Твердые реки, мраморный ветер

Бодхи

В старых фантастических книгах Джейн попадались сюжеты, в которых автор пытается нарисовать идиллию подобного рода, но движущей силой всегда было что-то предельно чужеродное, отталкивающее – то классовая борьба с миром капитализма, то, наоборот, борьба с заразой коммунизма. То идея-фикс завоевания космоса просто ради завоевания, власть ради власти, расширение ради расширения. Когда же автор старался подняться до самых, так сказать, чистых, идеальных мотиваций, тогда ученые во всю стремились обогнать друг друга, поскорее совершить открытие, и получалась новая идея-фикс – открытия ради открытий. Удивительно, но людям крайне сложно вообразить, понять и принять идею жизни ради удовольствия от нее. Изучать науку ради получения наслаждения от ясности, предвкушения от узнавания нового. Словосочетание «изучать науку» неразрывно ассоциируется с «серьезным подходом», с «профессионализмом», между тем как здесь, на этом гималайском холме…

 

Глава 1

Пыльная дорога безбожно виляла, подставляя под колеса ухабы, ручейки и каменюги, так что у Джейн непроизвольно вырывались возгласы удивления, когда старый, дребезжащий автомобиль все-таки успешно преодолевал очередное препятствие. Точнее даже сказать – это возгласы выбивались из нее мощными ударами продавленного сидения. Иногда крутизна подъема оказывалась слишком большой, и таксист вынужден был притормаживать, выходить из машины и вычислять оптимальный способ все-таки въехать на эту крутизну. Каждый раз Джейн казалось, что эта остановка – последняя, и отсюда придется идти пешком, что вряд ли стало бы приятным дополнением к ее шестнадцатичасовому перелету – жара стояла несусветная. И каждый раз таксист героически находил возможность продолжить путь – видимо, сыграло свою роль то, что на его цену согласились, не торгуясь. А может – профессиональная гордость.

– Как же он сам-то сюда ездит? – вырвалось у нее после очередной такой остановки.

– А куда ему ехать, – процедил Дик, жуя травинку. – Ему и тут хорошо, никуда он и не ездит.

– Что, прямо никуда? Насколько мне известно, он довольно активно перемещается по миру, занимаясь и альпинизмом, и дайвингом, ну и бизнес… ведь у него сеть отелей по всему миру.

– Нет, я не в том смысле, – пояснил Дик. – Тропинка. Тут есть тропинка, она ведет по почти отвесной скале напрямик к поселку, по ней он и ходит. Час вниз, полтора часа вверх, вот так…

Что ж, возможно в джунглях, по которым якобы проходила та тропинка, было и не так жарко, но с другой стороны – колючий кустарник, пиявки, испарения тропического леса… и все равно жара… полтора часа, да еще вверх… нет, лучше уж потрястись в кондиционированном такси.

Джейн откинулась на спинку сиденья и перестала следить за тем, как таксист совершает свои подвиги. В конце концов, ему за это заплатили, пусть везет. Она, по большому счету, не понимала, зачем она тут – за тысячи километров от места своей непосредственной работы – "Трансмедикал ресерч корпорейшн" в штате Иллинойс. Впрочем, это уже не в первый раз. Точно так же она не понимала – зачем ее, рядового физика-технолога, пригласили на собеседование в американскую медицинскую корпорацию. Но поездка была оплачена, гонорар, независимо от результата собеседования, причитался, руководство Дюссельдорфского института было не против, и… ну почему нет – она полетела. Полетела и осталась. Осталась несмотря на то, что результаты собеседования устроили ее работодателей, но не ее саму – общие разговоры о медицинских технологиях оставили ее, по сути, в неведении относительно того, чем ей придется заниматься, но было ли что терять? Да нет, не было. Хоть смена мест, Джейн это любила. И еще она любила хорошие гонорары.

И вот теперь снова поездка непонятно зачем и непонятно куда – какая-то гималайская глушь. Хотя – красиво! Да, этого не отнять, красиво. Снова горы, кстати! Тогда, перебравшись в Штаты, она выпросила себе отпуск до начала работы, и помчалась смотреть национальные парки, тратя "подъемные" средства. В треке Dripping Springs по Гранд Каньону людей почти не было. Вокруг – залитые солнцем склоны, и когда спускаешься вниз в ущелье, казавшаяся сверху пустынной местность оказывается усеянной пупсовыми цветущими кактусами, кустами с мягкими иголками. Она так часто их лапала, что и сейчас совсем без усилий возникает ощущение в пальцах, ладонях от прикосновений к ним. Эта местность казалась сверху серой – возможно из-за смешения желто-красного цвета почвы и зеленого – растений. То тут, то там выпрыгивают белки, любопытные. Ящерки шуршат в кустах или греются, замерев на камнях. Тихо. Только шорох песка и камней под ногами, крики ястребов в вышине, слабый ветер изредка шелестит листвой деревьев. Солнце прямо над тобой, затишье. Еще только спустившись наполовину, она оглядывается вверх – не верится, что с такой высоты спустились, смотрит вниз – сколько еще идти!

Огромные просторы каньона, что в ширину, что в глубину, никак не укладываются в голове. Даже пройдя несколько разных треков в течение трех дней и пролетев над ним на вертолете, лишь отдаленно понимаешь, насколько он огромен.

Потом был длинный трек Kaibab – около двенадцати километров вниз, до реки Колорадо, с ночевкой в спальниках под открытым небом, и обратно на следующий день – Bright Angel – около пятнадцати километров вверх. Цвет реки – зелено-бирюзовый, вода ледяная, а песок раскаленный. Больше минуты ни там, ни там не простоишь, поэтому она перебегает из воды на песок и обратно. Сидя на камне, можно пялиться на то, как бурлящая река перепрыгивает через камни. Тепло, почти жарко. На ней шорты и задранная майка, так что осталась полоска на грудках. Ночью – выход из лагеря с фонариками, звезды постепенно гаснут и небо становится все розовее. Переход по высокому, узкому, чуть качающемуся мосту над бурной рекой, дыхание слегка перехватывает, но не от страха.

Джейн стала представлять, что здесь она родилась, долго жила, здесь прошло ее детство. Захотелось представлять себя десятилетней девочкой, которая обходит знакомые тропы, но в этот раз идет с рюкзаком, потому что хочет проверить себя на выносливость. К камням, ручью, кустам возникала симпатия, открытость, легкость, близость, они воспринимались как старые знакомые, друзья, возникало доверие к этим местам.

Мимо проходят вереницы мулов, груженые сумками или людьми.

Как-то еще в юности, начитавшись то ли Флоринды Доннер, то ли Тайши Абеляр, она долгое время хотела пожить среди дикого племени, наподобие того племени итикотери, что описывалось в той книге. Ей казалось, что это очень интересно – жить среди людей, которые не думают о прошлом и будущем, живут текущим моментом, ведут здоровый образ жизни, испытывают радость. И когда спустя десяток лет ей и в самом деле представилась такая возможность – поучаствовать в экспедиции этнографов, она еще раз перечитала ту книгу и удивилась – как можно было дорисовывать на пустом месте! Вместо романтических дикарей, испытывающих чувство красоты и предвосхищения в мистическом слиянии с природой, со страниц книги пред ней предстали убогие недоразвитые полуобезьяны, пределом мечтаний которых было купить еще одну банановую пальму и еще одну новую жену – нет, не чтобы трахать, а чтобы она окучивала эту самую пальму.

Белки выпрыгивают на дорогу и пялятся, ожидая орехов. Она попыталась обмануть одну из них, выдавая камешек за орех, и поплатилась очень болезненным укусом в палец.

А потом был вертолет над Гранд Каньоном. Маленький такой, на шесть человек. И только одно место рядом с пилотом. Очень хочется сесть рядом с пилотом, но места будут определены в зависимости от веса для нужной балансировки. Прямо перед посадкой раздают номера с местами, и у нее оказывается то самое первое место! Почти случайно, если не учитывать то, что пять минут назад она украдкой пощупала член пилоту. Простая форма проституции. Можно даже не думать об этом как о проституции – просто игра с предсказуемым желаемым результатом. Пол, за исключением площадки под ногами, прозрачный. Можно наблюдать, как пилот переключает рычажки, поднимает основной рычаг, ощущать, как вертолет поднимается или наклоняется, послушный его движениям, возникает желание тоже научиться управлять вертолетом или даже самолетом. Самые сильные впечатления – от взлета и от полета низко над лесом, дыхание захватывало, возникала какая-то детская радость. Даже когда летели над самим каньоном, таких острых впечатлений не было.

– …надеюсь, что он дома.

– Что? – Джейн так увлеклась воспоминаниями, что услышала только последнюю часть сентенции Дика.

– Надеюсь, он дома, – повторил он. – Хотя это может оказаться и несущественным…

– То есть, – не поняла Джейн.

– Увидишь, – как-то мрачно процедил он. – Еще минут пять карабкаться.

Хорошо, увидим так увидим.

… и потом был Zion park. Она ушла в трек одна, без гида. Солнце уже зашло за гору, по склону которой она поднималась, освещались только горы на противоположной стороне каньона. Становится прохладно в тени, и ей нравится подниматься быстро, прыгать по камням, почти бежать, так как тропа очень удобно сложена. Но это, как оказалось, минус, так как простота тропы привлекает много пенсионеров всех возрастов, и народу наверху оказалось много. Боже, какие же они уродливые!! Оставаться и пялиться на небольшую лужу, образовавшуюся под капающим водопадом, в такой толпе не хочется. Она сбегает вниз, и на полпути видит почти незаметную тропку вбок. Карабкается вверх по ней по песку, камням. Кусты, похожие на боярышник, только мелкий и низкий, слегка и нежно царапают ноги и руки. Ни капли раздражения, наоборот – симпатия и открытость к ним. Жужжат огромные иссиня-черные пчелы, кружат вокруг, совсем не страшно, откуда-то есть уверенность, что они не ужалят. По этой тропе она забирается гораздо выше водопадной лужи, и болтовня людей остается слабым гулом где-то внизу. Забралась до верха, до огромной монолитной скалы, можно гладить ее лапами, и при этом смотреть на скалу напротив. Вдруг возникает чувство, будто она сейчас лапает то место, куда смотрит – на противоположной скале! Будто они обе – это одно большое существо.

В Zion park есть очень высокая скала. К ней ведет узкая тропа, со всех сторон – абсолютно вертикальные обрывы. Легко может возникнуть страх высоты, если стоять слишком близко к обрыву, поэтому она подползает на четвереньках. Когда страха высоты нет, остается чувство, от которого, кажется, замирает сердце и появляется холодок в ладонях. Сверху кружит то ли ястреб, то ли орел. Возникает восприятие огромного, безграничного пространства, хочется стать этим ястребом и парить вокруг, ощущая под крыльями бескрайние просторы…

Уже видя, как машина подъезжает к воротам, Джейн, словно боясь, что ей не хватит времени на то, чтобы вспомнить все самое интересное, быстро пробежалась по образам каньона Bryce. Почти пологий трек идет по самому низу каньона. Из людей – никого. Снова представляла себя десятилетней девочкой, и снова возникала радость, игривость, хотелось бегать по дорожкам. Она убегала вперед неуклюже, как бегают дети, топая ногами, потом возвращалась на несколько шагов назад. Огромные пахучие сосны. Так нравится прижиматься к коре носом и вдыхать смолистый запах. Тихо. Если не поднимать взгляд и не видеть множества торчащих пиков каньона, то можно представить, что это место где-нибудь в Баварии, где она проводила все лето…

Из приятных воспоминаний Джейн вывалилась мгновенно, когда увидела нечто многообещающее: на воротах, к которым вплотную подъехала машина, на разных языках ярко сияла надпись, не вызывающая никаких иллюзий насчет гостеприимства хозяев: "Иди к черту! Запретная зона! Частная собственность!"

В ответ на ее удивленный взгляд, Дик только усмехнулся.

– Это для случайных туристов, которые думают, что тут какой-нибудь гэстхауз или ресторан.

– А…, – облегченно промычала Джейн.

Дик вышел из машины и, разминая ноги и потягиваясь, подошел к переговорному устройству перед воротами. Бросалась в глаза почти военизированная охрана находящихся за забором сооружений – тут явно не просто от случайных туристов ограждались. Тут, очевидно, просто категорически не хотели никого видеть.

Слева и справа от ворот простирались и уходили в заросли деревьев удивительно высокие стены – метров, наверное, десять высотой. Видимо, выравнивая верхушку большого холма, часть земли перенесли к его краям и подняли их так, что все сооружение теперь походило как какой-то замок Монте-Кристо, нависая мощным утесом над дорогой. Что происходило за этим мощным редутом, увидеть было невозможно ни отсюда, ни даже отойдя дальше по дороге, уходящей вниз довольно круто, зигзагом, сразу погружаясь в густой лес.

Ряд камер по всему периметру, уходящему вдаль; тщательно уложенные под стеной и над ней широкие кольца ощерившейся колючей проволоки; плотно примыкающие к стене кусты с такими шипами, что даже с расстояния в несколько метров было понятно, что любое соприкосновение с ними чревато долгими шипениями и плеваниями над баночкой с йодом – все это создавало очень странное впечатление, и если бы в стене обнаружились бойницы с дулами пушек, то это очень органично дополнило бы картину.

В ответ Дику из переговорного устройства донеслось что-то, что Джейн не смогла разобрать, зато он, видимо, разобрал, судя по его вытянувшемуся и ставшему задумчивым лицу. Тем не менее он продолжил переговоры, пытаясь что-то втолковать блестящей жестянке. Джейн просто бродила туда-сюда под забором, мало интересуясь ходом процесса – это его часть работы, и она тут вряд ли поможет. Наконец, Дик отошел от пульта и помахал ей.

– Порядок. Берите с собой все свои вещи и вперед. Я буду ждать здесь.

– Мне, скорее всего, потребуется час или два, а может и больше, – возразила Джейн. – Пойдемте со мной, пока я буду занята делом, Вы хоть отоспитесь, пообедаете.

– Ага, пообедаю я, отосплюсь, – Дик криво усмехнулся и сплюнул в горячую пыль. – Туда впустят только Вас, и больше даже муха туда не влетит, так-то. А отосплюсь я и тут, – он с ненавистью посмотрел на колымагу со скучающим шофером, – идите.

Внутри было очень чисто и уютно. Широкая тропинка вела через японский сад с прудом, обрамленным поросшими травой холмиками и хаотично растущими деревцами экзотических пород. В пруду смешно копошились сине-зеленые красивые дикие утки. Время от времени они задирали свои попы и ныряли, подгребая лапами так, что голова оказывалась погруженной в воду, а попы так и торчали вертикально вверх. Разбросанные вдоль тропинки перья выдавали многочисленное, судя по всему, присутствие павлинов, но в данный момент их не было видно. Целая стая – штук восемь – диких нежно-бежевых голубей перелетала с дерева на дерево и обратно прямо у нее перед носом.

Служащая, непальская девушка лет двадцати, в коротких шортиках, открывающих аппетитные коленки и ляжки, и топике, под которым мягким глянцем красовался упругий животик, подвела Джейн к маленькой площадке с десятком горных велосипедов и предложила ей на выбор воспользоваться ими или пойти пешком. Джейн решила пройтись, и они направились к верхушке холма, где был воздвигнут большой трех- или четырехэтажный дом с широкими затемненными окнами во всю стену и разбросанными верандами. Другая тропинка, начинающаяся с этой площадки, вела в сторону обширного пространства, испещренного лугами, прудиками, рощами и постройками. Пространство это обрывалось где-то вдали уступами вниз, а за всем этим, далеко внизу, лежало и блестело под солнцем большое озеро. Правее – в направлении нависающих снежных гор, был густой лес, показавшийся ей несколько странным, совершенно не таким, через который они ехали. Показалось даже, что там росли огромные секвойи, но это было далеко и сейчас не было времени разглядывать. В целом все производило такое же впечатление, какое у нее сложилось по книге Конан Дойля о "Затерянном мире".

Через пять минут они уже были на месте. Внутри дома было приятно прохладно. Разноуровневые лесенки разбегались во все стороны, и дом изнутри оказался еще более вместительным, чем казалось снаружи, даже огромным. Увидев открытый аквариум, в котором плескались мелкие акулки и еще какие-то рыбы, Джейн не удержалась и подошла рассмотреть их поближе. Служащая подошла вслед за ней и показала, что рыб можно трогать руками. Джейн аккуратно подводила руки под белое нежное брюшко акул, и те спокойно позволяли себя трогать, резвясь как ни в чем ни бывало. Очень приятное ощущение от лапания акульей шкурки – упругость и сила.

Человек, вышедший им навстречу, быстрым шагом подошел к Джейн, протянул руку.

– Энди. – Представился коротко он. – Вы из Трансмедикал. – Той же ровной интонацией произнес он, так что Джейн не поняла – это был вопрос или утверждение. Пусть это будет утверждение, решила она и промолчала.

– Пойдем. – Все так же безэмоционально он кивнул куда-то вперед и она все так же молча за ним последовала. Только подходя к двери кабинета, она вспомнила, что не сказала своего имени в ответ, но сейчас уже было как-то неловко представляться, не стучать же его по спине и говорить, что мол меня зовут Джейн. Впрочем, успокоила она себя, он наверняка и так знает, как ее зовут.

Кабинет оказался просторным. Вдоль одной стены располагался целый минералогический музей с сотнями очень необычных кристаллов, вдоль другой – стеллажи с книгами под потолок. В дальнем углу, прямо перед широким окном от пола до потолка – рабочий стол, и по центру, располагаясь на пушистом ковре – журнальный столик и несколько кресел вокруг. В целом все производило ощущение очень дорогого и качественного, хотя и не было вульгарных признаков показной роскоши. Рядом с креслом стоял поистине гигантский сросток кварцевых пирамидальных кристаллов, размером два на два метра и высотой в метр – такой наверное тонну весит. Деликатная подсветка делала его очень красивым, просто затягивающим своими переливами. Заметив, что ее взгляд приклеился к кристаллу, Энди разъяснил, что вот эта матово-белая подложка – это кальцит, а вот эта темно-зеленая поверхность некоторых граней кристаллов обусловлена присутствием хрома в составе кварца, а если внутри кристалла заключены блестящие золотистые нити – это называется "рутиловым кварцем". Россыпь темно-золотистых блестящих пластинок в углублении – это разновидность слюды, "мусковит", а вот эти нежно-голубые прозрачные колонны – аквамарины. Здесь был целый мир, который можно было разглядывать, казалось, очень и очень долго, и Джейн с неохотой отвела глаза и села к столу.

– Насколько я понимаю, ты ничего не понимаешь в медицине, правильно? – начал Энди.

– Да, я физик-технолог, – согласилась Джейн. – У меня есть значительный опыт по обслуживанию электронных и туннельных микроскопов, кроме того я некоторое время работала в ЦЕРНе, решала чисто технические вопросы обработки данных и охлаждения контуров ускорителя элементарных частиц.

– Но ведь у тебя есть и теоретическая подготовка? – поинтересовался Энди.

– Да, вообще у меня образование физика-теоретика, но…

– Вот и хорошо, значит ты примерно представляешь, что такое протон и электрон, а это не так уж мало:)

– Только…, – пожала плечами Джейн.

– Что?

– … зачем это может пригодиться в медицине, эти мои знания о протонах, волновых функциях, спинах и кварках? Квантовая хромодинамика и шприцы…

– …вещи несовместные, не так ли?

– Разве нет?

– С точки зрения обывателя, да, но с точки зрения микробиологов – нет, и давно уже нет. – Энди показал пальцем на какой-то плакат, висящий на стене у входа. – Посмотри, видишь?

– Схема территории этого участка?

– О, нет, намного сложнее. Это митохондрия, давай подойдем.

Они встали и подошли к плакату, который оказался совсем не плакатом, а чем-то вроде объемной топографической карты. Да, это в самом деле отдаленно напоминает митохондрию… Джейн помнила что-то такое еще из школьного курса биологии, и потом несколько раз чисто из любопытства заглядывала в учебники, рассматривая разные органеллы и структуры клетки, но названия быстро выветривались из головы – как-то это не ее епархия.

– Митохондрия. – Еще раз задумчиво повторил Энди. – Энергетическая станция клетки. Атомный реактор и ускоритель и конденсатор и прочее и прочее. Устройство этого зверя намного сложнее, чем устройство современной атомной электростанции, просто мы еще очень многого не знаем. А еще нас интересуют лизосомы – пищеварительные фабрики, и особенно – Комплекс Гольджи – уникальной сложности существо, которое мы даже близко еще не знаем по-настоящему…

– Энергетическая станция, да, я это помню, – перебила его Джейн. – Так я… я буду работать инженером именно на ЭТОЙ станции?? – до Джейн, кажется, начало доходить, зачем ее, инженера по обслуживанию реакторов, взяли на работу в медицинскую корпорацию.

– Да, именно на этой.

– Но ведь тут нужны химики, биохимики, я не знаю, ну кто там… микробиологи, а не специалисты по теории элементарных частиц.

– Нет. – Энди прокашлялся. – Посмотри.

Он ткнул пальцем во фрагмент схемы.

– Это мембрана. Очень упрощенно, конечно. Подробная схема заняла бы площадь, равную площади всего этого холма. В каждой митохондрии есть не одна, а две мембраны, между которыми находится межмембранное пространство… у тебя такой вид, словно ты опасаешься чего-то, – улыбнулся он Джейн.

– Пожалуй да, мне всегда довольно сложно давалась органическая химия, и…

– А мы не будем говорить ни о какой химии – мы все преобразуем в язык технологов и физиков, это несложно, ну и в конце концов тебе ведь необязательно знать точный состав сплава, из которого состоят стенки рабочей камеры – тебе надо только помнить, каковы их характеристики. Здесь точно так же. Все то, что заключено внутри внутренней мембраны, то есть внутренняя часть митохондрии, мы называем "матриксом". Он, конечно, имеет очень сложный химический состав, но тебе пока это знать не надо.

– Пока…, – многозначительно заметила Джейн. – А потом все же придется?

– Просто знай, что в матриксе этом происходят разнообразные технологические процессы – цикл Кребса, окисление жирных кислот – не важно, что ты не знаешь, что это такое – я уверен, что ты не раз, читая документацию на оборудование, встречалась с непонятными терминами и процессами – просто пропускаешь их мимо глаз до поры до времени, а потом постепенно обрастаешь частичными ясностями, которые складываются в общую картину. И тут будет так же, пока просто запоминай термины, а потом постепенно узнаешь – что они означают.

– Цикл Кребса, – повторила Джейн. – Окисление…

– …жирных кислот, – подсказал Энди.

– Жирные кислоты, о господи, – с улыбкой вздохнула Джейн. – Я и не знала, что кислоты могут быть жирными!

– Для подавляющего большинства людей весь зверинец, состоящий из сотен элементарных частиц, всех этих фермионов, барионов, адронов, мюонов, пионов и черт знает каких еще "зверионов" тоже кажется непроходимым лесом, где черт ногу сломит, но для тебя это просто, и в биохимии и в микробиологии все на самом деле просто.

– Надеюсь:) А… а можно уточнить – что именно я всё-таки буду тут делать, зачем я тут, – Джейн неловко улыбнулась. Несмотря на то, что никакой ее вины тут не было, все равно она чувствовала себя виноватой в том, что до сих пор не в курсе дел. – И вообще я предполагала, что меня сюда прислали в очень краткосрочную командировку для выяснения каких-то частностей…

– Ну так и есть, – серьезно ответил Энди. – Мы должны выяснить одну очень простую частность, а именно – подходишь ты нам или нет, а пока что я и другие мои сотрудники расскажем тебе о некоторых объектах нашего исследования – очень коротко и схематично, а потом… потом будет интереснее, не сомневайся. – Он положил свою тяжелую руку ей на плечо. – Не сомневайся.

Энди снова ткнул пальцем в схему и продолжил.

– Еще пару слов о мембранах. Внутренняя имеет множество гребневидных складок, их мы называем "кристы".

– Кристы, – послушно повторила Джейн, а затем вынула блокнот и начала записывать. Энди явно понравился ее подход профессионала.

– Они очень сильно увеличивают площадь ее поверхности, – продолжил он. – Внешняя мембрана митохондрий также имеет одно существенное отличие – специальные белки образуют в ней многочисленные отверстия, через которые, – тут Энди ткнул в Джейн пальцем, – это уже ближе к сфере твоей компетенции, – проникают небольшие молекулы и ионы. "Молекулы и ионы", это ведь тебе приятнее слышать, чем, к примеру, "N-ацетилглюкозаминфосфотрансфераза"?

– О!…, – Джейн чуть не подавилась. – Вот всегда удивлялась – ну КАК люди могут на память такое запомнить?

– А, да не сложно это, не сложно… просто по структуре пробегаешься на память, да и перечисляешь – все равно что стихотворение на память читать, тоже ведь удивляться можно – как это несколько тысяч строк человек на память одну за другой произносит и не сбивается.

– Ну так там смысл есть!

– Верно. И тут он есть, – возразил Энди. – Кто тот смысл понимает, тому все просто. Но пойдем дальше – потерпи еще немного. На внутренней мембране таких отверстий нет, но! – Энди поднял кверху палец, – на внутренней ее стороне, то есть той, что обращена к матриксу, есть особые молекулы, мы называем их АТФ-синтетазы.

Энди подождал, пока Джейн записала новый термин, проследив, чтобы записано было верно.

– Молекулы эти, АТФ-синтетазы, можно грубо описать, как состоящие из головки, ножки и основания, эдакие грибочки. И вот в этих-то грибочках, Джейн, и происходит удивительное – там синтезируются АТФ – аденозинтрифосфорная кислота. И синтезируются они тогда, когда через них проходят…, – Энди сделал паузу, – барабанная дробь! – он снова многозначительно замолчал, и наконец закончил, – протоны. Вот теперь-то ты наверное на своем коне, да? Появились так хорошо знакомые тебе элементарные частицы.

– Поверить не могу!, – Джейн в самом деле была удивлена. – Не могла себе представить, что клеточные органеллы работают непосредственно с элементарными частицами!

– И это далеко не единичный пример, но митохондрии – это такие животные, которые для нас страшно интересны, просто нет сил как интересны!

– Животные?

– Ну, не животные, конечно, это я так, любя. Бактерии.

– В каком смысле, бактерии? Митохондрии – это органы клетки, органеллы, просто части клетки.

