунды, секунду, не больше, ну две секунды максимум, он был направлен словно внутрь, а не наружу, глубокий, плотный. Лица, тела, вещи мы оцениваем по тому, как они выглядят, но настоящий, живой взгляд можно оценить лишь по тому, что он вызывает в тебе самом. Взгляд садху словно колокольным звоном раздался в моем сердце, теплая волна прокатилась по телу и вызвала острый прилив симпатии и нежности. Это было тем более странно и даже несообразно, что выглядел он отнюдь не как симпатичный мальчик, и откуда эта внезапная нежность к запыленному, старому, высохшему страннику? Это, конечно, не эротическая нежность, но с чем ее сравнить… снежная, вихрящаяся, как легкая, стремительная пурга на катке, где я катаюсь маленькая, лед отражает свет фонарей и все кружится то ли во мне, то ли вокруг меня.

Завороженная внезапно нахлынувшими переживаниями, я в упор уставилась на садху, застряв на тропе как пробка между двумя большими валунами и преградив ему дорогу. Может, садху говорит по-английски? Вероятность, хоть и ничтожная, но есть — я слышала, что в Варанаси встречаются садху, у которых есть высшее образование, и они прекрасно владеют английским.

— Ты понимаешь по-английски?

Садху ничего не ответил, просто смотрел на меня. И все-таки по едва уловимому взмаху его ресниц мне показалось, что он понимает.

— Я не туристка, то есть я не просто туристка, я не буду задавать дурацких вопросов, меня интересует только … (вот блин, а как сказать-то…) истина, понимаешь? Я хочу правды, хочу настоящего, хочу того, что вижу в твоих глазах.

Снова едва заметный взмах ресниц. Черт его поймет… у человека с такой собранной и непоколебимой мимикой, как у него, такое движение наверное что-то означает… удивление? Ну что бы ему такое сказать… ведь он сейчас уйдет, а я хочу с ним поговорить, ну что, сказать ему, что я русская — обычно индусы открывают глаза и рты и радостно орут — «аа… Россия!!», но это же маразм. Я чувствовала с одной стороны совершеннейшую тупость, незнание — что сказать, чтобы он не ушел, а с другой стороны в то же самое время переживала необычайную ясность — словно какой-то другой стороной сознания.

— Ты можешь рассказать что-нибудь о своей практике, о своей религии?

Он продолжал молча смотреть мне прямо в глаза, но уже не закрытым наглухо взглядом, а так, словно что-то рассматривал или пытался рассмотреть. В этот момент я поняла, что мои надежды неоправданны. Это просто бродячий монах, он не только английского, он и хинди-то наверное не знает, владея лишь каким-нибудь своим забытым богом диалектом…

— Следуй своим желаниям! — раздался хорошо поставленный, твердый и доброжелательный голос. Все-таки он говорит по-английски!

Как странно услышать от бродячего монаха такой совет! Я ждала скорее обратного — предложения об аскетическом образе жизни. Он словно прочитал мои мысли:

— Да, я садху, но не потому, что запрещаю себе быть обычным человеком, не потому, что препятствую своим желаниям, а как раз именно потому, что позволяю им проявляться, и они привели меня туда, где я сейчас, и поведут дальше. Нет вообще ничего, кроме желаний, что могло бы куда-то вести.

— Но если следовать ВСЕМ желаниям, разве ты не превратишься просто в придаток своих капризов?

— А что ты называешь капризом? Желание, которое тебя приучили видеть ничего не значащим? Желания — как живые существа. Если их долго и планомерно подавлять, то они умирают, и вместе с ними умирает все остальное в человеке, и остается лишь больное тело, больные эмоции, больной ум. Люди себе всё запрещают, запрещают, запрещают… направляют и заставляют других, что-то хотят от своих детей, желают им и себе конечно счастья, но кто из них получил это счастье? К счастью человека могут привести только его свободные желания. А когда они свободные, тогда они и радостные, тогда в них появляется особая свежесть, особая сила, желания из несбыточных фантазий превращаются в реальную силу, а человек становится истинным творцом, и он творит мир и внутри себя, и снаружи — опять таки в соответствии с тем, что он захочет делать.

Вот уж не ожидала услышать подобное от монаха! Меня поразил и смысл сказанного им, и экспрессия. В этом не было театральности, это была очищенная, ясная воля. Пока он говорил, я даже перестала держаться за ушибленное бедро. Если бы я увидела говорящего слона, то удивилась бы меньше. Разговор меня захватил.

— Но как же быть с тем, что многие люди испытывают желания, направленные на разрушение, на причинение боли, на удовлетворение алчности, как быть с ними, тоже позволять им проявляться?

— Разве у тебя есть желание причинять боль и разрушать?

— У меня-то нет…

— Так зачем ты спрашиваешь?

— Я спрашиваю о других…

— Я сейчас не разговариваю с другими — я сейчас разговариваю с тобой и следую своим желаниям именно сейчас, а если бы передо мной был кто-то другой, во мне бы возникло какое-то другое желание.

Возразить на это было нечего.

— Кроме того, если человек настолько болен, что испытывает желание убить, ограбить, причинить вред, — продолжил садху, — то это и означает, что в нем живет огромное количество других омрачений, которые все вместе и являются его естественными ограничителями. А мне… и, насколько я вижу, тебе тоже, — мне приятнее, когда вокруг меня радостные, ищущие и находящие свой путь люди, мне нравится им помогать, но лишь в том, что, на мой взгляд, может привести к подлинному освобождению.

— Я как раз так и хочу жить.

— Ты так думаешь, что хочешь, но я уверен, что это не так, иначе бы ты даже выглядела иначе, был бы другим твой взгляд, твои движения, твои слова — да всё. Ты хочешь свободы и просветления лишь «в принципе», но как ты проживаешь каждый свой миг? Я наверное не ошибусь, если скажу, что в лучшем случае лишь сотую долю своей жизни ты тратишь на поиск свободы, а все остальное время проходит в мелкой, но убийственной суете ничего не значащих мыслей, ничего не значащих действий — привычное заполнение времени впечатлениями, не приносящими ни радости, ни полноты, а лишь крепче и крепче привязывающими тебя к непрерывному круговороту внутренней серости и спазматических усилий по убеганию от нее. Глупо расстраиваться, что тебе не открывается истина, ведь большую часть своей жизни ты не ищешь ее. Здесь нет компромисса. Либо прямо сейчас, — он ткнул пальцем в землю перед собой, — ты делаешь то, что хочешь, либо прямо сейчас ты живешь механически, и этот миг ложится либо на одну чашу весов, либо на другую. Если ты это поймешь — не на словах, а практически, на деле начав бороться за каждый миг своей жизни…

Садху чуть отстранил меня и собрался было уже уходить, как вдруг замер на миг и обернулся.

— Есть одна притча, я расскажу тебе ее. В одной горной деревне жил мудрец, ему нравилось писать о том, что он открывал в своих путешествиях сознания, но некому было читать то, что он пишет. Чтобы заработать себе на пропитание, он ловил рыбу и продавал ее на рынке, заворачивая ее в листки из своей книги, и неизвестно — какова судьба тех листков, куда унесла их судьба, может какой-то отправится в мусорную кучу, какой-то изорвется и истлеет, а какой-то может быть попадет в чьи-то руки, и слова, написанные на нем, дойдут до ищущего сердца и оставят там свой след — кто знает? И поскольку таково было его желание, и поскольку оно было живым и свободным, то он продолжал это делать день за днем всю свою жизнь. Когда я сейчас разговариваю с тобой, я делаю то же самое — следую своему желанию независимо от того, что я могу подумать о твоей судьбе и о судьбе сказанных мной слов. Я ничего не жду — я делаю, что хочу и иду дальше.

— Ты сказал «желание было живым и свободным». А как отличить…

— Есть желания, испытывая и воплощая которые ты чувствуешь радость, интерес, предвкушение, ты ощущаешь таинственность того, что ждет тебя впереди. А есть желания, дающие облегчение.

Я ждала продолжения, но он, казалось, высказал все, что хотел.

— Мне было приятно с тобой встретиться, — сказала я, глядя ему в глаза. — Как много зависит от случайностей.

— Случайностей? Что ты понимаешь под этим словом?

— Ну… случайность и имею в виду:)

Садху снова высверлил меня своим взглядом, и создалось впечатление, что мой ответ был отнюдь не тем, который мог бы поддержать его интерес.

— Погоди, сейчас. Случайность — это когда между двумя явлениями нет связи, нет причинно-следственной связи, я это имею в виду. То, что я оказалась тут в это время — это случайность, потому что с таким же успехом я могла быть в другом месте.

— Но разве у тебя есть такое восприятие, как «нет связи» или «с таким же успехом»? Вот, например, сейчас я вижу горы и могу их описать — высокие, красивые. Я чувствую свои желания и тоже могу их описать, воспринимаю свои мысли, и так далее — все эти восприятия определенно есть и мне не составит труда описать их сколь угодно подробно. А что это за восприятия «нет связи» и «с таким же успехом»? Опиши их, если они у тебя есть.

Я молча переваривала сказанное. Такой подход был мне хорошо известен, но мне и в голову не приходило применять его вот к таким простым вещам.

Он продолжил:

— У тебя есть восприятие мысли: «нет связи», но самого восприятия «нет связи» у тебя скорее всего нет. Это огромная разница.

— Да, я действительно не вижу никакой «связи» и не вижу никакого «отсутствия связи», я могу лишь предположить, что она…

— «Она» — это кто? «Связь»? Как ты можешь говорить о том восприятии, которого у тебя нет? Это ложь, это самообман, на котором и строится ложное мышление. Если хочешь, говори о мысли о «связи», потому что слово «связь» есть, но о самой «связи» ты вообще ничего сказать не можешь — ничего! Ни что она есть, ни что ее нет, ни даже того, что ты не знаешь — есть «она» или «ее» нет.

— Но как же так, подожди…

Я хотела тщательно продумать свое возражение, чтобы не показаться снова глупой.

— Смотри, я ведь могу видеть, что сначала происходит одно, а за ним — другое, и так происходит постоянно в одних и тех же условиях. Я бросаю камень и раздается звук его удара о землю. Разве я не могу предположить, что между этими двумя явлениями есть связь?

— Можешь. Но это не значит, что теперь ты стала иметь такое восприятие, как «связь». И когда ты не видишь никакой закономерности в событиях, то это не значит, что ты видишь какую-то «нет связи», и стало быть мы ничего не можем сказать о нашей встрече — случайность это или не случайность. Есть огромная разница между этими двумя позициями. Позиция первая — составлять мнения, когда у тебя нет на это оснований — так появляется ложное мышление, и вторая позиция — не составлять мнений, если у тебя нет достаточных оснований для этого. Если ты пересмотришь все свои точки зрения и убеждения, то обнаружишь, что огромное их количество не основано вообще ни на чем, и ты поддерживаешь их просто по привычке, или из желания соответствовать мнениям других людей и так далее.

— Послушай, мне было бы интересно поговорить об этом побольше, ты ведь идешь вниз, может быть мы пойдем вместе и поговорим? Или даже вот что — я сейчас остановилась в Наггаре, как ты смотришь на то, если я приглашу тебя в гости?

— Нет, такого желания у меня не возникает.

— Жаль… почему же встречи так скоротечны…

— Я думаю, что это потому, что на данный момент ты ничего из себя не представляешь. (То есть!??) Ты не провела никакой работы над собой, ты не получила никакого опыта, и, возможно, именно поэтому у меня не возникает желания продолжать разговор. Будет ли у тебя следующий шанс встретиться со знающими людьми — неизвестно, но возникнет ли у них желание общения с тобой — зависит только от тебя, в зависимости от того, что ты сделаешь с услышанным… Езжай в Ришикеш.

Последние слова он сказал невнятно, почти скороговоркой.

— В Ришикеш? Почему? Зачем? Когда?

Но садху уже так стремительно рванул вниз по тропе, как будто и не останавливался вовсе. Догнать его было немыслимо — я тут же переломала бы все ноги, да и ушибленное бедро начало давать о себе знать, синяк уже проявился во всю свою сине-зеленую ширь. Но где же Радж?? Этот вопрос стал беспокоить уже не на шутку, я посмотрела вниз, вверх, неожиданно закружилась голова и… и я проснулась! Проснулась в пещере! Так все это время я спала… Ах ты черт… Чуть не ударившись головой о потолок, я выскочила наружу, пробежала по скальной полочке, и, взглянув на тропу, увидела Раджа, который собирался бросить очередной камушек вверх.

— Майя, я не попал в тебя случайно? Я стал бросать камни, поскольку тебя не было видно уже целых пять минут.

— Сколько??!! Пять минут?

— Да, пять минут или около того.

Спустившись к тропе, я вплотную подошла к Раджу.

— Радж, ты все время здесь стоял?

— Конечно, я следил за тобой, пока видел тебя.

— И здесь никто не проходил?

— Нет.

— И садху ты здесь не видел?

Радж встревожился.

— Садху? Нет, здесь никого не было… Майя, у тебя все в порядке? Ты выглядишь как-то странно. Что произошло?

Вот черт… Я села на камень, обхватила голову руками и задумалась. (Просто не могу поверить, как же так, неужели это был сон? Бывают ли ТАКИЕ реальные сны… это невозможно.)

— Майя, ответь мне, ты в порядке?

— Знаешь, Радж, а ведь теперь я понимаю, почему пещеру назвали «пещерой украденных жизней». Ты не помнишь, что именно рассказывал твой брат?

— Ничего определенного, почти бред, наверное у него в тот день что-то случилось нехорошее с головой, он говорил про какую-то девушку, которую он тут встретил, влюбился в нее, жил с ней, у них были дети, дом, он был счастлив, а потом все исчезло, но что все это значит, я так и не понял. До того дня он долго не мог найти себе жену, он так хотел семью, детей, может у него на этой почве что-то с головой и случилось…

— Кажется, я понимаю. Пещера украла у твоего брата жизнь, поскольку сначала она дала ему то, что он искал, но поскольку искал он то, из чего хотел сделать подпорку для своей жизни вместо того, чтобы искать саму жизнь в себе, то это оставило ему лишь воспоминания, но ничего не изменило в нем самом, и куда ж ему теперь деваться с этой дырой в жизни… а у меня пещера ничего не украла, поскольку то, что она мне дала, не может быть отнято, ведь это ни имущество, ни семья — это то, что и есть я, часть меня — мое понимание, мое стремление.

Радж выглядел испуганным.

— Майя, давай пойдем дальше, я не понимаю того, что ты говоришь, и мне кажется, нам не стоит здесь больше задерживаться, пойдем.

Почти умоляюще он потянул меня за рукав, и в самом деле пора было идти, делать здесь больше нечего. Я нагнулась, чтобы взять рюкзак, и чуть не вскрикнула от глухой боли. Я ощупала свое бедро — на нем красовался большой сочный синяк.

Еще через час непрерывного спуска по крутому склону я начала сомневаться в том, что это была хорошая идея — пройти двойной трек за один день. Спуск только кажется делом более простым, чем подъем. При подъеме устают мышцы, но нога становится на тропу мягко, ты видишь, куда наступаешь, и вероятности травмы почти нет. А от этого чертова спуска у меня гудели ступни, колени, ноги дрожали от характерной для этой нагрузки усталости, когда с размаху приземляешься на кочку или камень. Времени на отдых не было, — надо было успеть засветло добраться до трассы.

Неожиданно я увидела вдалеке несколько домов, настолько органично вплетавшихся в горы по цвету и фактуре, что их можно было вообще не заметить.

— Малана!

Волнительный холодок пробежал по спине. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что кусты марихуаны здесь стали особенно пышными, и вскоре показались жители деревни, — мужчины, срезавшие эти кусты маленькими серпами. Не улыбаясь и вообще не проявляя никаких эмоций, они приветствовали Раджа, а на меня даже не взглянули.

— Смотри-ка, по всей Индии на меня непрерывно пялятся мужчины, а тут даже никто и взгляда не бросит. Я им не нравлюсь, что ли, или тут какие-то особые взаимоотношения мужчин и женщин?

— Отношения особые, это точно… Здесь можно жениться и выходить замуж столько раз, сколько захочешь, если у тебя есть всего лишь двадцать рупий, которые ты каждый раз жертвуешь богам. Хоть на одну ночь можешь жениться. Разводиться тоже можно сколько угодно раз. Бесплатно.

— ! А как же мораль?

— Здесь своя мораль, здесь все по-другому, чем где бы то ни было. А вообще это деревня проклята, говорят, что она принадлежит демонам.

— И что это значит?

— Что лучше отсюда держаться подальше.

— А что может произойти?

— Здесь может произойти все, что угодно. В прошлом году была гроза, и в одном доме умерли все, кто там был. Почему они умерли — неизвестно, там были и дети, и взрослые, всего 7 человек. Их тела сбросили со скалы, и с тех пор в том доме чуть ли не каждую ночь слышались разные звуки. Тогда дом сожгли, но стало только хуже, — звуки стали слышаться из кустов, из-за углов, так что как стемнеет, тут вообще никого не увидишь на улице. И если бы только это! Тут столько всего происходит…

— Может, они просто слишком много курят марихуаны?

— Скорее наоборот — потому они столько ее и курят… а вообще я даже думать не хочу, почему тут вся эта чертовщина происходит, я здесь очень редко бываю, и всегда пробегаю мимо как можно скорее.

Мы вошли в деревню. Вдоль разбитой тропы, по которой сочится ручей, стоят деревянные двухэтажные дома с балконами без перил, на которых, свесив ноги, сидят женщины с суровыми лицами и тяжелыми взглядами. Все они заняты одним делом — производством гашиша, который потом расходится по всей Индии и за ее пределами. Интенсивное перетирание кустов марихуаны между ладоней приводит к тому, что через некоторое время на коже рук остается толстый масляный слой конопляной массы. Эту массу снимают с ладоней и делают из нее пластинки для продажи. Местные дети всех возрастов заняты тем же самым, — некоторые стоят прямо около дороги и перетирают своими маленькими ладошками свисающие над тропой ветки марихуаны, а некоторые выбегают навстречу, предлагая на выбор разные сорта гашиша, убеждая меня в том, что здесь я могу это купить по самой низкой цене. Я попросила Раджа отогнать от меня сопливых наркоторговцев и указала на небольшой храм вдалеке деревни.

— Это храм?

— Да, но туда нельзя ходить, и даже фотографировать его нельзя. Я еще забыл сказать, чтобы ты не трогала никакие камни. Местные жители верят в то, что в некоторых камнях живут духи, которым они поклоняются, и если ты дотронешься до такого камня, у тебя будут неприятности, — придется платить, и может быть даже немало, — зависит от настроения обитателей Маланы.

— Ну а посмотреть на такой камень я могу?

— Если бы я знал, я бы показал, но я не знаю.

Захотелось пить, и мы как раз проходили мимо магазина — полутемного окна в раздолбанном деревянном сарае, в котором сверкали сникерсы и кока-кола. От тропы до магазина было всего два шага, и я уже почти сделала их, как Радж спас меня, крепко схватив за плечо.

— Даже туда нельзя! Я же тебе говорил — с тропы не сходи. Давай деньги.

Я сунула ему бумажки, он передал их местному жителю, стоявшему неподалеку, тот сунул их в кривое окно, из которого смуглая грязная рука протянула бутылку воды.