– Просто, конечно, – засмеялся Энди. – Все очень просто, и все очень непросто. Когда-то давно, очень давно, митохондрии были просто аэробными безъядерными бактериями. Они жили сами по себе, а другие клетки, обладающие ядрами, то есть "эукариоты" – сами по себе. А еще отдельно жили другие клетки – предшественники хлоропластов – фотосинтезирующие бактерии. И начиная с некоторого времени оба эти типа бактерий, то есть предки митохондрий и предки хлоропластов, стали объединяться с более развитыми клетками, имеющими ядро, так как вместе они могли выживать более эффективно. Они подписали, можно сказать, договор о дружбе и сотрудничестве. И с тех пор ни митохондрии, ни хлоропласты уже не способны сами размножаться вне клетки, так как в ходе эволюции происходило "перетекание" части генетического материала из генома митохондрий и хлоропластов в ядерный геном, но им самостоятельно размножаться теперь и не надо – эта работу на себя взяли имеющие ядра клетки, а митохондрии, в свою очередь, стали поставлять этим ядерным клеткам то, что они научились делать лучше других.

– Насчет перетекания непонятно. Что куда перетекло? – Джейн твердо решила не делать вид, что понимает что-то, если она не понимает. Если она непригодна для этой работы, а скорее всего именно так и есть, то пусть это выяснится сразу, чем потом.

– Гены перетекли. Ген – это фрагмент ДНК, состоящий из последовательности нуклеотидов, и несущий в себе наследственную информацию. Раньше митохондрии сами производили все нужные для своей жизни гены, своего рода натуральное хозяйство – все делаю сам. Но натуральное, полностью замкнутое в себе хозяйство, бесперспективно. Представь себе, что мы тут, на холме, стали бы пытаться производить все, что потребляем – это нереально, и человеческая цивилизация быстро распрощалась с замкнутыми типами хозяйства, начав специализироваться. Мир, в котором составляющие его субъекты специализируются, устраивая затем обмен своей продукцией, намного более эффективен, поэтому общественные формации такого типа легко вытеснили другие, консервативные, которые не хотели специализироваться и договариваться, ну или не могли договариваться в силу особой своей агрессивности или тупости. Так же и тут: ядрам эукариотов, которые представляли собой весьма высокоразвитое "генетическое производство", ничего не стоило поставить на поток производство митохондриальных генов, а митохондрии, освободившись от утомительного и непроизводительного труда, всецело отдались тому, что они умели лучше всех – производству энергии из кислорода. Постепенно содержание кислорода в атмосфере молодой Земли увеличивалось, и митохондрии, будучи специалистами в переработке кислорода, спокойно с этим справлялись. То же самое происходило в союзе фотосинтезирующих бактерий с другими ядерными клетками. Ну можно представить себе две коммерческие фирмы, которые, взяв на вооружение прогрессивные технологии и установив взаимовыгодные связи с поставщиками, смогли спокойно пережить кризис возрастания содержания кислорода.

– Теперь понятно, – Джейн кивнула головой.

– Из первого союза взял свое развитие животный мир, из второго – растительный. Мы пока еще не знаем, как же именно произошло слияние этих имеющих ядра клеток с клетками бактерий, но, возможно, узнаем.

– Почему же произошло только два таких союза клеток, а не три, десять, сто? – пожала плечами Джейн.

– Их произошло гораздо больше, чем два, конечно, но… естественный отбор – это раз, не все союзы оказались столь успешными, чтобы завоевать такое огромное место под солнцем, и кроме того далеко не все подобные эндосимбиотические процессы закончены, многие еще в процессе своего развития, и будущее покажет – что из этого получится.

– Например – какие это незаконченные процессы? – поинтересовалась Джейн?

– Примеров много… ну например есть такое существо – латинское его название Mixotricha paradoxa. Ей тоже хочется двигаться, как и нам, но для этого она нашла довольно оригинальный способ – в качестве "лошадей" она использует до четверти миллиона бактерий Treponema spirochetes, которые впряжены именно как лошади в повозку – то есть прикреплены к поверхности клетки. С митохондриями она подружиться так и не сумела, но нашла им замену – сферические аэробные бактерии. Представляете – каково управляться с четвертью миллионами лошадей? Возможно именно поэтому, такой путь развития через массовость оказался менее эффективным, так что Mixotricha paradoxa отстала в своей эволюции. А еще есть такие клетки, которые содержат внутри себя водоросли. Кстати, и само клеточное ядро – это сложнейшее существо, также скорее всего является примером эндосимбиоза!

– Действительно, параллель между жизнью клетки и социальными процессами кажется очень даже подходящей, – согласилась Джейн.

– Подходящей, и очень плодотворной! На стыках наук вообще часто возникает много интересного, когда закономерности, обнаруженные в одной области, находят свое место в качестве гипотез в другой области, но кто бы мог подумать, что этнография и микробиология так близки?

– Неужели за этим стоит нечто большее, чем внешнее сходство?

– Уверен, что именно так, – подтвердил Энди.

– Это кажется невероятным, – с сомнением в голосе сказала Джейн. – Все-таки нельзя всерьез приравнивать людей, с нашим интеллектом, свободой воли… ну что тут перечислять, с органеллами – примитивными созданиями.

– Приравнивать их никто и не берется, – возразил Энди, – но если ты пустишь по быстрому течению горной реки бревно, состоящее из прогнившей целлюлозы, и высокообразованного профессора, то они поплывут примерно одинаковым образом, и наблюдая за бревном мы сможем точно предсказать траекторию профессора. Здесь то же самое. В социальных процессах люди ведут себя как бревна – текут по течению. Если в обществе принято ходить по улице в штанах, то и профессор и дворник будут ходить именно в штанах, так что если и говорить о "свободе воли", то понятию этому можно отвести только очень узкую область в человеческой жизни, а в остальном…

– В остальном – все мы бревна:), – подхватила Джейн. – Понятно. Социальные закономерности могут быть одинаковыми и в обществе органелл клетки, и в обществе людей, несмотря на то, что одни представляют собой сравнительно примитивные образования, управляемые законами химии, электричества и магнетизма, а другие – высокоразвитые существа, управляемые психологией, экономикой, политикой и тому подобными надстройками.

– Да, все так, кроме одного – кроме слово "примитивными". – Энди потянулся всем телом, и Джейн вдруг отметила, что никак не может определить его возраст. – мы привыкли говорить "примитивное", следуя привычным концепциям, и тем самым, кстати, снова и снова доказываем, как узка область применения термина "свобода воли". О какой свободе может идти речь, когда каждый, по сути, всю свою жизнь повторяет как попугай сказанное другими и делает то что ему положено делать согласно его религии, концепциям, привычкам, социальным ограничениям? Если мы вдумчиво поищем проявления этой пресловутой "свободы воли", мы его не найдем. То есть ты ее не найдешь, – поправился он.

– А ты?

– Я найду. – Энди посмотрел на нее неожиданно твердым взглядом. – Но лишь потому, что меня научили этому те, кто ее искал и нашел. У нас этому учат в четвертом классе.

– Прости?

– За что?

– Ну… я в смысле "не поняла", – улыбнулась Джейн.

Энди помолчал, потер переносицу и взгляд его утратил непривычную жесткость, снова став мягким и доброжелательным. Впрочем нет, нельзя сказать, что в тот момент он выглядел недоброжелательным – просто такой твердый взгляд инстинктивно воспринимается как признак отстраненности, а стало быть признак скрытой опасности, хотя в данном случае Джейн была уверена, что чувства опасности не испытывала.

– Об этом потом как-нибудь, – отпинался Энди от ее вопроса. – А вот насчет примитивности, о какой примитивности может идти речь, когда мы говорим о том, что органеллы в своем взаимодействии друг с другом и окружающим миром используют химию, нисходящую до таких элементарных составляющих, как протоны и электроны? Ты, как физик, прекрасно понимаешь, что в данном случае "элементарность" и "примитивность" не синонимы, а наоборот – антонимы. Квантовая физика описывает даже самые простейшие взаимодействия между элементарными частицами уравнениями на целую страницу. Мы можем оперировать терминами "принцип неопределенности", "постоянная Планка", "электронное облако", "корпускулярно-волновой дуализм" и прочими и добиваться точных результатов и предсказаний, и тем не менее никто из нас не способен представить себе все это в каком-то определенном виде. Мы знаем, что микромир управляется вероятностными законами, и помним, что говорили величайшие физики о своей безнадежной беспомощности в том, чтобы интуитивно понять происходящее там. Как можно после этого говорить о примитивности? Мы говорим о запутанности и сложности психологии, поем дифирамбы "вселенной внутри нас", а между тем на поверку выясняется что сложности никакой нет, что любой человек совершенно предсказуем в связи с тем, что он – лишь бревно в потоке событий, будучи жестко запрограммированным тысячами запретов, указаний, концепций, влечений.

– То есть ты отрицаешь то, что любой человек, – начала было Джейн, но Энди ее перебил.

– Я отрицаю вообще все, что начинается со слов "любой человек", – произнес он, и его взгляд снова приобрел твердость. – Я знаю, что все люди разные, но знаю также и то, что разница эта вполне расчетная величина. Занеси в компьютер всего лишь несколько десятков тысяч параметров, определяющих концепции и навыки данного человека, и с устраивающей тебя вероятностью ты получишь точный прогноз его будущего, равно как и прошлого. Да, людям очень нравится думать о себе как о сложных существах, вместилищах "вселенной", но в реальности их жизнь примитивна и предсказуема. Нет, я не отрицаю то, что человек может стать носителем вселенной в себе. И более того, я точно знаю – как это сделать. Но кто на самом деле делает это? Кто поднимает голову над зловонной лужей тупости, механических привычек, негативных эмоций, и дотягивается до мира озаренных восприятий, которые единственно и дают человеку ту самую таинственную сложность, которые и рождают в нем тайну и делают тайной его самого? Ты таких людей знаешь? Это риторический вопрос. Ты таких людей не знаешь.

Дверь в кабинет открылась, и вошла девушка лет двадцати.

– Марта, – представил ее Энди.

Девушка кивнула и с размаху плюхнулась в соседнее кресло.

– У нас не слишком мощная лаборатория, – с места в карьер начала она, обращаясь к Джейн, – так что с отделением в Иллинойсе у нас что-то вроде бартерного соглашения – мы вас подкармливаем идеями и результатами кое-каких экспериментов, которые по некоторым причинам не можете проводить вы, а вы нас кормите результатами опытов, которые мы не можем проводить сами в силу недостаточной сложности своего оборудования. К примеру, ускоритель мы тут построить не можем, как вы понимаете, – улыбнулась она, хотя и имеем пару компактных реакторов.

– Но я пока не понимаю…

– Не торопись, – успокаивающе произнес Энди. – Сейчас наш главный вирусолог…

Дверь снова открылась, и вошел высокий мускулистый мужчина.

– Это как раз он. Макс, изложи в двух словах суть проблемы, в решении которой примет участие вот эта пупса из нашего отделения в Иллинойсе.

Брови Джейн поползли вверх при слове "пупса", но она сдержалась, сделав вид, что ее не удивила такая характеристика. Но вообще это было скорее приятно, чем обидно, так что и обижаться было не на что – в интонации Энди не было превосходства или назидательности, он смотрел и обращался с Джейн именно как с пупсой – симпатичной живой девчонкой, и ей это в общем было даже приятно. Единственное, что было несколько странно – та уверенность, несколько безосновательная, на взгляд Джейн, с которой Энди говорил о ее предстоящей работе здесь.

Макс, в отличие от Энди, не выглядел таким контактным и дружелюбным. Казалось, что он непрерывно сосредоточен на чем-то своем, далеком от происходящего тут.

– В нашей лаборатории…, – начал Макс, но Джейн перебила его.

– Лаборатория находится где-то в другом месте?

– Почему в другом? – удивился Энди. – Здесь.

– Но… где именно? На таком небольшом клочке земли, на вершине холма…

– А, – рассмеялся Энди, – ты смотришь очень поверхностно на этот вопрос. В прямом смысле "поверхностно". Мы не на вершине "холма", как ты выразилась, а на вершине полукилометровой высоты горы, то есть под нами что – скала. Формально мы владеем только землей на этих нескольких холмах и прилегающими территориями в десяток гектаров, но как ты думаешь – интересуется ли кто-то тем, что происходит глубоко под ногами – в толще этой огромной скалы, на которой покоится вся эта территория?

– А… и глубоко вы туда… закопались?

– Глубоко. И пространства там сколько угодно, и помех никаких, и чистоту поддерживать легко. Давай, Макс, расскажи пупсе.

Слово "пупса" он явно произносил с нескрываемым удовольствием, и, как казалось Джейн, немного иронизируя над ее неловкостью.

– У тебя герпес есть? – неожиданно спросил Макс.

– Иногда… есть, на губах вскакивает, – подтвердила Джейн.

– У меня тоже. И у него, и у нее, и очень у многих.

– И…

– Чем лечишься?

– Ну, мазь специальная продается, мажу…

– Помогает?

– Да, если сразу помазать, как вскочил.

– А почему бы не вылечить его насовсем?

– Так вы этим занимаетесь? Насовсем не получается. Насколько мне известно, герпес вообще не лечится насовсем – если он поселился, это уже навсегда.

– Вот именно, – подтвердил Макс. – Это навсегда. Это неизлечимо.

– И вы это пытаетесь исправить?

– Нет. Мы пытаемся это понять, и, кроме того, приспособить к кое-чему другому. Как ты думаешь, когда первые эукариоты… ну то есть клетки с ядром, – уточнил Макс, заметив предупреждающий жест Энди, сопровождаемый улыбкой, дающей понять, что тут лучше обходиться без специальных терминов, – приняли к себе внутрь митохондрии…, – Макс снова запнулся и вопросительно посмотрел на Энди, но тот ободряюще махнул рукой.

– Все в порядке, термин "митохондрии" Джейн уже известен, я уже сказал ей пару слов об этом.

– … то для клетки это было излечимо или неизлечимо? – продолжил Макс. – Могла ли клетка исторгнуть из себя митохондрию и начать снова жить без нее? Я говорю "излечимо", и сразу мы начинаем мыслить в терминах болезни, чего-то нежелательного для клетки. Если же мы скажем "симбиоз", все изменится, и мы начнем смотреть на это событие иначе. А почему герпес мы называем "заболеванием"?

– Ну как…, – не нашлась что сказать Джейн, – ну потому что это неприятно, когда он на губах вскакивает.

– Да, неприятно, согласен.

– И еще, насколько мне известно, если герпес запустить и не лечить, то все губы так распухнут, что кошмар! И потом есть генитальный герпес, вообще крайне неприятная штука, и наверное есть и осложнения…

– Все верно. И ощущения неприятные, и осложнения бывают. А все же достаточно ли этого всего для того, чтобы объявить герпес заболеванием и начать от него лечиться? Ведь по большей части он совершенно незаметно присутствует в нашем организме, никак и ничему вроде бы не мешая, как и многие другие представители микрофлоры. Что нужно сделать, чтобы ответить на такой, например, вопрос – это в самом деле что-то заведомо нежелательное, то есть болезнь, или это начальная стадия новой формы симбиоза – симбиоза вируса и человека?

– Симбиоз вируса и человека?? – не удержалась от скептического возгласа Джейн.

– А почему нет? Почему мы можем сотни миллионов лет жить в симбиозе с бактериями, и не можем образовать симбиоз с вирусами? Конечно, слово "вирус" автоматически ассоциируется с опасностью, но ведь, откровенно говоря, человек тоже стал своего рода вирусом на теле планеты. И ведь любопытно, что как только человечество стало вести себя как вирус, так сразу и вирусные заболевания расплодились как мухи. В этом, возможно, есть какая-то закономерность, как и в том, что в природе все поляризуется – одни вирусы выбирают воевать с человеком… и довольно успешно они это делали вплоть до девятнадцатого века. А что потом? Пастер, Кох, Эрлих… сотни и тысячи выдающихся ученых, пенициллин, другие антибиотики, ртутные мази и прочее и прочее – и каково положение дел? Где испанка, уносящая в прежние времена жизни людей миллионами? Где сифилис, гроза человечества? Где десятки болезней, сами названия которых давно перестали казаться относящимся к реальности, отошли скорее к компетенции истории, чем бактериологии и медицины? Удивительно ли то, что некоторые вирусы могли избрать для себя совершенно иной путь – путь ассоциирования с человеком, союза с ним, союза боевого, так сказать, потому что человеческий организм вряд ли просто так, "за бесплатно", принял бы в себе чужеродное существо – да даже не из-за зловредности, а просто потому, что такого рода ассоциирование влечет за собой неизбежно какие-то конфликты местного значения, ну вот типа выскакивания болезненных пузырьков на губах, а время от времени еще и осложнения дает. Нет, в ответ наш организм требует существенного ответного дара. И вот герпес. Смотри – он живет в организме и мы его не замечаем. Ну на исключения типа вскакивания пузырьков на губах при переохлаждении мы сейчас внимания не обращаем, это мелочь, неизбежная при любом союзе. Далее – вытравить его из организма – невозможно, никак не выходит. Герпес так сильно сопротивляется, да? Может быть. А другие вирусы и бактерии разве не сопротивляются, когда мы изгоняем их из тела? Тоже сопротивляются, но мы успешно с ними справляемся, а с герпесом – никак. А может быть это не герпес или не столько герпес, сколько собственно наш организм так этому сопротивляется? Знаете, наш организм, если захочет, может хоть от чумы и холеры вылечиться. От чего угодно может, если хочет, если поддержать его защитные силы антибиотиками, витаминами, уверенностью в излечении, озаренными восприятиями. А от герпеса – никак. Странно? Странно. Но помогает ли нам чем-то этот самый герпес? Вот если бы мы нашли ответ на этот вопрос, если бы мы в самом деле выяснили, что есть некая реальная польза от герпеса, тогда гипотеза образования нового союза, так сказать "нового вирусного завета", получила бы серьезное обоснование, а вслед за этим – и больше того…

И эта польза нашлась? – поинтересовалась Джейн?

– Да, несомненно. Конечно, еще требуются годы клинических испытаний, наблюдений, статистики и прочего, но так как я не политик и не под присягой, и лекарства мы не производим, а лишь исследуем, то скажу определенно – как ученый, я уверен, что вирус герпеса защищает нас от СПИДа. И, возможно, не только от него.

– В самом деле, это удивительно! – Джейн была действительно удивлена, но больше всего ее удивило то, что в ней впервые в жизни проснулся хоть какой-то интерес к медицине. – Так значит мы будем исследовать вирус герпеса, как он влияет на…

– Нет. – Энди встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он был в коротких шортах, и Джейн, ожидая продолжения его фразы, от нечего делать стала рассматривать его колени. Очень мускулистые, с красивой кожей. Кстати, и на руках кожа выглядит упруго, и… сколько ему, интересно, лет? Неожиданно в глубине живота она почувствовало эротическое пульсирующее тепло, усиливающееся каждый раз, когда ее взгляд снова касался его коленей. Ей показалось, что она стала краснеть, и изо всех сил стала возвращать свое внимание от опасного направления.

– Совсем не это. Это пусть изучают медики, нас интересует нечто совершенно, совершенно другое.

Энди присел на ручку кресла и посмотрел на нее.

– Тебе известно, как развивалась история лечения заболеваний уверенностью и озаренными восприятиями?

– Не очень, – пожала плечами Джейн. – Я слышала, что это одна из теорий, и вроде как в некоторых клиниках ее применяют, но честно говоря я не очень в курсе, я сама предпочитаю старые добрые таблетки:)

– Как и большинство людей, – подтвердил Энди. – История эта насчитывает около сотни лет. Сто лет назад – в начале двадцать первого века, была опубликована теория восприятий, которая проводила принципиальный раздел между восприятиями омраченными, условно говоря, и озаренными восприятиями (коротко – "ОзВ"). К омраченным относятся все типы негативных эмоций, разного рода догмы – от суеверий до религий, а также вытекающие из следования этим догмам желания – мы называем их "механическими" типа "мне надо то-то" или "подобает поступать так-то", и всякого рода негативные физические ощущения, от неудобства до заболевания и старения. К озаренным относятся собственно озаренные восприятия, такие как нежность, чувство красоты, предвкушение, преданность, открытость и так далее, а также рассудочная ясность, опирающаяся на опыт и логику, а также желания, сопровождаемые предвкушением и другими ОзВ – такие желания мы называем радостными. К озаренным также можно отнести все типы приятных ощущений. В то же время была выдвинута теория, согласно которой применяемые нами лекарственные средства особенно эффективны, когда они сопровождаются твердой уверенностью в том, что они наверняка подействуют. И более того – эта теория утверждала, что открытый Мечниковым фагоцитоз – лишь один из иммунных механизмов, самый очевидный, самый, так сказать, поверхностный. А кроме него есть и другие иммунные механизмы, которые могут с успехом задействоваться… всего лишь этой самой твердой уверенностью, особенно сопровождаемой ОзВ. По этому поводу с тех пор написано много книжек и проведено немало исследований, я думаю, ты так или иначе сталкивалась с ними…

Джейн кивнула.

– … и действительно, целый ряд клиник успешно работает по этой методике, избавляя людей от, казалось бы, совершенно неизлечимых заболеваний. Первые клиники такого рода начали свою работу только в тридцатых годах двадцать первого века, но, как ты понимаешь, далеко не каждый может стать пациентом таких клиник. Слишком сильное неверие в возможность вылечиться только созданием уверенности, слишком сильное пристрастие к негативным эмоциям, слишком запущенная болезнь, при которой человеку трудно поверить в возможность излечения, слишком большое сопротивление со стороны старой – медикаментозной и хирургической медицины, а также необходимость приложения упорства для того, чтобы учиться хотя бы элементарному управлению уверенностью – все это является препятствием для более широкого распространения этого метода. Хотя – как это ни смешно – именно в пору бурного развития микробиологии была подмечена эта странная особенность, связанная с тем, что назвали "предрасположенностью". Есть известная история, я ее точно не помню, надо покопаться в книгах… один из исследователей микробов в девятнадцатом веке доказывал, что холера имеет бактериальное происхождение. Тогда любое утверждение о том, что причиной болезни являются микробы, воспринималось в штыки, и это утверждение про холеру также многими специалистами считалось надуманным. Кончилось тем, что какой-то очень известный и яростный противник бактериального происхождения холеры попросил у этого знаменитого исследователя пробирку с самой что ни на есть смертельной злоебучей холерой. Получив ее, он на глазах у потрясенной аудитории немедленно выпил ее содержимое, и, разгладив бороду, пообещал сокрушить таким опытом глупую теорию. Теорию он, конечно, не сокрушил, но никаких признаков холеры у него и в самом деле не было ни тогда, ни потом. Это было необъяснимо. Но ведь можно было обратить внимание на то, что столь решительный профессор имел железобетонную уверенность в том, что он не заболеет…

– Кстати, ты сидишь в том самом месте, где была построена самая первая лаборатория по исследованию новой медицины, – сказал Энди. – Вот прямо тут все начиналось. Сначала мы закупали самое простое оборудование, какое могли, потом сделали первое помещение внутри скалы и разместили там кое-что покрупнее, пригласили специалистов, а потом… потом работы по расширению внутреннего пространства уже не останавливались – представь – сколько надо места, чтобы разместить хотя бы электронный микроскоп!

– Я где-то читала эту историю про лабораторию внутри горы, но думала, что это несерьезно, обычные фантазии! – Джейн была в самом деле удивлена.

– Нет, не домыслы, все было прямо тут, и не только было, но и есть.

– По-моему, трудозатраты по высверливанию скалы слишком велики…

– Не так, как кажется, – возразил Макс.

– Мы не столько сверлим, сколько химичим:) – рассмеялась Марта.

– Да, мы сначала размягчаем породу химическими растворами, а потом уже несложно ее выбрать, – пояснил Энди. – Зато мы имеем стопроцентную защищенность от любопытных глаз, от природных факторов и всякого рода шумов и загрязнений. Нам тут удобно, да и Гималаи под боком, и снежные вершины, как кажется, прямо нависают над нами – и обалденно красиво, и в любой момент можно убежать в трек в горы. Конечно, что-то совсем масштабное тут не организовать, но для этого у нас есть и остров в Индонезии и база в Иллинойсе и не только.

– Так что с герпесом?

– С герпесом, – Макс заложил руки за спину и стал прохаживаться по комнате. – Помнишь, чем закончилось объединение эукариотов с митохондриями? Митохондрии стали запасать и отдавать энергию, очень много энергии, и в конце концов – появились всякие звери, которые могут передвигаться, прыгать, летать, кусать, жевать, трахаться и бегать. А чем закончилось объединение эукариотов с фотосинтезирующими бактериями? Появились хлоропласты, появилась возможность опять таки получать много энергии непосредственно из солнечного света. И появились растения. Причем чем больше работали хлоропласты, тем больше растениями выделялось кислорода, тем больше был фронт работ у митохондрий, использующих этот кислород, что в свою очередь давало пищу в виде CO2 для растений и так далее. Круг замкнулся, и, поддерживая друг друга, животные и растения постепенно вытеснили других хозяев земли, привыкших жить при низком содержании кислорода, включая динозавров… хотя за динозавров не поручусь, не видал:) Но если теперь – перед лицом новой угрозы, человек объединяется с разными вирусами…

– Разными? – перебила его Джейн. – Значит, речь идет не только о герпесе?

– Нет, не только. – Макс потер рукой нос и задумался на пару секунд. – До сих пор идут споры относительно того – считать ли заболеваниями микоплазмоз, уреаплазмоз и тому подобные явления. Ведь у очень многих людей постоянно есть и микоплазма и уреаплазма, и когда степень их концентрации не превышает единицы-двух, то нет вообще никаких неприятных или нежелательных последствий. Они просто живут внутри нас и всё. Но если человек начинает испытывать сильные негативные эмоции, если он подавляет радостные желания, убивает свое тело механическими желаниями и прочей дрянью, если его иммунитет ослабевает, то концентрация начинает резко расти, и когда порядок величины концентрации достигает четырех – всё, начинается болезнь.

– Так можно про многое сказать, – развела руками Джейн, – например если увеличить концентрацию сахара в крови, так тоже болезнь начнется, или если эритроцитов станет много, то увеличится вероятность тромбов – насколько мне известно, этой опасности подвержены постоянные обитатели высокогорья, у которых в крови повышенная плотность эритроцитов для лучшего обеспечения организма кислородом. Это же не значит, что сахар в крови ядовит, или что эритроциты опасны.