Вскоре мы подошли к концу деревни, а я кроме марихуаны и мрачных людей так ничего и не увидела. Вот тебе и загадочная Малана…

 

Глава 16

…Ветер сбивает с ног. Дальше идти невозможно. Нет ни сил, ни времени. Уже шесть часов мы движемся по гладкому, натечному льду, за который зубья кошек цепляют едва-едва. Каждый шаг — это акцентированный удар кошкой в лед. Такая ходьба изнуряет, ноги дрожат от напряжения, усталость шепчет на ухо «не надо уж так стараться, ты выбьешься из сил», страх диктует: «любой неверный шаг — и смерть, вбивай кошки сильнее». Зацепило, держит? Ок, переношу вес тела на эту ногу, следующий шаг. После нескольких часов работы на леднике с провешиванием веревок и вкручиванием ледобуров мы все мокрые насквозь, ведь солнце топит лед, вода ровной пленкой покрывает весь ледник, и когда ты без сил лежишь на льду, страхуя впереди идущего, то пропитываешься водой, и сначала это даже приятно в такую жару, а сейчас под ураганным ветром вся одежда превратилась в ледяной панцирь, мы движемся из последних сил. Позавчера мимо нас вниз чуть не бегом пробежала группа из 7 человек — у трех из них не было лиц — отморозили. Не знаю, как они будут жить дальше, если выживут. Почему я не объявила забастовку и не потребовала возвращения? Ведь было ясно, что наверху ураган, побоялась презрительной усмешки Олега? Теперь поздно думать, теперь надо выживать. Андрей как танк прет вперед — все надеется найти хоть какой-то камень, хоть какую-то трещину, в которую можно вжаться, забиться, спастись от этого убийственного ветра, вынимающего самую душу. Очередная цель оказалась ложной — трещина, которую он приметил, оказалась очень узкой, да еще и открытой — пробуя найти в ней укромное местечко, куда мы могли бы завалиться, закрыться от урагана, он чуть не провалился в нее с концами, вот тогда совсем было бы весело… Кажется, даже он близок к отчаянию, хоть и тщательно скрывает это — паника в горах — верная смерть. Делать нечего — надо ставить палатку прямо тут, больше идти некуда, солнце уже садится, и если мы до темноты не заляжем в палатку — это смерть, тут уж не до комфорта. Олег так измучен, что, кажется, вообще не понимает, что делает — просто его руки и ноги делают привычную работу без него самого. Акклиматизация на разных высотах протекает у каждого по-своему, и, кажется, у него сейчас как раз острый приступ горной болезни. Решено — встаем прямо тут — прямо посреди огромного ледяного поля, крутизной градусов в 30. Падение по такому склону — все равно что свободный полет. Может оно и лучше? Отдохну… С ужасом отгоняю эти мысли, но как же хочется закрыть глаза и забыться… Надо втянуться в конвейер — у ребят все движения отработаны, я повторяю за ними. Вкручиваем ледобуры — эти для самостраховки. Лучше два. В пуховых варежках ничего не выходит, где мои перчатки — не знаю, придется голыми руками… отмерзают, ничего, засуну в пуховку, подышу, отогрею. Ледобур на две трети вошел в лед. Хватит. Нет, мало. Да хватит… так хочется поскорее все сделать… Нет, все-таки нельзя поддаваться, закручивать надо на совесть. Готово — по самую шляпку. Залепляю сверху снегом, чтобы с утра солнце не раскалило ледобур, растопив вокруг него лед. Еще по одному ледобуру на каждого — эти для подвешивания рюкзаков. Наконец-то сбрасываю рюкзак… эх… репшнур слишком длинный, рюкзак теперь болтается в метре ниже меня, как его доставать… ладно, потом… сейчас нужно вырубать ступеньки во льду. Рублю. Мало, надо глубже. Пот заливает глаза, а тело покрыто ледяной коркой. Как я вообще могу что-то делать? Страх смерти? По-моему, его уже нет, мне уже все равно, но громкие команды Андрея я выполняю. Олег тоже работает молча, ожесточенно. Помогает вырубить ступеньку. Теперь можно стоять, полувыпрямившись, глядя в эту взмывающую вверх бесконечность повсюду вокруг. Ветер пронизывает все — пуховку, ветровку сверху, пуховый жилет под пуховкой, полартек под пуховым жилетом — это кажется невозможным, но для этого чудовищного ветра попросту нет препятствий. На него даже можно лечь и полежать, что я и делаю — потрясающее ощущение — я лежу на ветру! Если бы не самостраховка, меня бы просто сдуло с горы, когда я сняла рюкзак. Теперь распаковка рюкзака — будем ставить палатку. Отстегиваю клапан — сверху примус, достаю, передаю в руки Олегу — «принял?» — «принял», отпускаю руки, вытаскиваю тент — «принял?» — «принял». Каждая вещь передается из рук в руки, любая ошибка — и все унесет к чертям, а это — смерть. Еще чуть-чуть, и солнце сядет.

Каждый раз, когда возникает желание все бросить и послать к черту, возникает понимание, что я не дома, что я не занимаюсь чем-то таким, что можно отложить или поручить другому, нет никакой возможности уйти от ответственности за свои действия, так что раз за разом возникающее отчаяние придется преодолевать. Олег пытается уже в пятый или в шестой раз растянуть палатку на каркасе, может сейчас… нет, снова ветер выворачивает все наизнанку. Андрей делает то же самое с другого конца, также безуспешно. Уже час мы пытаемся поставить палатку, копошась на полувертикальной ледовой стене. Солнце окончательно село, а у нас еще ничего не готово… без солнца мгновенно накрыл жуткий холод, ведь мы ко всему прочему еще и мокрые насквозь! Принимаем решение — палатку не ставить, это невозможно, ее парусность такова, что нас сейчас, кажется, всех троих сорвет с наших страховок. Как только не рвется палатка? Удивительно. Закрепляем углы палатки ледобурами и просто бросаем ее на лед — залезем внутрь как в большой чехол. Закручиваем еще несколько ледобуров перед входом в палатку, цепляем к ним самостраховку — теперь можно сползти внутрь и повиснуть на своей обвязке. Обвязка удушает, надо бы под ноги подвесить рюкзаки, чтобы упираться в них ногами, но на это нет сил. У Андрея и Олега они, оказывается, еще есть! А я уже ничего не могу — зависла в полубреду, ребята что-то непрерывно делают, но мне уже все равно. Нащупываю под ногами опору — ага, рюкзак таки подвешен под ноги, можно в него упереться и уже не так удушает обвязка. Все равно сдохнем. Развести примус невозможно, а как же пить? Обезвоживание — верная смерть. Мы не сможем прожить эту ночь без воды — мы сдохнем от жажды, я хочу пить, я ничего больше не хочу — только пить, иначе я встану и прыгну вниз, я больше не могу… вода… сколько воды, целое озеро, я нагибаюсь, плескаюсь — какое счастье — сколько воды! Это бред, бред… я вздрагиваю, очнувшись от забытья, ребята что-то делают, кажется, кто-то вылез наружу, набрал снега в трещине и притащил внутрь, уже полная темень, все на ощупь, батарейки в фонариках на таком морозе садятся моментально, светить можно только фонариком, который работает от встроенной динамо-машины в виде ручного эспандера. Греем снег в чашках на своих животах, постепенно набирается вода глоток за глотком. Прошел еще час… или два?… удалось немного утолить жажду. Затягиваем вход в палатку, но отверстие все равно огромное — диаметром сантиметров 20–30 — в это отверстие проходят веревки, на которых каждый из нас висит. Ветер с неистовой силой врывается внутрь, стягиваем веревки карабином, нет… отверстие все равно слишком велико, и в него заносит снег — мельчайшие крупинки снега, но как их много… продержаться до рассвета… Через два часа вся палатка внутри забита снегом — полностью! Лежим, укутанные сугробом. Ближайшие слои снега подтаивают от тепла тела и превращаются в лед. Ледяной гроб… Расталкиваем сугроб в стороны, он уплотняется, а снег снова наносит и наносит, и в конце концов мы замурованы — не сдвинуться никуда, даже почти не пошевелиться — хорошо лишь, что стало тепло — снег защитил от мороза. Времени нет — есть только непрерывный бред, он вечен, как вечны эти горы, я не знаю — где реальность, я не знаю — где я.

Утро… это первое утро или второе? И утро ли это? По времени уже утро, но почти все так же темно — ураган не ослабевает, и даже усиливается. Я не понимаю, как и когда Андрей и Олег смогли выбраться из палатки, разбить ледяные стены, высвободить рюкзаки и достать замерзшие в камень колбасу и сыр, но так или иначе во рту теперь есть еда и я ее медленно рассасываю, вкуса нет, ничего нет, внимание сосредоточено на том, чтобы не уронить очередную кружку снега, которую я снова растапливаю своим теплом. Точно, утро уже было, сейчас уже день, или вечер? Теперь надо дожить до следующего утра — у нас есть шанс… Печенье — у меня во рту печенье, и я его грызу — как в этой темноте и сугробе им удалось достать из рюкзака под ногами печенье? Что за вкус… черт с ним, не до вкуса, но до чего отвратительно… что такое? Боже мой, это же бензин! Они пытались достать бутылку с бензином и развести примус, и бензин пролился на печенье, мы это съели? Да, они тоже слишком поздно это поняли — как тошнит… меня сейчас вырвет… давайте заедим чем-нибудь… как важно суметь развести примус — тогда будет вода, тогда мои губы перестанут походить на распухший башмак, а кашель перестанет разрывать горло… внезапно резкий приступ боли в сердце, еще, еще — это еще что такое? Может — от отравления бензином? Сейчас вечер или ночь? Утро? Второе утро. Ничего не меняется, все по-прежнему. Я больше не хочу жить, я хочу умереть. Дайте мне умереть. Тело высохло, воды нет даже на слезы. Как хорошо внизу! Как я была там счастлива! Сколько угодно воды, зеленая трава, хлеб, картошка, кефир, яичница… секс… я ведь когда-то занималась сексом, неужели больше никогда не буду!.. никогда больше никто меня не обнимет, не поваляемся в теплой постели, не испытаю страсти и нежности… надо все бросать и идти вниз! Мы еще сможем, если все бросим и прямо сейчас начнем спускаться. Хоть какие, но дойдем — без рук, без ног, без лиц, но останемся живы, еще можно попробовать! Я встаю, вылезаю из палатки, иду вниз — как легко идется, я смогу дойти. А… это бред, бред… всплески ясного сознания все реже, все короче, сейчас я почти все время провожу в бреду, но он прекрасен, меня касаются удивительно тонкие переживания — звенящей радости, блаженства, счастья, восхищения жизнью. Сколько мы тут? Три дня? Три дня!!.. скоро наступит третье утро, и если ничего не изменится, мы умрем. Нет эмоций, нет мыслей — хрустальное блаженство говорит звонким бесстрастным голосом — сегодня ты умрешь, скоро ты освободишься от всех страданий.

Утро… солнечное, ясное, ветра нет, мы вылезаем, хватаем ртом солнце, ставим примус, куриный бульон… это счастье, это сам бог — куриный бульон. Я трое суток не писала, теперь тело снова оживает, нет сил отойти в сторону, я писаю прямо тут с наслаждением, которого не передать. Мы собираем рюкзаки, мы полны сил, надо спускаться, мы чуть живы, теперь только вниз, к тем зеленым лугам и хрустальным речушкам, лежать, загорать, пялиться в небо, есть, пить. Я хочу супа из крапивы, хочу вареные яйца, хочу ароматную жареную картошку… Олег идет вниз первым в связке, я посередине, последний — Андрей. Как восхитительно светит солнце. Крик. Кто кричит? Где Олег??!! Стремительно удаляющаяся вниз точка — легкий шорох по льду — и снова тишина… Вот так — ррраз, и за секунду гора слизнула человека… я не понимаю, как это можно… мы столько пережили, и… как же так… подойдя ближе к завешенному рюкзаку Олега, видим дырку во льду — все ясно, он поторопился, не докрутил ледобур, верхний кусок льда откололся тонкой линзой, а под ним — лед рыхлый, пузыристый, не удержал наполовину вкрученный ледобур. Бывает ли в горах сложная смерть? Простая ошибка, простая смерть, его больше нет, я не могу это понять. Как сквозь сон вынимаем все его вещи из рюкзака, берем с собой только то, что нам пригодится на обратном пути, остальное сбрасываем вниз. Нет слов, нет мыслей, но руки делают свою работу — нам надо суметь выжить, надо спуститься, пройти зону трещин, впереди еще много борьбы, а у нас теперь нет права на ошибку — если один провалится в трещину, другой в одиночку его уже не вытащит. Что там мелькнуло? Тетрадь? Дневник Олега! Я возьму его с собой. Андрей торопит, мы спускаемся.

 

Глава 17

Когда солнце только-только показывается из-за вершин, то те горы, которые противостоят ему на западе, освещаются резко, ярко, а те, которые стоят к солнцу в пол оборота, погружаются во влажное, расплывчатое марево, словно купаются в нем. Смотрится это очень красиво, но фотографии делать совершенно бесполезно — получаются просто мутные фотки… так что красота гор, купающихся в утренней дымке, останется только в моей памяти.

Сегодня я проснулась с удивительным чувством, будто снова уловила какую-то искорку… иногда, когда я просыпаюсь, от сна остается какое-то странное ощущение… и если не дергаться, не вскакивать, не двигаться и позволить ему проявиться отчетливее… отдаться этой полусонной дремоте… это ощущение не связано, как кажется, ни с сюжетом сна, ни с чем-то из нашей жизни вообще… оно странное, приходящее из самой глубины сна… оно переживается несколько тревожно, может даже пугающе… оно слишком непохоже на все, с чем мне приходилось сталкиваться в реальности бодрствования или в реальности сна… оно словно исходит из самой глубины «меня»… это весть моей индивидуальности самой себе сквозь всю пелену человеческого… грозное, или, точнее, предгрозовое ощущение… оно накапливается, вернее — опыт переживания этого ощущения накапливается и оказывает свое мягкое влияние на всю мою жизнь независимо от желания или нежелания. Как описать это влияние? Почему оно пугающее и привлекательное одновременно? Пугающее потому, что несет в себе угрозу для всего, что не гармонирует с ним, что вне его — чем сильнее это ощущение, тем более плоской тенью выглядит моя обычная личностная жизнь. Оно привлекательное потому, что куда-то туда лежит моя дорога, потому что проникновение к прямому переживанию своей индивидуальности делает меня более цельной и более наполненной пустотой, которая наполняет все без остатка, которая изливается куда-то вне меня, бесконечно далеко… Мы одинокие странники в мирах разделенности, поэтому таким безумием кажется внешнему сознанию дня любое появление памяти о том, что я переживаю ночью во снах…

Я залезла на крышу, заставленную цветочными горшками. Постепенно у меня стало угасать негативное отношение к раннему утру и будням, выработанное десятилетиями хождения в детский сад, школу, институт, на работу… Стало нравиться вставать рано утром — как в бесконечно далеком детстве, когда не надо было никуда «ходить». На кой черт самые нежные года жизни человека эксплуатируются так беспощадно? Зачем это все? Всегда найдутся мазохисты, которые твердят «спасибо маме, что заставляла меня, неразумного, ходить туда-то — теперь я вон где сижу…» А по мне так это издевательство и умерщвление всего живого, и что толку в том, что сейчас ты где-то сидишь, если ты превратился в бревно, если твоя жизнь не прекрасна? Когда мне было года два, я испытывала целый ворох светлых, щекочущих своей новизной переживаний независимо от того — валялась ли я в постели, сидела ли в песочнице, носилась ли по полянке. А когда начались «трудовые будни» — сад, музыкальная школа, обычная школа, бассейн… все ушло, отступило, распрощалось, уступив место вечному утреннему мучению от новых обязанностей, которым не видно ни конца, ни края. И что осталось во мне от всех этих бесчисленных уроков, учебников, лекций? Вот на этот мутный комок случайной информации меня заставили променять всю свою жизнь… Когда мне в пять лет захотелось выучить математику — самой захотелось, просто так — я взяла учебник, и эта математика прямо-таки вливалась в меня, потому что мне САМОЙ ХОТЕЛОСЬ, мне НРАВИЛОСЬ, у меня не было графиков, не было зачетов и уроков. А когда та же математика началась в школе… меня стошнило и вырвало, и я с трудом получала даже тройки. Вот разница между «хорошим образованием», то есть изнасилованием под благовидным предлогом, порождающим толпы самодовольных полудурков, и естественным, спонтанным интересом, который органично вплетается в восприятия красоты, новизны, предвкушения и радости новых открытий. И даже сам мотив этого узаконенного изнасилования глуп до невозможности, мол тем самым детей готовят ко взрослой жизни… к смерти их готовят, а не к жизни. Хороший профессионал, уверенно занимающий свое место под солнцем, появится лишь тогда, когда человек получает удовольствие, вкладывает душу, проявляет свою индивидуальность, так что если у меня когда-то будет ребенок — черта с два я отдам его в школу. Будет делать только то, что ему будет интересно, и я буду помогать ему в его интересах — именно помогать, а не насаждать.

Кстати, тут ведь тоже есть Интернет… пойду посмотрю — может Наташка написала!

В Наггаре есть два-три Интернет-салона, цены вполне божеские для горного, удаленного от цивилизации селения — полтора доллара в час, так что можно посидеть, посмотреть — что творится в мире и в почтовом ящике. С Наташкой я познакомилась в автобусе. Она поехала с приятелями дальше — в Манали. А приметила я ее, еще когда пролезала к своему месту — такая пупса, симпатичная, с живыми глазками. Я думала, что она израильтянка, и вдруг услышала русскую речь. Она сидела в ряду прямо передо мной наискосок через проход, и я частенько ловила на себе ее взгляды. Попутчицы ее были совершенно тошнотворными девицами — одна пафосная, другая стерва, и я заметила, что лицо Наташки становится глупее, когда она с ними заговаривала. Плюнув на приличия, я довольно холодно отшила стервозную девушку, обратившуюся ко мне с каким-то вопросом, и заарканила к себе свою пупсу, после чего и узнала, что ее зовут Наташка, что я ей сразу очень понравилась, что ее попутчицы — это случайные знакомые, с которыми она летела в Индию в самолете и приклеилась к ним, поскольку сама не знала — что тут к чему. Мы сразу нашли общий язык, мне было с ней хорошо, приятно было прикасаться к ее рукам, плечам, обнимать ее, смотреть в глазки, и ей это тоже нравилось. Проболтали несколько часов. Как и я, она искала «то, не знаю чего» — то, что наполнило бы жизнь смыслом, содержанием, радостью, поиском, предвкушением. Как и я, она не захотела плесневеть дома и на работе, все бросила и понеслась в Индию в надежде хоть тут что-то или кого-то найти, или по меньшей мере просто попробовать разобраться в себе самой в стороне от обыденной суеты. Мы обменялись мэйлами и договорились, что обязательно встретимся в Москве. Наверняка она мне что-нибудь уже написала из Манали!.. Точно! Письмо от Наташки…

«Привет, Майя! Это настоящее чудо, что мы с тобой встретились! Я не стала оставаться в Манали — тут совершенно нечего делать, и прямо сейчас одна уезжаю в Дарамсалу, говорят, там совершенно замечательные места — много тибетских монахов, красивые горы… помнишь, ты рассказывала мне про Лобсанга — может я его там встречу?:) Я тебе оттуда напишу, расскажу, как там. Я в тебя влюбилась с первого взгляда…

Майка, успехов тебе в твоих поисках, напиши — что у тебя получается с негативными эмоциями, а я напишу тебе из Дарамсалы. Обнимаю, тискаю, целую:) Твоя Наташка»

М-да, тут еще несколько писем, в том числе от родителей… Могу себе представить, что они мне пишут. Грузится… Ну точно!

«Майя, мы не ожидали, что ты вот так с нами поступишь. Наверное, ты считаешь себя достаточно взрослой для того, чтобы самой принимать такие важные решения, но то, что ты делаешь, ясно показывает, что ты еще ребенок, жестокий ребенок, который вопреки всем нашим мольбам и заботам бросил все и очертя голову бросился в это ужасное болото — Индию. Что тебя туда влечет? Майя, мы убеждены, что ты попала в секту. Почему ты не хочешь сказать об этом открыто? Ведь все к этому шло. Тебя всегда влекло куда-то не туда, — то к рокерам, то к йогам, то к этим ужасным тантристам… И каждый раз ты так вдохновлялась своими новыми знакомыми, что каждый раз становилось просто жутко — что на сей раз? Только благодаря нам ты смогла получить хорошее образование и найти такую престижную работу. И что? Ты вытерла о нас ноги и сбежала в Индию. Да знаешь ли ты, что было с матерью, когда она позвонила тебе, а ей ответила эта шлюха Яна? Как ты смела сдать бабушкину квартиру? И кому! Может ты и продать ее хочешь? Не удивительно… Твои дружки-сектанты еще и не того от тебя потребуют!

Ты говоришь, что мы не хотим тебя понимать, ты всегда так говорила… И никогда не хотела слушать, не хотела понимать. Где бы ты сейчас была, если бы не мы? В подворотне? В подвале? В тюрьме? Кто знает… До сих пор тебе удавалось пройти по краешку пропасти и не сгинуть в очередной яме, но сейчас ты похоже попала в настоящую беду и не оставляешь нам никакой возможности помочь тебе. Если бы ты хотя бы рассказала правду! Это уже было бы шагом навстречу взаимопониманию.

Майя, маме очень плохо, ты знаешь, как у нее плохо со здоровьем. Если ты не вернешься, в любой момент может произойти что-то страшное. Со здоровьем не шутят. Если в тебе осталось еще хоть что-то человеческое, возвращайся. Я сумею договориться по поводу работы, в крайнем случае у меня есть запасной вариант — есть вакансия в английском посольстве. Майя, мы ведь тебя любим больше жизни и сделаем все, чтобы ты была счастлива. Доченька, возвращайся пока не поздно, не доводи дело до беды. Любящие тебя мама и папа».

Скользкие цепкие лапы вылезли из мрачного подземелья. До сих пор им удавалось ловко манипулировать мною самыми разными способами — сначала с помощью агрессии и приказов, а если это не срабатывало, в ход шло продавливание на жалость, чувство вины. Не помню ни одной вечеринки, не отравленной чувством вины перед родителями, особенно перед мамой, за все — за то, что не позвонила, за то, что задержалась, за то, что пахну взрослой жизнью, а не детским мылом.

Я была так счастлива, когда умерла бабушка, — теперь я могла жить одна, хотя и тут пришлось побороться за это право, несмотря на, что мне было уже 22… И вот опять эти лапы хотят меня поймать, любой ценой заставить жить так, чтобы им было спокойно. Какая это к дьяволу любовь, если они думают только о том, чтобы ИМ было спокойно? И почему я должна душить себя собственными руками ради спокойствия хоть самого господа бога? Вот этого я никогда не понимала. У меня есть свои представления о жизни, у меня есть свои желания, влечения, а у моих родителей смысл жизни, кажется, заключается в том, чтобы изуродовать меня так, чтобы сделать свою жизнь удобной. И попробуй только скажи, что тебе плевать на их удобство и спокойствие. Тут же на тебя обрушится шквал «праведной» ненависти — мы тебя растили, мы тебя кормили и всякое тому подобное — знакомая всем мертвечина, которой всех хлещут по морде при любом удобном случае, когда нечего сказать по существу.