– Совершенно верно, – кивнул Макс. – Опасен дисбаланс, и тут мы сталкиваемся с тем, что, как я уже говорил, подробная схема клетки заняла бы всю территорию холма, а что говорить о миллиардах клеток, об их взаимосвязях!

– Какой-нибудь мощный компьютер…, – начала Джейн.

– Никогда, никто, никак и ни на каких компьютерах не сможет тут ничего рассчитать и тем более выполнить. Это же сначала надо получить тысячи данных от каждой клетки, от каждого органа, и…, – он махнул рукой, – искусственным путем восстановить баланс в организме невозможно, невозможно в принципе.

– Но как же обычные лекарства?

– Обычные лекарства, – вмешался Энди, – не устанавливают баланса. Если организм уже находится в стадии крайнего разрушения или дисбаланса, медикаменты могут нанести что-то вроде корректирующего удара, и, существенно уменьшив степень этого дисбаланса, врачи таким образом дают нашему телу передышку и возможность ему самому подхватить эстафету и довести дело до нормы.

– Митохондрии и сейчас имеют собственную ДНК, – увлеченно вступила в разговор Марта, которая постоянно порывалась вставить что-то и от себя. – Сейчас она не такова, чтобы обладать способностью к собственному воспроизводству – митохондрии отдали эту работу ядру клетки и сами заняты другим – они работают только с АТФ, являясь энергетическими станциями клетки. Зато узкая специализация позволяет работать максимально эффективно. И с вирусами происходит то же самое – части их ДНК встраиваются в ДНК клеток, таким образом ядро клетки начинает воспроизводить эти самые вирусы. В большинстве случаев это приводит к смерти клетки – такие вирусы нам не друзья, но в случае с вирусом герпеса – это естественный процесс установления специализации.

– И вопрос заключается в том, – произнес Энди и как-то загадочно посмотрел на Джейн, – что будет после того, как объединение человека с герпесом окончательно произойдет? Как изменится этот человек? Что, если наступившие изменения окажутся столь же значимыми, как те, что произошли в процессе появления животных и растений? А если нет – к чему они приуготовят человека, к каким будущим изменениям? Какие симбиозы будущего нас ждут?

– Крылья, что ли, появятся? – рассмеялась Джейн.

– Нет, крылья – это разновидность приспособлений для перемещения, и нам они не нужны, судя по тому, что у нас их до сих пор нет. А вот разнообразные явления физической трансформации, которые происходят с теми, кто начинает профессионально заниматься озаренными восприятиями, а также интеграцией восприятий у морд Земли… В общем, изменения будут носить какой-то совершенно другой характер – настолько же необычный, как, например, необычно было бы встретить бегающую сосну.

– Даже не могу представить – в каком направлении тут можно думать.

– Мы тоже:), – бодро ответил Энди, смотря ей прямо в глаза, и, глядя на него в ответ, Джейн неожиданно поймала себя на том, что точно уверена, что он врёт.

На следующее утро знакомство Джейн с городком-лабораторией продолжилось. Завтрак из сладкого ласси и творога с медом оказался очень вкусным.

– Понимаешь, – с некоторым сомнением глядя на Джейн, говорила Сита, – когда мы направляемся в мир генетики и эволюционных процессов, мы должны сделать то, что сделал Коперник, признавший, что Земля – не центр мира. Мы должны перестать считать само собой разумеющимся, что человек – центр и смысл всего мироздания. Особенно, если мы имеем в виду такого человека, который стоит на текущей ступеньке эволюционной лестницы. Эволюционным процессам безразлично – насколько мы сами о себе высокого мнения. Если представить себе время существования Земли равным целому году, то вся жизнь известных нам цивилизаций займет лишь последние пару минут! – не слишком много, чтобы быть безапелляционно уверенным в том, что человек – это очень важно и очень надолго.

Сита – непальская девушка. Еще двухлетней девочкой она пришла в школу, основанную учеными лаборатории в соседней деревне. Обычная, с сопливым носом, встопорщенными волосами и большими глазками – она просто приходила и сидела то тут, то там, наблюдая и слушая. Постепенно она узнавала одно за другим – английскую букву, японский иероглиф, формулу кислорода, одну картинку, следующую, картинку атома, молекулы, парового двигателя… к восьми годам она имела представления о мире на уровне среднего студента, и особенно влекло ее к атомной физике, генетике и молекулярной биологии. Любила она и географию и физиологию. Так ее науки и засосали, она и осталась тут, изучая языки, готовя интересные учебники для детей и сама занимаясь с ними, основное время посвящая медицинским опытам, чтению книг, помогая другим исследователям в их работе, попутно узнавая много нового из их области.

Вчера, после нескольких часов общения с Джейн, Энди принял предварительное положительное решение на ее счет, Дик был отправлен восвояси, а Джейн осталась тут – стажироваться. Ночью холм был буквально утоплен в тропическом дожде. Молнии заполняли собой пространство, в одну секунду укладываясь по 5-6 штук – нечто совершенно невероятное. Несколько раз молнии били, казалось, прямо в ее коттедж со страшным грохотом, так что она подпрыгивала на кровати и со смущением фиксировала некоторый страх. Стоя у окна, она испытывала восхищение от мощной стихии, царившей повсюду. Утром же вокруг была полнейшая безмятежность. Ласковое солнце. Живые джунгли. Орлы летают прямо над головой – коричневые, белые. Попугаи с ныряющими траекториями проносятся с дерево на дерево. Колибри зависают перед ярко-алыми цветами рододендрона, впуская в них свои носики, пьют нектар и перелетают к следующему цветку.

Гуляя босиком вдалеке, у самой ограды, по мокрой густой траве, она подцепила пиявку, и это было как-то неприятно. Смазывавшая пиявку солью (после чего та немедленно отвалилась) мелкая непальская девочка объяснила, что бояться пиявок нечего – у них в кишечнике живет лишь один вид бактерий, и тот, попадая в человека, оказывает странное лечебное действие, убивая не то десятки, не то сотни видов потенциально болезнетворных бактерий.

Затем полдня Джейн изучала аппаратуру. В целом все ей было знакомо, кроме объектов приложения – тут была своя специфика и требовалось определенное внимание. От нее по-прежнему ускользало и то, чем именно занимаются здесь в лаборатории, и, что ее волновало больше всего – что именно она должна здесь узнать и сделать.

Во время обеда она и наткнулась на Ситу, и они разговорились. Больше всего Джейн интересовало – что же здесь исследуют, и она уже невольно ожидала или открытого нежелания говорить на эту тему, или подспудного сопротивления, но Сита совершенно не была замкнута и охотно рассказывала о самых разных вещах.

– Мы исследуем здесь многое, очень многое, – увлеченно говорила она. – Ведь эта лаборатория, фактически, была первопроходцем в исследовании интереснейших вопросов, и многие проекты, начавшиеся тут, в общем-то и не завершаются, продвигаясь все дальше и дальше. Ну например, мне очень интересно то, чем занимаются наши геологи.

– Геологи?? – Джейн была искренне удивлена.

– Представь себе, да!:) – Сите ясно был приятен такой интерес.

– Но какое отношение геология имеет к медицине?

– А…, тут-то самое интересное. Эх, не мне бы тебе это рассказывать, лучше бы Суджан…

– Имя индийское.

– Нет, он непалец. У нас здесь немало непальцев и тибетцев – все они начали тут обучаться в возрасте двух-пяти лет, и потом, когда выявились их таланты и интересы, остались тут жить и работать. У нас есть секции во многих тибетских монастырях, мелкие монахи очень любят учиться! Раньше в перерывах между своими занятиями и после них они или скучали, или занимались хозяйством, а сейчас многие учатся, мы специально для них учебники на тибетский перевели, ну и английский они учат.

– А хозяйство-то завяло? – улыбнулась Джейн.

– Не завяло. Просто там, где раньше тратили день, теперь тратят минуту – мы применяем технологии, это удобно и выгодно.

– Так непривычно слышать непальские имена, когда речь идет о науке. – Призналась Джейн. – Вообще-то у меня было представление о вашем народе, как о совершенно безграмотном, ну овец пасут, Будде молятся…

– Так и было, но до тех пор, пока, собственно, вот эта лаборатория не начала тут, в Непале, свою работу. Сначала… о, Лобсанг!

Сита помахала рукой пареньку, проходившему в соседней галерее, и тот прискакал к ним.

– Лобсанг, это Джейн, она толковая девочка, всем интересуется.

– Ну нет, к сожалению не всем:), – улыбнулась Джейн. – Но мне кажется, что если я у вас еще тут с недельку поживу, то точно всем заинтересуюсь.

– Давай!

– Это не от меня зависит, – сама удивляясь своему сожалению, ответила Джейн. Она и в самом деле уже испытывала легкую грусть от того, что рано или поздно ей придется вернуться в Иллинойс. – Меня только что переманили из Германии в Америку…

– Это не страшно, – вмешался Лобсанг. – Если ты нам подойдешь, то и мы тебя у них переманим.

В этот момент Джейн поняла, что она вполне способна воспринять такую идею всерьез, хотя скажи ей кто еще вчера, что она захочет променять работу в довольно престижной крупной американской корпорации с очень даже неплохой зарплатой на работу в глухих горах, в окружении скотоводов, сидя как сова на куске скалы… она бы даже не рассмеялась.

– Скажи ей, как геология связана с медициной, Ло, – попросила Сита. – В общих чертах я и сама могу, но ты сделаешь это лучше.

– Нет. Я не сделаю это лучше, потому что для того, чтобы сделать это лучше, целесообразно пройти хотя бы самый общий курс геотерапии, причем не только теоретический, но и практический.

– Я хочу! – Джейн и на самом деле уже хотела. И это было очень приятно – хотеть узнавать что-то новое.

– Мы здесь – на переднем крае сразу нескольких направлений в науке, которые хоть и связаны с медициной, но не замыкаются ею. – Продолжил Лобсанг. Ну, – он взглянул на часы, – у меня есть пара минут, смотри – суть в следующем. Строение Земли нам по большому счету неизвестно. Есть общепринятые теории, но они очень и очень сырые и очень и очень неполные. Кора Земли – жесткая оболочка, имеет толщину обычно около 70-80 километров в толще материков, и 20-30 километров – под океаном. Это около одного процента радиуса Земли. Она – словно затвердевшая пена, плавающая на поверхности мантии. На этой пене расположено все что мы видим – горы, океаны, все остальное. Под корой – мантия. Глубже – ядро. Интересно, что в самом центре Земли могла бы быть полная невесомость, если бы Земля была правильным шаром, в то время как давление там достигает пяти с половиной миллионов атмосфер. Как ведет себя материя при таком давлении, нам неизвестно. На краткие мгновения в лабораторных условиях люди могут делать взрывы, порождающие подобные давления, но изучать свойства такой материи пока что невозможно. Но проблемы не только в ядре. Между корой и мантией находится магма. Температура мантии на границе с корой – около тысячи градусов или даже больше, так что в тех местах, которые называются "зонами субдукции", где одна тектоническая плита наезжает на другую и подминает ее под себя, эта самая подминаемая часть уходит в глубину и начинает плавиться, образуя магму. Насыщенная газами раскаленная легкая (по сравнению с мантией) магма рвется вверх, образуя вулканическую деятельность. Подробнее сейчас рассказывать не буду. А вот как все это соотносится с медициной – это стрррашно интересно!

И Лобсанг чуть не подпрыгнул на месте. Джейн была в которой раз поражена тем, что здесь все люди – словно наэлектризованные, словно энергия распирает их изнутри.

– Жаль, что я не геомедик, но я потом буду изучать и это. – Продолжал Лобсанг. – Вкратце все просто. Практика порождения уверенности тебе известна?

– В самых общих чертах.

– Практика уверенности-500?

– В еще более общих:)

– Пошли там завалимся, – Лобсанг ткнул неопределенно пальцем куда-то в стену, но Сита его, судя по всему, поняла.

– Пошли.

Через пару минут, миновав два коридора и поднявшись на два уровня, они оказались в небольшой комнатке, в которой в самом деле хотелось только завалиться на разнообразные дивано-матрасо-подобные мягкие предметы. Комната была полностью залита солнцем, проникающим внутрь через окно во всю стену. Джейн так поняла, что в этой подземной лаборатории все восточные помещения разных уровней выходили наружу, на стенку довольно крутой скалы.

– В людях работает механизм, который можно вполне назвать "влечение к смерти", продолжил Лобсанг. – Во-первых, усталость от проблем, болезней, забот создает желание "отдохнуть", причем человек понимает, что пока он жив, он никогда не отдохнет от всех своих негативных эмоций и забот – он уже достаточно пожил, чтобы понять – чем дальше, тем больше страхов, агрессии, тревожностей, хлопот. Во-вторых – железобетонная уверенность в том, что прожить можно лет 60-70 максимум. Ну, если повезет, то 80 или даже 90. Эта уверенность подкрепляется тем больше, чем больше человек проводит времени со своими сверстниками, которые непрерывно жалуются на болезни, ведут старческий образ жизни и говорят о смерти так, словно она однозначно неизбежна и очень близка.

– В больницах особенно омерзительно! – поддержала Джейн. – Ходют там энти бабушки, воняют смертью, затхлостью, каждое их движение, слово – отвратительны, жжжуть! Увидишь такое – вообще хочется повеситься на 40-летний юбилей, чтобы не превращаться в это.

– "Юбилей" – тоже, кстати, старческое слово, – рассмеялся Лобсанг. – Да, согласен – еще и тошнит, когда представляешь себя стариком вот таким, и отсюда тоже желание умереть поскорее. Но мы противопоставили этому кое-что серьезное. Во-первых – уверенность, во-вторых – озаренные восприятия. Конечно, испытать уверенность в том, что ты проживешь не менее пятисот лет, очень трудно или даже невозможно. Я, во всяком случае, не могу.

– Я тоже, – согласилась Сита.

– Но и необходимости в этом нет. Я начал с простого – со ста двадцати лет. Создать уверенность в том, что я проживу не менее ста двадцати лет, очень легко. Во-первых, я знаю, что даже самые обычные люди, которые ежеминутно вкалывают в себя отраву в виде негативных эмоций, иногда доживают до этого возраста. Во-вторых, у меня перед самой мордой примеры людей, которые не только дожили и пережили этот возраст, но при этом сильнее и выносливее меня на порядок. И при этом их тела красивы, их кожа нежная и молодая, и выглядят они на 35-40 лет. Этот пример сам по себе очень облегчает порождение уверенности-120.

– Да, представить, что я могу дожить до ста двадцати, мне намного проще, – подтвердила Джейн.

– Я начинаю отсчет времени по секундомеру, когда начинаю активно порождать и испытывать уверенность-120, и останавливаю его, когда увожу внимание куда-то еще. Поначалу это сложно и требует постоянной поддержки в виде своего рода озаренных факторов – например, я представляю образы того, как в сто двадцать лет я буду носиться по этим горам, обучать малолеток, начинать новые исследования – это вызывает предвкушение, и так далее. По мере накопления опыта, уверенность-120 начинает существовать фоново. Этому способствует и мой опыт накопления уверенности-120, и опыт наблюдения тех, кто ушел далеко за эти 120, и даже то, что у меня появляются планы на этот возраст. И когда уверенность-120 начинает проявляться фоново, то совершенно без труда можно сдвинуть планку дальше – например, начать порождать уверенность 140 или 170 и так далее.

– Сколько тебе потребовалось времени для того, чтобы произошел такой спонтанный сдвиг? – Поинтересовалась Джейн.

– Смотря какого времени. Я считаю чистое время – то, которое накапливается на секундомере. Мы считаем, что для того, чтобы процесс начал идти с заметной скоростью, требуется как минимум один час чистого времени испытывания уверенности в течение дня. Тогда спонтанный сдвиг границы может наступить через пару недель или месяц – то есть очень быстро. Но торопиться-то некуда – мне сейчас двадцать восемь, и у меня железобетонная уверенность в том, что я проживу никак не меньше двухсот десяти лет. Если, скажем, через пару десятков лет мне захочется сместить границу дальше, то такой темп, как ты понимаешь, меня устроит.

– И есть уверенность в том, что порождение такой уверенности в самом деле дает какую-то надежду на то, что ты столько проживешь? – Джейн как-то не могла принять то, что продление жизни дается так просто.

– Есть уверенность. Она основана и на опыте других людей, и, что немаловажно, на наших исследованиях. Наша лаборатория – пионер в изучении этих вопросов, и с тех пор, как этот процесс начался, мы ушли довольно далеко.

– Ну хорошо, но я не понимаю вот чего, – не отставала Джейн, – процесс старения – длительный, ну как ты можешь заметить, что твои усилия приводят к результату, если ты – молодой парень, который в любом случае будет молодым еще с десяток лет, как тут быть?

– Ну это легко, – вмешалась Сита, – неужели ты не понимаешь, что лишь видимые признаки старения наступают не сразу, но ведь к тому времени, как старение стало видимым, тело успевает пройти через длиннющие последовательности изменений.

– То есть, вы исследуете какие-то физиологические параметры…

– Конечно, и это совсем несложно. Ни я, ни Лобсанг не специалисты в этом, но в самых общих словах можно сказать так, что процесс старения можно подразделить на две части – старение души, так сказать, и старение тела. Первый этап старения состоит из чисто психических явлений – повышенная утомляемость, вялость, леность, замедленность движений, трудность в сосредоточении, трудности с засыпанием, повышенная раздражительность и жалость к себе. Прекращение испытывания озаренных восприятий. Вторым этапом является уже наступление физиологических признаков, хотя остается открытым вопрос – если первый этап не наступает, то наступит ли второй? Не является ли начало физиологических старческих изменений следствием как раз этого усиления негативных эмоций и негативных ощущений?

– А разве вы еще не ответили на этот вопрос? – удивилась Джейн.

– А кто захочет!

– То есть? – не поняла она.

– Ну а кто захочет проверять это на себе – сначала в течение многих лет стареть, испытывать негативные эмоции, жить мертвой жизнью, а потом смотреть – наступает старость или нет. Давай вот ты попробуешь:)

– Ну нет, только не я, – рассмеялась Джейн. – Но ведь вы можете взять к себе…

– Старых людей, и посмотреть – прекращается ли их старение, если они начинают культивировать ОзВ?

– Да.

– Такой эксперимент был бы очень интересным, но увы – он скорее всего невозможен.

– Почему же?

– Ты интерпретируешь слово "старость" очень узко, между тем "старость" – это ведь и есть такое состояние, когда человек уже ничего не хочет и не может, в том числе он не хочет перестать стареть, не хочет перестать испытывать негативные эмоции, не хочет бороться за ОзВ, не хочет начинать жить интересной жизнью. На то она и старость.

– Офигеть…, – пробормотала Джейн.

Действительно, раньше она как-то и не задумывалась над тем – что такое старость. Это казалось чем-то страшным и очень далеким, и вдруг – словно картинка стремительно приблизилась, вдруг она смогла представить себе это – ничего не хочется, и менять ничего не хочется, старость наступает, от этого и жалость к себе, и болезни, и вялость, и никаких интересов, и когда кто-то предлагает – давай меняться, давай, смотри на нас, еще есть время, то возникает досада, пошли вы все, мне плохо, мне все лениво и ничего не хочется, я вас ненавижу – вас, молодых, ничего у вас не выйдет, зря только время тратите, идиоты, сдохнете как все, чтобы вы сдохли, чтобы вы все сдохли! Ее губы шевелились, молча произнося эти фразы. Джейн была поражена тем, что поняла, что старики скорее всего воспримут такое предложение с ненавистью, а не будут цепляться за него как за уникальный шанс.

Тут Джейн словно очнулась и непонимающе посмотрела на Ситу и Лобсанга – они сидели с выражением крайнего изумления на их лицах.

– Почему ты хочешь, чтобы мы все сдохли, Джейн? – с каким-то сочувствием спросила Сита.

Джейн сначала вспыхнула от стыда, а потом рассмеялась, объяснив свой ход мысли.

– Среди вторичных признаков старения, – продолжил Лобсанг, можно выделить такие, как ухудшение эластичности кожи за счет того, что в клетках становится меньше коллагена… знаешь, что такое коллаген?

– Строительный белок, из которого делаются стенки клеток?

– Да, это белок, из которого в основном состоит так называемая соединительная ткань животных – сухожилия, хрящи и даже кости. Лапала когда-нибудь дельфина или акулу?

– Еще как лапала! – Джейн вспомнила, как она как-то ездила в зоопарк, где можно было купаться с дельфинами, и она так "залапала" одного из них, что у того вдруг обнаружился огромный член, которым он довольно недвусмысленно в нее тыкался.

– Помнишь – какая у них шкура? Невероятно пластичная, упругая – это потому, что шкура эта состоит из множества слоев коллагена. Кстати, именно коллаген использовали для того, чтобы доказать, что динозавры – предки современных птиц – когда ученым удалось выделить коллаген из сохранившихся мягких тканей тираннозавра,…

– Лобсанг… мы это, о старении говорим:), – мягко вернула его к теме вопроса Сита.

– Да…, ну вот, – мгновенно вернулся назад Лобсанг, – а количество коллагена в клетках – параметр, который вполне можно контролировать прямо вот тут, у нас в лаборатории. Представь простой опыт – ты садишься и в течение шести или восьми часов в день порождаешь ощущение твердости, а через три дня…

– Ощущение чего? – перебила Джейн.

– Это как раз к вопросу о геологии, сейчас мы к этому вернемся, – пояснила Сита.

– … ну так вот, а через три дня замеряешь содержание коллагена к клетках. Проводя множество разных экспериментов, мы можем начать строить вполне обоснованные графики зависимости именно этого аспекта старения от порождения озаренных восприятий или озаренных ощущений. Конечно, на самом деле все сложнее, много сложнее и интересней, потому что коллагенов на самом деле много – есть пять базовых типов коллагена и более десяти более редких разновидностей, и еще они могут отличаться степенью гидроксилирования и гликозилирования, содержанием глицина и серосодержащих аминокислот… ну не бойся, не бойся:), – засмеялся Лобсанг, заметив признаки ужаса в глазах Джейн. – Просто я к тому, что тут есть куда углубляться – было бы желание.

– Интересно! А какие еще параметры вы измеряете?

– Их много. Например, во время старения истончается кожа, так как нарушается баланс между нарастающими новыми клетками эпителия и отмирающими старыми – клетки начинают отмирать быстрее, чем рождаться. Так что вот тебе очень простой физический параметр – толщина кожи. Замерять ее не так сложно, как может показаться, хотя, конечно, такой параметр в гораздо меньшей степени удобен для контроля, чем химические параметры – химия меняется намного быстрее, чем толщина кожи. Но тем не менее, если ты раз в год измеряешь толщину кожи, то кое что можно проследить… Ну, еще простой для измерения параметр – содержание минералов и витаминов в волосах, и так далее. Но это – самое простое, и вообще говоря такие параметры мало подходят для наших исследований, ведь для того, чтобы изменилось содержание минералов в волосах, требуется значительное время, а за это время человек уже испытает столько всего… и кучу озаренных восприятий, и кучу разных практик выполнит – пройдет значимый кусок жизни. Поэтому мы идем глубже – мы идем в клетку!

Сказав это, Лобсанг неожиданно энергично ударил кулаком по колену.

– Мы идем внутрь клетки, потому что клетка – это живое существо, внутренняя жизнь которого может очень быстро меняться в зависимости от того – что испытывает человек. Это просто поразительно, но клетка в самом деле реагирует на то – грустишь ты или радуешься, но для того, чтобы разобраться в этом, требуются серьезные знания и серьезная аппаратура. Помнишь, – явно забывшись обратился он к Джейн, не отдавая себе отчета в том, что помнить она этого не может, так как этими вопросами никогда не интересовалась, – какой большой проблемой в девятнадцатом веке была проблема выделения чистой культуры бактерий? Ведь чтобы исследовать бактерии, искать их уязвимые места, необходимо выделить их в чистом виде, не смешивая с другими, а как это сделать, если они все перемешиваются непрерывно? И только в 1881-м году Роберт Кох публикует работу "Методы изучения патогенных организмов", в которой описывает изумительно простой способ выращивания чистых культур на твердых срезах. Идея очень проста: так как в жидкостях бактерии перемешиваются, то мы наносим мазок на срез картошки, размазываем его максимально тонко, и тогда вокруг каждой бактерии вырастет компания ее родственников. Возьми полученную массу, в которой примесь посторонних бактерий будет уже невелика, и снова размажь ее по твердой среде – и в итоге получишь искомую чистую культуру. У нас примерно такая же задача – выявить, какие именно озаренные восприятия и озаренные физические переживания максимально эффективно влияют на излечение той или иной болезни, на те или иные признаки старения.

– Интересно – как клетки воспринимают нас самих. Как бога? – Джейн силилась представить себе это. – Если жизнь клетки зависит от моего настроения…

– Ну и еще о старении, – не обращая внимания на ее вопрос, продолжал Лобсанг. Такое было впечатление, что если его не остановить, он может говорить сутки напролет. – Одна из основных причин старения – дегенерация ДНК. Тут мы подходим к сложному вопросу, потому что исследование ДНК – задача крайне сложная в силу того, что сама эта ДНК необычайно сложна. Повреждения ДНК клеток с возрастом накапливаются, и это, как ты понимаешь, не улучшает здоровья человека. Но вообще, на роль биомаркеров старения претендует столько параметров, что становится ясно – в процессе старения происходит очень, очень много изменений в самых разных физиологических процессах. И заведомо невозможно что-то "починить" в одном месте, поэтому разного рода фармакологические попытки остановить старение были, конечно, обречены на провал, хотя медики до сих пор занимаются этой ерундой. Ясно, что тут нужно что-то глобальное – что-то такое, что позволит восстановить сразу же весь комплекс процессов. Ну и для тебя, видимо, не секрет, что именно свобода от негативных эмоций и культивирование озаренных восприятий и оказалось такой палочкой-выручалочкой.

– Тогда…, не понимаю, тогда что же вы исследуете, и зачем? – удивилась Джейн. – Ну если ключ к долголетию у вас в руках, зачем все эти детализированные исследования – как конкретно влияет на организм то или иное ОзВ? Просто ради того, чтобы знать? Просто влечение к знанию? Желание наткнуться на какое-то открытие? Без определенной цели?

Неожиданно Джейн обнаружила, что у Лобсанга такой вид, словно он о чем-то нечаянно проговорился. Сита сидела, глядя в окно и делая вид, что рассматривает горные вершины.

– В общем, да, мы исследуем… потому что исследуем, нам интересно. – Как-то скомкано произнес Лобсанг и поднялся. – Мне пора. Я думаю, мы еще встретимся на наших занятиях, – добавил он и ускакал.

В комнате повисло молчание.

– Мне тоже пора, – поднялась Сита. – У тебя какие планы?

– Ну, – Джейн посмотрела на часы, – через полчаса у меня занятия в микробиологической лаборатории, а пока планов нет, буду валяться и смотреть на горы, и думать – что же такое вы все от меня утаиваете. – И она посмотрела на Ситу. Та ответила ей прямым спокойным взглядом и пожала плечами.

– Да, тут есть свои секреты, Джейн. Странно было бы, если бы их не было. Переходи к нам, и от тебя секретов не будет, ты станешь членом нашей команды, ты займешься работой – ты сможешь помогать нам по технической части, а заодно сможешь знакомиться с исследованиями любой лаборатории, изучать все, что тебе интересно… у нас тут интересно:) Ты поговори с Энди, мне кажется, что ты ему понравишься. Представляешь – пятьдесят лет интересной, творческой жизни? Сто лет. Двести лет. Нам позарез нужны толковые техники, Джейн. Такие, которые не просто умеют и любят возиться с техникой, а кто может понять и разделить наши главные интересы и ценности. Ты реши для себя, а потом поговори с Энди, или наоборот – поговори и реши:)

Занятия в микробиологической лаборатории неожиданно отменили, и вместо них Джейн предприняла небольшую экскурсию в энергетическое сердце лаборатории.

– Поль Вердье, – представил ей Энди невысокого мужчину лет сорока. – Электрик, так сказать. Он покажет тебе наше энергетическое хозяйство – разберись.

Разобраться было несложно, хотя раньше Джейн никогда не сталкивалась с тем, чтобы мощная лаборатория, целый научный мини-городок с электронными микроскопами, томографами и бог знает чем еще (а вдруг у них даже мини-ускоритель есть?) целиком обеспечивался энергией за счет солнечных батарей, размещенных на такой маленькой площади. Хотя, почему бы и нет – солнца тут сколько угодно, но это сейчас.

– Сколько тут солнечных дней в году, Поль?

– В среднем – 365, улыбнулся он. – Нет, конечно бывают такие дни, когда солнца нет совсем, но редко, очень редко.

– И зимой?

– У нас зима – не такая, как в Европе. Зимой тут днем даже загорать можно, но вечером, конечно, прохладно. Наиболее проблемный сезон, это как раз лето – с июня по август – три месяца муссонов, но как видишь – сейчас июль, а солнца сколько угодно. По ночам в эти летние месяцы идут ливни, но часов с девяти-десяти утра и до вечера тут солнце и очень жарко. Но вообще говоря, наличие прямых солнечных лучей на так уж и принципиально – мы прекрасно собираем энергию даже пасмурным днем. Принцип работы солнечных батарей тебе конечно известен – фотоны выбивают электроны из внешних оболочек атомов, и они-то и обеспечивают электрический ток.

– Конечно, это-то я знаю. Я полгода стажировалась в Стокгольмском универе, а шведы все немного помешаны на солнечной энергии – не случайно именно Швеция первой полностью отказалась от углеводородного топлива.

– Ну а поскольку мы используем в наших фотоэлементах наночастицы кремния, и используется практически вся площадь холма…

– То есть не только стекла, но и стены покрыты нанослоем, собирающим электричество? – перебила его Джейн.

– Да, все стены, стекла, крыши – все собирает энергию, причем двадцатислойное покрытие обеспечивает сверхвысокое КПД как в ультрафиолетовом, так и в видимом диапазоне. Кроме того, на северной части нашего холма – ты там была? – пропасть высотой в двести метров.

– Нет, не видела.

– Сходи, посмотри – там провешено много интересных скальных маршрутов, и по всей площади скалы нанесена нанопленка – очень удобно иметь скальную стену под собой – никому она не нужна, а нам – польза.

– Да, если у вас ТАКАЯ площадь нанофотоэлементов, тогда, конечно, понятно…

– То, что КПД поднято почти до 90% в ультрафиолетовом спектре, особенно важно, ведь именно в этом спектре излучение мало преобразуется в энергию, приводя лишь к износу и теплопотерям, ну а ультрафиолета у нас тут сколько угодно!

– Какой размер наночастиц? – стала прикидывать Джейн? Пол-нанометра? Нанометр?

– Ну нет. Это прошлый век. Одна двадцатая нанометра.

Джейн присвистнула.

– Это должно стоить… очень дорого!

– Да, это стоит дорого, – согласился Поль. – Но у нас нет проблем с финансированием.

– Разве такое бывает? – Джейн с сомнением покачала головой. – Сколько работаю, столько слышу вечные стоны о том, что денег мол нет совсем.

– Ты работала в государственных учреждениях, а здесь – частное. В отдельно взятом частном учреждении можно много добиться, если им управляют люди с головой.

И судя по гордой интонации Поля, тут явно работали люди с головой, к которым он, без всякого сомнения, причислял и себя.

– Слой из таких мелких наночастиц совершенно прозрачен, поэтому мы можем делать такие двадцатислойные пленки, наносить их на окна и вообще на что угодно – ты просто их не заметишь. Ну и воздух у нас тут очень чистый – Гималаи все-таки, это тебе не мегаполис. И релеевское рассеяние на частицах, размер которых значительно меньше длины волны света, и рассеяние на бОльших частицах – минимально.

Рассматривая нагромождения приборов, Джейн с уважением качала головой.

– Да… далеко мы ушли от того дня в 1954 году, когда родилась первая кремниевая солнечная батарея.

– И от 1983-го года, когда была создана первая электростанция на основе солнечных батарей с мощностью всего лишь один мегаватт, – подхватил Поль.

– Какой вы используете рабочий материал фотоэлементов?

– В основном – соединения меди, индия и селенида, плюс еще мы используем рутений по специальной технологии атомной инжекции.

– Сколько ватт дают ваши батареи на один квадратный метр? – Джейн продолжала забрасывать Поля вопросами.

– Около киловатта.

– Значит только скала высотой в двести метров, и шириной – сколько она шириной?

– Примерно столько же.

– Значит… только скала дает вам сорок мегаватт! Круто!

– Да, и еще примерно столько же мы собираем с остальных площадей. Можно грубо оценить совокупную мощность в семьдесят мегаватт. А еще у нас есть пара компактных реакторов на всякий случай:) Как ты понимаешь, нам этого хватает с избытком, так что работы по вгрызанию в скалу продолжаются непрерывно – пространство нам нужно.

– А я решила, что лаборатория уже построена.

– Хм, – Поль как-то странно хмыкнул. – Я бы сказал, все только начинается. Раньше мы были ограничены тем, что внутри скалы, при искусственном освещении, жить не очень-то приятно. Пока мы шли вниз не слишком глубоко, мы могли за счет горизонтальных шурфов выходить на боковые стенки холма – как с восточной стороны, где холм относительно пологий, так и с севера, где та почти отвесная скала, и таким образом мы могли легко "протягивать" солнце внутрь скалы. Но сейчас мы нашли одно интересное решение.

– Протянули солнце вглубь земли?

– Вот именно. На самом деле, это не так уж и сложно.

– Квазиоптика?

– Совершенно верно. Используем лучеводы, в которых распространяются сверхширокие волновые пучки. Разбираешься в этом?

– Ну так, слышала… но если надо – разберусь, конечно.

– Так что, – повторил Поль, – вгрызаемся вглубь. Лифтовое хозяйство недавно появилось, запустили сразу четыре лифта – на вырост, так сказать.

Воображение Джейн нарисовало совершенно фантастическую картину – скромный холмик снаружи протягивает щупальца вглубь скалы, еще глубже, совсем глубоко, растет вглубь и вширь, ведь кто им там помешает – в толще горы! Подземный город, залитый солнечным светом! Так ведь и реки там подземные текут, и травка растет, и парки, и даже солнце теперь есть, точнее яркий солнечный свет. Вентиляция только нужна. Ну, с таким количеством энергии и с таким перепадом давлений… это элементарно.

Постепенно их разговор становился все более и более специальным, и в конце концов оба метали друг в друга уже совершенно какие-то непостижимые фразы и термины, и, кажется, испытывали нескрываемое удовольствие от того, что понимают друг друга, в то время как любому другому человеку их разговор сказал бы меньше, чем язык марсиан. Окружившись голографическими схемами, погрузившись с головой в технические аспекты этого сложного хозяйства, они едва замечали, как идет время.

В конце концов усталость взяла свое, и Джейн, медленно выпрямляясь и с наслаждением повизгивая, потянулась всем телом, зевая во весь рот.

– Поль, а ты тоже порождаешь уверенность-500?

– Пятьсот? – Удивился он. – Нет, мне пока хватает двухсот пятидесяти.

– Можешь детально рассказать – как ты это делаешь?

– Но это ведь очень легко, – несколько удивленно ответил он, но, видя ее вопросительное молчание, продолжил. – Ну у меня есть список озаренных факторов для такой уверенности…

– Он у тебя где-то записан?

– Нет, зачем… я его и так наизусть помню, там всего лишь десять пунктов. Первый – я называю его "ясность о мудаках"…

– ??

– Ну ведь нам же известно, что даже самые обычные люди доживают нередко до ста двадцати – ста тридцати лет. А тех, кому сто десять, и вовсе десятки тысяч. Так вот я же понимаю – какие они – эти люди, и как они живут. Они каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую секунду впрыскивают в себя яд НЭ…

– НЭ?

– Да, негативных эмоций.

– Понятно, продолжай.

– И если даже при такой ужасной жизни, впрыскивая яд НЭ, не испытывая ОзВ, их тела умудряются дожить до ста двадцати, то ясно, что без НЭ, находясь в озаренном фоне, испытывая ОзВ и озаренные физические переживания, я уж т очно доживу и до этого возраста и намного дольше.

– Про физические переживания мне не очень понятно… но это я потом уточню, прочту, что еще?

– Второе – это предвкушение. Предвкушение тех открытий, той жизни, что ждет меня в двести, двести пятьдесят лет. Даже не предвкушение, а предвосхищение, так как я не представляю чего-то конкретного, это чувство безобъектно, я просто представляю, как все будет офигительно интересно. Третье – радость борьбы.

– С кем?

– Ни с кем. Со старением. Радость борьбы за то, что я живу, по прежнему живу в том возрасте, в котором люди уже давно и необратимо стареют или умирают. Мне нравится испытывать такой спортивный, что-ли, азарт – еще месяц, еще год!, а я все такой же сильный, энергичный, моя жизнь все более и более становится интересной и насыщенной. Четвертое – промывание тела.

– Йога?

– Да нет, ну какая там йога:), – рассмеялся Поль. – Промывание тела наслаждением, золотым сиянием.

– Похоже, мне надо и об этом прочитать…

– Прочти, хотя тут все просто. Ты ведь испытывала когда-нибудь сладкое такое наслаждение в теле? Ну например в груди, когда ты испытываешь яркое ОзВ? Так вот ты просто вспоминаешь себя в этом состоянии, попутно порождая ОзВ, и начинаешь испытывать это наслаждение, гоняешь его туда-сюда по телу, сопровождая уверенностью в том, что тело становится сильным, здоровым от такого промывания.

– А золотистый свет?

– Представляешь себе, что все пространство вокруг тебя заполнено золотистыми сияющими искрами, падающими как солнечный свет. Эти золотые искры пронизывают все, и твое тело в том числе, и тоже применяешь уверенность в том, что это делает твое тело бессмертным. При качественном представлении начинает казаться даже в пасмурный день, что выглянуло яркое солнце.

– Мне кажется, у меня не получится так зримо представить!

– И у меня не получалось, ну и что? Это вопрос тренировки. Занимайся этим по часу в день, накапливай, к примеру, 15-минутные фрагменты такой практики, и спустя месяц будешь прекрасно все представлять, это не сложно.

Поль смотрел на Джейн с нескрываемым удивлением, будто не понимал – как можно не знать таких элементарных вещей, но Джейн они не казались элементарными. Конечно, она уже где-то урывками читала и слышала все это, но относилась до сих пор как к чему-то интересному, но все же малореальному, а тут вдруг она очутилась среди людей, для которых это не просто сказки и не просто то, чему можно уделить пару минут время от времени, а кто относился к этому… профессионально, что ли, чья жизнь непосредственно впитала в себя все эти необычные навыки.

– Что еще?

– Пятое – для меня это образы паспортов.

– Что? – Не поняла Джейн.

– Паспорта. Я представляю себе, что у меня к двумстам пятидесяти годам накопится уже целая куча паспортов, ведь мы меняем их согласно закону каждые двадцать лет. И когда я представляю себе эту кучу паспортов и прочих документов, у меня этот образ сильно резонирует с предвкушением долгой жизни, с уверенностью в ней.

– Понятно, – протянула Джейн. – Образ удивил ее своей непоэтичностью и в то же время своей грубой реальностью – и в самом деле – довольно необычно.

– Шестое – непосредственно культивирование уверенности, – продолжил Поль. – Я кладу в карман камень и ты уверена, что у меня в кармане – камень. А в кармане – дырка, и когда я тебе ее показываю, у тебя формируется другая уверенность, что камня в кармане нет. Меняя таким образом уверенности мы можем рано или поздно научиться испытывать эту самую уверенность независимо от того – есть для нее основания или нет. Уверенность – самостоятельное восприятие, которым мы можем управлять по желанию. Ну так вот я и испытываю уверенность, что проживу точно до двухсот пятидесяти лет, и при этом словно "прощупываю" последующий возраст, задаюсь вопросом: "интересно, а до двухсот семидесяти тоже получится ведь?". Такой вопрос о двухсот семидесяти делает уверенность-250 более стабильной. Седьмое – торжество. Торжество выхода за пределы круговорота болезней, старений и смертей. Я представляю себя двухсотпятидесятилетним и испытываю торжество – я вырвался за пределы этого обязательного умирания, и что будет дальше – тайна. И вот это предвосхищение и чувство тайны – восьмой пункт моего списка. Испытывание этих ОзВ сильно резонирует с уверенностью-250. Потом еще предвкушение новых знаний и навыков. Например, я уже второй год учусь в летной школе, учусь управлять лайнером.

– Собираешься летать??

– В том то и дело, что нет, – улыбнулся Поль. – Этот навык можно считать совершенно бесполезным, если иметь в виду его чисто утилитарное применение, но мне нравится учиться этому! Я испытываю удовольствие от того, что приобретаю новые навыки и новые знания, и представляя – сколько всего интересного я узнаю еще за эти двести пятьдесят и более лет, я испытываю устремленность к тому, чтобы прожить не меньше этого возраста, моя уверенность, моя решимость укрепляются.

– Остался последний, десятый пункт!

– Да. Обучение других людей. Я хочу передавать свои знания, свои навыки другим людям, делая для них или много или немного – в меру нашего взаимного интереса друг к другу.

– То есть… то, что ты делаешь и сейчас?

– Да, ведь сейчас я рассказываю тебе то, чего то не знаешь, что может изменить твою жизнь.

– Но ведь все это я могу узнать и без тебя, просто прочтя инструкции или в разговоре с другими.

– Конечно, но что это меняет в том удовольствии, которое я испытываю, когда рассказываю что-то интересное человеку, который мне симпатичен?

– Ну… да.

– Ладно, – констатировал Поль. – На сегодня – все.

 

Глава 2

Пара закончилась, и Андрей, свалив кучей тетради, ручку и учебник в дипломат, большими скачками понесся вверх по лестнице, скорее вон из аудитории, в которой, казалось, застыл несвежий воздух вековечной усталости, косности и пошлости, если только неорганическая химия может быть пошлой. Следующая пара – семинар по инженерной графике, и Андрея передернуло уже по-настоящему. Если в химии еще можно найти хоть какой-то интерес, то возня с кульманом и карандашами была уже явным анахронизмом, что не мешало этому мудаку Чернышевскому расхаживать по ярко освещенной аудитории с видом Наполеона и с язвительной дотошностью придираться к проклятой изометрии, помаркам и градусам. От этой ерунды натурально выворачивало, но в зачетной книжке была соответствующая графа, и в конце семестра в ней должна стоять какая-то цифра, и она будет там стоять, какой бы она ни была. Кто бы мог подумать, что карандаши и ластики станут для него столь непрошибаемым препятствием к тем солнечным фантазиям о будущем, в которых он так любит поплавать! Прошлый семестр он чудом вытянул на тройку, подтасовав пару чертежей, но эта сволочь потом все же догадалась о подлоге, и теперь следила за ним со сладострастием Рудольфа Ланга, проектирующего газовую камеру. Наверняка и его в детстве так же мучил папаша, а как иначе могло образоваться это флегматичное насекомое? Можно ли представить его, ласкающим свою жену? Брр… Круглая и низенькая математичка с лоснящимся от жира и самодовольства лицом – кажется, она провела детство в детском доме и теперь брызжет во все стороны поросячьим семейным счастьем, собирает у себя на дому группы студентов-энтузиастов, решает с ними задачки и осчастливливает их теплом и чаем с ватрушками. Нет ничего более асексуального, чем ЭТО, неудивительно, что они сошлись. И Максик, сын ихний, сволочь редкостная, учится на параллельном потоке, рожа наглая, самодовольная – противно смотреть.

Через минуту пара должна начаться, и Андрей тщетно пытался заставить себя ускорить шаги – казалось, никакая сила не может затащить его в этот склеп с чертежными досками. Отчаяние стало нарастать по экспоненте. Две недели назад он, понимая, что упускает безвозвратно график сдачи чертежей за этот семестр, впал в какую-то сентиментальную доверчивость, навоображал черт знает что и, испытав прилив счастливого предвкушения избавления от этой каторги, попросил Чернышевского об аудиенции, которую тот дал ему с видом надменным и заведомо непреклонным.

"Поймите, пожалуйста", – распинался Андрей, – "я физик, а не чертежник. Ну не могу я, не могу чертить, не могу заставить себя сесть и начать разбираться в этих проекциях. Если бы мог, я бы пересилил себя. Вот органическая химия, например, для меня это тоже ужас смертный, но там все-таки есть немного физики, я стараюсь и свою тройку получаю. Я поступал на физфак, не добрал баллов, но я туда точно переведусь, я уже договорился с проректором, с деканом физфака, мне только этот семестр доучиться и я туда перейду, у меня и по физике, и по математике сплошные пятерки, вот, я могу зачетку показать, да меня и на кафедре уже все знают, я физик, а не чертежник, пожалуйста, поставьте мне тройку и я не буду тратить время впустую, не ломайте мне жизнь, пожалуйста!"

Андрей смотрел в холодные глаза вурдалака в пиджаке, и постепенно понимал, что старается зря. Отчаяние накатило внезапной волной, на глаза навернулись слезы, еще не хватало заплакать перед ним!

Заставляя себя через "не могу" войти в аудиторию, Андрей вспоминал те омерзительно правильные нравоучения, которыми его обласкал Чернышевский, его физиономию, выражавшую ошаление от осознания своей беспредельной власти и торжественной непреклонности. Черты вещающего лица словно отделились от него и парили в безвоздушном пространстве пустой и гулкой аудитории, выводя странные зигзаги, зачеркивая, замарывая собою будущее. Если голова, отсеченная гильотиной, в самом деле еще несколько секунд все видит и слышит, то наверное она видит и слышит именно так, как все воспринималось им тогда. Тело Андрея словно унеслось куда-то, он не чувствовал ни рук, ни ног, затем звуки скрипящего голоса смешались и потеряли всякое значение, но суть была ясна – ему отказали.

Иногда его охватывал энтузиазм отчаяния. Просыпаясь, он представлял, как, собравшись с силами, открывает учебник, садится за кульман и шаг за шагом чертит, чертит, чертит всю эту дрянь. Ничего, что это потребует десятков часов труда, ведь впереди есть цель – стать физиком, стать ученым, вырваться из этого местечкового псевдоунивера, и еще – Ленка. Она уедет с ним в Москву, а может – в Триест или в ЦЕРН или в Кембридж. Нет, они уедут в Америку, в МТИ. Вечерами он будет рассказывать ей, как идут дела, какие ставят эксперименты, как его уважают профессора и какие смешные эти студенты, которым он иногда преподает в свободное время, и как они его любят – уж он никогда, ни за что не стал бы ставить палки в колеса, он всегда будет входить в положение, помогать. Он представлял и свое лицо – строгое и в то же время доброе, и то, какую благодарность к нему будет испытывать какая-нибудь славная американская девушка, когда он милосердно и ободряюще улыбнется ей, вздохнет, посмотрит на часы и останется с ней допоздна, будет разъяснять, показывать, пока она все-все не поймет, а на улице уже будет темно, они выйдут из пустого института в прохладный осенний вечер, почти что уже в ночь, и массивные двери мягко скрипнут, выпуская их на освещенную призрачным светом фонарей вкусно пахнущую прелым листву, и их шаги будут так одиноки и необычайно отчетливы, и ей инстинктивно захочется прижаться к нему… нет, черт, а как же Ленка? Какая-то не такая фантазия.

Ленка, между тем, вряд ли воспринимала Андрея всерьез, но он был уверен, что исправит эту ситуацию тем или иным образом, и поскольку он собирался решить эту проблему как можно скорее, пока никто другой не занял предназначенного ему места, то и сегодня вместо обещанного самому себе вечера, посвященного ненавистному черчению, в планах обозначился дискуссионный клуб "Харакири", куда, как стало ясно на линейной алгебре, сегодня пойдут и Ленка, и Вика, которая хоть и не была объектом прямой заинтересованности Андрея, но втайне от самого себя рассматривалась им как запасной вариант. В общем, это зависело от настроения. Представляя себя профессором, Андрей неизменно воображал уютное семейное гнездо, кабинет с массивным столом и книгами под потолок по всем стенам. В гостиной уютно трещит камин, два-три не менее выдающихся коллеги пьют глинтвейн, или что они там пьют – это представлялось довольно плохо, сам Андрей добродушно и покровительственно прислушивается к жаркому спору, и когда он заходит в тупик, двумя-тремя точными замечаниями выводит разговор на верную дорогу. При этом неизменно присутствует Вика – в длинном пушистом свитере, она свернулась клубочком в огромном кожаном мягчайшем кресле и смотрит на него восхищенным взглядом, – эдакая жена-кошечка, восторженно умиляющаяся гением своего знаменитого мужа. Ей приятно и немного неловко, когда она становится объектом внимания: "это ЕГО жена!".

Однако образ этот был довольно пресным и достойного продолжения не имел. Там еще было два-три русла, среди которых получение Нобелевки, предложение занять кафедру Принстона и приглушенные шепотки "только он достоин, кроме него – никто, это новый Виттен", но почему-то это направление фантазии заканчивалось вялым, депрессивным состоянием, наподобие того, что возникало дома у родителей – вроде и комфортно, ужином накормят и спать уложат, а при этом мертвечина жуткая. И тогда Андрей перекидывался на вариант с Ленкой – она представлялась ему боевой подругой, ну например она будет увлеченным биологом-подводником, уходить в экспедиции и о них будут говорить как о чертовски интересной семье, восхищаясь их энергией, нежной привязанностью друг к другу. Да, так оно как-то веселее, чем с Викой…

"Харакири" представляет собой аудиторию в общежитии, выделенную каким-то замшелым институтским администратором-энтузиастом под место встреч, досуга и дискуссий студентов. В реальности она использовалась в более широком диапазоне, начиная от склейки байдарок и заканчивая траходромом – очередь на ночное времяпрепровождение занималась заранее. Уже с четырех-пяти вечера тут появлялись первые энтузиасты, а в семь начиналось основное действо: человек тридцать-сорок студентов облепляли персону, приглашенную для выступления. Сначала персона докладывала, а затем начиналась дискуссионная часть, совершенно неформальная и поэтому интересная. Чаще всего приглашались гуманитарии – социологи, психологи и прочий сброд. Обсуждаемые им темы, таким образом, были доступны каждому, и у каждого было что сказать, так что начиная часов с восьми даже наглухо закрытые двери клуба не могли удержать распространения отчаянных воплей. В разгар дискуссии Андрей любил выходить из клуба; он шел к дальнему концу коридора, где сгущалась тьма, и, стоя там, слушал отдаленный неразборчивый шум, испытывая печальную отрешенность и назойливое желание подрочить. Он любил позиционировать себя как человека-одиночку, эдакую загадку, между тем отчаянно стремясь к тому, чтобы быть как можно больше на виду, поэтому романтическое одиночество быстро ему приедалось, и он, словно выталкиваемый пружиной, быстрыми шагами шел обратно – туда, где был яркий свет, где кипели страсти сталкиваемых мнений, где все отчаянно стараются производить впечатление друг на друга.

Сегодня ребятам удалось затащить в аудиторию какого-то динозавра лет шестидесяти, говорящего на несколько архаическом языке – то ли выпендриваясь, то ли и в самом деле привыкшего говорить таким образом. Тема была довольно расплывчатой – что-то из политэкономии, но это было, в сущности, не важно, так как любую самую замысловатую тему легко можно свести на более предметную и животрепещущую, так что по сути дела докладчик был и не нужен – все то, что составляло специальную часть его сообщения, выслушивалось и пропадало в коротких конспектах наиболее сознательных девочек. Но это был ритуал, который придавал значимость последующим обсуждениям, а приглашенный гость выступал затем в качестве внешнего авторитетного судии, авторитет которого, впрочем, ценился очень мало независимо от его статуса в большом мире. Здесь был замкнутый маленький мирок, в котором авторитет приходилось зарабатывать на пустом месте.