Здесь, в Индии, нищие уродуют своих детей очень изощренными методами — в младенчестве ноги или руки ломают, помещают в специальные колодки, так что потом конечности вырастают причудливо уродливыми, разной длины и формы; или пальцы сращивают, или отрубают что-нибудь, или вообще из человека делают нечто наподобие коровы на четырех ногах, — такого нигде больше не увидишь… Но разве не то же самое делают с психикой своих детей все родители с так называемого цивилизованного Запада? Разве не надевают нам те же самые колодки с самого раннего детства на все желания, мысли, на все наши творческие порывы, исследования, стремления? Разве мир состоит не из моральных уродов, вся жизнь которых состоит из комплексов, страхов, подавленных желаний и негативных эмоций? И все это скрыто за пуленепробиваемой маской приличия и тотальной лжи. За этой маской прячутся не невинные дети, как об этом советует думать психология, — это щит чудовища, которое за свои изнасилованные желания и стремления теперь перегрызет глотку любому, если в один прекрасный день господь бог возьмет выходной и отменит мораль и уголовную ответственность.

Не хочу сейчас думать о родителях, не знаю, как поступить. Кришнамурти писал о том, что у подлинно ищущего нет привязанностей, нет ни семьи, ни дома, ни родины. Шри Рамана послал своих родителей, когда те приехали его «спасать». Рамакришна писал, что если ты не позаботился о своей семье, прежде чем стал монахом, то у тебя нет сердца. Дон Хуан послал свою жену с детьми далеко и навсегда… но не всю же жизнь прятаться за авторитетами! Пора бы и самой принимать решения, которые идут вразрез со всеми опорами, на которых возлегает этот истекающий гноем гибрид — общество.

Ну и письмо от Макса… Наверное, уже не откроется, письмо открывается уже около минуты. Но нет — повезло:)

«Я забираю магнитофон, радиотелефон и половину компактов. Предупреди Яну, что я ей позвоню и заберу эти вещи. Макс»

И это все, что он смог мне написать после двух лет совместной жизни… Неужели больше нечего сказать? Раньше мне казалось, что у нас есть общие интересы, общие стремления, но разве мог такое написать человек, хоть сколько-нибудь близкий мне? Его реакцию на мой уход я оправдала тем, что это была ситуация не из легких, я и сама всегда неадекватно реагировала, когда бросали меня, — мне тоже хотелось сделать больно в ответ, хотя в остальных ситуациях мстительность мне была не свойственна… Поэтому несмотря на оскорбления, у меня все равно оставался светлый образ Макса, который рассыпался в пыль после вот этого коротенького письмеца. Эти строчки вынесли на поверхность моих фантазий и мифических представлений неприглядную реальность — два года я общалась сама с собой, дорисовав в этом человеке то, с чем мне хотелось общаться, в то время как сам он являлся пустышкой, скрывающейся за довольной физиономией смазливого мальчика…

Все, на сегодня достаточно. Связь окончательно умерла, и я бесцельно, в полузабытьи пялилась в мертвый монитор. Прошлое наступало на пятки, будущее виднелось только на пять метров вперед и проваливалось в непроглядный туман… А в настоящем определенных желаний по поводу того, что делать дальше, пока не возникало. Был полдень, и надо было себя чем-то занять. Мне определенно хотелось остаться в Наггаре еще на какое-то время, после чего последовать совету садху и уехать в Ришикеш.

Ну и как поступить, если прямо сейчас у меня есть несколько противоречащих друг другу желаний? Как следовать им, если «я» хочу пойти поваляться под деревом, опять таки «я» хочу поехать в Манали и все та же «я» хочу пойти в комнату поспать? Я подумала, что садху дал мне так мало информации и не захотел дать возможность встретиться с ним еще раз, и почти сразу же испытала недовольство и даже негативное отношение к нему. О! Негативные эмоции! Наконец-то мне удалось заметить их прямо в момент возникновения и при этом вспомнить о пресловутой практике. Даже сердце застучало быстрее, — вот прямо сейчас можно попробовать их устранить… Но как? Я думала о садху и понимала, что вместо симпатии, которая наполняет меня устремленностью, я чувствую себя замороженной негативным отношением. Я уже не могу адекватно рассматривать его действия и слова, теперь все воспринимается через призму этого мерзлого отчуждения. Я вижу все это, прямо таки вижу эту призму, этот механизм, но сделать-то ничего с ним не могу. Как же так? Так вот как значит обстоят дела на самом деле! Я-то думаю, что у меня всегда есть выбор — что испытывать, а что — нет, а получается, что этого выбора нет?! Прямо сейчас негативное отношение схватило меня за горло и не отпускает несмотря на то, что очередная и все та же «Я» НЕ ХОЧУ его испытывать. Это ведь самое настоящее насилие! Надо «мной»! (А был ли вообще этот садху?…)

Пыхтя, я поднималась по длинной и крутой каменной лесенке, стиснув зубы от напряжения и отчаяния от открывшегося положения вещей. Сейчас я ясно видела — негативные эмоции — это не «я», это чертовы паразиты, присосавшиеся ко мне, но их не сбросишь одним элегантным движением, тут необходимо нечто посерьезнее, чем желание их не испытывать, которое возникает вперемежку с желанием поспать и прогуляться по Манали. Я почувствовала себя диким мустангом, вознамерившимся выбросить из седла наглого ковбоя.

Роя копытами землю, закусив удила и всхрапывая от переполнявшего меня энтузиазма, я дошла до комнаты, села на кровать и твердо решила никуда не идти, — мне не хотелось выпадать из этого отчаяния в привычную легкость жизни. Просидев пару минут, я поймала себя на том, что очень хочу куда-нибудь все-таки пойти, и вскоре обнаружила, что уже начала думать о том, что нет никакого смысла сидеть в комнате и высиживать отчаянное состояние, как курица. Это «я» думаю, или это «они» думают так, будто бы это «я» думаю? Мои мысли шли дальше, я за ними наблюдала, и еще кто-то наблюдал за наблюдающим «я»… да… вот что значит встать поперек течения — все начинает бурлить и ходить ходуном. Ладно, прорвемся… Итак — какой смысл сидеть в комнате? Ведь именно в круговороте всевозможных ситуаций возникают негативные эмоции, а это значит, что я опять и опять буду пытаться их устранять. Лобсанг говорил Дэни, что это очень сложная задача, что сначала вообще ничего не получается, но мне нравится делать это, мне нравится пробовать, нравится даже испытывать отчаяние от того, что ничего не получается, — я все равно переживаю это как движение вперед. Теперь я могу противопоставить себя негативным эмоциям, и в самом этом противостоянии есть уже что-то новое, чего не было раньше, в этом уже есть доля свободы от отождествления с ними. Именно так я это переживаю — прямо в тот момент, когда возникло возмущение и отчаяние от невозможности прекратить испытывать отчуждение и недовольство, я почувствовала себя сильной и собранной, я увидела врага в лицо и пусть я проиграла эту битву, но теперь я знаю, что такое быть собранной и решительной, теперь я знаю, что мне есть против кого бороться и самое главное — за что бороться. Я еще раз сравнила два восприятия садху — вчерашнее и сегодняшнее. Вчера каждая мысль о нем звонкой стрелой попадала точно в цель, — гудящую восторгом радость, а сегодня — дамской шпилькой, неаккуратно впиндюренной в капризную голову, — в недовольство, в стервозность…

Хочу в Манали! Понятия не имею, что я там буду делать… Ощущаю дискомфорт от того, что не привыкла так поступать, а привыкла всегда отдавать себе отчет в том, зачем я куда-то иду, а уж тем более еду. Бросаю все необходимое в рюкзак, появляется тревожность… Прекращаю сборы, пробую устранить тревожность, черта с два, ни хрена не получается, она только усиливается, этого еще не хватало… Всплеск отчуждения к Дэни — что это за практика такая, когда страдания только усиливаются? — Чувство вины за возникшее отчуждение. КАК убить этих тварей, мать их??? — Сильное недовольство тем, что нахожусь в таком омраченном состоянии — КАК??? — Жалость к себе из-за того, что ничего не могу с этим сделать. Все новые и новые монстры появляются, словно из рога изобилия. Падаю на кровать и плачу от отчаяния. Разбита, нет разгромлена, почти что уничтожена сворой негативных эмоций, и не могу, хочу, но НЕ МОГУ ничего с ними сделать, и уже даже живительного отчаяния не возникает, — каждая мысль о текущем состоянии брызжет слезами. Так… прекращаю делать страдающее лицо… прекращаю сучить ногами и руками… останавливаю истерику. Терпеть не могу истеричек! Беру блокнот, записываю все, что произошло, немного торможу перед тем, как записать «ни хрена не получилось», но все-таки записываю это, и в тот же момент состояние меняется без каких-либо усилий с моей стороны, — хочется смеяться, и опять на глазах слезы, но уже не от отчаяния, а от радости. Кажется, я схожу с ума. А все-таки есть разница — просто просрать ситуацию, и просрать и зафиксировать это в своем дневнике, мол было то-то, пробовала сделать то-то и то-то, получилось вот то-то, вернее — ничего не получилось. Маленькое, но открытие, и умом никак не пойму — почему так получается, но в общем-то и наплевать, главное — сам факт того, что так получается: письменная фиксация того, что со мной произошло, делает даже из поражения маленькую победу. Круто! Хочется с кем-нибудь поделиться своим открытием. Смахиваю слезы и вываливаюсь на улицу ловить рикшу в Манали.

 

Глава 18

Через густые заросли марихуаны мне улыбался огромный синеликий Шива с неизменной коброй, обвитой вокруг его мускулистой шеи. Его глаза, по идее, должны изображать просветленное состояние, но на деле он чаще всего похож на обкуренного вдрызг хиппи. За головой Шивы — небольшой храм, обросший двухметровыми кустами конопли, в которых сидел садху и смачно курил кальян.

Он поднял на меня красные остекленевшие глаза, заулыбался и, с шумом выдыхая дым, поздоровался хриплым голосом.

— Добро пожаловать в обитель лорда Шивы:) — улыбка не сходила с его смуглого лица. — Хочешь покурить вместе со мной? Хочешь поговорить с Шивой вместе со мной?

— Я не курю.

— ??? Здесь курят все.

— Разве это не карается законом?

— Вообще-то это конечно запрещено… формально запрещено, но реально этот закон не работает. Ну а в храме Шивы можно курить официально:)

— ?

— Ты не знаешь, что курение марихуаны — один из ритуалов шиваитов? …Ну вот, теперь знаешь, хоть какой-то от меня прок:) Здесь можно курить, сколько захочешь, у меня много друзей со всего мира, и все они приходят покурить со мной. Лорду Шиве это нравится.

— Откуда ты знаешь это?

— Это же очевидно:)

— Ты садху?

— Когда-то я был садху, но теперь я живу здесь, присматриваю за этим храмом — подметаю пол, вытираю пыль, подношу благовония моему лорду Шиве:)

Он непрерывно улыбался, но впечатление от него складывалось достаточно неприятное, — как будто я разговаривала не с человеком, а с кактусом, которому хорошо там, где его посадили, и ничего больше ему не надо. На все последующие вопросы о его практике он отвечал ничего не значащими фразами типа «Шива всеведущ, а потому всемогущ», и я поспешила распрощаться с ним и с его храмом, который больше был похож на разноцветный чилаут наркомана, чем на место для практики.

Да, это наверное очень удобно — прятаться за всякими Шивами, узаконивая тем самым свои пристрастия и корыстные соображения. Помню, как-то в Москве я решила сходить на эзотерическую тусовку шиваитов, — меня интересовало все, что связано с так называемым духовным поиском, и я залезала во все дыры, движимая желанием найти хоть какой-то родник в этой каменной московской пустыне. Бредя по проселочной дороге, ведущей к перевалу, я вспомнила эту историю…

…Это было собрание шиваитского «духовного общества» в одной известной московской школе гипноза. Был день открытия, и кто-то был совсем новичком, а некоторые уже знали друг друга. С самого начала действа меня поразило то, что всех попросили представиться и рассказать о своей работе. Я уклончиво ответила, что пока что нахожусь в поиске, не желая сразу создавать напряженность, заявив, что не понимаю, какое отношение имеет моя работа к предполагаемой духовной практике. Костя, главный в этом обществе, начал что-то рассказывать девушке о духовном учителе из Индии. Он выглядел уверенно и уравновешенно. Впрочем, избежать конфронтации, конечно, не удалось, поскольку вскоре я услышала фразу, после которой все и началось:

— …есть некоторые признаки, по которым можно понять, что Виджай — просветленный.

— А можно поинтересоваться, что это за признаки? — влезла я в разговор.

Костя повернулся ко мне, на его лице выразилось недоумение и замешательство.

— Он никогда никого к себе не зазывает.

— Неужели это является достаточным основанием для того, чтобы предположить, что он просветленный?

— Да, является, потому что те, кто зовут, те точно мошенники.

— Да, я тоже так думаю по поводу тех, кто зазывает к себе народ. Но значит ли это, что тот, кто не зазывает, тот просветленный?

(голос народа агрессивно): «девушка, если Вас интересует, просветленный ли он, идите к нему и сами на него смотрите, что Вы от Кости хотите?»

— Я согласна с тем, что я не могу никак понять, что за человек Виджай, опираясь только на слова Кости. Мне интересно другое — почему Костя считает его просветленным.

— Виджай всегда делает то, что говорит. Если он говорит, что придет к шести, он приходит именно к шести, — Костя снова нащупал уверенный вид.

— То есть ты считаешь, что пунктуальность — это признак просветленности? А пунктуальный бизнесмен — он тоже просветленный?

— Ну нет конечно. Но если бы Виджай был не пунктуален, то это бы точно означало, что он не просветленный.

— Допустим, но значит ли это, что он просветленный? Это все признаки — он никого никуда не зовет и всегда приходит вовремя, или есть еще другие?

— Нет, не все, конечно. Я вижу в нем свет.

— О! Странно, что ты начал не с этого… А это что за свет? Где ты его видишь? Как? Ты его видишь глазами?

— У меня больше развиты кинестетически-сенсорные каналы…

— Это мне непонятно. Ты его видишь глазами или чем?

— … Ну да, глазами.

— А ты можешь описать, что именно ты видишь?

(агрессивные вопли народа): «ну началось… это допрос какой-то… зачем Вам это нужно?», «почему Вы задаете все эти вопросы? зачем Вы сюда пришли?», «есть интуиция, с помощью которой можно понять, что за человек перед тобой».

— А что такое интуиция? — Этим вопросом я окончательно разворошила осиное гнездо. Всплеск эмоций со всех сторон — «интуиция??? Вы не знаете, что это такое???? Это когда ты смотришь и знаешь!»

— Но что конкретно вы называете интуицией? Как вы это чувствуете, где, как отличаете от других мыслей, расскажите подробнее.

— Энергетические потоки в моих чакрах всегда говорят мне о том, что за человек передо мной, — Костя снова взял разговор в свои руки, успокоительно улыбаясь остальным.

— Что ты называешь энергетическими потоками и что ты называешь чакрами?

— Чакра в переводе с санскрита обозначает колесо.

— Отлично, и как ты воспринимаешь чакры?

(Народ с трудом сдерживается, время от времени выкрикивая): «Вы забираете все внимание на себя, Вы не даете другим говорить, у нас тут много других вопросов», «Дайте и другим высказаться».

— Так вам не интересна эта тема? Вас не интересует поиск истины?

— Очень интересна эта тема, но давайте ее перенесем на потом, нам сейчас нужно послушать и других.

— Если у вас есть какое-то восприятие, вы можете дать ему название, можете описать это восприятие. Вот, скажем, я испытываю нежность — я могу десять страниц исписать, описывая — как я это переживаю, что этому сопутствует, как это чувство проявляется и так далее. Вы согласны со мной? Но вы не можете сейчас описать, что конкретно вы называете интуицией.

— Ну это же всем понятно и очевидно, зачем это описывать?

— А мне непонятно. Я думаю, что каждый имеет ввиду что-то свое, вот мне и интересно, что вы имеете ввиду.

— А моя интуиция мне сейчас говорит, что Вы не просто так сюда пришли, Вы чего-то хотите, но скрываете от нас свои настоящие намерения. Может, Вы психолог и нас исследуете. Я чувствую, что не все так, как Вы говорите. Это, наверное, Ваша профессия — проводить такие опросы.

— Считаешь ли ты себя стремящимся к свободе, к истине?

— Разумеется.

— Так почему тебе тогда не нравятся мои вопросы? Ведь я пытаюсь выяснить истину в данный момент.

— А вот я Вас проверю, насколько Вы духовно реализованы! Вот такой вопрос — что такое «дхарана»? — Костя принял грозный вид.

— Понятия не имею. Что ты называешь этим словом?

— В переводе с санскрита оно обозначает «концентрация». Вот что это такое?

— Понятия не имею. А ты что этим называешь?

— Да Вы ничего не знаете! Вам надо учиться и учиться, у Вас нет никакого опыта, как можно Вам что-то объяснить?

— Я не прошу объяснений, я прошу описаний.

(народ агрессивно): «зачем Вы сюда пришли? Если у Вас какая-то корыстная цель, тогда платите деньги нам за то, что сидите тут с нами».

— Костя, я вот смотрю на тебя, ты 15 лет занимался йогой, а испытываешь сейчас ко мне такую ненависть…

(Крики народа): «И что из этого?», «Она нас вампирит», «Ты сама вся погрязла в ненависти», «Да Вы посмотрите, как Вы сидите, у Вас проблем выше головы, Вы напряжены, беспокойны, Вам наплевать на других…», «У Вас злой умысел, Вы делаете тут всем больно, Вы несете ответственность за эту боль…», «Зачем Вам это нужно? Почему Вы от нас требуете ответов? Зачем Вы сюда пришли?»

Наконец, Костя подвел итог:

— С Вами очень трудно общаться… я не хочу сказать, что Вы злой и нехороший человек…

— Но ты так думаешь, да?

— Нужно знать правила приличия, этикет, нужно быть мягкими друг к другу.

— Простите, но я не на кухню пришла чай пить, я пришла общаться с людьми, которые считают, что они ищут истину…

Таким образом, беседа продолжалась около часа — чем больше я пыталась удерживать их на обсуждении какой-то одной темы, чего-то предметного, тем больше они становились подозрительными и начинали обвинять меня в том, что я чего-то требую от них, что я давлю на них. Они все объединились против меня, злого и хитрого человека. Они все подозревали во мне кого-то ужасного, но кого — они не знали, и от этого становились еще более нервозными.

Далее произошло еще одно любопытное событие. Вся тусовка переместилась в другой зал. Во главе теперь оказался один очень известный московский маленький и худенький гипнотизер (условно Г.). Он всячески пытался делать вид, что он простецкий парень, но от этого становился только более важным и напыщенным. Его крошечные вороватые глазки тоже пытались делать вид, что могут спокойно смотреть на кого угодно, но от этого они не становились менее похожими на две зияющие дырочки, только прикидывающиеся человеческими глазами. Все очень мило беседовали, смеялись. Началась церемония чаепития по каким-то особым правилам. Ее проводил Г. Я от участия отказалась, потому что мне не нравятся никакие церемонии.

Г. барской интонацией объявил, что данная церемония посвящается великому учителю Шиве, творцу всего сущего. У меня сразу возникло желание задать ему вопрос по поводу «Шивы», но тут же возникло и беспокойство. Черт возьми, он же гипнотизер, авторитет, мало ли чего он может со мной такого сделать, о чем я даже не подозреваю. Это все-таки важная шишка, вон и школа у него своя, значит не на пустом месте он таким почетом пользуется. Да и народу уже около тридцати человек… но я терпеть не могу вот так оставаться со своим страхом за пазухой, это как груз, который потом еще долго носишь и никак не можешь выбросить, поэтому через пару минут я стиснула мокрые от волнения ладони и задала-таки ему несколько вопросов, на которые он яростно не хотел отвечать, хотя и продолжал улыбаться. Я настаивала, и когда он пытался делать вид, что не понимает, что я обращаюсь именно к нему, масляно улыбаясь своей соседке с блаженным лицом, всячески отворачиваясь от меня, я окликала его по имени и требовала, чтобы он ответил на мои вопросы. В конце концов он сообщил, что вопросы можно будет задавать только после третьей чашки, когда мы войдем в пространство чая.

Когда мы вошли в пространство чая, Г. попросил всех представиться и коротко сказать, кто чем занимается. Очень многие говорили о том, что их интересует только освобождение. Костя, представившийся скромно — «йог», также сказал, что его мучает то, что его родина раздроблена, что вокруг хаос, и что он хочет создать такое общество, в котором все воссоединятся и всё будет хорошо. Несколько человек сказали, что вся их жизнь — это поклонение Шиве. Сам Г. сказал, что только недавно понял, что он шиваит, что наконец-то нашел себя…

— А что или кого вы называете «Шивой»? — я решила все-таки разобраться с этим.

Г. тут же испытал недовольство, но постарался это не показать. Всю последующую беседу он не смотрел мне в глаза, когда я задавала вопросы, отворачивался и упорно продолжал пытаться делать вид, что не понимает, что я задаю вопросы именно ему. Он явно испытывал сильное недовольство, раздражение, но улыбался и делал вид, что совершенно спокоен.

— Шива — это великий йог.

— То есть вы поклоняетесь исторической личности?

— Нет, такой исторической личности не было.

— Так кому вы поклоняетесь?