Динозавр явно нечасто выступал перед аудиторией, говорил довольно бесцветно и уныло, так что по прошествии отпущенного ему часа сонливость незримо витала над аудиторией, и лишь правильные девочки продолжали заполнять красивым почерком свои аккуратные тетрадки. У Андрея это всегда вызывало неприязнь до состояния истерики – эти равномерно пишущие роботы, у которых все всегда правильно и аккуратно – и в тетрадках, и в тупеньких головках. Там всегда порядок, косность, заболоченный мир – всё по полочкам, всё как сказали мама, папа, преподаватель. Эти девочки редко участвовали в дискуссиях. Чаще всего они уходили сразу после доклада, обогатив свой мир новыми правильными утверждениями. Ленка, конечно, как и любой нормальный человек, в тетрадочках ничего не конспектировала, а вот Вика любила это дело, хотя с дискуссий не уходила, но никогда и не высказывалась, тихо восседая на стульчике, ножка к ножке, коленка к коленке, цветные носочки, аккуратно сложенные разноцветные фломастеры и аккуратная тетрадочка, на обложке которой было красивым почерком выведено "Конспекты Дискуссионного Клуба", с жирными цветными заглавными буквами. Мерзость какая. Старческость. Но эти скромно сдвинутые ножки и припухшие коленки возбуждали, и когда Андрей, лежа в постели, дрочил, то нередко представлял почему-то, как он насилует Вику или подобную ей девочку – такую же аккуратную, чистенькую, скромненькую. Эти фантазии смущали его, вызывали тревожность. Почему именно насиловать? Почему не ласково трахать? Бог знает, почему, но именно насиловать – не грубо, но властно. И это при том, что он совершенно не чувствует в себе потребности причинять боль, страдания. Что же говорить об обычном быдле? Понимают ли эти аккуратные скромные девочки, что их внешний вид, их застенчивые повадки привлекают насильников как варенье – мух? Наверняка не понимают. Агрессор пробуждается в каждом, кто сталкивается с поведением жертвы – это очевидно. Как-то осенним поздним вечером Андрей шел заброшенными дворами, и наткнулся на поразительную сцену – к стене прижалась, вытянувшись в струнку и дрожа от страха, вот такая же хорошенькая и правильная девочка. Напротив нее, сильно пошатываясь и удерживая вертикальное положение с явными усилиями, стоял пьяный мужик, который грозным голосом говорил ей: "Ссстоооой! Сссстоять, ссука!". И несмотря на явную неспособность мужика не то что побежать, но и подойти к ней, девушка замерла на месте, парализованная страхом изнасилования. Правильный такой цветочек. В тот момент у Андрея член встал моментально при виде столь вопиющей покорности. Он подошел к мужику и несильно толкнул его. Тот упал и продолжал материться, не будучи способен встать. Андрей подошел к девочке. Она по-прежнему стояла без движения, и он неожиданно понял, что сейчас может изнасиловать ее вообще без всякого труда, просто достаточно сказать "нагнись", и она нагнется, "раздвинь ноги" и она раздвинет – главное, говорить грозно и уверенно, как этот алкаш. Аккуратная малышка. Глупая. Он протянул руку, взял ее за плечо и никак не мог определиться в своей раздвоенности – насильника и рыцаря. Неожиданно он понял, что такие ситуации на дороге не валяются, и быть рыцарем – значит на самом деле быть полным идиотом, упустив такую возможность наконец-то реализовать свою затаенную сексуальную фантазию изнасилования покорной хорошенькой девушки с аккуратными коленками, в скромном платьице. Он привлек девушку к себе, и она подчинилась – она и в самом деле была совершенно доступна сейчас, с ней можно было делать все что угодно в этом глухом месте, и горячие фантазии стали тесниться в голове, и член набух так, что ему стало немного больно упираться в штаны. И в тот момент, когда он окончательно отбросил сомнения и положил руку ей на грудь, его пронзила ясность – его не интересует изнасилование. Одно дело – фантазировать, и другое – сделать. В фантазиях насилуемая девочка неизменно возбуждалась, кричала от страсти, подставляла и письку, и попку и хотела еще и еще, а тут – этим сырым темным вечером, в зассанном дворике, когда все было так грубо реально, когда его алчная потребность и ее страхи были так ясно обнажены, когда ее глаза были так близко и ее горячая грудка в руке, он вдруг понял, что ничего такого не будет – не будет страсти и похотливых движений попки, не будет пробуждающейся влюбленности и романтики – будет просто обычный слив спермы в письку или попку, ей будет немного больно в попке и ужасно больно в душе от всех тех страданий, которые она сама потом накрутит, ведь когда тебя насилуют, положено страдать, мучиться, даже хотеть покончить с собой – так попросту положено. И он легонько подтолкнул ее, напоследок насладившись упругой нежностью в руке: "Иди". И только после этого она пошла, а затем побежала.

Неужели папаши и мамаши, которые воспитывают в своих дочерях такую покорность, не понимают своим убогим умом, что кроме них ею воспользуются и другие насильники, что такая покорность для агрессоров – что красная тряпка для быка? Или для них на самом деле интересы дочери – дело десятое, а главное – чтобы она была их вещью, их собственностью, чтобы им льстила ее послушность и зависимость? Ведь это садизм! Нарочитое, намеренное уродование человека. Ну как например в африканских и тайских племенах, в которых детям одеваются на шеи кольца, так что со временем шея неимоверно вытягивается и без колец уже неспособна держать голову – натуральная пытка, выдаваемая за "национальную особенность", нечто вроде вырезания писек у маленьких девочек, массово практикуемого в Сомали и прочих гнусных странах.

Внимание снова вернулось к Вике – такой же скромнице, которая, только скажи ей "ссстоять, сука!", будет покорно ждать, пока ее изнасилуют. Взгляд снова скользнул по аккуратным тетрадкам. Это кажется таким милым – эта аккуратность, а что стоит на самом деле за ней? Та же покорность. И старческость.

– Будь так добр, скажи, почему ты так говоришь? – Неожиданно через Вику обратилась к Андрею Ленка.

– Как так, извини за вопрос? – Опешил Андрей.

– Почему "старческость"?

Значит, эмоции явно были через край, если он, сам не заметив, стал говорить вслух.

– И что вообще плохого в старческости, скажи пожалуйста? – Ленка говорила неожиданно громко, так что сначала ближайшие несколько человек навострили уши, чувствуя скандальные нотки, а затем и остальные обратили сюда внимание, поскольку динозавр замолчал и вежливо указал ладонью в их направлении, мол послушаем их.

Оказавшись в центре внимания, Андрей неожиданно покраснел, язык стал заплетаться, и из этого надо было как-то выбираться. Самым неожиданным оказалось то, что он против своей воли оказался вовлечен в спор именно с Ленкой, чего он хотел меньше всего.

– А что хорошего-то, извини? – Голос его прозвучал громко и грубо, но никак иначе он не мог преодолеть подавляющей неловкости.

Ленка неожиданно восприняла это как наезд лично на нее.

– Старость – это завершение нашей жизни, это время, когда весь наш опыт синтезируется.

– Ха, – воскликнул Андрей. – Опыт, видите ли, синтезируется! Ты посмотри на эти растения, на эти воблы, сидящие на лавочках у подъезда! Что там у них синтезируется, скажи пожалуйста?

– А что плохого в том, что они сидят на лавочках, извиняюсь? Они работали всю жизнь, они родили и воспитали детей, они возятся с внуками, помогают семье, а в свободное время сидят на лавочке, и слава богу что у них есть свободное время, что они наконец-то могут отдохнуть, просто посидеть, пожить для себя.

– Ну и какая это жизнь, прости за вопрос? – Саркастически спросил Андрей. – Обмывание косточек соседям, злопыхательство, перемалывание самых тупейших глупостей, о чем тут вообще спорить-то, я не понимаю? Да если эти мерзкие старушки в один прекрасный момент исчезнут с лица земли, только дышать станет легче!

Он и сам не ожидал, что в своей запальчивости сможет произнести такое, но, будучи сказанными, эти слова стали выражением его позиции, и отступить он уже не мог, не позволяла гордость, и он рванул напропалую, понимая, что этим самым уж точно лишается всяких надежд на благосклонность Вики – она была слишком добропорядочна, чтобы простить такой радикализм, и, возможно, это столкновение с Ленкой зайдет дальше, чем чисто дискуссионное противостояние.

В аудитории наступила тишина.

– Фашизм какой-то, – произнес кто-то.

– Как только можно такое говорить! – Возмущенный голос сзади.

Динозавр зашевелился и собрался, видимо, изречь какую-нибудь мудрость, но Андрея понесло.

– А причем тут фашизм? – Он обернулся и стал выкрикивать фразу за фразой куда-то вокруг себя. – Зачем сразу клеить ярлыки? Много ума не надо, чтобы назвать человека фашистом. Раньше ведьмой называли, теперь фашистов приплетают. Что ты вообще знаешь о том, что такое "фашизм"? Да ничего, я уверен, но ты знаешь главное – назови человека фашистом, и все начнут его ненавидеть.

Андрей так разволновался, что даже перестал употреблять обязательные формы вежливости.

– Тогда уж ты педофил, а не фашист! – Раздался смешливый голос из дальнего угла аудитории. – Ща за педофилами гоняются, а не за ведьмами!

Повисло тягостное молчание. Тема педофилии вызвала всеобщее напряжение. Одно дело трепаться о фашистах и стариках, и другое дело – тема педофилии, которая и в самом деле теперь стала крайне опасной. Совсем недавно их институт был потрясен целой серией разоблачений. В один прекрасный день институт наполнился людьми в форме, одного за другим в наручниках выводили преподавателей и студентов – всего оказалось двадцать два человека, включая Ежова – декана факультета прикладной математики. Арестовали семью Андрющенко – он был доцентом кафедры теорфизики, а она вела теорию полупроводников в старших курсах. Несколько аспирантов и студентов. Их арест был показательным, даже красивым, отточенным – сразу видна большая практика исполнителей. Самая некрасивая и даже отвратительная сцена разыгралась, когда вели Николаева – физрука. Он был известным биатлонистом, дни напролет проводил в качалке, и когда его выводили через главный вестибюль, неожиданно взбунтовался, разбросал четверых ФСБ-шников и побежал, громко крича что-то. Ему выстрелили в ноги, навалились и утащили, поскальзываясь на кровавом следу. В тот же день по институту распространили заранее заготовленные буклетики, в которых описывалась суть совершенного ими преступления. Все началось, оказывается, именно с физрука, который создал преступную сеть и вовлек в нее остальных. Андрей тогда несколько дней был в шоковом состоянии, так как понял, что и сам лишь чудом избежал ужасного конца. Николаев еще зимой заметил его, как неплохого лыжного стайера, привлек к тренировкам в секции биатлона, лично обучал стрельбе из винтовки, и лишь неожиданная и затянувшаяся простуда выбила его из колеи, затем он пропустил главную "лыжню" зимы и вскоре вовсе перестал показываться на тренировках, испытывая неопределенное чувство вины перед тренером.

Оказалось, что преступный замысел Николаева был довольно элегантен. Пользуясь своим служебным положением, он заманил детей из соседней школы в институтский спортзал, и стал якобы обучать их искусству построения красивого тела. Он соблазнил их заниматься в качалке, так как школа не располагала таким оборудованием, и какая-то бдительная пятиклассница заметила, что когда он поправлял детей в том, как выполнять то или иное упражнение, чтобы не растянуть мышцы, чтобы нарастить их наиболее эффективным образом, он подозрительно смотрел на их руки и ноги, а иногда даже ощупывал бицепсы и трицепсы, давая какие-то отвлеченные комментарии, чтобы отвлечь внимание детей. Параллельно в качалку ходили другие, теперь арестованные преподаватели и студенты, и якобы занимаясь на тренажерах, на самом деле занимались вуайеризмом, бросая взгляды на туго обтянутые тела детей. Там были еще какие-то термины, и ссылки на какие-то признания и сообщения студентов, и несколько сомнительные свидетельства и прочая дребедень. Руководительница антипедофилического отдела (АПО), который теперь есть в каждом государственном учреждении, получила награду "За бдительность" третьей степени, и награду эту вручали ей в торжественной обстановке в присутствии всех активистов антипедофилов. Директора и физрука школы также посадили и кастрировали, как полагается, за соучастие в гнусном преступлении. Не исключалось, судя по тексту брошюры, что те получали немалые деньги за то, что разрешали уводить подответственных им детей и совершать их развратные разглядывания в обтягивающей одежде. По обвинениям в педофилии судебных заседаний не требуется, вопрос решается чрезвычайной антипедофилической тройкой (ЧАТ), что придает особую скользкость в этих вопросах – все предпочитают всячески избегать даже упоминания этой темы, так что этот возглас из угла был явно провокационным. Скорее всего, провокатор – активист АПО, не слишком умный, наверное новичок. Андрей повернулся и рассмотрел его – лучше знать в лицо активистов АПО, хотя даже наедине с собой в своей комнате никто не мог бы позволить себе сомнительных высказываний вслух. Андрей жил в одной комнате с пятикурсниками – Лехой и Антоном, и среди ночи, внезапно проснувшись, он слышал, как Леха рассказывал шепотом Антону, что якобы он подслушал разговор своих родителей, ездивших в командировку во Францию, что там на какой-то Ривьере есть пляжи, на которых взрослые и дети могут вместе купаться и даже смотреть друг на друга в обтягивающих купальниках! И это в мусульманской стране, где закон Шариата стоит выше конституции! Неужели и у нас когда-нибудь такое будет? Это казалось крайне маловероятным, и поскольку сами мысли на эту тему были опасны, так как то, что появляется на уме, может появиться и на языке, то Андрей постарался заснуть и впоследствии не вспоминать этот подслушанный разговор.

В послесловии к той брошюрке отмечалось, что Успехи Организации Объединенных Наций Против Педофилов (ООНПП), которая заменила собой ранее несовершенную ООН, в борьбе с извращенцами были столь несомненны, что можно было надеяться на полное искоренение этого самого опасного преступления как вида в течение ближайших двадцати лет. За последние 5 лет, указывалось там, более сорока миллионов скрытых педофилов предстали перед ЧАТ-ами и понесли заслуженное наказание в виде тюремного заключения и кастрации. Что удивительно, среди педопреступников в равной пропорции представлены все слои населения – и старики, и женщины, и дети, и мужчины, любых профессий и любого образования – такая вот опасная эта зараза. Когда Андрей читал все это, смутное и грозное сомнение нависало тучей над его мыслями, но он здраво опасался не только развивать его, но даже позволять оформляться в конкретные мысли.

– Педофилия тут не при чем, – твердо произнес он, обращаясь к субъекту в углу, а старики – явно паразитическая часть общества. Паразитическая, ненавидящая все живое, консервативная.

– Так что, убить их всех и дело с концом, так что-ли? – Выкрикнула вечно нейтральная Вика с нескрываемым возмущением.

– Я не требую их убить, я вообще сейчас не говорю о том, какие меры целесообразно предпринять, не меняй тему! Я говорю о том – полезные они члены общества или вредные, паразитические.

– Ты фашист, просто фашист, как ты вообще можешь… Ребята, пусть Андрей уйдет! – Продолжала Вика пронзительным голосом.

Поддерживающие ее агрессивные шепотки стали нарастать.

– Позвольте, друзья мои, – неожиданно вмешался динозавр своим бархатным голосом, – обмен мнениями не должен превращаться в преследование инакомыслящих.

Видимо, динозавр решил, что настало время завоевать авторитет в этой свободомыслящей компании студентов.

– Все-таки мы живем в свободной стране, где свобода иметь свое мнение является одной из основополагающих ценностей. Я не могу сейчас точно вспомнить суру Корана, в которой это записано, но там точно это есть, и в Библии и Талмуде тоже, так что давайте уважать авторитетные источники, снабжающие нас мудростью. Вы еще очень молоды, ребята, – продолжал он с важным видом, – а я вот помню те времена, когда еще не было "Кодекса 278", представляете – какой был хаос, какая была несвобода! Человек никогда не мог знать наверняка, на какую тему можно говорить и думать, а на какую нельзя! Слава богу, те хаотические времена давно прошли. Вы уже родились и выросли в свободном, демократическом мире, в котором можно говорить и думать на любые темы, кроме тех двухсот семидесяти восьми, что входят в Кодекс. И никакая тема не может быть запрещена для обсуждения и обдумывания, кроме как путем всенародного обсуждения и последующего утверждения в Верховном Совете! Вот насколько прочно защищает наши свободы Закон. А я ведь помню, как всё только начиналось, – ударился он в воспоминания, явно не замечая нарастающее нетерпение аудитории. – Как сейчас помню, сначала в Кодекс внесли тему о педофилии, да, кстати, – кивнул он куда-то в угол, – именно о педофилии. Никто и ни при каких обстоятельствах больше не имел права обсуждать вопросы, в которых слова "секс" и "ребенок" стояли бы в непосредственной или косвенной связи в любой их синонимической или семантической или смысловой форме… ну эти детали юриспруденции сейчас для вас трудны, ладно… Потом в Кодекс была внесена тема ответственности советского народа за разжигание второй мировой войны – больше нельзя было ни заикаться, ни помыслить на эту тему, потом запретили подвергать сомнению страдания еврейского народа от антисемитов всех мастей, и в тот же месяц, как сейчас помню, утвердили запрет на тему сомнений в правомочности действий родителей в отношении их детей и запрет на обсуждение темы необходимости вежливости, ну и так далее – много всего полезного.

– Андрей Николаевич, – наконец решился Игорь, пятикурсник, один из лидеров клуба, – это на самом деле очень интересно, но вот о стариках…

– Да, друзья мои, так вот молодой человек утверждает… как Вас зовут, юноша? Андрей? Чудесно. Итак, Андрей утверждает, что старики – паразитическая часть общества. Очевидно, что это не так, нам всем это понятно и я уверен, что он и сам прекрасно это понимает, но давайте в таком случае не сваливаться на уровень пещерного человека, а возразим ему аргументированно и скажем спасибо за то, что он дал нам возможность еще раз убедиться в торжестве гуманизма.

– Прежде чем торжествовать, Вы бы сначала потрудились сказать что-нибудь осмысленное по теме, – возразил Андрей, сам не веря тому, что говорит. Не то, чтобы он был чрезмерно застенчив, но говорить с пожилым человеком при всей аудитории в таком тоне, будучи в центре внимания – такого с ним еще не случалось, но происходящее стало неожиданно ему нравиться. Он почувствовал себя отделенным ото всех. Возможно впервые в жизни это чувство предельной изолированности стало настолько отчетливым, что захватило его целиком. Единственный минус – неизбежное взыскание со стороны Комитета Обязательной Вежливости (КОВ), но в институте не относились к этому уж слишком серьезно, и в этом тоже проявлялся особый, студенческий дух свободы. Конечно, комитетчики из КОВа присутствовали и тут – по закону о Вежливости от 2072 года на каждом собрании свыше 20 человек обязательно присутствие хотя бы одного представителя от КОВ и АПО, но в отличие от АПО-шников их присутствие было в значительной степени формальным. Максимум, что грозило Андрею, это лишение одного процента стипендии, и поскольку он так и так уже наговорил на этот штраф, о дальнейшем можно не беспокоиться.

От этого острого ощущения своей отделенности, обособленности от окружающих его людей, неожиданно возникло странное переживание, словно живая, вибрирующая поверхность проявилась где-то впереди его тела на расстоянии вытянутой руки впереди, и все же каким-то необъяснимым образом он ощущал ее как неотъемлемую часть своего тела. Он замер, на несколько мгновений полностью сосредоточившись на этом непередаваемо странном ощущении, и живая поверхность стала причудливо изгибаться, сформировав некий объем неправильной формы, который охватывал его тело со всех сторон – в меньшей степени сзади. Еще спустя несколько мгновений этот объем, напоминающий смятый куб, стал словно выправляться и теперь напоминал большое яйцеобразное тело, поверхность которой казалась одновременно шершаво-серой и блестящей. Нет, ничего реально видимого, конечно, не было, но если попытаться словами описать те в высшей странные ощущения, которые в столь неподходящий момент захватили Андрея, то наилучшим образом подходили слова "шершаво-серый" и "блестящий". Вдруг предметность этой вытянутой сферы стала столь отчетлива, и произошло это таким резким скачком, что Андрей даже слегка напугался. Обрывки хаотических мыслей, так или иначе оперировавших терминами нездоровья, стали откровенно назойливыми. Одновременно обычные ощущения тела притупились, и на какой-то момент он ощутил себя как в основном плотное, вибрирующее блаженными вибрациями яйцеобразное нечто, и уже не страх, а изумление вырвалось наружу; руки словно сами собой стали размахиваться в инстинктивной попытке восстановить прежнее "статус кво", и ощущение яйца стремительно сошло на нет.

Пережитое им за эти несколько секунд столь плотно уложилось в отведенное для этого время, что он еще успел этому удивиться, а в аудитории ничего, по сути, и не произошло, за исключением того, что некая серая личность приподнялась над стулом и негромко и очень вежливо заметила, что Андрей, как, несомненно, многие заметили, нарушил, разумеется невольно и в пароксизме юношеской горячности, некоторые основополагающие правила вежливости, за что, увы и к большому его, серой личности, сожалению, он подвергается малому штрафу, который будет списан, впрочем, в безакцептном порядке из его стипендии, так что сам Андрей никоим образом не будет потревожен.

Динозавр между тем вальяжно раскинулся в кресле и стал загибать пальцы.

– Старики, во-первых, это те самые люди, которые дали всем вам жизнь, ребята, и не просто дали, а еще и подняли вас на ноги в той или иной степени (это, конечно, ни в коем случае не умаляет вашей собственной инициативы, благодаря которой вы смогли пробиться в число студентов этого почетного заведения). И поэтому…

– Этот аргумент, извините, ничтожен, – пришедший к тому времени в себя Андрей неожиданно успокоился, поудобнее уселся на стуле и вдруг испытал уверенность в том, что в этой дискуссии динозавру ничего не светит. Это было странно, так как сам Андрей никогда всерьез не рассуждал на эту тему, хотя в "Кодекс 278" в явном виде она не входила, и тем не менее как только он, скорее вследствие той самой юношеской запальчивости, занял столь скользкую на первый взгляд позицию, как сразу испытал успокаивающую и твердую ясность в том, что позиция его безупречна и справедлива. Словно неведомыми путями его сознание успело прощупать всевозможные пути и сплетения аргументации и контраргументации и прийти к единственно верному ответу – сказывался большой опыт игры в шахматы, его любовь к комбинационным построениям.

– Если два человека, – продолжал Андрей, – влекомые врожденными инстинктами примитивного полового удовлетворения, осуществляют совокупление, причем нередко без каких-либо чувств друг к другу и к возможному потомству, а зачастую с применением насилия, в состоянии опьянения или от скуки, и если в результате этого безрадостного, неприглядного и даже отвратительного действа (вы только представьте себе – какой у них секс!) появляется потомство, то разве это является основанием развешивать вокруг этой примитивной жизненной ситуации разные сентиментальные сопли, и приписывать инстинктам неприсущую им патетическую значимость? Нет, на этой почве Вы особых лавров снискать не сумеете, уважаемый. Чтобы не быть голословным, могу сказать, не называя имен, что одна из присутствующих здесь девушек зачата в результате изнасилования – ее отец пьяным пришел домой и изнасиловал свою жену. И что, Вы и в этом случае будете кивать на то, что они "подарили ей жизнь"? Если идти по этому пути, то вообще любое злодейство и любую мерзость можно обмотать наспех скроенными благородными одеяниями, но есть ли в этом смысл? Не приведет ли это к девальвации тех высоких ценностей, которые Вы стараетесь насадить тут всем нам?

– Да, это правда, – вставила Аня, маленькая черненькая бойкая девушка, кажется с химического, – я не стесняюсь и мне тут скрывать нечего, так и было, он постоянно насиловал мою мать и я ненавижу его, и никакие высокие материи мне в голову не лезут, когда я думаю о нем, скорее наоборот…

Андрей сделал театральный жест, мол "вот, смотрите", и тут же одернул себя. Он не хотел уподобляться вальяжному динозавру, и его гораздо больше прельщала та роль, которую он вполовину сознательно выбрал в этой дискуссии. Его немало удивило и то, что язык, которым он стал излагать свои мысли, оказался неожиданно витиеватым и язвительно-самоуверенным. Очевидно, сказался кумулятивный эффект немалого количества прочитанных им книг.

– Конечно, не все зачатия происходят таким омерзительным образом, и случается даже так, что родители и в самом деле стараются зачать ребенка, влекомые некими благородными, с их точки зрения, идеями, – решил подвести итог этому вопросу Андрей. – Но что, скажите мне, героического в том, чтобы потрахаться и зачать?? Опять таки, оборачивая это простейшее из возможных действий в некие героические одеяния, мы полностью девальвируем само понятие "героизма". Я трахаюсь каждый день, например, значит я многократный герой? А почему нет, если от "героизма" в вашем понятии меня и мою подругу отделяет лишь презерватив? Пока презики качественные, мы просто любовники, а стоит презику порваться, и вот вам – готовы два новоиспеченных героя. Так что, – под смех аудитории завершил Андрей, – здесь предлагаю не задерживаться, идем дальше.

– Что касается "поставили на ноги", давайте и тут поставим точки над "i", – продолжал он. – Я сам живу в семейном корпусе, и немало ребят там появляется и живет, так что мы видим каждый день, что это такое – "воспитание" и "постановка на ноги". Может быть подобную лабуду можно с успехом впиндюривать школьникам в качестве назидания (тут Андрей опасно близко подошел к запретной теме, да и серая личность начала шумно ерзать попой на стуле, чтобы вежливо обратить его внимание на это), но тут это не пройдет. Дети, только родившись, постоянно орут, срут, жрут, родители ходят с совершенно серыми лицами, невыспавшиеся, задолбанные, раздраженные. Я знаю одну – ну Ленка Стрижова, ее все наверное знают, вот это мать на сто процентов, вечно довольная, я бы сказал тупо-счастливая, носится вокруг своей двойни, угукает, сюсюкает, толстая такая, и кажется, что для нее вообще жизнь приобрела смысл только после рождения детей. А все остальные – ну просто отбрыкиваются как могут от своих чад, орут даже на них, шлепают, какое тут к дьяволу воспитание? И если вам покажется, что Стрижова как раз и показывает нам образец героического материнства, то это большое заблуждение. Это просто другая крайность – она закармливает своих несчастных детей, задолбывает их своим назойливым вниманием, она просто не выпускает их из-под присмотра ни на мгновенье! Этому посвящена вся ее жизнь, и можно только представить, как ее детишки будут ее ненавидеть.

– Ты, извини, неправ, – из-за спины Андрея раздался женский голос. Это была Алена, водившая тесную дружбу со Стрижовой. – Она прекрасная мать и заботится о своих детях так, как может.

– Это не забота, а удушающий прием, – парировал под смех Андрей. – Но я не хотел бы останавливаться на частностях. Давайте согласимся, что обычное, среднестатистическое воспитание ребенка состоит в том, что родители стараются, во-первых, как можно более дистанцироваться от него, во-вторых загрузить его чем-то таким, что вызывает позитивное отношение со стороны родительского же сообщества и по-максимуму отнимает у ребенка его свободное время – всевозможные музыкальные школы, кружки, или хотя бы работа по дому. И не надо думать, что это развивает ребенка. Развивают ребенка интересы. Его собственные, замечу, интересы. Если насильно водить несчастного ребенка в музыкальную школу, ничего кроме ненависти к музыке вы в нем не воспитаете. Если насильно заставлять учить уроки по всем многочисленным предметам, преподаваемым в школе, ничего кроме ненависти к этим самым наукам вы не получите. Чтобы проверить это – попробуйте объяснить ребенку, что он может не ходить в музыкальную школу, может приносить двойки и тройки из школы, и никто его не будет наказывать, и вы увидите результат – музыкальные школы опустеют, тройка и двойка станут самыми популярными оценками.

Динозавр было открыл рот и попытался что-то вякнуть, но Андрей, чувствуя в этой теме полную поддержку аудитории, не дал себя прервать.

– Нет уж подождите, я закончу. Невежественным и обдолбанным деревенщинам вы еще можете внушать благоглупости о высокой пользе музыкального образования, шахматных кружков, факультативов и прочей хрени. Они, в жизни не испытывавшие над собой такого вопиющего насилия, могут благоговейно внимать сладкоголосым проповедям, но суньте его реально мордой в это все, и вы увидите результат. Мы здесь – вот тут, в институте, находимся не благодаря, а вопреки тому беззастенчивому насилию, которое оказывается над детьми, вопреки последовательному умерщвлению их интересов в угоду собственному довольству и хорошей аттестации в Родительском Совете, которая дает и прибавку к премиальным и прочие зловонные преимущества. И здесь, кстати, находим ли мы то, к чему стремились? Здесь на нас обрушивается все та же школа, не зря ее называют "высшей школой" – тот же конгломерат бессмысленных знаний, в которых не нужно разбираться, а нужно "сдавать". Здесь среди нас, "харакиревцев", есть немало тех, кто уже на четвертом и пятом курсах, соврать не дадут – так вот разве не растет степень циничности отношения к обучению, презрения к наукам, лени, вялости и полного и пожизненного отвращения к любому знанию вообще пропорционально продвижению от младших курсов к старшим?

Андрей сделал паузу, но никто его не перебивал.

– Вернемся к старикам. Вот вы говорили, что они родили нас и подняли на ноги. Ну тогда естественно, все мы должны непременно испытывать к ним благодарность. Я, например, испытываю благодарность к нескольким людям, которых считаю сделавшими мне добро. А к родителям, или уж тем более к бабушкам и дедушкам, ни хрена благодарности не испытываю. Это что – может я какой-то выродок? Может вот он или она или она или вот он, – Андрей произвольно тыкал пальцем нарочито неопределенно и в разных направлениях, – может они испытывают благодарность к родителям и родственникам? Да нет, ничего подобного. Только не путайте официальные, так сказать, признания в благодарности, и естественное, искреннее отношение. Мнение девочек-сикушек, которые рады одобрить и поддержать любое насилие над собой, – Андрей не удержался и посмотрел на Вику, от чего она вжала голову в плечи и, казалось, вморозилась в стул, – тоже всерьез принимать не будем. И как же вы думаете, как взрослые объясняют такую неблагодарность? Именно как "неблагодарность"! То есть им даже в голову…

– Простите, молодой человек, – личность в сером поднялась со стула и оказалась довольно-таки высоким и худым человеком с неглупым еврейским лицом.

Обычно представители КОВа выступают по совместительству, видимо, из соображений экономии, и блюстителями "Кодекса 278" и надзирателями за антисектантской чистотой, вызывая в случае необходимости соответствующих специалистов.

– Я вынужден прервать Ваш несомненно интересный монолог, – мягким, почти вкрадчивым тоном говорила личность, – так как законов никто у нас не отменял, а Вы, дорогой мой, перешли допустимые границы и допустили неприемлемые высказывания по теме "Родители заслуживают безоговорочного уважения". Кроме того, ранее Вы использовали термин "харакиревцы", а согласно закону о сектах это является совершенно неприемлемым. Хочу напомнить Вам, уважаемый юноша, что один из признаков секты – использование слов, которые были бы непонятны без специального разъяснения и не внесены в "Сводный словарь Великого русского языка под редакцией Аарона Гольденблата", и если Вы не хотите, чтобы я связался…

– Нет, нет, послушайте, – вмешался Антон, пятикурсник и один из старейших активистов клуба. – Андрей просто немного увлекся, ну Вы же видите, горячий парень! – Он заискивающе улыбнулся, словно приглашая улыбнуться и эту личность.

Ситуация, на самом деле, была неприятной, и Андрей мысленно выругал себя за такую невнимательность. Несанкционированное использование такого термина как "харакиревец" было грубой ошибкой и вполне могло привести к серьезным санкциям – с сектами боролись безжалостно, как и с педофилами, и попасть можно было очень круто. Испытывая раскаяние за такую оплошность, он неожиданно испытал резкий всплеск почти неконтролируемого бешенства. "Хорошо, сука", возникла мысль, "я тебе покажу соблюдение законов".

– Примите мои глубочайшие извинения, уважаемый, – подняв руку, сказал Андрей, обратившись к надзирателю. Я в самом деле допустил неприемлемые высказывания и очень благодарен Вам за то, что Вы, будучи ответственным лицом и на страже законов нашей свободной страны, были так любезны, что в столь дружественном и, я бы сказал, дружеском ключе указали мне на мою глупость.

Личность была, кажется, удовлетворена, и можно было продолжать.

– Итак, о стариках. Рождение и воспитание поставить им в заслугу необходимо, спасибо им большое, а еще я скажу им спасибо за следующее. Старики – как правило это самая консервативная, самая ненавидящая часть человечества. Посмотрите на этих уважаемых стариков и старух, сидящих на скамейках у подъездов, у них в голове нет ни единой мысли. Они если и знали когда-то – что такое "рассуждать", в чем я крайне сомневаюсь, то забыли это прочно и окончательно. Скажите мне, из присутствующих здесь, включая уважаемого гостя и прочих товарищей, обращался ли кто-то из вас в сознательном возрасте к старикам как к собеседникам, в общении с которыми он рассчитывал найти развитие своим мыслям или разумную оппозицию им? А если он по какой либо причине сделал это, то получил ли желаемый результат?

Андрей сделал короткую паузу.

– Никто. И было бы удивительно, если бы это было не так. Может быть кто-то из присутствующих обращался к старикам, будь то собственные бабушки и дедушки или соседские, с целью поделиться чем-то сокровенным, своими переживаниями, с целью получить какую-то эмоциональную реакцию? И если он сделал это, получил ли он желаемое? Я даже паузу делать не буду, ясно и так.

– Я хочу заметить, – серая личность снова поднялась со стула, – что я снова фиксирую уничижительное и непочтительное…

– Вы, дорогой мой, снова о статье "Кодекса" насчет родителей? – Довольно резко перебил его Антон, чувствуя растущее сладострастное удовольствие мести. – Ну так сядьте, уважаемый, и не мешайте мне говорить, так как я веду свою речь не о родителях, коих чту безмерно, что Вы уже могли понять из моих слов, а о бабушках и дедушках, а такой статьи в Кодексе нет!

Народ стал веселиться.

– Поймите, молодой человек, что бабушка есть мать Вашей матери…

– Ну так вот идите и послушайте – говорит ли моя мать уничижительно о своей матери, а я тут не при чем, так как бабушка – не моя мать, стало быть когда я говорю о бабушке, я не говорю о матери, а если Вы настаиваете, будто это одно и то же, то не смейте в будущем высказываться уничижительно насчет вообще любого человека, так как каждый является отцом или матерью хотя бы в потенции, например вчера мой презик, о котором я уже имел счастье упоминать, мог оказаться дырявым, и в данный момент моя подруга, возможно, уже является матерью, а я – отцом. И если Вы считаете, что мое толкование закона недопустимо узко, что ж, мне в общем наплевать, я физик, а не юрист, так что хрен кто поставит мне в вину неспособность слишком глубоко толковать юридические нормы, я человек прямолинейный, написано про мать, а не про бабушек, я так и делаю, так что… уважаемый…

Андрей сделал странный жест рукой, который каждый мог интерпретировать в меру его испорченности. Вопреки ожиданиям, аудитория поддержала его демарш сдержанными смешками, и озадаченная личность, сделав неопределенно-трагическое выражение лица, в самом деле уселась обратно.

– Подведем итог, – продолжил Андрей, – ни мозгов, ни души, ни экономической активности, в общем – ничего. Ничего человеческого нет в этих уродливых кусках биомассы, именуемыми "бабушками" и "дедушками". Единственное, чего я не понимаю, так это почему я не понимал этого раньше, видимо – дураком был. Поеду-ка я в Гималаи, помедитирую еще, может еще до чего-нибудь додумаюсь.

Завершив этой странной для него самого фразой, которая непонятно откуда появилась у него на языке, Андрей махнул рукой и сел на стул. Неожиданно напавший на него энтузиазм так же неожиданно быстро улетучился, и он почувствовал себя совершенно голым и беззащитным без этой эмоциональной обороны. Все сказанное стало казаться бессмысленно резким и даже опасным, и хотя роль эдакого бунтаря и льстила ему, тем не менее самые обычные житейские страхи стали стремительно возвращаться, превращая его в ту же бессловесную кобылу, которой он по сути и был всю свою жизнь. Воспользовавшись тем, что разговор перекинулся куда-то в другую часть аудитории, он с максимально нейтральным выражением лица встал и вышел, будто в туалет. Постояв минуту в коридоре и прислушиваясь к приглушенным голосам, доносящимся из Клуба, он вдруг почувствовал себя уставшим. Так рано он никогда не ложился, но сейчас – представив свою пустую комнату, он испытал прилив сильнейшей сонливости и пошел к себе.

 

Глава 3

В кабинете Энди Джейн застала, кроме него самого, двух женщин неопределенного возраста. Так с ходу она дала бы им лет тридцать, тридцать два, но присмотревшись, она в этом усомнилась. Что-то неуловимо свидетельствовало о том, что они гораздо старше.

– Лин, Кали. – Представил их Энди.

– Джейн, – протянула она сразу обе свои руки обеим женщинам. – Энди, я разговаривала сегодня с Лобсангом – насчет маркеров старения – толщина кожи, минералы в волосах, ДНК и тому подобное – это чертовски интересно!

– Интереснее физики? – улыбнулся он.

– Ну… не менее интересно, во всяком случае. А сколько вообще признаков старения?

– Тысячи, – покачала головой Кали. – Их не перечесть. Повышение количества гомоцистеина; уменьшение вилочковой железы – а вслед за этим уменьшение выработки тимулина – гормона, который участвует в производстве Т-лимфоцитов; нарастающий дефицит витамина В12; увеличение концентрации свободных радикалов… я могу перечислять до вечера!

– Про радикалы я что-то слышала, но боюсь, что мои познания о них на уровне старушек на скамейках, – с сожалением произнесла Джейн.

– Митохондрии сжигают…

– Опять митохондрии! – воскликнула Джейн. – Я уже их люблю:)

– … да, опять:) Митохондрии сжигают кислород, который мы вдыхаем, и запасают энергию, но этому есть своя цена – сгорание кислорода дает побочные продукты – эти самые свободные радикалы кислорода, иначе говоря – пероксиды. Эти пероксиды, словно гиены, носятся по нашему телу, атакуют клетки, сворачивая их белки, проникают в мембраны, нарушают генетический код клеток и так далее.

– Я пока плохо представляю, как они устроены, эти гиены. – Пожаловалась Джейн. – Мне бы это как-нибудь руками пощупать, как физику. А вообще гиены мне нравятся!

Джейн вспомнила, как в однажды в зоопарке она подошла к клетке с гиеной и была поражена – эта морда активно ходила по клетке и каждый раз, подходя к барьеру, пробовала его зубами на прочность. Ее поразила такая неустанная воля к свободе. Если когда-нибудь с клеткой хоть на минуту будет что-то не так, гиена этим воспользуется.

– Ну это несложно. Свободные радикалы – это самые обычные молекулы, но без электрона, вот они и рыщут в поисках – у кого бы этот электрон отобрать.

– О, это мне уже понятно, – обрадовалась Джейн. – И что, никак с ними бороться невозможно?

– Почему невозможно, – удивилась Кали. – Возможно, конечно. Для этого наш организм производит антиоксиданты. Они отдают свободный электрон, но сами при этом свободными радикалами не становятся. Наш организм может все. Теоретически, конечно. Например, он может производить разные антиоксиданты, которые вместе дают синергетический эффект… это понятно?

– Да, в физике понятие "синергия" также используется – это когда совокупный эффект от совместной работы больше, чем сумма эффектов от каждого отдельного участника. Значит, наш организм можно подтолкнуть к выработке антиоксидантов?

– Можно. Можно это делать лекарствами, с очень, правда, сомнительным результатом, например поглощать витамин Е, бета-каротин, цинк, селен, магний. А можно добиваться универсального результата с помощью уверенности и ОзВ. Точнее, уверенность и ОзВ пробуждают те иммунные системы, которые и приводят к нормализации производства антиоксидантов. Например мы знаем, что с помощью ОзВ-атак усиливается активность фермента супероксиддисмутазы!

Джейн пожалела, что не способна разделить энтузиазм Кали, голос которой чуть ли не зазвенел от эмоций. Та, поняв, что это странное название мало что говорил ее слушательнице, улыбнулась и пояснила:

– Считается, что активность супероксиддисмутазы вообще не поддается регулированию, поскольку запрограммирована генетически. Мы открыли, что это не так – ОзВ вмешиваются в этот якобы жестко запрограммированный механизм и регулируют его в желаемом направлении, что сразу решает проблемы нейтрализации свободных радикалов процентов так на 70-80. Мы мало что знаем именно об этом, слишком мало, – вздохнула Кали, – в то время как это очень важный фактор, поскольку если человек просто живет как обычно, не применяя наши методы, то уже к пятидесяти годам около тридцати процентов! – тут Кали подняла указательный палец, словно грозя кому-то, – всего белка в составе его клеток превращаются за счет атак свободных радикалов в бесполезный хлам, в поломанные железяки. Погибают не только белки, но и жиры, которых очень много в мембранах клеток, в крови. Так что понятна огромная важность своевременного отлавливания и нейтрализации радикалов. Это большая тема…

– Тут главное – не закопаться в частностях, – вставил слово Энди. – Мы исследуем эти вопросы довольно тщательно, но не забываем, что первична не химия, первичны восприятия.

Кали и Лин кивнули.

– Нам очень интересно смотреть – как именно протекают химические процессы в организме при старении, при испытывании ОзВ и негативных эмоций, но мы ни на минуту не должны забывать, что старение – это комплексный процесс, который является следствием чего? – обратился он к Джейн.

– Пренебрежения ОзВ, судя по тому, что я тут услышала?

– Верно, но и это еще не полная картина. И это еще не полная картина…, – повторил Энди и неожиданно задумался, уткнувшись подбородком в свою ладонь.

Наступила тишина, которую никто не хотел прерывать. Целую минуту ничего не происходило, и Джейн испытывала какую-то радость совместного творчества – лишь только от того, что она присутствовала при творческом процессе и не мешала ему. Наконец Энди поднял голову.

– Полная картина…, – словно вспоминая, на чем он остановился, медленно произнес он, – состоит в том, что старение начинается тогда, когда существо начинает отходить от вектора эволюционного развития. Мы, современные люди, – незаконченное явление. Мы находимся в той же струе эволюции, в которой находились все существа и до нас. И можно жить, устремляясь вперед, а можно раскорячиться поперек, и тогда воображаемый поток эволюции снесет тебя, сломает, состарит и умертвит.

– Этот поток… ты полагаешь, что он существует… физически? – поинтересовалась Джейн.

– Нет, физически… нет, конечно, это образ – просто удобный образ. – Задумчиво ответил Энди.

– Но ведь, насколько мне известно, старение начинается, фактически, с детства, – неуверенно возразила Джейн. – Ведь так? – обратилась она к Кали.

Та кивнула.

– Верно. С раннего детства начинаются процессы, которые в юности становятся заметными, в среднем возрасте – существенными, и после сорока – доминирующими. Холестерин начинает откладываться в сосудах, что приводит к ослаблению кровоснабжения клеток и органов – они недополучают питательные вещества и плохо выводятся шлаки. Печень все хуже и хуже очищает кровь от токсинов, растворяемых водой, что приводит к эдаким старческим пигментным пятнам на коже, обращала внимание, наверное. Почки все хуже фильтруют кровь, и в крови накапливается мочевая кислота, остаточный азот и прочие метаболиты, что приводит к торможению обменных процессов, угнетает так называемое клеточное дыхание. А ведь и нервная система крайне чувствительна к накоплению шлаков в организме, ведь ей тоже нужно бесперебойное питание кислородом, глюкозой, кальцием и прочими питательными веществами. Все верно – все это начинается еще с детства. Нередко говорят, что старение начинается сразу после рождения. Но упускают из виду один момент. Ведь и негативные эмоции (НЭ) люди начинают испытывать с рождения! И если взрослые считают детство эдаким розовым и безоблачным, то это лишь потому, что они уже совершенно все забыли. Дети испытывают очень много сильнейших НЭ! Просто они отходчивы, еще относительно слаба привычка залипать в них, но негативный фон очень быстро покрывает всю жизнь, человек с ним смиряется, срастается, привыкает. Обрати внимание – ты ведь видела непальских детишек? И взрослых.

– Ну, так, особенно всматриваться не было времени, но в Катманду я провела полдня, и в общем да, посмотрела. И еще пока ехали, останавливались обедать, так меня сразу облепили местные пупсы.

– Ты обратила внимание на то – насколько они жизнерадостны? Непосредственны? Они не выдавливают из себя мрачное "здравствуйте", они в самом деле тебе рады, они игривые, открытые, простодушные. Они испытывают очень мало НЭ по сравнению с американскими или европейскими детьми. И посмотри на результат – многие взрослые непальцы выглядят очень молодо!

– Да, я заметила. Решила, что это следствие здорового образа жизни, Гималаи тут, Эверест под боком…

– Да, здоровый образ жизни, это, конечно, важно, и горы – это прекрасно, но главная составляющая – заметно меньшая доля НЭ, а не сами горы. – Подытожила Кали. – Ведь в Пакистане, Иране и на Кавказе – тоже горы, причем в Пакистане – те же Гималаи, так что дело не в горах.

– Энди, так что насчет эволюции, – напомнила Джейн.

– Я так думаю, что если существо идет против потока эволюции, оно начинает стремительно стареть. И это дает нам в руки уникальную возможность – мы смотрим, от чего процессы старения максимально замедляются – и делаем вывод о том – в каком направлении движется эволюционный процесс. И я так предполагаю, что двигаясь в этом направлении, мы натолкнемся на самое-самое интересное, на самую насыщенную открытиями область.

– А причем тут геология? – вспомнила Джейн.

– Геология? – удивленно спросил Энди.

– Да, Лобсанг и Сита рассказали мне, что у вас тут есть и геологи, которые каким-то образом тоже вовлечены в исследование ОзВ.

– Да, это есть, – подтвердил Энди. – Тут связь простая. Когда ты порождаешь и испытываешь уверенность-500…

– Точно! – вырвалось у Джейн. – Мы как раз разговорились про уверенность, а потом я забыла вернуться к вопросу о геологии, тут за что ни возьмись, так интересно, что трудно придерживаться одной темы!

– Да, тут интересно:), – подтвердил Энди. – Так вот когда уверенность-500, ну или 120 или 300 или 1000 – не важно, когда она долго и прочно утвердилась, когда она уже почти что все время присутствует фоново, возникает такое специфическое ощущение, как "твердость". Это непросто объяснить, но несложно испытать – стоит только потренироваться в практике уверенности-500. Такие ощущения, которые возникают при сосредоточении на озаренных восприятиях, мы называем "озаренными физическими ощущениями", ОФО, или "физическими переживаниями", в противовес "негативным физическим ощущениям", НФО, таким как вялость, апатия, неприятные или болезненные ощущения и т.д. Так вот твердость возникает обычно сначала где-то в глубине живота, потом поднимается в грудь, потом выходит за пределы видимых границ физического тела… да, представь себе, эти ощущения ЗА границами тела, и это переживается ну очень странно. Потом эта твердость приобретает форму некоего бесформенного объема, пересекающегося с телом, а затем постепенно начинает приобретать более четкую форму сферы. На этом эволюция твердости не исчерпывается, и сферы становится три – одна маленькая, словно теннисный мячик, где-то в глубине груди, вторая – средняя, диаметром полтора-два метра, и третья – большая, а иногда просто очень, невероятно большая. Иногда кажется, что она размером с Землю. И геомедицина взяла свое начало из того наблюдения, что точно такая же твердость возникает при сосредоточении внимания на горе. Если, устраняя внутренний диалог, сосредоточиться на горе, испытывая к ней симпатию, чувство красоты, другие резонирующие ОзВ, если представить, что она – огромное живое существо, которое смотрит на тебя в ответ с удивлением и симпатией, то возникает точно такое же ощущение твердости. Таким образом, твердость возникает и при сосредоточении на горе, и при уверенности-500.

– Еще она возникает при культивировании отрешенности, – добавила Кали.

– И что характерно, – продолжал Энди, – физиологические процессы, происходящие при испытывании твердости, совершенно идентичны независимо от того – каким образом эта твердость появилась. Значит – созерцание горы и симпатия к ней останавливает старение. Если ты испытываешь симпатию к животному, например или растению, твердость не возникает. Сосредоточение на симпатии к Земле в целом вызывает очень интенсивную твердость. Иногда даже кажется, что живот сейчас разломится изнутри. Все это наталкивает на определенные гипотезы, которые проходят последующую проверку экспериментами.

– И вирусы тоже участвуют в эволюционном процессе человека? – вспомнила Джейн про вирусы.

– Вирусы, вполне возможно, обеспечивают те физиологические возможности, которые сопутствуют эволюционному процессу. Они – своего рода ферменты, ускоряющие и упрощающие превращение человека разумного в следующую расу, в следующий шаг по эволюционной лестнице.

– И ты, значит, пока что не знаешь ничего о том, что это за шаг и куда, да? – насмешливо посмотрела на него Джейн.

Энди молчал.

– Ладно, – сдалась Джейн. – Я поняла, что это секрет, и на самом деле выведывать его не хочу.

Лин сделала движение и хотела было что-то сказать, но передумала.

– Нет, мне конечно ужасно интересно, но это… ну точно так же, как я не хочу пытаться тайком прочесть дневник симпатичного мне человека, который просит этого не делать. – Пояснила Джейн. – Я любопытна, но не патологически. Надеюсь, что когда-нибудь я узнаю об этом побольше, а пока что мне и так много чего есть узнавать.

– Можно сказать так, – все же начала говорить Лин. Голос у нее оказался неожиданно низкий, мальчишеский. – В свое время бактерии дали возможность завоевать пространство и время – животные стали двигаться, растения стали жить очень и очень долго по сравнению с первичными клетками и теми же животными. Симбиоз с вирусами дает нам возможность сделать еще один принципиально новый шаг в освоении пространства и времени.

– Пока достаточно, – вмешался Энди, остановив Лин. – Пока этого хватит.

Лин вызвалась проводить Джейн к стене и показать ей лазательные маршруты. По дороге они, конечно, снова говорили о вирусах. Выведывать секреты Джейн не хотела, но хотела узнать об этом насколько возможно больше.

– Ну что, начинаем охотиться за этими, пер… перос…, – начала Джейн, чтобы с чего-то начать.

– Пероксидантами? – подсказала Лин.

– Точно. буду теперь жрать витамины:)

– И зря. – Охладила ее Лин. – Неужели ты думаешь, что если дать человеку костыли, то он станет быстрее и ловчее ходить и бегать? Здесь, в Гималайских треках, можно видеть смешную картину – туристы, все как один, ходят по тропе с лыжными палочками. Этой традиции уже полторы сотни лет, и, как и многие другие освященные временем традиции, она совершенно идиотская. Если ты попробуешь потерять равновесие и опереться на палку, то обнаружишь, что силы мышц твоих рук явно для этого недостаточно, особенно если ты находишься в той неудобной позе, в которой тебя застает неожиданная потеря равновесия. Между тем, человек, имеющий в руках палки, испытывает ложную уверенность в том, что теперь он в большей безопасности, и не так внимательно ставит ноги и, естественно, падает гораздо чаще, если бы рассчитывал только на свои ноги и руки.

– Но на сложных участках…

– На сложных участках все еще хуже – вместо того, чтобы помогать себе руками, хватаясь или опираясь на камни, турист вынужден махать своими бессмысленными палками, и в итоге он ставит себя в действительно сложные условия. Так и тут. Конечно, если ты решила стать инвалидом – пей витамины и прочие препараты, чтобы они гонялись за пероксидами. Но наши опыты показывают совершенно определенно и безо всяких сомнений – собственная радостная физическая активность намного эффективнее, так как организм сам учится выводить лишний мусор из организма. Так что плюнь на витамины. Просто ешь, что захочется – тело само решит что ему необходимо, оно – наше тело – чрезвычайно умное, если его не отуплять и не убивать навязанными сверху диетами и таблетками. А витамины и вовсе нужны нам только как катализаторы, точнее – коферменты, которые присоединяются к ферментам и помогают им в осуществлении разных процессов, и так как ферменты не тратятся в процессе катализа, то организму витамины нужны лишь в малых количествах, так что те, кто в припадке самолечения глотает витамины пачками, попросту травят себя ими, и последствия отравления витаминами могут быть довольно серьезны.

– А если совмещать? Пить витамины и заниматься спортом?

– То же самое. Результат заметно, намного хуже, чем если просто заниматься физической активностью, которая тебе в удовольствие, в радость. Так что симбиоз человека и таблетки – дело бесперспективное, как и костыли:)

В разговоре появился "симбиоз", и Джейн воспользовалась случаем, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Известны ли примеры симбиоза вирусов и других животных?