— Богу, назовите его как угодно — можно Брахмой назвать.

— Так а что это такое?

— Есть такой образ…

— Так вы поклоняетесь образу?

— Нет.

— Может быть, вы как-то видите его?

— Нет, не вижу.

— Так а что такое «Шива»?

— НЕ СМЕЙТЕ ГОВОРИТЬ «ЧТО», когда говорите про Шиву! Идите читайте книги. Если у Вас нет никаких знаний, то почему Вы не сидите тихо в углу и не слушаете?

— Потому что я не понимаю, о чем вы говорите. Вы поклоняетесь чему-то, что вы называете «Шивой». Вы мне можете объяснить, что это такое?

— Шива — это все, даже вот этот чай.

— Тогда почему вы не говорите Шива, Шива, Шива, а говорите — подай чашку чая?

— Это невозможно объяснить в словах! Вы просто хотите все понять умом! А умом Шиву не поймешь!

— Простите, кого или что умом не поймешь? Вы можете как-то это описать? Ну хотя бы как-то?

Пока он увиливал, я обратила внимание на двух ревностных служителей Шивы, которые чуть не подрались, отстаивая свое право на то, чтобы проводить пуджу, переругиваясь злобным шепотом. Это переполнило мою чашу, и я во всеуслышание заявила, что считаю его позицию лживой и трусливой, и что каждый из них тут преследует какую-то корыстную цель, и уж никак не занимается поиском истины… Что тут началось! Добропорядочные шиваиты оторвались от своей возни около только что сооруженного алтаря и, краснея от ненависти, начали обзывать меня вампиром, требовать, чтобы я замолчала, но выгонять почему-то не решались — черт его знает почему, страшно наверное было. Впрочем, мой интерес исчерпался, и я пошла на выход. Вслед неслось: «Хватит нас вампирить!», «Да ей невозможно ничего объяснить! Ей нужно только поспорить…», «ты злая, холодная, жестокая вампирка», «нам неприятно Ваше общество», «в ней нет никакой доброты и тепла», «Вы вообще зачем сюда пришли? Поиздеваться что ли над нами?» Уходя, я ощущала настоящую свободу от того, что не плыву в одном ковчеге с этими разлагающимися от ненависти «искателями истины»…

…Стряхнув гнилой запах этих воспоминаний, я обнаружила, что забралась наверх к еще одной местной достопримечательности — древнему храму Кали. До того, как я приехала в Индию, при каждой мысли об индуистском храме по всему телу проходила легкая волна экзальтации и предвкушения. В моем воображении эти храмы были не просто камнями, не просто архитектурными сооружениями, но в реальности они оказались именно такими.

О, это интересно кто? Кажется, это як — крупное пушистое приземистое животное, похожее на огромную плюшевую игрушку, которую хочется гладить и обнимать. Яки были увешаны узорными попонами и неподвижно стояли рядом со своими хозяевами, которые на все лады зазывали туристов фотографироваться. Я подошла к одному, глаза у него были похожи на две крупные и влажные миндалины. Я погладила мягкую и очень приятную на ощупь морду и почувствовала ладонью его горячее и мощное дыхание. Кто-то настойчиво потянул меня за рукав… Мальчишка!

— Тебе чего?

— Шафран, очень дешевый, — он протянул мне маленькую коробочку.

Мальчишка мне понравился, в нем не было той самодовольной наглости, которая делает всех торговцев в Индии похожими на родных братьев. Я отозвала его в сторону, чтобы расспросить о жизни, и он покорно поплелся за мной.

— Ты говоришь по-английски?

— Немного.

— Ты ходишь в школу?

— Нет.

— Ты вообще не учишься?

— Школа — нет.

Ага, похоже он совсем немного говорит по-английски.

— Сколько тебе лет?

— 12… Мэм, у меня самый дешевый шафран и очень хороший.

Глаза у него были как у девчонки, грустящей о принцах, а кожа была такой красивой и гладкой, что я еле удержалась, чтобы не потрогать его. Он ходил босиком, но ноги его еще не успели загрубеть и потрескаться, как у всех нищих. Одежда была грязной, но это не вызывало у меня никакой неприязни. Пухлые темные губы… белоснежные идеальные зубы… с ним было бы приятно поцеловаться… Якобы покровительственно, я приобняла его, словно ненароком прикасаясь к шее, спине.

— Ну ладно, сорванец, держи 50 рупий, просто так… я пошла в храм, это туда?

— Да, туда… Мэм, у меня самый дешевый шафран… — поросенок! Он как будто и не заметил, что я дала ему денег и продолжал свое нудное навязывание товара.

Махнув рукой, я пошла дальше, отгоняя других мальчишек, хозяев яков и просто попрошаек.

Согласно местным обычаям, я сняла обувь, и прохладная каменная тропа привела меня в самую гущу красок, звенящих браслетов, благовоний, оранжевых цветов, музыки, эмоций, влажных тел, глазастых индийских девчонок, иссушенных странствиями садху… Я подошла к храму и заглянула внутрь, — кукла, олицетворявшая богиню Кали, утопала в гирляндах цветов, благовонном тумане и разноцветных рупиях. Религиозные праздники в индуизме — это именно праздники, где люди смеются и танцуют… Страшно вспоминать, что из себя представляют праздники христианства, мне всегда хотелось держаться от этого мрака как можно дальше. Культивируемое страдание и воспеваемое чувство собственной ничтожности — это не для меня, впрочем и индуизм при ближайшем рассмотрении не вызвал у меня ничего, кроме легкой симпатии к своей внешней непринужденности. Проникать в эту религиозность мне не хотелось, — подавляющее большинство индуистов производили на меня впечатление инфантильных существ, которые искали не подлинную радость в своих многочисленных ритуалах, а опору для своей обыденности.

Какие симпатичные ножки! Маленькие и такие ухоженные… Взгляд скользнул выше и обнаружил аккуратную попку, обтянутую джинсой, и еще выше — бесстыдно торчащие через белую футболку сосочки… слегка вздернутый носик… своенравные вьющиеся стрелы золотистых волос… Меня словно магнитом притянуло к этому чертенку с изящными лапками.

— Привет:)

Карие озорные глаза, кажется, все поняли или они искали того же?

— Привет:) Я — Кристи.

— Меня зовут Майя.

— Правда, похоже на детский праздник?

— Ага, очень похоже!

— Хотя двадцать минут назад тут зарезали козу. Ты видела?

— Нет. Жертвоприношение?

— Да, это же храм Кали. Сегодня здесь была свадьба. Впервые видела, как убивают животное.

— И как?

— Странные ощущения. Я думаю, что если бы это было не здесь, не в Индии, это вызывало бы во мне отвращение, а здесь все воспринимаешь по-другому… Здесь смерть не вызывает ужаса. Однажды я увидела труп человека на дороге в Португалии, так потом несколько дней не могла в себя придти, у меня вся жизнь перевернулась, четыре дня только и мечтала о том, чтобы опять стать тем человеком, каким была до этого трупа. Было такое впечатление, что из меня все вынули и осталась пустота — ни радости, ни страха, ничего не осталось. И никуда от этой пустоты не спрячешься… А в Варанаси на моих глазах сожгли несколько трупов, и у меня это не вызвало ничего, ну тот есть абсолютно ничего. Вот и сейчас нет никакого отвращения к смерти, никакого страха, но появилось что-то такое… как бы это описать… Я вдруг поняла, что смерть неизбежна, понимаешь? В глазах умирающего животного я увидела тень смерти, тень этой мощи, которая не остановится ни перед чем. Мне показалось, что время остановилось… и мне захотелось вслушаться в этот момент… Я давно путешествую по Индии, и здесь все время происходит что-то такое, что никак не укладывается в привычные представления о жизни, и наверное поэтому я тут и брожу, — в эти моменты что-то останавливается в непрерывном потоке привычного мира, матрица дает сбой, и ты можешь заглянуть ЗА нее.

Она переступала с ножки на ножку, и мои глаза постоянно соскальзывали то на ее босые ступни, то на соски, которые теперь были совсем близко. По ее интонации я понимала, что она чувствует мои взгляды и ей нравилась начавшаяся игра. Наши тела как будто склеивались задорным эротизмом, каждое слово предназначалось не только для ушей, и разговор стал увлекательной игрой. Мы как будто взялись за руки и быстро кружились, глядя друг другу в глаза, и окружающий мир превратился в разноцветный вихрь, взмывающий к верхушкам сосен.

— Что же ты видишь за матрицей, как ты это переживаешь?

— Так, как будто я выскользнула из своего кокона и могу смотреть на мир и на себя из другого угла, с другой позиции. Как если бы я все время стояла на одном месте и видела все только в одном ракурсе, и каждый день был бы только этот вид, и вдруг я неожиданно оказываюсь в другой точке, и вижу вроде бы все то же самое, но это уже совсем другой мир.

— А есть какие-то особенные восприятия?

— Особенные восприятия? — задумалась…

Она не производила впечатление человека, который вгрызается в себя, чтобы понять, что же он есть, к чему его влечет. Ей нравилось плавать в своих необычных состояниях, и этого ей, по видимому, было достаточно. Я не видела в ней отчаянного стремления, но и растительного довольства тоже не было. Мне определенно нравилось находиться с ней рядом, ее стремление получать удовольствие от каждого своего шага вскружило мне голову, хотелось смеяться, кувыркаться, играться с ней, как два звереныша, свивающихся в пушистый клубок хвостов, лап и ушей.

— Я бы сказала так: интерес к жизни в эти моменты становится особенно ярким, особенно живым. Появляются разные творческие идеи… знаешь, я рисую, и это тоже одна из причин, почему я в Индии, — здесь жизнь проявляется в самых разных лицах: снежные вершины, джунгли, пальмовые рощи, океан, горные реки… А какие тут лица! …Я хочу тебя нарисовать, придешь ко мне в гости?:)

— Конечно приду.

— Я живу вон там, — она махнула рукой, и я обратила внимание на ее красивые спортивные руки, похожие на лапы сильного, но грациозного животного, — в горах. Там можно валяться на травке, загорать… Ты пьешь вино?

— Иногда.

— У меня есть классное вино из Португалии, придешь завтра вечером?

Конечно я приду завтра вечером, и мы договорились о встрече в итальянском кафе, нависавшим над зеленой пропастью, с отражением заснеженных вершин в больших затемненных окнах. Я оставила Кристи под большим деревом около храма Кали, ей хотелось еще поплавать в волнах лиц и впечатлений, я же хотела побродить одна, записать новые мысли, попытаться поймать интересную идею. Эротическая симпатия к этой девчонке вызывала всплески вдохновения, и мне не терпелось скорее прислушаться к нему, поймать его мягкую, и в то же время настойчиво увлекающую за собой волну, и устремляться в открывающиеся пространства жизни, творящейся не где-то вне, а в самой сути моего существа.

«** сентября

Я иногда ловлю себя на том, что обладаю способностью отдаваться полностью тому или иному человеку, в котором чувствую что-то близкое — я умею полностью отдать свое внимание, проникнуть в его восприятие, срастись с ним, чтобы ощутить изнутри. Но эта способность моментально исчезает, как только выступает наружу какое-то личное отношение к человеку. То есть если я в глубине души что-то хочу от этого человека — я моментально теряю способность ощутить его. Это может быть совсем не обязательно какое-то откровенно прагматическое желание что-то получить от него — например, это может быть желание пережить что-то интересное, или даже желание испытать радость от того, что мне удалось пообщаться с кем-то интересным — даже такие желания мгновенно отяжеляют и приземляют. Только искренняя и легкая радость от ощущения человека — только легкая влюбленность в жизнь, в ситуацию, наслаждение человеком примерно такое, какое испытываешь от созерцания большой ласковой собаки, когда ничего — совсем ничего не ждешь и просто живешь моментом — только это не является препятствием.

Это состояние довольно непросто поймать, а механизм перевода стрелок на желание что-то получить от общения включается совсем незаметно, обычно замечаешь это, когда уже поздно. Поэтому в те моменты, которые для меня особенно важны, я стараюсь сканировать свое состояние и проверять его на наличие потребностей к обладанию. Это приводит к моментальному всплеску свежести. Вообще это очень похоже на попытку попасть острием карандаша дрожащей рукой в маленькую точку — близко, близко, но не туда, не туда, все около, рядом, и вдруг — ррраз — попала, и тут же это сопровождается резким всплеском первобытной свежести ощущений.

Интересно, что этому переживанию сопутствует очень странное щекочущее наслаждение в области горла — такой маленький оргазм в горле. Странное ощущение. Очень пронзительное и радостное. Здорово, что я встретила Кристи — снова пережила это, приятно предвкушать скорую встречу».

 

Глава 19

…Дневник Олега я прочла уже внизу, лежа на берегу тихого ручейка, вытекающего из-под нависающего языка эльбрусского ледника. Почти все страницы испорчены водой — переправляясь вброд через крохотную горную речку, я не рассчитала сил, течение сбило меня с ног, потащило, хорошо Андрей меня зацепил, теперь мы остановимся тут на денек, пока все не просохнет. Просто удивительно — какую мощь имеет даже слабая с виду горная речушка! Но кое-что можно прочесть.

«воняет, каждую секунду, в каждой мысли. настолько все прогнило. этот ребеночек твердит "ну подожди, это ведь разумно, еще месяцок пожить в Мексике в тепле и сытости, а там уже можно и возвращаться". вот скотина! этот месяцок как последний кирпич в тюрьме, что он для меня построил. замазал каждую щелочку, заштукатурил, посадил сверху цветочки. сволочь. так все красиво и гладко, что не только я, но даже другие ведутся — каждый кто к этому говну прикасался, рано ли поздно говорил что тут что-то не то, не цветочки тут растут, не пахотные работы тут идут. что-то тут в подвале есть — гнилое и вонючее. а ручищи его из подвала лезут, мысли лезут, и он говорит "да вы что, все отлично! это вам показалось. и тебе, хозяин это показалось, ничего никто не заметил". а потом ручищами заставляет меня заделывать эти дырочки, из которых воняло, новым слоем штукатурки, новую рассаду сверху сажать.

а сам, скотина, состоит из одних страхов. решения принимать? ааааааааа, нет. действия делать? нееее!. все же отлично! ты посмотри — цветочки растут.

бля, я так больше не могу! он прет изо всех дыр, этот маленьких жалкий вонючий мстительный жадный агрессивный ребенок. каждая мысль, действие им пропитаны.

все что я тут делал — была стройка тюрьмы, сладкого склепа, погребение заживо. еще камешек, еще кирпичик, еще порция штукатурки, и работа почти завершена. но я то внутри! мне то воняет! На кой черт мне эти цветочки снаружи? я в говне, насквозь в говне. он заваливается на диван и начинает реветь, потом ему хочется спать. наступает новый день — и все уже опять по прежнему, тюрьма под солнышком. все гладко. Проклятье.

за людей вокруг цепляется. говорит "посмотри — вон люди, сидят в своих обителях, и работают! значит и мне так надо. ты пока там поработай, а я тут стройку тем временем закончу…". взял в свои лапы все — все что было светлого, искреннего, все подминает. как только порыв что-то сделать — тут же в противовес эта сволочь кидает мысль "нет лучших условий для практики, сиди и не рыпайся, импотент. вот так, как все, и с практикой — вот это круто! а что ты уедешь? что будет? я же с тобой. говно это везде с тобой". бляяяяяяяя. какая гадина

мне страшно, то есть ему страшно, бросить все, начать что-то делать. и никакие чтения и болтовня о практике ничего не изменят — подомнет все под себя, сволочь, выставит за результаты, доску почета на тюрьме повесит. вот заткну ему пасть действиями. пока не сделаю не будет никогда уверенности что хоть что-то изменилось..

вонь, гниль, бочка с поносом, растекается, через щели, убью гада».

Господи, что это!? Вот откуда эта боль в его глазах, но почему он ничего не рассказал? Что еще тут можно прочесть? Пролистывая одну страницу за другой, я убеждалась, что прочесть почти ничего больше нельзя. Только в конце еще один кусок:

«я просыпаюсь с утра в 7, мир вокруг враждебен, опять я проснулся. как мне вчера не хотелось ложиться спать. было страшно, темно. сны. в них вечно какие-то кошмары. и вот утро. бля. мне тепло и уютно под одеялом. опять этот день, надо что-то делать. мама, на кухне сидит мама и сушит феном волосы. счас выползу. с одним полуоткрытым глазом в трусах и майке пробегаю ненавистную квартиру до туалета, быстро писаю и иду на кухню, там на табуретке лежит подушечка, чтобы не было холодно садиться полуголой попой. я зажимаюсь, на столе уже стоит чай, блины. я сижу, рядом шумит фен, он дует теплым воздухом. бля, как не хочется просыпаться. мама допила чай и пошла собираться на работу. обратно в постель — один выход. заползаю, она еще немножко теплая, укутываюсь с головой в одеяло, залажу под подушку. ну вот полежу пол часика, станет легче. заснул. бля, без двадцати восемь, вставать, в школу, в эту ненавистную школу с детьми, которые смотрят на меня, оценивают, вешают клички, смеются. бля, им весело, но почему мне не весело? я хочу также, смело, самостоятельно, как они. где эта сраная школьная одежда. пиджак — в нем в правом кармане противные крошки от засохшего черного хлеба, что я заныкал неделю назад за обедом, мечтая о том, что где-нибудь возле канала, под деревом, сжую его в одиночестве и тоске, и наконец-то получу удовольствие. вытряхнуть крошки на ковер нельзя, вытряхну на улице. ой, уже без пяти, надо бежать. вонючий портфель, в нем книжка по математике, я же не сделал домашку, меня наверняка вызовут. бегу в школу, смотрю на детей вокруг. они болтают, смеются, а мне страшно. вот эти двери, скрип который до боли знаком, запах холла. минута до звонка. забегаю в класс, прячу глаза чтобы не видеть знакомых презрительных взглядов. андрей, бля, опять опаздывает. слышу как о нем говорят, смеются. вот он в окне, как обычно на 10 минут позже, спешит с дипломатом, важный такой, насупившийся, готовый обиженно отразить смешки при входе. ну и что, что он мой друг, я не собираюсь за него вступаться, это его проблема, гад вонючий. училка. только бы меня не вызвала, только бы не вставать перед всеми и идти к доске

деревня, мне 6 лет. они опять привезли меня в деревню, на машине, в которой пахнет бензином и меня укачивает. тут скучно, тут только пыльная дорога, незнакомые дети, бабка со своей противной однообразной едой, которая все время бубнит, что я худенький, что мне надо кушать. шарик, во дворе есть шарик, милый классный пес, с болтающимися ушами, длинной светлой шерстью и хвостом крючком. он мне всегда рад, хочу его погладить. спички — это интересно, они так классно вспыхивают, а бабка все трясется и ругает что я ей хату спалю. в доме напротив привезли какого-то мальчика, на год-два младше. родители покашиваются, намекают, что вот, поиграй с ним, познакомься. отведите меня туда, я боюсь сам идти в чужой дом. мальчик, какой-то жалкий маленький мальчик. поносились по двору, покопались палочками в песке на дороге. шарик, позабавляться что ли с ним. он веселый, бегает по двору, виляет хвостом. у него под воротами во двор есть небольшой подкоп, в который он и курицы лазят, чтобы выйти на дорогу. бабка постоянно пытается закрыть этот подкоп доской, но шарик все равно подкапывает. ворота — на них всякие перекладины, можно лазить, смотреть сверху на дорогу и деревню. оттуда видно и бабушкин сад, там черемуха и страшная закопанная в землю бочка, к которой от колодца на дороге идет труба, и в нее заливают воду для полива. а в конце сада погреб, под землей, с дырявой дверью, через которые зияет чернота и пахнет холодной сыростью, картошкой и солеными огурцами. ни за что на свете не зайду в этот погреб. он, гад, лежит прямо на тропинке, ведущей на поля за домом, по дороге в лес. страшно туда ходить. ворота, мы с мальчиком на них забрались, солнце, дурь, надо что-то придумать, как-то произвести впечатление на мальчика. внизу в дырку подполз шарик, высунулся наполовину на улицу, и лениво разглядывает дорогу. вот бы на него что-нибудь сбросить, удивить песика. сполз с ворот, беру кирпич, залажу и со злорадной улыбкой бросаю кирпич на голову шарика. проклятье, что я наделал, мой милый шарик взвыл, вскочил, побежал прочь скуля. сволочь, какая я сволочь. и этот противный мальчик все это видел. это он, гад, это все он наделал, совру родителям. на звуки выбежала бабка и отец, я плачу, тыкаю пальцем в мальчика, какой он гад, этот мальчик. мальчик ревет и отнекивается, отец с презрением и злостью смотрит на нас обоих. они уходят с бабкой искать собаку, ищут пол дня, мне противно, тошно, страшно. страшно пойти поискать, увидеть страдающую собаку. пойду хоть до соседнего пруда, метров сто. шарик, где ты, милый. он вернулся через 3 дня, поскуливая и сторонясь людей. я боюсь к нему подойти, шарик, прости меня, что же я наделал

бля, я всего боюсь. всю жизнь. я боюсь людей, каждого, каждый из них для меня чужд, каждый может меня обидеть, ударить, обозвать. я боюсь писать этот дневник, я боюсь если мне выразят симпатию, так как я впаду в довольство, я боюсь, если ко мне выразят презрение — это так обидно и больно. я боюсь остаться один и одновременно боюсь быть среди людей. я забиваюсь в угол в компании и делаю вид, что все хорошо, что я такой как все. но я то не такой, это все маска, нацепленная, когда мне было 3 года и с тех пор ни на секунду не снимавшаяся ни перед кем. никто никогда не знает, что я есть на самом деле. мне часто говорят — вот смотрю тебе в глаза и совершенно не понимаю о чем ты сейчас думаешь. а я горд — работает! моя конспирация наконец-то заработала, теперь я такой как все. теперь я общительный, веселый, успешный, теперь я могу шутить как попало, теперь я подрос и я сильный, и сестра уже боится меня бить, и отец сторонится. то-то же, я уже не ребенок

бля но я же в маске, манекен. ни слова, ни мысли, ни поступка не могу сделать искренне, ведь они тогда увидят что внутри, что там страхи, зависимости, жалость, одна толстая всепоглощающая жалость к себе. винить, хочется кого-то обвинить. ну как так, что я, сколько себя помню, с детского сада, такое говно, запуганное, прячущееся, мстящее, изворотливое говно? отец, это все он, он был таким же, бабка рассказывала как он молчал, постыдно и напыщенно гордо молчал, когда его младший брат что-то натворил и сваливал вину на него, и бабка его наказывала. он думал что это и есть мужество. отец, жалкое вонючее существо, к которому с презрением относилась и мать и сестра, и я. мать, добрая, душевная, умная. фиг! жалость, в ней одна сплошная жалость к отцу, живет с ним, мучается, плачет, но не уходит, жалеет. и меня ей жалко, Олежек, иди покушай блинчиков. вот же болезнь, с детства каждую секунду впечатываемая в меня болезнь, ни на секунду не покидающая меня до сих пор.

Успешность, довольство, внешние атрибуты. да, в них можно убежать. чего думать о страхах — ведь все есть, не буду бояться. буду делать вид смелой позиции — делаю, а потом думаю, не буду думать о последствиях. надо быть бесстрашным. но ведь это бегство, как я всегда делал. отработанный механизм. раньше, когда мне некуда было бежать внутри — я бежал снаружи, бежал от обстоятельств, в мире есть еще столько всего, я могу убежать, найти место и людей, которые будут добры и милы ко мне. а сейчас можно никуда и не бежать — у меня же все есть, я могу убежать в довольство, в важность, супер способ! какой я умный, что придумал такой способ бегства, что отточил его до филигранности, ни на секунду никто меня не испугает настолько, чтобы у меня ушла земля из-под ног. я применю усилие, переборю себя, задавлю страх, подумаю о хорошем, быстро, молниеносно.

вчера ревел, стонал, орал, не могу так больше жить. бля, и увидел как этот механизм бегства работает!!! за секунду, мощно, я с легкостью убрал рев, страхи, переключался на спокойное рассудительное состояние, ровным голосом говорил "ну что, вот же он выход, вот как устранять слезы и жалость". но тут же охватывал ужас, холодящий ужас понимания того, что произошло в этот момент. понимания машины, бессмысленной машины приспособления и бегства, изворотливости. и я взвывал опять, с еще большей силой

куда деться? что бы я ни придумал сделать — это работа этого механизма. я не помню что такое радость — она всегда с привкусом довольства от того, что все спокойно. я не знаю что такое нежность — это всего лишь жалость. я не знаю что такое симпатия — это довольство от того, что ко мне хорошее отношение. кто мне симпатичен? Тот, кто ко мне хорошо относится. только попробуй он мне сказать что-то поперек — сразу же негативное отношение, моментально, сразу же изворотливость, защита, поиск, как бы все вернуть на довольство

люди, кругом люди, я их боюсь. смотрю на них, и представляю как я с мечом в руке рассекаю их по диагонали напополам, и они распадаются как два куска мяса. это ведь бесстрашие, да, не так ли, вот он я, воин, бесстрашный… говна кусок, ненавидящее жалкое существо, без какого-либо шанса вырваться, в полной жопе. страшно увидеть себя таким, что я маньяк, что я готов убивать людей, расчленять их не только в мыслях, но и в реале. себя расчленить смелости не хватает. мысли о самоубийстве ввергают в пассивность, в бездействие, в надежду, что все пройдет само, настанет утро, и забудется

тюрьма, отлаженная самим собой, выстроенная, идеально работающая система бегства внутрь, супербыстрая. не хочу в ней жить, хочу убежать, хочу сделать что-то, чего боюсь больше всего — вырваться из сладки лап. заорал на себя, стал обращаться к ребенку в третьем лице, затыкать его мысли голосом, заговорил с собой, и опять стало страшно — страшно сойти сума, бля, я разговариваю со своим ребенком внутри!!! удариться головой о стену, покалечить его, скотину

безжалостность, агрессия, направленная внутрь. план, решение — бросить все, продать вещи, уволиться, уехать в монастырь. я ведь никогда сам ничего не делал, все получалось само по себе, случай, импотенция и пассивность, само все получится, не хочу ничего делать. боюсь изменений, боюсь сделать что-то сам. ну вот же, решение — бросить все, в самом прямом смысле слова, остаться с рюкзаком и счетом в банке, денег на котором хватит на год бедной жизни. принял, решил посмотреть, что будет на следующее утро. и вот утро, фон, противный фон от вчерашней жалости к себе, тяжелая голова от слез, в мыслях крутится решение все бросить. кто-то о нем уже знает, от других хочу его спрятать. страшно что скажут, осудят, всплеск параноидальной тревожности, жалости к себе, бегство от обстоятельств. но я кричу в ответ — остаться, жить в тюрьме будет бегство, я ничего никогда сам не делал, не менял свою жизнь, пройдет день, два, мне опять станет серо, спокойно, аааааааааа… как же я этого не хочу, какая вонь, ходить на работу, улыбаться в ответ, ненавидя всех и вся в этот момент. довольство, протухшее мясо, заполняющее тело, заполоняющее своим сладостным соком дыры. вот же отрава

страшно убежать, страшно, что ничего от этого не изменится, что у меня не найдется сил бороться параллельно жизни в новых условиях. страшно остаться, что я не смогу ничего сделать, что будет все по-прежнему, я буду бояться людей, их мнений, и каждая мысль о совершении какого-либо действия будет идти не от стремления к свободе, а от механизма приспособления к новым условиям

где взять искренность? бля, я был честен только когда ревел, когда орал, досадовал, мне тогда не страшно было вылить свое содержимое, только в панике и отчаянии я искренен. успокаиваюсь, и все поехало по накатанной схеме, приспособление, подстраивание, страхи валом валят, КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ, пиздец… мне полный пиздец

сижу, мучаю себя этими мыслями, так как они есть искренность, не хочу принимать решений, так как наступит спокойствие, план есть, все хорошо, все получится, есть надежда, и опять начинает работать вся эта система, опять решения и их реализация — это не искренний поступок, а поступок для того, чтобы повесить результаты на доску почета, чтобы испытать тухлое довольство

я не знаю что делать, как держаться за это отчаяние, как не дать ему уйти, как не дать тюрьме запереть меня обратно

пиздец, что бы я не сделал — это гниль и вонь, трупный сладкий запах довольства».

 

Глава 20

Кристи пила сок со льдом через тонкую трубочку, играясь босыми ножками с маленьким камешком. Еще не стемнело, и темно-розовое небо окрашивало заснеженную горную гряду в цвета сновидения.

— Небо похоже на сказочный шатер, (какой у нее приятный голос), смотри какой месяц, он похож на колыбель.

— Ты такая красивая, Кристи:)

Она немного помолчала, не смутилась и не начала нести всякую чушь и говорить что-то натянуто-лестное в ответ.

— Я думала о тебе. — Кристи говорила задумчиво, неторопливо подбирая слова. — Ты не такая как все. Не знаю, что в тебе такое есть, чего нет в других… А может это и нельзя понять? Но мне нравится пытаться:), — от этого ты становишься еще загадочнее… Здесь классный кофе и тирамису, будешь?

— Буду… Ты тоже путешествуешь одна?

— Первый раз я приехала сюда пять лет назад со своим бой-френдом, и это было ужасно! После двух месяцев совместной жизни я поклялась себе, что никогда не выйду замуж. Мне тогда все время хотелось с кем-то знакомиться, развлекаться, но у него были другие планы. Он запрещал мне все. Однажды он нашел у меня гашиш и выгнал прямо ночью из отеля… Я так разозлилась на него, что и вправду ушла, даже не стала забирать некоторые свои вещи, так он меня достал… Сейчас я другая. Сейчас я редко с кем-то знакомлюсь, не хожу на транс-пати, не курю гашиш — уже не интересно. Многие сюда едут только за этим — дешевые наркотики, дешевая еда и жилье, секс, музыка, горы… Сначала тебя это восхищает, — после вылизанной законопослушной Европы ты чувствуешь себя просто в раю для таких как ты, для тех, кто живет тем же, чем живешь ты. Но потом понимаешь, что это не дверь к свободе, а очередная ловушка. У всех этих транс-пати, марихуаны, однообразно смазливых мальчиков есть пол, стены и потолок, а за пределами этой уютной камеры нет ничего… И можно конечно всю жизнь в ней пытаться просидеть, но мне надоело, и сейчас чаще всего нравится быть одной… Твоя очередь рассказывать, каким ветром тебя сюда принесло. Ты ведь тоже одна?

— А мне надоело жить всем тем, что построили для меня родители и общество, и я решила поставила точку на всей своей прошлой жизни… ну или точку с запятой. Хотя чем дольше я здесь, тем более определенно понимаю, что не хочу возвращаться к старой жизни. … Иногда даже бывает страшно при мысли, что вот сейчас проснусь, и окажется, что Индия мне только приснилась, и опять надо идти на работу.

Она заливисто рассмеялась.

— Да уж, точно — кошмарная мысль! Что же ты ищешь здесь? Только не говори, что просветления.

— Ну если честно, то можно и так сказать. Индия — это моя давняя мечта, и мечтой она стала потому, что меня всегда влекло к чему-то, чего нет на Западе, чего нет в России. Я сейчас не могу точно сказать, к чему именно меня тянет, просветление — это слишком расплывчатое понятие… Знаешь, иногда читаешь книгу, и вдруг ухватываешь что-то живое, как будто за нить хватаешься, которая может привести куда-то туда, где ты будешь жить счастливой, интересной, полной жизнью. И чаще всего это какие-то короткие всплески, и нить так и обрывается… Но иногда через сюжет проступает такая громада, такая мощь! У меня такое было, когда я читала Кастанеду, причем это возникало не обязательно при каких-то замысловатых описаниях, даже наоборот — чем проще были описания, тем ярче проступало нечто, что вроде бы не вытекает ни из какого сюжетного поворота.

— Ну так они же сами говорили, я имею в виду и Кастанеду, и Тайшу Абеляр с Флориндой Доннер, что их книги писал дух, вот это и проступает через сюжет…

— Ты так говоришь об этом, как будто это что-то объясняет:) Так вот, в Индию меня тоже влекла эта живая нить. Я конечно же думала, что стоит мне только сюда попасть, как жизнь сразу изменится, и уж больше всего я не ожидала здесь столкнуться со скукой, с обыденностью. Я думала, что здесь всегда будет захватывающе интересно, и не только потому, что я буду много путешествовать, а еще и потому, что сама Индия мне представлялась не просто куском земли, населенным простыми людьми… Ну, ты же наверняка слышала всю эту муть про то, что здесь какие-то особые магнитные поля, что здесь твое состояние сразу меняется, что именно здесь особенно много просветленных, потому что здесь какие-то такие условия…

— Ты считаешь это мутью? — очередной кусочек тирамису исчез за ее припухлыми губами. — А может, это и правда есть? Я могу про себя сказать, что Индия меня очень изменила. Я определенно чувствую разницу в своих состояниях, когда я возвращаюсь в Европу и когда прилетаю в Индию. Здесь каждый день — это мистический опыт, каждый день возникают новые состояния сознания.

— Может быть так происходит именно потому, что ты в это веришь? Что-то типа плацебо… Может быть, здесь ты просто позволяешь себе испытывать что-то мистическое, в то время как Европа — это что-то привычное, обыденное, и там ты привыкла испытывать что-то другое?

— Смелая мысль!

— Мне самой часто не хочется убеждаться в том, что нет ничего такого «вне», что бы могла повлиять на меня, что все зависит только от того, как я сейчас воспринимаю мир, только от меня самой. Такая идея пугает… Но если честно взять и проанализировать мои наблюдения, не приукрашивая их, не дорисовывая, то я должна признать, что не вижу никакого такого влияния извне, которое бы меняло мое состояние. Сегодня я могу смотреть на эти горы и переживать нечто мистическое, как ты говоришь, а завтра ничего этого не будет, будет просто обыденность.

— Значит, ты просто не в состоянии воспринимать дух этих гор, есть какое-то препятствие. Например, ты можешь начать сомневаться в том, что есть это влияние извне, и это и будет препятствием. Посмотри на меня, я в этом не сомневаюсь:)

— И что же ты переживаешь?

— Ты и вправду хочешь это узнать? — в ее темно-вишневых глазах вспыхнули страстные искорки. — Идем скорее!

Она крепко схватила меня за руку и увлекла за собой в маленький горный домик, наполненный шумом близкого водопада.

…Какие горячие у нее губы, она целуется как парень, и все движения моей португальской девчонки тоже смелые, не как у девочек. Так здорово отдаваться ее рукам, которые почти что срывают с меня одежду… Кажется, я ждала именно этого всю жизнь… Она прикусывает мне сосок, проводит нетерпеливыми коготками по спине… толкает меня, и я падаю на кровать … Быстро раздевается и залезает ко мне, наконец-то можно прижаться к ней всем телом. Такая упругая, мускулистая, гибкая, — моя рука скользит по крепким, изящным мышцам ее спины, я касаюсь ее маленькой попки и впиваюсь в нее, прижимая к себе, вырывая из Кристи негромкий стон… Еще ниже, между бесстыжих ягодиц, льнущих к моим ладоням — горячая дырочка ее попки слегка вздрагивает и поддается моему пальчику, из ее поцелуя в меня вливается ее стон, теперь еще более низкий и протяжный… Ее руки как будто проваливаются в мое тело, а я нежно подтрахиваю ее в попку кончиком пальчика и знаю, что ее писька уже мокрая насквозь, как и моя… Так хочется убедиться в этом, потрогать… Слегка разворачиваю ее, чтобы было удобнее ласкать ее сразу двумя руками… Я трахаю пальчиком девочку в попку! Невероятно… возбуждает… Как он скользит в тугой страстной дырочке… кажется, я сейчас кончу только от того, что смотрю на это… от того, что оба мои пальчика чувствуют друг друга через тонкую стенку… Тигрица с окосевшими глазами едва не кончает подо мной, но останавливается, освобождается из плена моих ласк, раздвигает мне бедра и впивается губами и языком в мои горячие, истекающие губки… Она творит там что-то немыслимое, я не понимаю, где кончается ее язык и начинается мой клитор, где сейчас ее губы, а где ее ловкий пальчик, который сжимается накатывающимся оргазмом, но я останавливаюсь, я хочу еще быть на пике, хотя как же это сложно сейчас — нам так хочется кончить вместе, но еще чуть-чуть, и еще чуть-чуть… Держись, моя рычащая девчонка, я хочу тебя еще лизать. Просто полежи пока, а я покусаю пальчики на твоих лапках… Какие у тебя вкусные ножки… У тебя тоже… Мы ласкаем друг другу ножки, лижем «ладошки» наших ступней, посасываем пальчики, так хочется опять лечь на нее, лизать ее дерзкий клитор, отдавшись ее пальчикам, губам… Я хватаю ее двумя руками за грудки, тискаю их, сжимаю то нежно, то посильнее, стискиваю между пальцев сосочки, отпускаю, снова стискиваю… покусываю… нет, теперь я… теперь я буду властной и сильной, я возьму тебя, моя девчонка, я тебя изнасилую! Крик почти что срывается с ее губ, движения рук и ног стали совсем беспорядочными, понимает ли она сейчас — где она и с кем она?… я прижимаю ее к кровати, властно тискаю живот, грудки, бедра, мне хочется большего, мне хочется сильнее, ярче, я неожиданно для самой себя даю ей пощечину, несильно, еще, еще! Впиваюсь в ее губы, прикусываю ей язычок и посасываю его… она уже даже не стонет, а то ли рычит, то ли рыдает… ах ты… все-таки вывернулась, залезла в меня двумя пальчиками, прижимает другой рукой к кровати и забирается на меня, прижав свою перевозбужденную насквозь мокрую письку к моему лицу, и я понимаю, что сейчас мы уже не остановимся, потому что больше нет сил терпеть эту брызжущую лавой страсть, и нас обеих внесло в водоворот, закружило, утопило, вывернуло наизнанку и зашвырнуло куда-то туда, где нет слов, где есть только радость и беззвучный крик…

— Пришло время тебе кое-что вспомнить, — она заглянула мне в глаза, и я поняла, что сейчас произойдет что-то очень важное, волнительное и радостное. — Я отведу тебя в одно место, в котором ты уже однажды была, но только забыла…

…Кто это? Я всматриваюсь в это, без всяких сомнений, очень знакомое лицо, но мне не хватает совсем маленького усилия, чтобы понять, кто это… Она улыбается, она так рада, что наконец-то может мне открыть то, что…

— …было много лет назад. Ты была совсем еще маленькой. Мы пришли туда вместе, с нами был еще он, — она сделала жест головой, указывая за себя, и … Его я тоже знаю, но кто же это??? Он поднял глаза…

— Тот день изменил всю мою жизнь, — низкий голос, слегка ломающийся от волнения… — Эта Женщина…

— Она сама все увидит, — она перебила его. — Пойдем, — она взяла меня за руку… Сухая, теплая ладонь, которую не хочется отпускать.

…Вечер. Но как все странно! Какое необычное свечение вокруг, откуда оно исходит? Уже темно, но все видно как на ладони… Дом! Стук сердца подсказал мне, что это место мне знакомо. Деревянный дом, похожий на китайский храм. Мне хочется идти скорее, но я не могу — слезы застилают глаза… Ее рука сжимает мою, давая понять, что она знает, что я сейчас испытываю. Почему я плачу? Не знаю… Как будто прорвало плотину, и … сейчас я разорвусь от этого щемящего ощущения, напряженного предвкушения, что я прямо сейчас вспомню что-то такое, что перевернет все представления о самой себе… Дверь распахивается от легкого касания, она отпускает мою руку и порыв ветра подталкивает меня внутрь дома… Нет, подожди, не уходи, но ее уже нет, ее унес ветер… В глубине полутемной комнаты бесшумно открылась дверь, я рыдаю во весь голос и падаю на Нее без сил. Она стара, но Она не дает мне упасть, крепко обнимает меня.

— Ну вот, ты и пришла. Ты снова здесь, моя девочка. Ты плачешь… Это бывает, бывает.

Ее лицо покрыто морщинами, она гладит меня, но в ее глазах и улыбке нет ни тени жалости… Я рыдаю на весь мир от разрывающих меня чувств, а Она смотрит на меня как на ребенка, который плачет от того, что упал, когда учился ходить, — Она знает, что это и не боль вовсе, что это просто пыль перед порогом вечности…

Три молодых женщины с холодным, но дружелюбным любопытством наблюдают за мной из проема двери. Они похожи друг на друга как близнецы — с длинными черными косами, в длинных черных платьях…. Присматриваюсь — нет, они совершенно разные, только издалека похожи. … Рассмеялись.

— Мы не близнецы, мы просто захотели стать ненадолго похожими:)

— Ты их не помнишь?:) Ну конечно, ты их не помнишь, это жены моего сына.

В углу комнаты проявился очень высокий человек, очертания которого почти сразу размылись, и он стал похож на длинную свечу с тусклым молочно-желтым свечением.

— Ну вот, видишь, уже вспоминаешь, — Она продолжала поглаживать меня.

Я чувствовала себя так, словно вернулась в то место, которое всегда было моим домом. Нигде и никогда я не чувствовала себя так комфортно и так защищенно. Забота, которой здесь было пропитано все, достигла интенсивности такой силы, что мне стоило огромных усилий остановить потоки слез, вызванных совершенно новыми чувствами. Это было совсем не похоже на эмоции… Здесь вообще не было эмоций! Это было так не похоже на мои привычные восприятия. Что-то совсем другое, но не эмоции, вот оно что… Это не было чем-то грандиозным, это просто было другим… Все было другим, и этот мир был мне так хорошо знаком. Как же я могла забыть его?

…По комнате ползали младенцы и пялились на меня глазами стариков. Никто не следил за ними… Я сразу поняла, что это Ее внуки… А я? Кто же я?

Толкаю створки дверей, которые распахиваются в ночь с сиреневым небом. Или это не ночь? Каменистые холмы, кольцо скал песочного цвета, излучающих едва заметный мягкий свет… Как же здесь хорошо, — какая умиротворенность и как восхитительно красиво! На большом выступе сидит старица в белых лохмотьях, отрешенно смотрит в пурпурное небо и кормит грудью младенца. …Это не люди! Эта старица и этот младенец — они только издалека похожи на людей! И как же они мне знакомы и близки, я переживаю к ним такую симпатию…

Это сон? … ЭТО СОН!!! Разве бывают такие реальные сны? Я знаю этот мир! Воспоминания налетают на меня стремительным и ярким вихрем. Здесь не бывает солнца… На этой крошечной планете, затерянной в закоулках вселенной, не бывает солнца, здесь всегда сиреневая ночь… Здесь не бывает войн и не бывает эмоций, здесь все другое… Бескрайние песчаные горы, близкая планета, похожая на Луну… и… это не люди! Неужели я все еще осознаю себя во сне?