– Нет, но вот насекомые нас в этом опередили. – Ответила Лин. – Слышала когда-нибудь о наездниках?

– Очень отдаленно, может и слышала, не знаю.

– Видишь, – покачала головой Лин. – Физики ничего не знают о биологии, биологи ничего не знают об истории, историки ничего не знают о химии… как так можно жить? Ведь это так интересно – узнавать фрагмент за фрагментом, складывать картину мира. Ведь это совсем не трудно – открыл любую интересную книгу по биологии, прочел один понятный и интересный тебе абзац, и все – теперь у тебя есть крохотный, но твердый островок знания. И это доставляет удовольствие! Это пробуждает новые интересы, это дает новый вкус жизни.

– Но сколько же времени потребуется, чтобы что-то выучить, если я буду раз в неделю читать по абзацу? – Джейн явно не понимала – в чем смысл такого изучения.

– Сколько времени? – удивилась в свою очередь Лин. – А ты куда-то торопишься? У тебя экзамен? Когда ты занимаешься сексом – по чуть-чуть, разве ты спрашиваешь себя о чем-то подобном? Ты просто получаешь удовольствие – сколько захочется.

– Но то секс, – возразила Джейн. – У секса вообще нет никакой цели, кроме получения удовольствия, а у изучении наук…, – тут она запнулась, поскольку в голову ей пришла мысль, показавшаяся очень странной.

– Ага, вот оно, – засмеялась Лин. – Несчастное дитя цивилизации!

Она потрепала Джейн по голове, затем с силой обняла за плечи и прижала к себе.

– При желании из секса тоже можно сделать тюрьму – заставить себя сдавать экзамены, заставить делать то и сё. Но представь себе, несчастное дитя мегаполисов, что к изучению наук мы относимся тут точно так же, как ты – к сексу. Мы изучаем науки для удовольствия, и больше ни для чего! Понимаешь – только удовольствие и больше никаких целей. Ну – представила?

Представить это было сложно. Слишком долго формировалось такое отношение к науке, в котором удовольствие вообще в принципе не рассматривалось даже как одна из целей, а здесь – сделать удовольствие единственной целью при изучении наук! Неужели так можно жить?? Джейн тщилась себе это представить, и – не могла! К глазам подступили слезы – какая же извращенная у меня жизнь, если я даже представить себе не могу… Неожиданно словно все осветилось солнечным светом – на несколько секунд.

– Представила! – радостно подпрыгнула Джейн. – Да, на самом деле, ну что мне мешает именно получать удовольствие! Я могу сделать физику своей работой, но что мне мешает получать удовольствие от того, что я загляну один раз в день в книгу по биологии, истории, географии? По той же физике, кстати! Я могу просто заглянуть, выписать самое интересное, понять что-то очень простое, – проговаривала она, словно уговаривая себя. – Блин, так сложно сделать такую простую вещь! Какой же я урод!

– Интерес цепляется за интерес, и на самом деле информация укладывается в голове намного быстрее чем это кажется. – Пояснила Лин. – Я, к примеру, занимаюсь генетикой, это моя работа, но кроме того я заглядываю в самые разные книги, в том числе и по физике и по математике. И получаю удовольствие, потому что я никуда не тороплюсь, я могу хоть десять минут, хоть полчаса изучать самый простой вопрос, добиваться кристальной ясности, и в результате получать яркое удовольствие. Я уж не говорю о том, что на самом деле человек, который увлечен разными науками, становится более творческим в той дисциплине, в которой он разбирается лучше всего. Сначала мне было очень непросто, я буквально черепашьими шагами продвигалась в атомной физике, в теории электричества, но я получала удовольствие и ясность, и в один прекрасный момент – я сама не заметила, когда он наступил, я вдруг отдала себе отчет в том, что читаю книги по физике так же легко, как художественную литературу. Я неожиданно начала понимать многие вопросы в физике лучше, чем авторы этих книг! Вот скажи, – Лин остановилась и чуть не прижала Джейн к стене, – вот ты физик, математик, вот скажи мне – что такое функция? Ну, давай, ответь, ты, специалист!

– Функция, – озадаченно повторила Джейн, – ну это очень просто. Это зависимость…

– Фига! – перебила ее Лин и засмеялась. – Вот такие вы ученые, физики хреновы. Вы научились решать уравнения и подставлять циферки в формулы. А также вы научились повторять как попугаи разные фразы, не понимая – что они означают. С тех пор, как я стала понемногу, шаг за шагом, разбираться в физике, я поняла поразительную вещь – физики не знают физику! Ну то есть они зачастую вообще не понимают ничего! У них нет глубинного понимания, нет ясности, а какое может быть удовольствие, когда плаваешь в тумане? Какое может быть творчество, если ты – сапожник, а не ученый? Когда ты не понимаешь самых элементарных вещей. Вот ты говоришь, что функция – это зависимость, и это смешно, потому что ты – профессионал.

– Но… функция – это в самом деле зависимость…, – Джейн была озадачена. – Ну хорошо, можно сказать, что функция определяет…

– Это ответ на вопрос – "что такое функция"? Ответом на вопрос "что такое функция" может быть только фраза типа "функция, это…", – отрезала Лин.

– Хорошо, функция – это соотношение…

– Чушь. Итак, вывод – профессионал-физик не имеет понятия – что такое функция. И это – следствие того что училась ты из-под палки. Это могла быть палка страха наказания родителей, или страха опоздать, не выучить урок, получить двойку и т.д. Учась в университетах и институтах и школах вообще никогда, ни при каких обстоятельствах невозможно получать удовольствие от изучения. Потому что там графики, сроки, планы. Там ты учишь не то, что нравится и столько, сколько хочется, а сколько надо по плану. Это – планомерное и неизбежное самоубийство. Ну а насчет функции… функция – это число. Знай, физик:) Это число, которое ставится в соответствие другому числу согласно определенному правилу. "Функция от числа икс – это число игрек". Конечно, в просторечии именно это правило и называют функцией, так что ошибка небольшая, и пример может и не совсем удачный, зато показательный. Уверена, что на многие такие "простые" вопросы у тебя будут совершенно неверные ответы. Почитай наши учебники для малолеток – очень познавательно, точно тебе говорю! Там все разжевывается с такой тщательностью, которая считалась бы просто оскорбительной в обычных школах и институтах. Но и разница в результатах налицо – из школ выходят дебилы, а у нас растут таланты!

Пока Лин говорила, у Джейн несколько раз возникали позывы к обиде, но она каждый раз спохватывалась и понимала, что обижаться тут не на что, потому что все это – правда.

– Я согласна. Ты права насчет самоубийства. Мне все больше и больше хочется остаться тут, присматривать за оборудованием и тратить как можно больше времени на изучение того, что интересно!

– Так оставайся.

– Блин! – рассмеялась Джейн. – Трудно решиться. Америка, современный институт, высокая зарплата, престиж…

– Ну…, – пожала плечами Лин, – у нас тоже современный институт, как ты могла заметить. Во многих областях знаний мы вообще впереди всей планеты, и есть такие направления исследований, где мы продвинулись довольно далеко, в то время как само направление еще для многих остается неизвестным. Зарплата… зарплата тут вряд ли хуже, чем где-то еще. Под боком офигительная природа, много увлеченных специалистов… я думаю, у тебя просто стереотип работает типа "Америка – это круто", а что там крутого? Ну… ты посмотри, подумай.

– Я подумаю, обязательно, – пообещала Джейн. – А все-таки…, так ли важно для меня, технолога-физика, прямо-таки такое вот точное знание определения функции?

– "Важно"? – Переспросила Лин. – Что ты имеешь в виду? Конечно, отсутствие предельной ясности в этом вопросе не помешает тебе решать разные функции. Но вот чтобы сделать открытие, чтобы найти нечто неожиданно новое, тут нужна кристальная ясность. И когда нет ясности в самых элементарных вещах, превращаешься в тупой бульдозер, и не можешь получать того пронзительного наслаждения и восторга, который как раз и составляет главную прелесть жизни исследователя.

Они подошли к краю скалы. Вниз открывался совершенно какой-то зашкаливающий вид. Невозможно было отделаться от ощущения полета, и Джейн расхотелось лазать по стене – захотелось просто посидеть тут, на ветерке, пялясь в нависающие снежные горы.

– А что про вирусы, – вспомнила она.

– А, ну вот есть такие насекомые – наездники. Их, кстати, десятки тысяч видов. В природе их роль огромна, так как они участвуют в регуляции численности растительноядных насекомых. Они устроились удобно – их личинки развиваются прямо в теле гусеницы, пожирая ее заживо.

– Бррр, – передернулась Джейн.

– Ага, Дарвин так же передернулся:), – рассмеялась Лин. – В одном из своих писем он написал, что не может себе представить, как мог благой и милосердный Создатель такое вот сотворить. Так что наездники могут приписать себе честь небольшого соавторства в теории происхождения видов, поскольку заронили сомнение в Дарвине насчет существовании всевышнего. А происходит это так – наездник садится на несчастную гусеницу и впрыскивает в нее свои яйца. Естественно, что у гусеницы срабатывают защитные механизмы, поэтому в ходе своей эволюции наездник научился вместе со своими яйцами впрыскивать также и особые вирусоподобные частицы – их называют поли-ДНК-вирусами, или PDV. Возможно, что в будущем в гусеницах выработается ответное средство против PDV, и тогда чаша весов перетянет в их сторону, они будут ползать себе сколько им влезет, а наездники получат проблему с выживанием потомства. Но и потом, конечно, естественный отбор не будет стоять на месте, и в наездниках начнет вырабатываться противоядие против этого противоядия, или появится заход с какой-то новой стороны… тут очень подходит аналогия с довольством: как только вид гусениц впадает в своего рода "довольство" от того, что их иммунная система справляется с яйцами наездника, они сразу же становятся жертвой нарастающей пассионарности наездников, но те, в свою очередь, спустя некоторое время сами впадут в довольство от того, что в их телах вырабатывается PDV, и так далее – не правда ли, очень похоже на теорию циклической смены пассионарности народов?

– Похоже, – согласилась Джейн. – И это на самом деле так? На самом деле есть некий аналог пассионарности у животного мира?

– Не знаю, – Лин покачала головой, – мне и самой это только что пришло в голову:). Так вот, каждый PDV содержит несколько малюсеньких кольцевых молекул ДНК. Эти молекулы несут в себе гены белков, подавляющих защитную реакцию организма гусеницы. И в итоге – вуаля – белки подавляют иммунитет гусеницы, а личинки наездника беспрепятственно развиваются в теле жертвы. Когда исследователи посмотрели на поли-ДНК-вирусы внимательнее, то оказалось, что они происходят от настоящего, полноценного вируса, который когда-то очень давно, около ста миллионов лет назад встроился в геном наездника и подвергся "одомашниванию", а его гены рассеялись по геному наездников. С тех пор эти вирусы перестали заниматься самовоспроизводством, и PDV сами по себе размножаться не могут – они вырабатываются непосредственно в яичниках самки наездников. Яичники синтезируют PDV точно так же, как любой орган многоклеточного животного синтезирует различные другие вещества и молекулярные комплексы, чтобы использовать их или выводить наружу. Так что вирус стал, фактически, неотъемлемой частью организма насекомого-наездника. Сейчас мы видим симбиоз в его заключительной фазе, когда разделение труда полностью завершено для достижения максимальной эффективности. Симбиоз с вирусом оказался настолько выгодным для наездника, что в итоге мы имеем целых семнадцать тысяч их современных видов! Так что, – подытожила Лин, – симбиоз животных с вирусами – чрезвычайно перспективное направление эволюции.

– Семнадцать тысяч видов! – Изумленно выдохнула Джейн. – Нереально много…

– Это происходит постоянно. Природа чрезвычайно избыточна. Она сначала производит огромное количество видов, потом уничтожает их почти все, потом снова производит и снова уничтожает… эволюция не линейна, она проходит через множество расширяющихся и сужающихся этапов.

– Да, я как раз недавно читала о том, что в Ордовикском периоде появилось множество новых видов, а в его конце они почти все вымерли, так как поднявшиеся Аппалачи сделали климат холоднее, – подтвердила Джейн. – Удивительно, как я это запомнила! Для меня все эти периоды – такая же труднозапоминаемая материя, как и химия…

Они посидели некоторое время, каждая думая о своем, спрашивать и говорить больше ни о чем не хотелось, и Джейн погрузилась в состояние некой прострации – видимо, причиной тому была перенасыщенность полученной за последние пару дней информацией и впечатлениями.

"Храм науки", неожиданно всплыл в голове Джейн застарелый литературный штамп. Да, больше всего эта странная лаборатория походила на такой храм. Наука здесь была везде, на каждом шагу. Она воплощалась в практические исследования, к которым Джейн еще по-настоящему и не приближалась, она жила здесь в каждом, кто встречался ей на пути. Похоже, что во всем этом муравейнике не было ни одного не увлеченного наукой человека, будь он техником или ведущим проекта. В старых фантастических книгах Джейн попадались сюжеты, в которых автор пытается нарисовать идиллию подобного рода, но движущей силой всегда было что-то предельно чужеродное, отталкивающее – то классовая борьба с миром капитализма, то, наоборот, борьба с заразой коммунизма. То идея-фикс завоевания космоса просто ради завоевания, власть ради власти, расширение ради расширения. Когда же автор старался подняться до самых, так сказать, чистых, идеальных мотиваций, тогда ученые во всю стремились обогнать друг друга, поскорее совершить открытие, и получалась новая идея-фикс – открытия ради открытий. Удивительно, но людям крайне сложно вообразить, понять и принять идею жизни ради удовольствия от нее. Изучать науку ради получения наслаждения от ясности, предвкушения от узнавания нового. Словосочетание "изучать науку" неразрывно ассоциируется с "серьезным подходом", с "профессионализмом", между тем как здесь, на этом гималайском холме, реализована какая-то совершенно удивительная доктрина "принципиального дилетантизма", которая, как оказалось, совершенно не противоречила профессионализму, и даже более того, способствовала ему, делала его не вынужденной мерой выживания, а интересной формой существования.

Резкий порыв ветра взлохматил ей волосы, и вдруг вся жизнь полетела к черту – в один короткий миг Джейн поняла, что старая жизнь кончилась. Она еще не понимала и не могла понять в этот момент – как она будет жить дальше, зачем она будет жить, с кем и где. Просто она знала наверняка, что жить так, как она жила раньше, она не будет в любом случае независимо от того – примут ее именно здесь или нет. Что-то необратимо сломалось, что-то серое и затхлое. Сейчас, спустя лишь минуту после этой внутренней катастрофы, она испытывала изумление – как так могло быть, что она жила всю жизнь в такой обыденности, и даже не то что не мечтала о другой жизни, но даже и не думала, что тут вообще есть о чем мечтать. И это было так ясно, так чисто. Она удивилась тому, что не было страха потерять эту ясность, вернуться назад в оболваненное существование – это действительно была полная, тотальная катастрофа, от которой хотелось прыгать, визжать от радости и игрячести, но было и другое – решительность и серьезность любой ценой, во что бы то ни стало построить свою новую жизнь.

 

Глава 4

Снилось что-то мерзкое – то ли родители, то ли школа. Что-то мерзкое и липкое, что прилепляется и висит клеймом, которое не стряхнуть и не стереть. В какой-то момент Андрей отдал себе отчет в том, что это сон, но не хватило усилия для того, чтобы проснуться и стряхнуть наваждение, и он провалился снова в это болото. Снился вариант истории, которая случилась с ним несколько месяцев назад, когда мать позвонила и назойливо-агрессивно стала настаивать на своем приезде – "навестить" сыночка. Андрей представил себе, как эта стерва войдет к нему в комнату, как начнет "наводить тут порядок"… идиотские вопросы – покушал ли он и что именно он покушал… делает его посмешищем для парней… Раньше он даже в мыслях не мог себе позволить назвать ее "стервой", но хватило одного месяца проживания в общежитии, чтобы начать называть вещи своими именами. Многое изменилось за год. Теперь он смотрел свысока на тех, кто приходил на занятия из дома – как оказалось, поистине огромная пропасть разделяет тех, кто живет с родителями и тех, кто начал самостоятельную жизнь, особенно в общежитии – в этом конгломерате самых разных нравов и привычек.

Он, конечно, волновался, переезжая в общагу, поскольку менялось всё, вообще всё, и хотя эти перемены были желанны и даже очень желанны, так как потребность вырваться из-под родительской опеки приобрела в последние годы силу идеи-фикс, тем не менее страшно было все равно. Он предчувствовал, и желая этого и боясь, что вся его жизнь перевернется кардинально, без возможности вернуться назад. Так и случилось. Ему повезло, что его поселили к двум пятикурсникам – людям, которые показались ему инопланетянами. У них были поразительно простые и циничные взгляды на мир, начиная от учебы и касаясь самых, казалось бы, неприкосновенных и интимных областей жизни, в том числе и отношение к родителям. Андрея буквально перекосило, когда он впервые стал свидетелем разговора между Максом и Ильей об их родителях. Слово "грубость" недостаточно грубо само по себе, чтобы отразить ту почти фанатичную неприязнь, да в общем неприкрытую ненависть, которую они при этом выражали. Это было тем более поразительно, что в маленьком городке, откуда Андрей приехал, среди пацанов, какими бы "отбившимися от рук" они ни слыли, ничего даже близкого он не слышал за все восемнадцать лет своей жизни. Закон о почтении к родителям соблюдался достаточно строго. И тут вдруг оказалось, что Андрей – страшный провинциал, который принимает установленные правила как нечто чуть ли не богом данное. Оказалось, что Андрей не только маменькин сынок, но еще и невежда. Со смехом Макс объяснил ему, что Закон о почтении к родителям существует всего лишь несколько десятков лет, да и сам "Кодекс" – сравнительно новомодное введение, которое, как и все другое, что порождено культурой, со временем придет к упадку или даже к ниспровержению.

Тогда Андрей стал со страхом пытаться в своем внутреннем диалоге применять к своим родителям те эпитеты, если их можно так назвать, которые доносились дол его ушей из речи старшекурсников. Впервые он шепотом осмелился произнести "моя мать – стерва" лишь в туалете, удостоверившись, что он один и прикрыв губы рукой. Даже дрочил он в туалете с меньшими предосторожностями. То, что он при этом испытал, ему понравилось, и он стал расширять свой опыт в этой новой области. "Моя мать – сука", "моя мать – гнилая сволочь", "моя мать – тварь поганая"… он выискивал все новые и новые, самые гнусные оскорбления и ругательства, и получал от этого огромное наслаждение. Возможно, на этой почве он мог бы схватить какой-нибудь комплекс вины, так как постоянно возникали спазмы совести. Именно тогда он понял, что "совесть" обозначает не что-то таинственное, живущее в некой выдуманной глубине человеческой психики, почти что персонифицированное и обладающее самостоятельными мотивациями и действиями, а это попросту то же самое, что и чувство вины. Совесть и чувство вины – одно и то же. Почему это эта простая ясность оказала на него поразительно большое влияние – все равно, как если жить под надзором потенциально могущественного, безжалостного и агрессивного тюремщика, и вдруг обнаружить, что это всего лишь куст сирени, так причудливо разросшийся, что в темноте его легко принять за грозную фигуру. Чувство вины – всего лишь эмоция, и ему было ясно, что эмоция это совершенно произвольная, не несущая в себе никаких подспудно-моральных нагрузок. Просто эмоция, как раздражение или как страх. У него было множество примеров того, как люди испытывали чувство вины по совершенно пустяковым, глупейшим поводам, и теперь, когда ему стало ясно, что именно вот эта хрень и называется словом "совесть", стало легко и свободно. Всплывшие из далекого детства крики бабушек и соседок "бессовестный" перестали казаться ему приговором, проистекавшим из некой таинственной способности взрослых видеть и понимать вещи, которые ему непонятны или даже недоступны. Эти крики стали теперь означать лишь то, что все эти мерзкие, сволочные, паскудные бабки хотели, чтобы он был послушным и управляемым идиотом, чтобы он испытывал чувство вины от того, что он не хочет делать так, как они считают нужным.

Андрей стал прыгать по комнате как молодой козел, когда такая простая вещь стала ему понятной. С души натурально свалился огромный камень – камень впрессованного чувства вины, который каждый взрослый старается вложить в каждого ребенка, сознательно или нет, но преследуя цель сделать этого ребенка своим рабом. Идея бога, взирающего с небес и карающего за грехи, никогда не казалась Андрею хоть сколько-нибудь значимой, и читая книги, описывающие жизнь религиозного общества, он не мог не испытывать недоумения, даже изумления от того, что взрослые, нормальные в остальном люди всю жизнь – с раннего детства до глубокой старости, проводили в этом дурмане глупого наваждения. И вот теперь оказалось, что сам он находился все это время в совершенно том же положении – полного идиота, который живет в страхе перед некоей таинственной сущностью, называемой "совесть"! Все говорят "совесть есть" или "совести нет", это вошло в язык, это стало само собой разумеющимся оборотом речи, над этим не задумываешься, над этим даже мысли не возникает задуматься, как не задумываешься о том, существует ли небо или трава. И если бы не схожие восприятия, возникшие при испытывании чувства вины и "мучающей совести", он и сам бы ни в жизни не догадался взглянуть на этот вопрос критически, не увидел бы совершенное тождество этих понятий.

Раньше Андрей относился с высокомерным скептицизмом к разного рода философствованиям насчет того, что есть "я", и в самом ли деле есть ощущения, и всякие "вещи в себе" Канта и рассуждения Кондильяка о восприятиях и размышления Фрэнсиса Бэкона о зрении и слепоте – все это отметалось им заведомо как бесплодный пиздеж ни о чем, но сейчас он вдруг почувствовал даже благодарность к этим людям и пожалел, что выкинул их на помойку. Пусть все это натуральная собачья чушь, пусть это треп ни о чем, но если ты способен задуматься над тем, существует ли то, что существует, или существует ли я, и что такое внимание и что означает, что внимание куда-то направлено, то рано или поздно задумаешься и над более очевидными вещами, такими как существует ли совесть.

Эта судьба – быть выброшенными на помойку – постигла почти все книги, которые он привез к себе в общагу из дома. Он взял их отчасти для того, чтобы почитать и стать поумнее, отчасти для того, чтобы произвести впечатления на тех, с кем будет жить рядом. Обе цели оказались полностью несостоятельными. Умнее стать от чтения умозрительной философии оказалось невозможным, а производить впечатление на Макса и Илью, а уж тем более на ту их компанию, что сходилась иногда у них в комнате, чтобы отметить то или иное событие… Андрей рассмеялся, вспомнив свою первую и последнюю попытку такого рода, когда пять или шесть человек пятикурсников и аспирантов собрались у них в комнате. Андрей лежал на своей кровати и чувствовал себя очень неуютно – он жил тут всего лишь неделю, и был еще шокирован тем, что его личное пространство, составлявшее прежде целую квартиру или, как минимум, его комнату, вдруг сузилось до размеров кровати. И тут же оказалось, что и это – лишь иллюзия, что и его кровать совершенно не является, как ему это представлялось, его частным пространством, куда посторонние не смогли бы вторгнуться. Андрей сидел, подогнув ноги и прислонившись спиной к подушке, уныло таращась в талмуд типа Гегеля, что-то вроде "Философии права", умирая со скуки и не будучи способным понять почти ни единого абзаца, отчаянно надеясь, что рано или поздно кто-то спросит – что же он так увлеченно читает, и он небрежно покажет название книги и увидит проблеск уважительного отношения к себе. Между тем царивший вокруг него ураган бардака отнюдь не предполагал такого развития сюжета. Андрей чувствовал себя тем несчастным из "Вия", который вынужден отсидеть положенное время среди буйства темных сил, и кровать его олицетворяла магический круг, за который нечисть проникнуть не могла. Оказалось, очень даже могла, и когда в комнату вошла некая девушка, довольно таки уже растрепанная, один из гостей схватил ее, завалил к ужасу Андрея прямо на его кровать, так что ее голова оказалась прямо у него на ногах, и стал спазматично расстегивать ширинку на своих штанах и задирать ей юбку. В голове Андрея стали тесниться ужасные сомнения на тот счет – как именно ему следует себя вести в той ситуации, когда бедная девушка станет сопротивляться изнасилованию и призывать его на помощь, однако это оказалось напрасным – никто не сопротивлялся и на помощь не призывал. Девушка глупо хихикала и пыхтела, и когда парень, судя по всему, всунул в нее член, о чем свидетельствовал изменившийся характер его движений, она просто лежала и рассматривала стоящий между кроватями празднично накрытый стол. Но что особенно поразило Андрея, так это то, что, во-первых, парни при ней же вслух стали занимать очередь, а во-вторых то, что она во время всего этого спокойно переговаривалась с кем-то из них на какие-то обыденные темы. Раздвинутые обнаженные пухлые ляжки казались совершенно нереальными на его кровати. Впервые в жизни то, что он смотрел украдкой у друзей в отвратительном качестве на видео, происходило прямо буквально у него на глазах, и его член встал с такой отчаянностью, что он боялся даже пошевелиться, чтобы не кончить себе в штаны, и книга Гегеля, которой он старался прикрыть свою эрекцию, показалась ему чем-то бесконечно странным и неуместным, как и вся его предыдущая жизнь. С молчаливого согласия Андрея (а он не то что возразить, он и рта не смел открыть), все остальные по очереди отымели девушку, причем начиная с третьего они заранее спустили с себя штаны и прыгали вокруг, торопя и подначивая трахающихся. Андрей, который смел дрочить только в туалете, боясь издать лишний шорох, был совершенно шокирован этой поразительной сценой, когда несколько парней со стоячими и висящими членами прыгают друг вокруг друга, дрочат, трахают девушку.