— Бабушка! Бабушка! Я вспомнила! — бегу в дом… Я назвала ее бабушкой???

Младенцы потеряли человеческую форму… светящиеся сиреневые сгустки пялятся на меня, и я все это уже видела много раз, я знаю этот мир.

— Ну-ка, давай веди меня к бабушке! Скорее же, я теряю осознавание… Скорей же!.. — солнце уже разбудило меня, а я всем своим существом еще была там — на крошечной планете с пурпурным небом и песчаными горами, источающими мягкий, едва уловимый свет.

Еще долго я лежала, не желая расставаться с ускользающим сиреневым ароматом, с тающим ощущением нечеловеческого мира. Когда мне снятся такие сны, становится отчетливо видна ничтожность гипотезы, выдаваемой психологами за проверенный на опыте вывод о том, что сны — это всего лишь компиляция восприятий бодрствования. Я не знаю, что более реально — пурпурная планета или долина Кулу. Чем измерить реальность-нереальность того и другого? Если отталкиваться от глубины и интенсивности переживаний, то конечно та планета более реальна, чем эта долина. Большей частью я вижу обычные сны, над которыми не имею никакого контроля, — это похоже на то, как если бы я напилась вдрызг в бодрствовании. Но иногда я «трезвею» во сне, и тогда нет никакой сумбурности, все цвета становятся завораживающе красивыми, а образы — законченными и живыми. Я не знаю, как сделать так, чтобы осознание себя во сне стало постоянным, но нет никаких сомнений в том, что если это произойдет, то я не знаю, на каких весах буду взвешивать эти два мира, чтобы понять, какой из них более реален. Когда я думаю об этом, мир бодрствования как будто делает шаг навстречу миру сновидения, — словно смещается привычная настройка, и каждый раз возникает шальная мысль — а может быть между ними и нет никакой границы?

 

Глава 21

До Ришикеша оставалось около часа. Несмотря на очередную бессонную ночь, проведенную в автобусе, совершенно не хотелось спать, и я чувствовала себя такой бодрой и собранной, какой далеко не всегда бываю даже после полноценного сна. Почти восемь утра, а солнце такое яркое, что если посмотреть в окно и отвернуться, то еще какое-то время перед глазами стоит темнота. Горы здесь похожи на большие кудрявые холмы, поросшие густыми тропиками. Я высунула голову в окно, подставив лицо теплому ветру, и он словно пролетал сквозь меня. Тело было таким легким и таким алертным, как будто я только что приняла холодный душ. Запах свежести — слегка холодящий, резкий и в то же время очень тонкий… но это не было запахом, это было нечто во всем теле, я как будто стала цветком, источающим этот аромат, и даже автобус, навеки погрязший в пыли и грязи индийских дорог, вызывал всплески этого нарастающего переживания. Я как будто оказалась в прохладной море ранней листвы, наполненной утренним солнцем, и сама стала этой листвой. В ладонях — ощущение ментолового холодка, сначала едва уловимое, но вскоре ставшее таким интенсивным, что даже успело возникнуть беспокойство — «как далеко это может зайти». С ладоней ментоловое ощущение поднялось вверх по рукам и стало особенно ярким в области груди и лица. Дыхание тоже стало морозным, как будто во рту был холодок. Эти новые ощущения не испугали, почему-то я была уверена в том, что они тоже часть тех изменений, которые со мной происходили.

В последние дни меня не покидало чувство, что вот-вот что-то должно произойти, что-то крайне важное, как будто всю жизнь до этого я шла к этому и вот наконец осталось всего несколько шагов… И еще несколько шагов… Когда же? Наверное, так себя чувствует младенец в животе матери, когда становится все теснее и когда неизбежность перехода в совсем новое качество существования поджимает со всех сторон. Я сжимаю кулаки, потому что не могу больше ждать, я не знаю, что это будет — встреча с удивительными существами, или нежданный всплеск чего-то грандиозного придет изнутри, или я проснусь утром в другом мире, как писал Ауробиндо, но я знаю, что ЭТО будет. Мне кажется, что я готова на все, на любые изменения в жизни, которые будут сопровождаться вот этим радостным звоном и страстным восхищением. Не имеет никакого значения, как я буду жить, какие декорации будут вокруг, я не хочу больше руководствоваться ничем, кроме этого желания — переживать то, что я хочу переживать. Я поняла, что хотел сказать садху, поняла, о каких желаниях он говорил — их ни с чем не перепутаешь, и я не хочу анализировать — «правильные» они или «неправильные»… Аж дух захватывает, когда представляю, что могу не подвергать эти желания цензуре, что могу просто следовать им, отдаваться, полностью доверяя тому особенному захватывающему переживанию, которым они сопровождаются. Так хочется, чтобы все мои чувства были именно такими — как порывы солнечного ветра, как мощные струи холодного течения, как лучи солнца, для которых нет никаких преград. Ткань событий становится живой и чувственной, как тело страстной девочки, — она расступается перед радостными стремлениями, открывая свою глубину, увлекая дальше, прочь от плоской выцветшей картинки, которую я каждое утро принимаю за единственно возможную жизнь… Как? Или — «что?» Или —??? Не знаю, как сформулировать нужный вопрос, но поиск этой формулировки переживаю как удивительно творческое состояние. А может и не надо находить какие-то слова? Когда я бросаю попытки подобрать нужную словесную форму для того вопроса, который как будто вот-вот сорвется с губ, интенсивность устремленности за все возможные границы становится еще ярче… Может, это и есть «ответ»?..

Ришикеш вызвал у меня снисходительную улыбку. Я ожидала найти город древних индуистских храмов, седых важных йогов, а увидела несколько примитивный карнавал-маскарад. Десятки ярко раскрашенных в самые невообразимые цвета храмов и храмиков пестрят тут и там, как на праздничном столе. Тут и пупсы размером с квадратный метр (площадка за оградкой, в центре торчит трезубец, с него свисает тряпочка, перед ним дымятся благовония — вот и готово святое место), и пирамидальные небоскребы в десять этажей, увенчанные гигантскими вывесками «такая-то йога». По коридорам, снаружи обвивающим небоскребы, идет непрерывный поток людей. На каждом столбе, в каждом кафе висят объявления о том, что идет набор на курсы такой-то йоги, такого-то массажа и т. д. — двухдневные, недельные, месячные… любые. На каждом углу длинными рядами сидят садху, но они совершенно не похожи на того, кого я встретила в Кулу, эти были двойниками Делийских садху: беззастенчиво клянчили деньги с туристов, что-то бормоча заунывной, жалобной скороговоркой, заискивающе улыбались, тянули руки и вообще выглядели неприятно — просто обычные попрошайки, вырядившиеся на этом карнавале в одежды странствующего монаха.

Я сняла себе комнатку в районе Лакшман Джула — самое приятное и спокойное место во всем Ришикеше, в двух километрах от центра вверх по Ганге. Другой туристический район, Сварг Ашрам, показался мне слишком пыльным, шумным и дорогим. Первые два дня не хотелось ни с кем знакомиться — я просто бродила по тропам, кормила орехами необычных серых обезьян с удивленно-озабоченными лицами, которые сначала довольно миролюбиво прыгали вокруг, а потом один самец попросту набросился на меня, крепко схватил за руки и, открыв пасть и продемонстрировав ряд гигантских зубов, выхватил из рук весь кулек с орехами. Сообразительная тварь… да, а обезьянки-то не такие уж и безобидные… Я фотографировала маленьких девочек-нищенок, разговаривала с ними о всякой всячине, будучи привлечена их на удивление красивыми, выразительными лицами, живыми глазами. Поразительно… все эти наши супермодели в подметки им не годятся. Улыбчивые… я улыбалась им в ответ и любовалась этими творениями природы.

Поднялась к водопаду, постояла по колено в маленьком озерце, аккуратно выбитым в скале стремительными струями, а еще выше обнаружила темный, влажный грот. По стенам и потолку сочится вода, срывается на полпути и летит вниз тяжелыми каплями, рассеивается в воздухе мелкой водяной пылью. Валялась на пляже, который был здесь же, в пяти минутах ходьбы от маленькой центральной площадки у моста с сидящим по центру синим Шивой. Пляж довольно живописен — мельчайший белый песок, тут же стоит заброшенный храм, словно выросший из сказки о Маугли, чистейшая вода, как в средиземном море, несильное течение и температура градусов восемнадцать. Иностранные туристы держатся здесь довольно компактной группой, и индусские зеваки обходят их стороной, что радует, поскольку вид озабоченно глазеющих индусов начал меня раздражать. Достали они меня своей простотой! Приходят кучками, садятся в ряд, как обезьяны, трещат друг с другом непрерывно и, вообще не скрывая своего животного любопытства, в упор пялятся на обнаженные плечи, ноги, животы белых женщин. Потом уходят в кусты (то ли писают, то ли мастурбируют), возвращаются и снова пялятся.

Нищие индусские мужчины, женщины, старики, а особенно маленькие мальчики и девочки вызывают у меня чаще всего либо нейтральное отношение, либо симпатию. Стойкое отвращение начали вызывать сексуально озабоченные молодые парни и мужчины — наглые, тупые, шумные, со стеклянными глазами и золотыми цепочками, и еще богатые индусы, по-пингвиньи расставляющие ноги при ходьбе, с животами, свисающими между ног, с высокомерным видом фланирующие по улицам со скоростью улитки и опять-таки непрерывно о чем-то друг с другом говорящие безо всякого выражения — словно жуют жвачку. Вообще это загадка, конечно… почему индусы никогда не бывают сами по себе, по одиночке, а всегда ходят стаями человек по пять-десять? И о чем, черт возьми, они могут непрерывно говорить? Гонимая любопытством, я незаметно присоседилась к одной парочке: мужчина довольно фривольно держал свою девушку за руку (в туристических районах индусы иногда позволяют себе такой откровенный разврат) и непрерывно что-то ей говорил, время от времени жестикулируя. Удобно было то, что эта парочка говорила на английском. Английский — один из государственных языков Индии, и зачастую на нем общаются между собой индусы в богатых или знатных семьях. Девушка, понуро склонив голову, шла, ни слова не говоря в ответ, но время от времени покачивала головой, поддерживая разговор, иногда вставляла пару слов. Пока я старалась сделать вид бесцельно гуляющей зеваки, которую случайно к ним прибило на минуту потоком лениво движущихся людей, в голове проносились разные варианты. Ну наверное они недавно познакомились, и он рассказывает ей о себе. Или это муж и жена, и он делится с ней мыслями по поводу того, куда лучше отдать учиться их сына, у них нет пока единого мнения, и отсюда его выразительная жестикуляция. Подойдя вплотную, я услышала, что мужчина с чувством и выразительной интонацией… читает вслух тексты вывесок! Слегка обалдевшая, я отвалила в сторону и еще минут десять пыталась понять — «как же это так??». Очередной культурный шок, в общем.

Гуляя по Ришикешу, я брала с собой блокнот, где продолжала вести записи своих первых усилий по исследованию негативных эмоций и мыслей по этому поводу.

«** октября

Как будто все время что-то несу…, я похожа на грузную тетку, увешанную авоськами. Хочу сорваться с места и умчаться как пантера, а вместо этого постоянно все взвешиваю, все оцениваю, на все реагирую. Иду по улице, и каждое событие вызывает какую-то реакцию — эмоции, мысли. Могу полчаса, а то и больше, испытывать недовольство и в упор не видеть этого. Нелепо, конечно, было считать, что я испытываю мало негативных эмоций. Если я не замечаю таких монстров как яркое недовольство, то что уж говорить о мелких эмоциях, которые возникают, как выяснилось, постоянно… Вчера шла по улице и поняла, что вот уже черт знает сколько времени испытываю ощущение, как будто в меня непрерывно втыкаются крошечные осколки стекла, и так я израненная и иду, но это состояние настолько привычно, что я легко могу при этом думать о чем-то, фантазировать, мечтать. Как только заметила «битое стекло», начала думать, что бы это могло быть, и была вынуждена сделать крайне неприятное открытие — почти к каждому человеку, которого вижу на улице, возникает неприязнь, — к кому-то больше, к кому-то меньше. Никогда не думала, что мне так не нравятся люди. И вот что интересно, — когда подумала о том, чтобы попытаться прекратить испытывать эту неприязнь, сразу что-то встопорщилось, уперлось всеми рогами, и захотелось быстрее вернуться в привычное «израненное» состояние. Негативные эмоции как мерзкие твари облепили темную комнату, и вроде бы и не слышно их и не видно, а стоит только посветить, как все они сразу же приходят в движение, скалятся, визжат. И хочется побыстрее захлопнуть дверь в эту комнату и продолжать жить как прежде. Но не могу… Не могу забыть о том, что увидела, ведь эта комната — это я. Чувствую себя так, как будто узнала, что у меня внутри полно червей… и как можно после этого продолжать жить по—старому? Как можно радоваться хоть чему-то, если ты не можешь снова, как и раньше, заставить себя не видеть, не обращать внимания, забыть о том, что тебя непрерывно жрут мерзкие черви?

Пока что еще ни разу не получилось ничего сделать с негативными эмоциями (НЭ). Дэни говорил о том, что у него только через год (да и то лишь в некоторых ситуациях!) начало получаться переставать испытывать НЭ, но той тихой радости, о которой говорил ему Лобсанг, он так и не испытывает. И что вообще это такое — тихая радость?… У меня пока что вообще ничего не получается, и я часто начинаю сомневаться в том, что это вообще возможно. Все время тянет сделать что-то эдакое один раз и оказаться там, где НЭ попросту не будут возникать. Вот это зачастую кажется более реальным, а то, что я, такая как я есть сейчас, могу шаг за шагом перестать испытывать НЭ, это кажется практически невозможным. Кастанеда, кстати, нигде не писал про устранение НЭ! Он занимался совсем другими практиками, и НЭ стали возникать все реже и реже… Но у меня пока что нет выбора, рядом нет дона Хуана или Рамакришны, который, как я читала, одним прикосновением изменял восприятие человека. Поэтому все что я могу — это делать что-то самой…

А может быть, когда я думаю о каком-то чуде, которое изменит мою жизнь взмахом волшебной палочки, я проявляю слабость? Может быть и мысли эти возникают потому, что я просто ничтожество, которое предпочитает ждать магов и святых, а не бороться за свою свободу? Похоже на то, судя по тому довольному, тупому состоянию, в которое я впадаю, когда складываю руки и начинаю ждать, что жизнь изменится без борьбы

Вчера ясно поняла, что мне очень не нравится испытывать неприязнь к людям, ведь это не просто какая-то там оценка, это МОЕ состояние, это Я отравлена неприязнью. Надо как-то понять раз и навсегда, что не имеет никакого значения, что это за люди, и есть ли повод для того, чтобы испытать к ним что-то негативное. Я хочу переживать свежесть, радость, легкость, не хочу быть грузной теткой, нагруженной постоянным оцениванием и постоянной неприязнью к другим людям».

Мое общение с местными учителями и мудрецами не задалось с самого начала. Сначала я посетила храм, стоящий здесь же, в Лакшман Джула, прямо у моста, ведущего с западного берега Ганги на восточный. Храм производил впечатление довольно солидного, и я, ступая босыми ногами по прохладным мраморным плитам, внимательно осматривала забавные статуи, стоящие в каменных нишах, когда из глубины храма показался человек, который сообщил, что он и есть Наставник. Я уже заметила, что здесь, в Ришикеше, очень располагает к себе та доброжелательность, которую проявляют во всех без исключения храмах к посетителям — даже если ты делаешь что-то не то, на тебя никто не покосится, и если только ты уж делаешь что-то совсем не то, тогда тебе с улыбкой покажут — как надо, а как не надо. Поэтому я не удивилась, когда учитель йоги стал помогать осматривать храм, рассказывая то об одном, то о другом. Разумеется, очень быстро разговор перешел на темы поиска истины и просветления, и он пригласил меня во внутреннюю часть храма. Мы пришли в помещение для медитаций — то место, где и совершается обучение, беседы с учениками. Сев на подушку и посадив меня рядом напротив, он дал мне в руки какие-то отксерокопированные листочки и стал рассказывать, что лично обучает тому-то и тому-то, что сам придумал ряд успешных практик. Послушав его минут пять, я неожиданно для себя обнаружила состояние нарастающей скуки и даже сонливости. Что это, может просто не выспалась? Попробовала встряхнуться, но ничего не получалось. Слова учителя монотонно лились как с магнитофонной ленты; было видно, что он их повторял уже бессчетное количество раз и теперь вполне мог бы совмещать это занятие с чтением утренней газеты. Сделав несколько попыток вставить хоть слово, я обнаружила, что в его речи паузы не предусмотрены, и это мне совсем не понравилось. Роль молчаливого слушателя лекции меня не устраивала, тем более, что ее смысл от меня ускользал за чередой довольно отвлеченных утверждений, которые было непонятно куда и к чему приложить практически. Уже в тот момент мне стало совершенно ясно, что я пришла не по адресу, что чему бы ни учил этот человек — мне не интересен ни он, ни его учение, но вот так встать и уйти было неловко, и кроме того хотелось проверить отношение, возникшее к нему — всё-таки нет у меня доверия к своим ощущениям… с одной стороны очень хочется им доверять, прислушиваться, когда они появляются словно ниоткуда, как ветерок, несущий свежесть непосредственной реакции, а с другой стороны словно сухой и нудный скептик постоянно твердит: «мало ли что там говорят твои ощущения… нельзя им доверять, а вдруг ты ошибаешься…». Да, это очень похоже на заботу мамы! Точно так же утомляет, и возникает страх — а вдруг и верно, вдруг она права и нельзя вот так доверять своим желаниям, а надо делать так-то и так-то, потому что так надо, так правильно, так надежнее… Вот блин… послать подальше маму с ее заботами, и вдруг обнаружить ее в своей собственной голове… да…

Все-таки я решилась задать учителю несколько вопросов и решительно перебила его. Он вежливо уступил моему давлению. Я еще не знала — что именно буду у него спрашивать, и помолчала с минуту, перебирая варианты. Тут до меня дошло, что я почти никогда в жизни не принимала решения САМА, а не под влиянием всех этих мам-скептиков-страхов в моей голове. То есть я почти никогда не следую своим влечениям, которые хоть и радостно переживаются и сопровождаются предвкушением, но не подкреплены ничьим авторитетным весом, и поэтому в глазах внутреннего скептика вообще ничего не значат. Ну а в результате я получаю то, что получаю — накатывающую серость, бессмысленность — то самое, от чего я убежала сюда в Индию… и что теперь… говорят же — от себя не убежишь, и точно — что толку, что я сейчас в Индии, а не на работе, если продолжаю жить так же, продолжаю пренебрегать в угоду «правильно-серому» теми радостно-звенящими желаниями, что иногда рождаются. Нет, к черту. Хоть я и понятия не имею — что сейчас делать и о чем спрашивать — буду лезть напролом, буду спрашивать о чем угодно, что придет в голову, а там видно будет.

Уже открыв рот, я вдруг вспомнила, что, говоря что-то про Шиву, медитацию и прочее, учитель упомянул вечное блаженство. В голову пришла шальная мысль, которую я сначала отогнала, как невежливую, а потом с возмущением прогнала «того», кто ее прогнал — нет уж, буду задавать те вопросы, какие хочу, к черту мамашу в моей голове.

— Скажите, Учитель, вот Вы рассказывали про вечное блаженство. Это просто так в книгах написано, или это Ваш личный опыт? Испытываете ли Вы сами переживание Блаженства?

— Та жизнь, которой я живу — это и есть блаженство. — Учитель многозначительно посмотрел на меня, откинулся на подушках и улыбнулся.

(Мда… и что спрашивать дальше?) Все-таки есть какая-то неестественность в его улыбке, нарочитость, ну не нравится мне ни как он улыбается, ни как говорит — да, точно, пора признаться — он мне активно не нравится несмотря на то, что он такой большой учитель в таком большом храме… Учитель… А вот представляю его без белых одежд, в толпе или на пляже, глазеющего на женщин, и сразу вижу самого обычного индуса, — примитивного, с тяжелым, животным взглядом, и вот его я боюсь??? Опять смотрю на него и думаю, что передо мной учитель, возникает беспокойство, — важный человек, с ним нельзя так запросто разговаривать… Покачавшись так несколько раз туда-сюда, я поняла, что убедив себя в том, что он Учитель, я поддалась элементарной психической манипуляции, — если говорят, что этот товар самый лучший, я начинаю верить в то, что он действительно лучший, я перестаю адекватно воспринимать явления. Оказывается, я ничем не отличаюсь от всех тех идиотов, которых так легко загипнотизировать рекламой, а ведь я всегда думала, что со мной эти штуки не срабатывают, что я отличаюсь от людей хотя бы этим…

Стоило мне только отдать себе в этом отчет, как меня словно сорвало с тормозов, и с этого момента наш разговор протекал быстро и незатейливо. Освободившись от страха признаться себе самой в негативном отношении к нему, я вдруг почувствовала свободу и легкость, зажатость исчезла, и я стала говорить с ним точно так же, как говорила бы, скажем, с соседом по подъезду, и как ни удивительно, оказалось, что именно такой способ ведения разговора — на равных — наиболее выпукло проявил все то, в чем я хотела определенности. Я уточнила, что речь идет не об оценке способа жить, а о непосредственном переживании, переживании блаженства — либо оно есть, либо его нет. На это Учитель ответил, что тот образ жизни, который он ведет, и есть блаженство, после чего снова приступил к подробному описанию своего метода. Я решила настоять на своем, и вежливо, но твердо прервала его, и глядя прямо в глаза спросила, чеканя каждое слово — есть ли у него прямо сейчас или когда-либо вообще реальное, определенное, ясное переживание блаженства, о котором он говорил.

Учитель, кажется, впервые в жизни подвергся такому допросу. Мне показалось, что раньше никто не позволял себе прерывать его хорошо поставленную речь, и в тот момент, когда он собрался перекрутить ленту чуть назад и запустить ее заново, в его взгляде промелькнула тревожность, почти паника. Его глаза неожиданно ускользнули от моих, он стал смотреть куда-то в потолок, после чего сначала не очень уверенно, но потом более твердо заявил, что да, конечно, он часто это испытывает. Поскольку он снова уже начал было излагать свои открытия в практике медитации (они начинались с того, что не нужно непременно сидеть в позе лотоса во время медитации, а можно ногу положить вот так — показал как, и вот так — тоже показал, а можно и вообще вот так вот сидеть), то я его снова перебила и попросила описать то, что он переживает, ведь каждый под словом «блаженство» может иметь в виду что-то свое, — в этом я уже успела неоднократно убедиться, общаясь с самыми разными людьми, увлекающимися (или делающими вид, что увлекаются) разными практиками. Вопрос явно застиг его врасплох, глаза снова зачем-то полезли к потолку (невероятно похоже на ту смешную непосредственную детскую реакцию, с которой школьник смотрит в потолок, когда не знает урока), а затем он натянул блаженную улыбку и сказал, что это неописуемо, что нет слов, которыми можно было бы передать то, что он переживает. Ну что ж… очень удобный способ уйти от ответа, но на меня такие актерские штучки теперь не производят никакого впечатления, — я и сама могу изобразить хоть дьявола во плоти, но обмануть этим можно только бесчувственных и пустых людей. Я же доверяю своим ощущениям, а не видимости, и этот человек мне определенно кажется шарлатаном… Ну попробую еще задать вопрос.

Я попросила его описать переживание пустоты, о которой он так много сейчас говорил, вставляя эту пустоту то там, то сям. Тут Учитель уже был готов к ответу и сразу сказал, что иногда в процессе занятий той медитацией, которой он здесь обучает, он открывает глаза и видит пустоту, а иногда открывает, и видит обычный мир. Тогда я поняла, что недостаточно четко сформулировала свой вопрос, и спросила его еще раз — не что он видит, а что он переживает, что чувствует. Он ответил, что иногда видит пустоту, точнее иногда он открывает глаза и ничего не видит. И я поняла! Если кто-нибудь захочет придумать какое-то восприятие, которого у него нет, то разумеется ему ничего не останется, как скомпоновать его описание из старых, уже известных! Так, если кто-то хочет сказать, что у него есть переживание пустоты, то как он может вообразить это переживание? Вместо переживания он будет говорить о «понятии» пустоты, или о «видении» пустоты, как будто переживание заключается в зрении или слухе или обонянии! Это все равно, что услышать килограмм. Я столько раз за свою жизнь сталкивалась с этими выдумываниями того, чего нет… я столько раз сама себе врала, когда пыталась дофантазировать то, чего на самом деле не было, что теперь у меня аллергия на громкие и красивые фразы, якобы описывающие реальный опыт.

Вечер близился к экватору, темнело, с Ганги дохнуло прохладой, делать мне тут больше было нечего. Раскрашенные куклы слоников и забавных человечков вряд ли могли меня еще развлечь, а кукла Учителя — тем более. Собравшись уходить, я напоследок спросила — испытывает ли он когда-либо негативные эмоции. Глаза Учителя раскрылись чуть-чуть более обычного, он снова задрал взгляд в потолок, и мне показалось, что он мучительно пытается решить — соврать или не соврать. Но, кажется, он понял, что соврать не удастся, потому что эта европейская сучка, сидящая перед ним, опять припрет его к стене каким-нибудь вопросом. И он ответил, что да, конечно он их испытывает, но! При слове «но» его лицо вновь приобрело торжествующее выражение окончательного просветления. Но не просто испытывает, а испытывает, но не вовлекается, и не чувствует никакой ответственности, как, к примеру, собака, которая оскалится на кого-то, но не расстраивается по этому поводу. Вот мол и он так — испытывает негативные эмоции, но не вовлекается в них.

Я чуть было не поддалась на эту фразу, уже начала представлять, что он имеет в виду, но почувствовала, что уплываю куда-то не туда, прочь от ясности, от искренности, а так хочется и впрямь поверить в то, что можно и негативные эмоции испытывать, и в то же время быть просветленным, ведь это означает, что нет никакой необходимости в том, чтобы бороться с ними… Но нет, я больше не хочу слышать про какое-то там мифическое невовлечение, я жила этим чуть ли не два года, и ни к чему кроме шаткого забытья и мутного довольства не пришла. Уже не скрывая своего скепсиса, я сказала, что ведь это глупость, и если он испытывает негативные эмоции, то в этот самый момент он вовлечен в них. Учитель быстро сдал эту позицию, и решил отойти на более укрепленные фланги — он признал, что я совершенно права, да, права, но он имел в виду, что он не чувствует ответственности за свои негативные эмоции, что принимает их как неотъемлемую часть мира, как собака воспринимает что-то там… я не стала дослушивать, что там воспринимает собака, встала и попросту ушла. Во главе храма и ашрама оказался трус, лжец и попросту мошенник. В течение всего разговора он пытался мне вручить листочки, на которых были отпечатаны воззвания в красивых выражениях и приглашение стать его учеником. За определенную плату, разумеется. И не маленькую!

Я пошла на мост, остановилась посередине. Было так приятно смотреть вниз на живую стихию, непридуманную, мощную, на бурлящие воды, разбивающиеся о большие валуны, закручивающиеся вокруг них воронками. После разговора остался неприятный осадок, словно шла на праздник, а попала в сточную канаву, словно меня оскорбили. Глупость, а все равно обидно, и во всяком случае на сегодня желание посещать храмы и учителей пропало.

Ночью я получила редкое для этих мест удовольствие — побывала в глухой сибирской тайге в январскую лютую стужу. Дело в том, что около часа ночи с Ганги начинает дуть довольно сильный ветер с гор, с севера на юг, и когда лежишь в кровати в отеле — полная иллюзия того, будто за окном суровая метель. Ветер, конечно, на самом деле теплый, но вещи с балкона вполне может унести. Пришлось встать и снять белье с веревки на крыше. Под завывания ночной стихии за окном на меня нашло творческое настроение, я достала дневник и попыталась описать свои последние открытия, свое текущее состояние.

«** октября.

Все усыпляет. Я завтракаю, обедаю, смотрю телевизор, работаю, путешествую, и все это усыпляет, монотонно убаюкивает, и иногда я словно просыпаюсь и вижу все это… Глаза бы мои не смотрели… Иногда есть силы и способность просто увидеть все это.

Все усыпляет — секс или отсутствие секса, работа или отсутствие работы — не важно. Вот парадокс. Я всегда думаю, что вот сейчас делаю то-то и испытываю то-то, и если я буду делать это или не буду — то вот именно тогда стану жить как-то иначе. Печальное заблуждение, которое редко удается осознать — ведь для этого надо иметь достаточно сил, достаточно желаний, чтобы сделать и так и иначе, и лишь тогда убедиться, что разницы нет. Да ведь мало просто сделать то-то и то-то — я ведь сотни раз побывала в самых разных противоположностях. Увы — каждый раз повторяется одно и то же. С убийственным постоянством, погружаясь в одно, я начинаю искать избавления в другом, и достигнув другого, мечтаю о первом. Так может длиться годами, и у многих, наверное, так и длится всю жизнь. Нерешительность в следовании своим влечениям — в этом наверное причина того, что опыт растягивается на срок, слишком долгий для человеческой жизни. Порой мне кажется, что я поднимаюсь HАД, и тогда я вижу пустоту любых вариантов. Не в вариантах дело.

Я по-прежнему не знаю — чего ищу и куда двигаюсь. Я знаю кое-что, но этого мало. Я знаю, что жизнь, обычная жизнь — такая, какой ее знают все, кого я знаю — это набор квадратиков, это клеточки, в которые мы играем до конца наших дней. Классики. Асфальт расчерчен на квадратики, и мы по ним прыгаем так, как нас научили. Вне этих квадратиков жизни для нас нет — там загадка, пугающая или просто неизвестная.

Ярость периодически овладевает мною — ярость пополам с отчаянием. Неужели я так и не найду выхода? Не на кого переложить ответственность. Даже если рядом были бы сотни достойных мудрецов — стала бы от этого моя жизнь иной? Я ничего не знаю об этом.

Я последовательно переживаю один и тот же набор эмоций, один и тот же ряд мыслей, целей, мотивов. Впрочем — тут есть одна зацепка. Я знаю из своего опыта, что если напряженным усилием прервать последовательность в любом месте, то возникает чувство, что мир обретает некоторую незнакомую ранее глубину. Я в такие моменты захватываю новые области жизни, новые области осознания, которые ранее были недоступны. Само по себе переживание этих новых слоев осознания необычайно привлекательно. Оно явно содержит в себе что-то особенное, поскольку это сильно отличается от всего остального, что можно открывать или накапливать. Новые слои осознания поначалу всегда сложны для переживания — они очень чужды, они просто непередаваемо чужеродны. Такое чувство, как было в раннем детстве — попадаешь в больницу, и там так все иначе, так все чуждо, нет дома, нет родственников, тех, кто с тобой ласков и внимателен — чувство абсолютного отторжения от известного мира. Хотя нет, «чуждо» — не то слово. Если бы оно было чуждым, оно бы так не влекло… правильнее будет сказать «непривычно». Обостренное пронзительное чувство не-домашности. Несмотря на эту неудобоваримость, тем не менее тут лежит что-то такое, что нигде больше не найти, поэтому неуклонно влечет обратно — туда, где нет чувства знакомого, чувства приторно-родного, чувства сытой защищенности и гнилой известности.

Мне ясно, что то, что я ищу, лежит где-то за этими пространствами, вне моих клеточек-классиков. Там такая необычайная свежесть, там настоящие просторы, в которых может я найду что-то, может нет, но мне туда надо. Мне надо куда-то туда. Но попасть туда не просто. Полное устранение негативных эмоций… неужели это возможно? Раньше я бы сказала, что «нет», но сейчас я не знаю.

Почему я прямо сейчас не начну пробовать заниматься этой практикой? Что мне надо? Негативных эмоций у меня полно, это ясно, и с какой стороны за них взяться? Сколько я буду ходить вокруг да около? Всегда есть соблазн ускользнуть в какие-то другие желания… ага… значит я думаю, что занятия этой практикой лишат меня чего-то привлекательного? Чего?? Так хочу я или не хочу? Вот вопрос, на который мне надо дать ответ, а не делать вид, что есть какие-то препятствия. Я хочу или не хочу сделать это — объявить войну негативным эмоциям? Столько разных желаний… их много… хочу ли я быть эдакой коровой, которая ослеплена страстью иметь свое гнездышко или свою карьеру, и мчаться к своей мечте, чтобы, овладев ею, пресытиться, вытошнить, вообразить себе новое условие своего счастья и помчаться дальше? Мерзкое, жалкое зрелище, в котором я так хорошо узнаю и себя. Хочу замереть, ощутить тревожную свежесть ветра в лицо, отдаться ему и искать HЕЧТО.»

 

Глава 22

Садху в Ришикеше, да и во всей Индии — самая выгодная профессия. С такой мыслью я завалилась с жаркой улицы в европейское кафе с темными стеклами. Для этой профессии не надо ничего, кроме рыжего балахона. Поскольку в Индии почти всегда жарко, то жить можно на улице, и если учесть, что многие именно так и живут, то быть садху попросту выгодно, ведь одно дело дать денег обычному оборванцу, и совсем другое дело — святому человеку. Это улучшает карму, а карма в Индии такое же само собой разумеющееся явление, как единство народа и партии в эпоху СССР. Эти садху каждое утро выползают в самые людные места с начищенными до блеска металлическими бидончиками и просят денег, предлагая фотографировать себя в разных позах, изображающих занятия йогой. Тщетно они пытаются придать своим лицам какие-то загадочные выражения, — ничего, кроме обычной тупости я в них так и не увидела. Зачем же садху из Кулу сказал мне, чтобы я ехала сюда? Или и не было никакого садху?.. Глупость это — припереться сюда только потому, что привиделся какой-то садху… может там просто испарения какие-нибудь, вызывающие галлюцинации?

— Мне омлет и горячий шоколад…

— Извините, в этом городе нельзя есть яйца.

— ?

— Ришикеш — это святое место, на берегу святой реки, и здесь нельзя есть яйца, мясо, курицу, рыбу, мясо, лук и чеснок.

— Ну мясо — это понятно, но чем же провинились лук с чесноком?

— Считается, что все, что ты ешь, ты преподносишь богу, ты этим кормишь бога. Лук и чеснок — неподходящая еда для богов, потому что у них дурной запах.

— Это тебе сказали сами боги?

— Так говорят пандиты, мэм.

— А пандитам сказали боги?

— Не знаю, мэм, я простой человек…

— Так здесь вообще нигде нет яиц?

— Нигде.

— М-м… Ну хорошо, тогда давай меню, я подумаю.

…Почему же этот садху, возникший из пещерных испарений, посоветовал мне ехать именно сюда? Нет, не могу представить, что это была простая галлюцинация, необыкновенный, но всего лишь сон. Тут явно примешалось что-то еще — бог знает в какой пропорции, но все-таки примешалось… не бывает таких снов, и галлюцинаций таких не бывает, ведь я получила реальную информацию, которой не имела раньше, и не просто информацию, а нечто в самом деле важное, актуальное, что не могло появиться в результате случайной комбинации фантомов. Пока что я буду исходить из того, что все-таки в этой истории каким-то невероятным для меня образом участвовало чье-то сознание, и кто-то реально существующий беседовал со мной, кто-то дал мне совет сюда приехать. Но я же не могу обходить все ашрамы в поисках интересных людей… Возникло недовольство, я опять забыла о том, что встреча с садху позволила сделать важные открытия, и что я постоянно возвращаюсь к тому, что он сказал, и мысли на эту тему порождают такие идеи, которые раньше я бы и рассматривать не стала. После этой «встречи» что-то изменилось во мне, — как будто из меня вынули какую-то занозу, которая вроде бы и не замечалась, но на самом деле непрерывно мешала. Но сейчас, когда я испытывала недовольство тем, что он дал такой непонятный и скорее всего бестолковый совет, я снова начала думать о том, что все эти изменения произошли во мне самопроизвольно, и «он» мог не иметь к этому никакого отношения. И мистические обстоятельства нашей встречи тоже скорее всего были мной выдуманы, точнее дорисованы до мистических. Ведь вместо того, чтобы дотошно расспросить Раджа о том, как и что было, я схватила эту загадочную историю и не стала ничего выяснять, чтобы ненароком не развеять ее чудесность…

— Мне, пожалуйста, Vegetable Spring Rolls… Apple Pancake… Hot Chocolate… у вас ведь есть Hot Chocolate? Он прекрасно пахнет, клянусь, боги будут довольны. Ок, пока это все, только Hot Chocolate с блином — после еды, ПОСЛЕ, хорошо? После, а не «до» (все равно все перепутает)… а ведь не имеет значения, каковы были обстоятельства той встречи, имеет значение другое — как изменилась моя жизнь после этого. Даже если я просто выдумала эту историю, это все равно была бы одна из самых удивительных встреч в моей жизни. Эта мысль меня поразила… Не имеет значения, было это или нет. …Было или нет… А откуда я вообще знаю, что что-то было, а что-то — нет? Вопрос испугал, я будто подошла к самому краю пропасти, заглянула туда и отшатнулась назад. Черт возьми, так ведь можно вообще потеряться… Я буду бороться за свое будущее, я буду менять настоящее, но прошлое — это прошлое, от него никуда не деться, и я, к счастью, не могу его изменить, даже если захочу… а что тогда меня испугало? Мысли так быстро сменяют одна другую, что сложно зацепиться за что-то — так происходит всегда, когда надо подумать о чем-то, не сбиваясь на другие темы, и как раз сейчас думать почему-то не получается, — мысли либо сливаются в месиво, как под миксером, либо начинает хотеться думать о чем-то, не имеющем никакого отношения к тому, о чем Я хочу думать. Мысль о том, что на самом деле я не знаю, как понять, что было, а что нет, зияла пугающей дырой среди разномастной каши привычных безвкусных образов и обрывков мыслей. Я никак не могла сосредоточиться на ней, и опять возникло недовольство, — вот-вот поймаю ее и начну думать, но нет — никак, она как скользкая рыба касается меня хвостом и исчезает под водой. А недовольство только ухудшает ситуацию, — я вообще становлюсь невменяемой, когда оно возникает. Так, блокнот, ручка, записываю.

«Я не знаю, как определить то, что было на самом деле, а чего не было. Как быть уверенной в том, что то, что было — только оно и было, и не было ничего другого, чего я просто не помню? Есть что-то, что я помню… это, конечно, было, а с другой стороны сколько я всего помню? Какие-то жалкие крохи, особенно из детства, и я знаю, что что-то было, и это что-то определенно повлияло на меня, но что именно это было? Оно ведь стало частью моей личной истории, раз оно было, то есть я это не помню, но знаю, что что-то было, а как может «что-то» быть частью моего прошлого? Прошлое — это нечто конкретное. Почему вообще я считаю что-то частью своей личной истории, а что-то нет? По какому признаку я отбираю воспоминания? Ну как, по какому… как все, как все… значит все это время я с покорностью овцы считала своей личной историей не то, что САМА считаю важным, а то, что ПРИНЯТО считать ею. Плохо дело… Закопаюсь я с этим по самые уши… А что же я сама считаю важным? Уж никак не то, в каком году родилась, что закончила и что получила, а то, что пережила, что испытала, что поняла… а ведь я во сне часто влюблялась — по-настоящему, ярко, пронзительно, и это переживание не забывалось, включалось в остальной круговорот событий полноправным участником, и стало быть некоторые сновидения в полном смысле этого слова стали моей личной историей… представляю себе что будет, если в бланке «краткая автобиография» перечислить свои сны:)… Вернемся обратно, предельно упрощу ситуацию. Вот я посмотрела за окно — увидела гору, прекрасно, теперь я отворачиваюсь от окна. Спрашиваю себя — что я видела? Ответ — «гору». Интересно… а почему? Почему я сейчас уверена, что видела именно гору, а не море? Как мне прямо сейчас это проверить? Ну как… если я представляю себе море… легко… представляю гору — легко… а почему я уверена в том, что… погоди… уверена… именно вот эта уверенность и является основанием для уверенности в том… уверенность — основание для уверенности?… какая чушь… а откуда берется эта уверенность? Что это вообще такое — уверенность эта?? Мда… А откуда я знаю, что это за такое явление — уверенность в том, что я видела именно это, а не то… а можно ли изменить эту уверенность? Я ведь могу быть уверена в чем-то, а потом мне скажут — Майя, ты не туда посмотрела, ты ошиблась, и я в самом деле увижу, что ошиблась, и тогда моя уверенность изменится, стало быть эту самую уверенность можно менять, но по некоторым правилам… а кто установил эти правила? И почему эти правила именно такие? Я ничего об этом не знаю, я просто им следую… И как я это делаю? Как меняю уверенность? Надо же… делала это миллион раз и не знаю как. Я уверена в том, что ошиблась и это меняет мою предыдущую уверенность… уверенность меняет уверенность. Эмоции меняют эмоции, мысль опровергает другую мысль, а вот эмоция опровергнуть мысль не может. Что же это получается? Ну если я опустила в суп луковицу, а потом в нарушение тех правил, согласно которым принято менять уверенность, я изменила бы ее и стала думать, что положила морковь, то потом вместо запланированного супа получила бы что-то другое, значит эти правила все-таки осмысленны, но каковы они — правила? Где их границы? Где уверенность, что я следую им адекватно? Я даже не могу их сформулировать… может просто их нет, а есть просто набор эмпирически полученных маленьких правил, а может есть другие… и что же все это значит, что прошлое — это отнюдь не нечто определенное? А как же объективность…»

Уффф…. Я откинулась на кресле, вытерла пот со лба. Вот это да — аж вспотела! Никогда в жизни так не думала… почему? Вроде думала довольно часто, вон когда в универ готовилась, тоже сидела и напрягалась, но то другое, не то… в чем разница? Кажется, в том, что здесь я не просто перемалываю мысли по известным правилам, здесь я ищу сами эти правила, я НЕ ЗНАЮ, как можно тут думать, это как парение в непознанных просторах, и это переживается как творчество, как дыхание жизни. Но как же сложно к этому пробиваться! Как будто танк с места сдвигаю, — такие препятствия приходится преодолевать, чтобы испытать радость от мышления. Прямо как во сне, когда хочешь быстро бежать, а словно повязана по рукам и ногам вязкой массой.

И как ясно я сейчас вижу отсутствие опыта такого мышления! Уже пятнадцать минут не могу сделать то, что хочу — последовательно подумать на интересную мне тему. Будто никак не могу попасть ниткой в маленькое игольное ушко… безнадежно все это, ну его к черту, ну что я пытаюсь вытащить себя из болота за волосы… всего пятнадцать минут, а такое впечатление, что целый час рубила дрова… Постоянно хочется переключиться на все что угодно — хоть на болтовню о погоде, хоть на перемалывание мыслей о разнообразии местного меню… Ну вот, еду принесли…

Я тупо смотрела на принесенный обед, понимая, что если сейчас начну есть, то я пропала, ушла от борьбы за ценную мысль, сдалась обыденности, которая так рьяно защищает свои права, что я чувствую себя абсолютно измотанной и разбитой.

А еда-то остывает… Пожалуй, вернусь все-таки к этому позже, ведь я помню, о чем хотела подумать, все записано, ничто не мешает продолжить после такого ароматного горячего шоколада и орехового десерта…

В первые несколько секунд я еще понимала, что проиграла и сдалась, но очень быстро я изменила свою уверенность и стала уверенной в другом — ничего особенного не произошло, я просто отложила вопрос на потом, я просто не хочу, чтобы остывала еда — практика практикой, а есть холодную еду все же никуда не годится.

На улицу я вышла сытая и довольная. Думать хотелось еще меньше, чем когда-либо, и я с головой окунулась в пустое и безвкусное «ничего не происходит», даже и не заметив этого, потому что желание не прикладывать никаких усилий и просто плыть по течению было слишком сильным. Я решила пройти в противоположный от Лакшман Джула конец города. Там, судя по карте, были больше ашрамы. Справочник сообщал, что в них очень строгие правила, и мне стало любопытно, что же они дают «взамен» следованию строгой дисциплине.

Вот это помпезность! Это, наверное, чей-то дворец — витиеватые колонны, арки, пальмы, скульптуры, фонтаны, важный полицейский около ворот. По мраморным дорожкам бегают босые молодые индусы, одетые в одинаковые оранжевые одежды, похожие на специальную форму религиозного толка. Похоже, это престижное образовательное заведение.

— Не подскажете, что это?

Полицейский, покровительственно осклабившись, взглянул на меня, как на ничего еще не знающего ребенка.

— Ашрам Кришны. Здесь когда-то жили «Биттлз», они здесь встретили своего гуру…

— Ах вот оно что…

— Здесь становятся пандитами.

— То есть все эти мальчишки в рыжем — будущие пандиты?

Он слегка поморщился от такого фамильярного словечка по отношению к уважаемым, пусть молодым и будущим, пандитам.

— Да.

А это, интересно, кто? Дорога уважительно расстилалась перед его стремительной походкой и широкой грудью. Грива черных вьющихся волос развевалась от предвечернего ветра, идущего с Ганги. Он шел так быстро, что бритые мальчишки со смешными маленькими хвостиками на затылке едва поспевали за ним. Но ему не было до этого никакого дела, — он был похож на цезаря в окружении раболепной свиты. Индусы, оказавшиеся поблизости, уступали ему дорогу, молитвенно складывая ладони и благоговейно улыбаясь. Некоторых он удостаивал легким кивком головы, некоторых — широкой улыбкой, обнажавшей ряд прекрасных белых зубов. Взгляд его охватывал просторы, не касаясь земного тлена, словно обозревая свои неземные владения… Он резко остановился, едва ли не в десяти сантиметрах от меня, явно не ожидая никаких препятствий на своем пути. Маска всемогущества и величия от неожиданности слетела, густые разлетающиеся брови изогнулись удивлением, а лицо попыталось изобразить улыбку, которая получилась слегка кривой, и он как будто почувствовал это и уже успел разозлиться на меня за то, что преградив ему дорогу, я выставила его в невыгодном свете.

— Ты разозлился?

Цикады вмиг смолкли, ветер утих, мальчишки наконец смогли отдышаться и теперь тоже замолкли, замерев в глупых позах…

— Что? — выдержав паузу, он натянул на себя улыбку и дружелюбие.

— Я спрашиваю, ты сейчас на меня разозлился?

— О, мой английский плохо-плохо!

Я уловила его начавшееся движение в обход меня, и опять преградила ему дорогу. Сердце стучит от волнения, но я не сдамся, я хочу получить ответ на свой вопрос.

— Кто-нибудь может перевести? — я огляделась вокруг. Рядом с ним как минимум десять учеников и еще человек десять зевак и еще человек десять почитателей. Все молчат.

— Неужели никто не говорит по-английски?

Главный пандит никак не решался отодвинуть меня в сторону, и напряжение его росло. Очевидно, что он не знает, как вести себя в такой странной ситуации, — какая-то пигалица встала на пути, достает его вопросами и по всей вероятности не собирается отступать. Он с плохо скрываемой тревогой посмотрел вокруг, ища поддержки в своем окружении, из которого наконец выполз юнец с ничего не выражающим лицом и пушком над губами.

— Я хочу узнать, испытывает ли главный пандит негативные эмоции?

— Негативные эмоции? — он явно не поверил своим ушам.

— Да, негативные эмоции.

Запинаясь, он что-то сказал своему учителю, лицо которого опять начало улыбаться привычной голливудской улыбкой. Он выслушал вопрос, сказал что-то коротко в ответ, и уже опять собрался было идти, но я не отошла, дожидаясь ответа.

— Нет, он никогда не испытывает негативные эмоции.

Ну конечно! Что же он мог еще ответить!

— А что он тогда испытывает? Вот прямо сейчас, что он испытывает? Переведи..

Еще более смущаясь и запинаясь, он перевел и эту неслыханную дерзость. В ответ я получила заверение, что сейчас главный пандит очень спешит, но завтра он готов ответить на любые мои вопросы, и приглашает меня к шести часам на пуджу… И я сдалась, поверила в то, что завтра он и вправду будет говорить со мной, и, получив на прощанье его царскую улыбку, осталась один на один с вечереющим небом, чуть прохладным ветром и опустевшими мраморными дорожками.

Кто-то тронул меня за плечо, — это была женщина, европейка. Она обратилась ко мне на ломаном английском.

— Что вы хотите?

— Я хочу узнать, испытывает ли главный пандит негативные эмоции.

Глаза ее гневно, недоуменно, и в то же время тревожно распахнулись, она суетливо оглянулась по сторонам, как будто оценивая, не видел ли кто, что она услышала этот вопрос.

— Он? Негативные эмоции? Да нет конечно, ну конечно нет. Андрей, ты представляешь, девушка спрашивает, не испытывает ли главный пандит негативные эмоции…

— А, так вы русские!

— Ой, так здорово, и Вы тоже русская… Надолго тут?

— Пока не знаю… Так почему вы так уверены в том, что он не испытывает негативных эмоций?

— Мы провели здесь с ним в Ашраме две недели, мы много общались, и я никогда не видела, чтобы он испытывал что-то негативное… Это же главный пандит!

— Какая разница? Разве его главность о чем-то говорит?

— Ну конечно говорит, — в разговор вступил мужчина, и он то уж явно испытывал недовольство моим поведением. Он был старше меня лет на пятнадцать и явно приготовился отчитать меня как школьницу, — это же вам не шарашкина контора, это большой Ашрам. Для того, чтобы тут занять какое-то место, надо пройти специальную экзаминацию…

— Ну насколько я понимаю, пандиты — это не святые и не просветленные, это те люди, которые хорошо разбираются в священных писаниях, и для того, чтобы получить какое-то место здесь, необходимо прежде всего хорошо знать священные тексты и владеть санскритом. И даже если допустить, что здесь нужно не только это, а еще некое духовное развитие, то ведь неизвестно, кто проводит эту экзаминацию. А вдруг здесь все давно уже стало формальным, если вообще когда-то было настоящим — это ведь надо ПРОВЕРИТЬ, а не просто принять как заведомый факт. Вы проверяли?

— Я смотрю, Вы все знаете… Зачем тогда спрашиваете?

— А я у Вас ничего и не спрашиваю… И вообще не хочу с Вами разговаривать, потому что вот прямо сейчас Вы испытываете ко мне яркую неприязнь и пытаетесь то ли учить меня, то ли задеть… Так Вы говорили, что много общались с главным пандитом, — я опять обернулась к женщине.

Она явно испытывала затруднения после того, как я отшила ее спутника, вероятно мужа. Отшить в свою очередь меня у нее не хватало смелости, но и продолжать беседу ей уже не хотелось. Она тревожно взглянула на Андрея, ища поддержки, но тот так опешил от моего поведения, что побагровел и не мог выдавить ни слова. Она поняла, что пропала, и со страданием на лице могильной интонацией произнесла:

— Да.

— О чем же вы с ним общались? Вы знаете хинди?

— Нет.

— А он не говорит на английском… Ну хорошо, допустим, вам и бессловесного общения достаточно, чтобы понять, что за человек перед вами, но почему вы так уверены в том, что он не испытывает негативных эмоций? Я вот только что видела, что он испытал сильное недовольство, когда я его остановила.

— Вероятно, Вы помешали ему.

— То есть Вы считаете, что если я помешала, то и просветленный может разозлиться?

— Нет, Вы меня не так поняли… Конечно, он был недоволен, потому что Ваш поступок — это … это, извините, некрасивый поступок… Но у него не такие негативные эмоции, какие у нас с вами, и неправильно сравнивать Его с собой.

— Вот как? А какие же у него, интересно, негативные эмоции? Что вам об этом известно?

— Лариса, пойдем, что ты с ней разговариваешь, посмотри на нее, она невменяемая…

Получив, наконец, необходимый толчок и скривив лицо в виноватой улыбке, она попятилась назад, неловко развернулась и исчезла из моего поля зрения.

С этим боевым настроем я двинулась дальше, предвкушая завтрашнюю встречу, на которой собиралась поставить все точки над «i». Я хорошо помнила самую первую историю противостояния одному московскому «гуру», вокруг которого крутятся слухи, легенды, толпы почитателей, влюбленных девочек, журналистов, — короче, типичный набор явлений, сопровождающих каждую громкую и нестандартную личность.

На протяжении двух лет я и сама была влюблена в этого гуру, — влюблена не как в мужчину, а как в учителя.

Он рассказывал о мире сновидений и астральном теле так непринужденно, как заядлый путешественник говорит о той стране, в которой прожил особенно долго. Он был лично знаком с Кастанедой, Ошо и Мантаком Чиа, проводил семинары в разных странах мира, долгое время жил в Индии и получил там посвящение и «признание» авторитетных современных учителей. Сейчас я не знаю, что из этого было на самом деле, а что было одним из звеньев его коммерческого проекта, но тогда я свято верила во все, и каждая деталь его личной истории вызывала у меня неподдельный восторг.

Целый год мне потребовался на то, чтобы решиться наконец подойти к нему после лекции и задать вопрос. На лекции тоже можно было задавать вопросы, но в виде записок, которые текли к нему через ряды рук и скапливались большой кипой около ног. Он не успевал отвечать на все вопросы за час лекции, поэтому произвольно выбирал из кипы счастливый клочок бумажки, читая его сначала про себя, выбирая — отвечать или нет. Таким образом шанс получить ответ на свой вопрос был невелик, да и невозможно было задать уточняющие вопросы.

И вот я, умирая от волнения, буквально заставляю себя сделать эти несколько шагов вверх, отделяющих пространство зала от невысокой сцены. Сердце колотится, руки мокрые, ноги почти что подкашиваются… И это я, я! у которой за спиной несколько месяцев работы на телевидении, я — пронырливая, наглая, молодая журналистка, черт бы меня побрал… Вокруг гуру непроходимое кольцо вопрошающих, сменяющих друг друга, как кусочки овощей в огромном миксере. Как безвольную медузу, меня наконец вынесло к Нему и я, боясь смотреть ему в глаза, с трудом сформулировала свой вопрос. Помню его ответ, как в тумане. Я спрашивала о том, что сделать с привязанностью к мальчику, которая уже целый год мешает жить. Хотелось рассказать подробнее, но я начала торопиться, ведь сзади подпирали… В итоге я получила дружеское похлопывание по плечу и ничего не значащий ответ, типа «время лечит все». Позволить себе подумать, что это чушь собачья, я тогда еще не могла, поэтому продолжала религиозно верить в просветленность того гуру и продолжала ходить на его лекции, после которых оставалось совершенно непонятным — как же менять свою жизнь. Его речи производили на меня гипнотическое впечатление, и казалось, что все его слова наполнены глубоким смыслом, который я бы не смогла объяснить даже самой себе, но меня переполняли экстатические эмоции, и я просто не могла адекватно оценивать происходящее.

По прошествии еще нескольких месяцев опять возникло желание задать вопрос, а вместе с ним и парализующее беспокойство. В этот раз я была к нему готова, и в целом все было несколько проще, тумана было меньше, я даже смогла какое-то время посмотреть в его глаза… и опять получила абсолютно пустой ответ, поцелуй в щеку и осталась в полном недоумении. Наверное, мои вопросы глупые, раз он так коротко и нехотя отвечает на них… Или все-таки ему нечего ответить? Эта мысль почти испугала, я так привыкла верить в то, что он — Мастер! Жизнь наполнялась смыслом при мысли, что я хожу на лекции настоящего Учителя, и что возможно когда-нибудь я смогу стать его ученицей.

С того момента я начала ощущать все нарастающий дискомфорт каждый раз, когда сидела на его лекциях, и однажды мне удалось стряхнуть с себя сладкое очарование его харизматической личностью и отменным чувством юмора, и вдруг я предельно отчетливо поняла, что НЕ ПОНИМАЮ, о чем он говорит.

— …истинное «я» не имеет ни формы, ни содержания. Оно может сливаться с какой-то формой, и тогда возникает иллюзия того, что «я» и есть форма. Таково свойство Кундалини, порождающей майю и оберегающей ее. Ум — вот инструмент, с помощью которого Кундалини поддерживает мир таким, каким вы его привыкли видеть. За пределами ума вы обретаете свое истинное «я». Как выйти за пределы ума? Существует много практик, направленных на это. В том числе это дыхательные упражнения. Изменяя ритм своего дыхания, вы можете изменять состояния своего сознания… Этот мир — это всего лишь одна из миллиардов позиций точки сборки, и все мы — всего лишь персонажи в мечтаниях творца…

У меня тут же возникло желание встать и задать прямые вопросы — что такое Кундалини, что такое ум, точка сборки, какие упражнения можно делать… Я вдруг поняла, что все это время не имела никакой ясности по поводу его слов, что каждый раз, когда я слышала эти магические слова, возникал всплеск пузыристой экзальтации, которая никаким образом не меняла мою жизнь. Это было похоже на наркоманию — раз в неделю я получала свой кайф, а все остальное время была серость и обыденность. Теперь я совсем другими глазами стала смотреть на этого гуру, не просто пялиться, а рассматривать, наблюдать… А он не такой уж и мягкий, как я привыкла думать все то время, пока ему удавалось усыплять меня своими сладкими речами. Похоже, он испытывает такое удовольствие от того, что весь зал слушает его, раскрыв один большой рот… Да нет, нет же… не может этого быть. Непроизвольно нырнула обратно в пучину кайфа, и опять он стал казаться безупречным магом, просветленным йогом — богом во плоти, короче. Но нет, я так не сдамся. Вырываю себя из сна и опять вижу пустой взгляд, злую улыбку, распирающее чувство собственной важности. Как же надо спать, чтобы этого не видеть?! Он стал похож на злого колдуна, который усыпил людей, и теперь может делать с ними все, что хочет. Возник страх, что он сейчас увидит, что я не сплю и все вижу… Я сидела на предпоследнем ряду — это самое близкое место, которое удавалось занять, если придти за час до лекции, — те, кто приходили позже, были вынуждены садиться на пол, и когда места на полу не оставалось, забивались проходы в зал и часть коридора… Внезапно он в упор посмотрел на меня, внутри все похолодело от его жесткого взгляда, похожего на рентген. Как в кошмарном сне… Что же делать? Или это мне только кажется, и он просто смотрит на меня, как смотрел бы на любого другого? Это ничего не меняет в том, что мне ужасно не нравятся его глаза, похоже, я раньше никогда не смотрела в них.

— Что-то я ни разу не видел тебя на своих семинарах, — он сказал это почти что шепотом, но со своего предпоследнего ряда я услышала его слова, как будто он был всего лишь в метре от меня.

Я обернулась, не веря в то, что он обращается именно ко мне, — ряд ничем не привлекательных людей с довольными отсутствующими лицами… Значит, точно ко мне.

— К тебе, к тебе, не оборачивайся, — он склонил голову набок, ожидая ответа.

Поразительно, ни один затылок не обернулся в мою сторону, как будто никто не заметил того, что он прервал лекцию и начал говорить со мной. Ну точно как в кошмарном сне, — вокруг одни зомби, и я не могу ни говорить, ни двигаться от страха. Глаза застилает липкий едкий туман, через который уже ничего не разглядишь… Все, я пропала, и нет сил уже даже испугаться…

— Эй, ты на меня падаешь:)

Что это было??? Сон? Ну да, сон… Черт… гуру стоит на сцене и отвечает на очередной вопрос, вызывая взрывы смеха и визга… Или это был не сон? В голове все перемешалось, тело неприятно зудело, как бывает, когда вскакиваешь по будильнику, не выспавшись как следует. Совершенно ясно было одно — этот человек не тот, кем я привыкла его видеть. И опять возникло желание прямо сейчас задать ему вопрос, прояснить наконец, что он такое… А ведь он ни разу не рассказывал о себе, о своем опыте, я ничего не знаю о его практике, о том, что он испытывает. Вот бы сейчас встать и задать этот вопрос прямо на весь зал, чтобы он не смог его проигнорировать! Сердце тут же бешено забилось, в считанные секунды тело стало горячим и потным, в животе начались спазмы, — нет не могла я встать посреди зала, в котором кроме меня было еще человек 200… Привлечь к себе внимание такой толпы! Как только представляю себе, что все они сейчас на меня обернутся и начнут следить за каждым моим словом, сразу же становлюсь как парализованная, волны беспокойства чуть ли не смывают меня с кресла… И зачем мне это надо — вступать с ним в противостояние, ведь я поняла главное — он не Учитель. Хочется, очень хочется уйти спокойно домой… Спокойно уйти не получилось, — уползла оттуда как побитая собака.

Прошло три недели в попытках забыть эти шестьдесят понедельников, когда я ходила на лекции. В универе мне вроде бы удавалось даже не думать об этом, но тяжелый фон беспокойства и страха отравлял непрерывно. А вечером я только и думала, что о гуру и о том, что не могу вот так все оставить — засунуть подальше свои страхи и продолжать жить, как ни в чем не бывало. Каждая мысль о том, чтобы прийти на лекцию и задать вопрос посреди всей аудитории, вызывала панический страх.

Многое встало на свои места в моей голове за эти три недели — и то, что каждый его семинар стоил 150 долларов, и то, что все его лекции записывались на кассеты и продавались нарасхват… Да все, что было с ним связано, улетало в пучину его поклонников и поклонниц в мгновение ока. Почему я никогда не думала об этом? Это ж надо было быть такой импотенткой… Наконец, я приняла решение — я поборю свой страх и задам ему вопрос, даже если после этого я провалюсь под пол от стыда и унижения.

В первый раз ничего не получилось, — так и просидела всю лекцию, как клуша, и даже несколько раз начинала увлекаться историями гуру. Ушла домой в разлагающемся состоянии. В следующий раз увидела, что он идет по коридору и твердо решила преградить ему дорогу, чтобы задать свой вопрос хотя бы так, потому что встать посреди зала пока не получалось. Высунула голову в коридор и так и замерла богомолом… Похоже, никак, — так и останусь в этой жопе трусости и тупости.

Даже мэйл ему написала, где обозвала его лжецом и лицемером. На письмо он не ответил, но это было не важно, важно было то, что я ни на дюйм не почувствовала себя свободной.

В сотый, а может быть и в тысячный раз я отрепетировала свою речь и пришла на очередную лекцию с твердым решением — либо сегодня, либо никогда. Я заглядывала в лицо каждому человеку и понимала, что это абсурд бояться реакции вот этого человека или вот этого… Но как только переставала смотреть на них, они опять становились силой — обществом, противостоять которому я панически боялась.

— Почему ты все время рассказываешь о чем-то абстрактном, расскажи о своей практике, — услышала свой голос будто со стороны. Весь мир перестал существовать, — только голос, фигура гуру на сцене и расплывчатое пятно зала.

— Да потому что нечего уже рассказывать…

Взрыв смеха в зале.

Неожиданно страх как рукой сняло, и на его месте словно открылся родник и выросло глубокое спокойствие и радостная решимость. Я стала другим человеком, — это было как рождение. Только что здесь было трясущееся от страха жалкое животное, а сейчас — такая громада, такой ледоход!

— Вот ты сейчас говорил про то, что такое душа, — голос стал как большая мощная, но неспешная река. — Но ты ведь так и не сказал, что это такое. Ты рассказал про выходы из тела, про чистое восприятие, про второе внимание…, но что такое душа?

— Ты и сама это знаешь не хуже меня!

— Я вообще не понимаю о чем идет речь… Я никакой такой души у себя не вижу, а если ты ее видишь, то опиши ее.

— Да не знаю я, что такое душа:)

— Значит ты лжец?