Сразу после той истории Гегель отправился на помойку, так как было ясно, что шансов у него тут нет никаких. А Андрей стал смелее, и сидя в туалете уже не так параноидально опасался производить какие-то звуки. Спустя неделю после этой оргии, в которой он остался пугливым созерцателем, сидя в туалете он отчетливо услышал в соседней кабинке специфические шлепающие звуки, которые для любого нормального парня обладают вполне определенным значением. Сначала он затаился, а потом, поддавшись внезапному импульсу, сам стал дрочить столь же активно, что это должно было быть слышно и соседу. Это не осталось без внимания, и кроме шлепков из-за стенки послышались тихие постанывания. Стыд и возбуждение боролись в нем, когда он принимал решение – затаиться и выйти уже потом, или выйти одновременно с соседом, и тогда они будут знать друг о друге нечто очень интимное. Сама такая параллельная мастурбация казалась Андрею чуть ли не половым актом, и вызывала странные чувства, которые он никогда не испытывал к парням. Победило любопытство. Соседом оказался парень, которого он иногда встречал в коридоре и на кухне, кажется с третьего или четвертого курса. Рассмотрев очень пристально Андрея, он неожиданно отстранил его и прошел в его кабинку. Увидев, куда тот смотрит, Андрей испытал прилив жгучего стыда, ему хотелось провалиться на месте, но тот же стыд мешал ему сдвинуться с места, и он просто стоял и смотрел, как парень, присев на корточки, рассматривал стекающие медленно вниз по двери капли спермы Андрея. Такая бесцеремонность казалась не то, что немыслимой, а за пределами вообще всего, что можно себе представить. То, что произошло потом, даже вспоминалось плохо, настолько велик был его шок – парень достал свой член, обнажил головку и стер крупную каплю спермы с двери, так что теперь сперма Андрея была на его головке. Взяв Андрея за руку, он втащил его обратно в кабинку, посадил на унитаз, взял его одной рукой за голову, а другой придвинул член прямо к его губам. Как и от чего открылся рот Андрея, он не помнил, но последующие несколько минут запомнились хорошо. Ощущения упругой головки во рту оказались неожиданно приятными, и Андрей с закрытыми от стыда глазами сосал ее. Затем парень убрал руку с его головы, Андрей открыл глаза и увидел, что тот сложил руки на груди и, глядя куда-то вверх, продолжал двигать своей попой, так что член доставал до самого горла. Такая странная, отвлеченная поза, не вяжущаяся с представлениями Андрея о сексе, неожиданно возбудила его, и когда его рот стал наполняться теплой жидкостью, уже не было страха того, что это произойдет. Член стал быстро сокращаться в размерах, и еще до того, как он выскользнул изо рта, Андрей проглотил сперму. Вкус оказался более необычным, чем он мог себе представить – немного сладкий и терпкий.

– Сладкий первокурсничек, – пробормотал парень, убирая член в штаны, и Андрей подумал, что теперь, возможно, он будет подвергаться домогательствам с его стороны, но мысль эта не вызвала у него того ужаса, который он ожидал испытать. Раньше он видел несколько раз сцены в фильмах, из которых следовало, что всякий нормальный мальчик должен если уж и не покончить с собой в такой ситуации, то как минимум стать замкнутым психопатом с поврежденной психикой. То же следовало из нескольких сцен, описанных в книгах. Еще до поступления в институт Андрей прочел несколько книг по юриспруденции, в которых в частности рассматривались некоторые ситуации, связанные с изнасилованием мальчиков, и, изучая эти материалы, Андрей приходил, невольно для себя, к тому же убеждению, что последствия такого рода происшествий – просто катастрофические. Но ничего такого, к своему удивлению, Андрей не испытал, ну то есть вообще ничего. Было только любопытство, удовольствия от приятных ощущений члена и спермы во рту, и возбуждение.

Последующая неделя прошла в сомнениях, уж не гомосексуалист ли он?! Эти мысли пугали. Андрей вспоминал деталь за деталью его приключения в туалете, и чем больше он вспоминал, тем больше его все это возбуждало, и тем больше он становился напуганным призраком гомосексуализма. Это не осталось незамеченным его соседями по комнате, и они стали выведывать – чем же вызвана такое затяжное депрессивное состояние. Поскольку стыда в них было не больше, чем учтивости и деликатности, а у Андрея не хватало решимости твердо отшить их, они быстро раскусили с помощью наблюдений за лицом Андрея во время расспросов (простой аналог детектора лжи), что причина не в учебе, и не в том, что его кто-то терроризирует, и не в том, что он влюбился, и не в преследованиях со стороны родителей, но все же это что-то, что связано с сексом. Ну а раз это связано с сексом, и если это не влюбленность… неужели венерическое заболевание? Так это пустяки… но нет, не оно. Ну а что тогда остается… догадливо переглянувшись между собой, они чуть ли не хором выкрикнули – тебя трахнули в попу??

Дальше последовал серьезный разговор, как мужчины с мужчиной, из которого Андрей узнал, что призрак гомосексуализма ему не опасен. Также он почерпнул массу нового, что касается секса вообще и секса между парнями в частности. Это, правда, шло совершенно в разрез и с его моралью и с его представлениями, но он уже привык к тому, что подобные перевороты будут совершаться теперь нередко, поскольку из-под колпака лабораторной чистенькой псевдожизни он попал теперь в жизнь реальную. Оказалось, что секс между парнями в общежитии хоть и не является правилом, но и исключением его назвать тоже нельзя, и происходит это не из-за пресловутой студенческой распущенности, а просто потому, что такова природа человека. Человек, внушали ему парни, по своей природе скорее всего бисексуален, хотя бисексуальность эта, как и многое другое, имеет бесчисленное количество вариаций. Странно было бы ожидать, чтобы два разных человека, заказывая в ресторане любую еду, какую они смогут вообразить, оказались в итоге перед совершенно тождественными наборами блюд, и секс в этом плане ничем не отличается от всех других сторон жизни человека. Уточнив, что им был опробован только оральный секс в пассивной роли, они разъяснили, что существует еще огромное множество других вариаций секса с парнями, из которых лично Макс предпочитает то-то и то-то, а Илья – это вот и это. А что предпочтет Андрей, станет ясным тогда, когда он попробует то, что ему захочется попробовать, и никакая роль в сексе не является униженной или позорной. И если кому-то нравится трахаться с парнями, это совершенно ничего не значит в смысле гомосексуальности, так как секс с девушками от этого привлекательности не только не теряет, но даже приобретает.

Слушая эти увещевания, Андрей мало помалу оттаивал. Снова страхи рассеялись перед ним и снова он обнаружил, что жил среди призраков, порожденных извращенной моралью садистов-взрослых – в точности, как это произошло с совестью. Макс настаивал на том, что одного рассудочного понимания мало, и что полученную ясность необходимо закрепить с помощью конкретных действий, конкретного опыта, который показал бы, как это и произошло в туалете, что ощущение головки во рту очень даже приятно, и вкус спермы может быть возбуждающим. Это не означает, распинался Макс, что теперь Андрею непременно будет хотеться секса с каждым парнем. Отнюдь нет, так же как и не любая женщина возбудит парня, который уже реализовал первый сексуальный зуд, когда хочется всего, что движется. Просто надо смотреть на мир шире; просто надо смотреть на парней как на потенциальный сексуальный объект, и представлять себе – хочется чего-то с конкретным парнем или нет.

И когда спустя пару дней Андрей проснулся от того, что кто-то гладил его обнаженную попку, он, угадав по очертаниям фигуры Макса, не удивился тому, что происходит. Представив себе то, что его фантазия смогла представить, он решил не сопротивляться и посмотреть, что будет. Макс взял его нежно и не больно. Было очень необычно, когда горячая упругая головка прижалась к его дырочке в попе – возбудило то, что такой сильный и упругий член хочет его. Мягко, не торопясь, но настойчиво, головка раздвинула попку Андрея, и ему показалось, что член Макса, должно быть, будет потолще, чем у того парня. Но больно, вопреки страхам, не было вовсе, ну то есть совсем. Потом член стал заполнять попку Андрея, и это, казалось, длилось очень долго, и когда лобок Макса плотно прижался к его попе, Андрея понял, что теперь весь член, целиком, у него внутри. Ощущения заполненности попки горячим членом были поразительными – это было странным образом приятно, хотя и не вызывало чисто сексуальных ощущений. Возбуждал сам по себе факт, что сильный парень ебет его. А Макс, давая попке Андрея немного привыкнуть, пока что просто лежал на нем, лапал его попку, а затем просунул руку и взял в ладонь его мягкий член, и тогда Андрей почувствовал, что его взяли целиком, что он весь принадлежит этому сильному горячему телу, дрожащему от возбуждения. Тщательно смазав слюной свой член и дырочку Андрея, Макс стал активно трахать его, так что Андрей сначала испугался, но больно так и не стало, а потом попка и вовсе привыкла, а затем стало сильно возбуждать то, как Макс ебет его – с размаха, страстно, постанывая. Равномерный скрип кровати стал отчетливо громким, и Андрей понимал, что в соседней комнате за стенкой это отчетливо слышно в ночной тишине, и осознание того, что все соседи сейчас знают – кого тут ебут, неожиданно вместо стыда усилили возбуждение. Макс немного сдвинулся выше, и его член стал сильнее тереться о переднюю стенку попы, и вдруг сначала слабо, а затем с каждым движением сильнее и сильнее стало разгораться наслаждение, какого Андрей прежде не знал. Оно накатывало волнами, охватывая всю область таза, бедра, живот, и спустя лишь минуту стало невыносимым. В животе стали возникать сладкие спазмы, и словно молнии пробивали в руки и ноги – это казалось невозможным, но это было, и Андрей, преодолевая и тут возникший стыд, тихо прошептал, точнее простонал, борясь со сладострастными спазмами в животе, чтобы Макс не останавливался. Тот обхватил Андрея еще сильнее и стал всаживать член сильнее и чаще, и наслаждение стало таким, каким оно быть просто не могло. Член Андрея при этом оставался маленьким и мягким, он словно выпал из секса, и это было очень кстати, так как оргазм все никак не наступал, и даже казалось, что он и не может наступить, хотя наслаждение от траха было уже намного сильнее, чем это бывает при оргазме. И когда Макс, вжав голову Андрея в подушку, приказал ему орать и не стесняться, закрыв его голову еще и одеялом, Андрей так и сделал – он стал орать, и с каждым криком наслаждение усиливалось еще и еще, хотя давно уже было некуда усиливаться, а потом он все-таки кончил, хотя член так и оставался мягким. Сперма медленно вытекала из члена прямо на простыню, и наслаждение от оргазма, смешавшись с этим бескрайним и непрекращающимся оргазмом в животе, попе и ляжках, чуть не лишило его сознания. Он продолжал орать, затихая, у него текли слезы и он знал теперь, что он никакой не гомосексуалист, просто ебаться в попу – это очень и очень классно.

Хоть Макс и преследовал, отчасти, свои корыстные цели, разъясняя вопросы секса парня с парнем, но тем не менее против истины он не погрешил, и как ни приятны были те моменты, когда Андрей раз за разом переступал через привычный страх и застарелые комплексы, пользуясь тем, что не только он один испытывал влечение к новому сексуальному опыту, тем не менее это влечение проявлялось вспышками, время от времени, может быть два-три раза в неделю. К концу второго семестра у Андрея было уже около двух десятков знакомых парней, вместе с которыми он мог удовлетворять свои сексуальные желания – в основном среди старшекурсников, конечно, хотя одного парня из параллельной группы он успел совратить сам. Подставлять свою попку или трахать чью-то было одинаково возбуждающе, и выбор скорее зависел от сиюминутного влечения и от доступности того или иного приятеля. Один раз ему довелось поучаствовать в групповухе, но большого удовольствия он не получил, зато ему понравилось трахаться втроем, когда его член был в попке парня, в то время как третий парень трахал его самого. Пожалуй, главное, чего не хватало в групповом сексе и вообще в сексе между парнями, это нежности, которую ему хотелось испытывать не менее сильно, чем трахаться. Другие парни, насколько он видел, также этой нежности не испытывали, во всяком случае многие, но они, видимо, и не особенно в ней нуждались, а может быть они получали это в сексе с девушками, в то время как у Андрея в этом вопросе был тупик. Несмотря на уже достаточно большой сексуальный опыт с парнями, с девушками он по-прежнему оставался девственником. Не то, чтобы они ему "не давали". Наверное, приложив не слишком большие усилия он мог бы добиться секса, но именно секса-то ему, собственно, уже хватало, а вот секс с влюбленностью, нежностью, поцелуями – это он хотел получить только от Ленки, поскольку, как иногда он отчетливо понимал, влюбился в нее по уши с самого первого взгляда.

Ленка проявляла к нему странный интерес. С одной стороны, они нередко проводили вместе время, гуляли, встречались в дискуссионном клубе. Нередко она приходила к нему в комнату рано утром и, садясь на кровать, будила его со смехом. Когда он как-то, спросонья, откинул одеяло, чтобы встать, она увидела, что он спит без трусов, и что простыня его в потеках и пятнах свежей спермы. Увидев засохшую сперму также и на его лице, она не долго задумывалась о причинах этого, и когда Андрей с вызовом в голосе подтвердил, что нередко трахается и сосет как у своих соседей по комнате, так и с другими, она отреагировала на это совершенно спокойно. Тем не менее, несмотря на такой довольно интимный характер взаимоотношений и несмотря на несомненное для них обоих влечение Андрея к ней, их собственные сексуальные отношения не развивались совершенно, словно Ленка была совершенно холодна, между тем этого быть просто не могло. В другой ситуации Андрей рано или поздно плюнул бы на эту проблему и стал бы разрабатывать запасные варианты, благо их было немало, но ситуация не была другой, а была именно такой, какая она есть: Ленка привлекала его так, как никто другой.

В конце концов Андрей решил посоветоваться с Максом, поскольку тот уже научил его довольно многому, и кто знает, может быть научит чему-нибудь еще. Естественная мужская гордость, которая могла бы ему помешать задавать Максу такие вопросы, была словно смазана тем фактом, что Макс оставался его любовником, хоть и не частым. Тем не менее в таком вопросе Макс оказался бессилен, признавшись, что и сам мало что понимает в девушках, особенно таких сложных, как Ленка, и предпочитает в силу этого простые отношения, не обремененные излишним интеллектом или разными переживаниями влюбленности. Но не сумев дать толковый совет, Макс сумел направить его к тому, кто смог его дать – известному бывшему сердцееду, который в данное время был аспирантом, женился и завел детей, но поддерживал тесные отношения со старшекурсниками, завсегдатаями Клуба. Недолго думая, бывший сердцеед поставил диагноз, поскольку легко смог припомнить Ленку, часто посещающую Клуб. В какой-то момент Андрею показалось, что хитрый прищур его глаз означает нечто большее, чем просто общее понимание природы человеческих взаимоотношений, но заподозрить Ленку в чем-то эдаком, да еще с таким взрослым, да еще женатым… Нет, Андрей отмел подозрения и вслушался в суть того, что излагал ему душевед. А суть была такова, что Ленка – не просто девочка-сикушка, а человек с личностью, интересный человек, интересующийся и развивающийся. Из этого приятного для Андрея факта следовал другой, менее приятный и даже тревожный: одной личности нужна другая личность, а представляет ли Андрей собою ту самую личность, в общении с которой Ленка чувствовала бы себя живущей насыщенно и интересно – это, мягко сказать, большой вопрос. При этой фразе он критически посмотрел на Андрея, и стало понятно, что вопрос этот даже не вопрос, а скорее уже готовый ответ – нет, не является Андрей этой самой личностью. Но, успокоил его знаток человеческих душ, проблемы в этом, как ни странно, нет. Было бы глупо ожидать от восемнадцатилетнего паренька сложившейся личности, да и если бы Ленке на самом деле это было бы надо, она давно бы уже выбрала себе кого-нибудь в любовники из старшекурсников или даже преподавателей, ну вот его самого, например. Но ей надо другого – ей нужен тот, кто сейчас, будучи сравнительно недоразвитым и желторотым, в будущем будет активно развиваться, расти во всех отношениях, вместе с ней, помогая друг другу взрослеть, понимать себя и окружающий мир.

За чаем, который они распивали на кухне, перед Андреем была поставлена следующая дилемма: либо сразу понять, что это не для него, либо начать бороться. Отказ от борьбы не является проявлением малодушия, не надо иметь на этот счет идиотских иллюзий. Было бы глупостью, даже кретинизмом, начать погоню за женщиной, которую ты впоследствии потеряешь сразу же, как только завоюешь, когда выяснится, что ты все-таки совершенно не тот человек, которого она в тебе разглядела, или, скажем так, образ которого тебе удастся у нее создать. В этом нет ничего, кроме примитивного желания самоутвердиться любой ценой, а цена-то велика – не только ее упущенное время, но и твое собственное. Человек счастлив не тогда, когда имеет то, что хотят другие, а когда он имеет то, чего хочет сам.

В этот момент на кухню зашла жена, и Андрей поразился – как кстати это случилось, продемонстрировав то, что сам автор этой премудрости не двуличен и следует той мудрости, которой учит. Жена его была на удивление невзрачна, и даже некрасива. Откровенно толстая, в очках, за которыми таращились увеличенные диоптриями глаза с неопределенным выражением. Такая вряд ли будет кем-то кроме домохозяйки и матери-клуши. Проследив за взглядом Андрея и за выражением его лица, отец семейства, дождавшись, когда супруга покинет кухню вместе с прицепившимся к ее юбке отпрыском, глубокомысленно заметил: найти себе подружку, которая удовлетворит мои самые разнообразные прихоти, для меня не проблема. Малолеток, которые бросаются в постель к опытным мужчинам, как и зрелых женщин, наверстывающих упущенное, более чем достаточно. Но что я буду делать, когда такая женщина удовлетворит ту или иную мою причуду? Причуды меняются, а женщина остается. Поэтому я выбрал себе женщину, которая вообще никакие мои причуды не удовлетворяет – для этого есть другие. Зато она делает то, что я хочу, чтобы она делала и сейчас и через двадцать и через сорок лет – была бы хозяйкой в моем доме, рожала бы мне детей.

– И воспитывала бы их, – поддакнув сказал Андрей, но неожиданно встретил резкое несогласие.

– Ну нет! Воспитывать – ни за что. Мои представления, наверное, старомодны, но воспитывать детей я буду сам и только сам, и ничто в моем доме не пойдет против моего желания. Женщина, воспитывающая ребенка…, – в этот момент его жена снова зашла в кухню, хлопоча над очередным пирогом, который готовился в духовке, но это не смутило его, и он начал фразу с начала: – Женщина, воспитывающая ребенка, это нонсенс, пережиток тех темных лет, когда считалось, что дети нуждаются в ласке, заботе, опеке. Между тем дети ни в чем таком не нуждаются, им надо другое – им надо, чтобы их оставили в покое. Конечно, когда отец приходит с работы пьяным, когда он тупой и агрессивный мудак, тогда дети, разумеется, нуждаются в ласке и заботе, но в нормальной современной семье дети нуждаются прежде всего в покое. Дай им то, что они просят, и оставь их в покое. Научи ребенка читать, когда он этого просит, но не ранее того. Покажи ему, как ходят шахматные фигуры, когда он сам заинтересуется, глядя, как ты играешь с другом, но не ранее того. Погладь его по голове и отправь играть со сверстниками, и он будет считать тебя самым лучшим папой на свете. А что сделает мать?

При этих словах он нарочито обратился в сторону жены, и та ответила ему таким же бессмысленным выражением лица, как и до этого.

– Она затрахает своего сыночка, она сделает его импотентом во всех смыслах слова, и я этого в своей семье не допущу. Так что…, – он махнул рукой и вернулся к теме, с которой они начали.

– Личность! – Подняв вверх указательный палец, продолжал распинаться он. – Если уж ты решил, что твоей женщиной должна быть такая девушка, как Лена, тебе предстоит, во-первых, немного ее обмануть, а во-вторых, изо всех сил стремиться к тому, чтобы дорасти до своего обмана.

Видя, что Андрей не понимает сказанного, он покровительственно улыбнулся.

– Конечно, слово "обмануть" вызывает у вас, молодой человек, некоторое напряжение, – продолжил он, переходя на великосветский диалект. – Обмануть любимую – что может быть ужаснее, правда? Вы начитались разного мусора типа Эмара и Чингачгуков разных – это хорошо, да, это неплохо – томагавки, романтические признания в любви на природе и прочее. Но отделяйте мух от котлет, дорогой. Нельзя учиться жизни на литературе про томагавки и прочие диккенсы-фолкнеры. А жизнь нам диктует простую доктрину: хочешь быть успешным – обмани. Нет-нет, позвольте, я доскажу, – остановил он Андрея, открывшего было рот, чтобы выразить свое недоумение.

– Обмани! Именно так, повторяю я. Обман сам по себе не есть что-то заведомо неприемлемое и аморальное. Вы наверняка слышали про "обман во спасение" и прочее, и я как раз поклонник этого утилитарного подхода, ведь в конечном счете чего мы все хотим? Ну не все, конечно, а вот мы с тобой чего хотим?

Андрей не стал прерывать драматическую паузу, явно предназначенную быть риторической.

– Мы с тобой хотим счаа-а-стья! Счастья. Себе, своей девушке, своим друзьям, да и вообще говоря всем остальным тоже, если они сами сумеют себе это устроить и не будут нам мешать. Или ты предпочтешь счастью некий абстрактный принцип типа "не обмани!". Если ты такой, то я тебе не советчик, а если ты счастья хочешь, то перестань быть бабой, скулящей благоглупости типа "он меня обманул, он для меня не существует". А вот еще слышал такое: "кто обманул раз, тот обманет снова". Как тебе этот бред? Это бред уже потому, – продолжил он, даже не давая Андрею шансов ответить, – что нет такого человека, который не врет по двадцать раз на дню, и надо стать отупевшим на всю голову, чтобы не согласиться с тем, что КАЖДЫЙ человек врет по двадцать раз на дню. Так вот послушай что я тебе скажу…, – он встал, выплеснул в раковину остывший чай из чашки и включил чайник. – Врать необходимо и обязательно, если ты хочешь добиться своей цели – стать счастливым. Это не означает, что вранье необходимо сделать главным принципом своей жизни – люди этого не любят, да это на самом деле и не нужно, это обременяет и лишает покоя. По-крупному ври нечасто, но ставь перед собой при этом благородные цели и стремись вранье превратить в правду!

– Но какое отношение это имеет ко мне? – Беспомощно пробормотал Андрей. – Я не понимаю, в чем и зачем я должен обмануть Ленку.

– Я же сказал, – печатая слова продолжил тот, – Лене твоей нужна личность. Человек, который будет в чем-то такой же как она, в чем-то лучше ее, в чем-то слабее ее. Сейчас ты из себя личности никакой не представляешь, и это естественно, по-другому быть не может. Другая, может быть, смирилась с этим и стала бы твоей, надеясь на то, что ты вырастешь и станешь умнее и сильнее. Но Лена ждать не будет просто так, ей нужно на что-то опереться уже сейчас. Я тебе одну вещь скажу, только ты не обижайся… Лене на самом деле нужен такой, как я – старше ее на много лет, опытнее в двадцать раз.

Андрей прикусил губу и стал смотреть на него исподлобья.

– Ну ты не крысься, я же тебе как мужик мужику говорю, это факт – она из тех, кого привлекают мужчины намного старше и опытнее ее. Если бы я захотел, через неделю она была бы уже моей, вот тут в моей постели она бы уже была бы послушной и делала все, что я захочу. Это не говорит о ней плохо, пойми ты, наоборот… Я ведь хочу тебе объяснить, чтобы ты понял, понимаешь? Не обмануть тебя глупой хуйней, а правду сказать, потому что сейчас и здесь тебе нужна именно правда. Так что ты должен ее обмануть. Ты должен преподнести ей себя как человека, у которого она многому может поучиться, многое может узнать, с которым ей просто будет интересно. Сначала обмани, вызови ее интерес к себе, а потом изо всех сил, упираясь всеми ногами и руками и главное головой, старайся дорасти до того человека, каким ты перед ней обманным образом покажешься. И чтобы не получилось, что ты всю жизнь пытаешься выжать из себя того, кем ты не являешься, ты должен сделать не очень легкую, но и не очень трудную вещь – попробуй представь себе, подумай – каким человеком ты бы хотел сам стать? Ты понял? Обычно как бывает? Парень сначала хочет стать кем-то, а уж потом приманить девушку. Это чушь собачья. Пока он таким станет, девушки давно уже не будет. И стимула нет. А вот если ты сначала ее обманул, приманил, то потом, боясь разоблачения, будешь как осел за морковкой бежать и стараться дорасти до своего образа, причем не до какого-то абстрактного, а до того, который и в самом деле для тебя привлекателен. И тогда вам обоим будет интересно жить. Вот кем ты хотел бы стать? Представь себе – вот ты через десять-двадцать лет, кто ты? Каким обладаешь навыками, чем интересуешься, как живешь?

Андрей задумался.

– Хотел бы быть физиком, ученым, чтобы была своя лаборатория…

– Нет, это не то. Профессия, работа, наука… это она и так о тебе знает, а вот чего она о тебе не знает? Представь себя в самых романтических фантазиях, ну? Тех, что даже никогда не сбудутся? Ну кем тебе хочется себя представлять?

– Хочу в горы ходить… альпинизм, наверное, а может и нет… наверное нет, но горы точно, а что именно в горах, не знаю.

– Альпинизм – это уже лучше. Горы, Гималаи, буддизмом увлекаешься?

– Ну так, в общем читал, интересно.

– Воспитание детей? Представь – ты, основатель новой школы в педагогике или психологии?

– А может сначала узнать, что она считает в парнях интересным?

– Это не так важно, это совершенно даже неважно. Наоборот, чем неожиданнее на фоне ее интересов будет твое увлечение, тем лучше. Ну может в батискафе погружаться или Бермудский треугольник исследовать?

Андрей безнадежно покачал головой.

– Не знаю. Похоже, что я и в самом деле никакая не личность и не знаю, стану ли ей.

– Подумай, может и само как-то всплывет, ты главное не бойся фантазировать, будь смелее, не будь ботаником-правдолюбом, ври смелее!

 

Глава 5

Это напутствие "ври смелее" Андрей будет помнить, наверное, всю жизнь… во всяком случае именно этот возглас снова звучал в его ушах, когда он проснулся от мерного гудения мощного аэробуса. Через два часа – Бангкок. В это верилось с трудом. Это казалось просто невероятным, и тем не менее это происходило. Захотелось вжаться в кресло, и чтобы рейс никогда не кончался, чтобы он так летел и летел, чтобы не наступило этот ужасный момент, когда надо будет выходить из самолета, когда он попадет в мир, о котором знает не больше, чем о мире загробном. В тот вечер, когда они с Ленкой шли в общагу из парка, он понес какую-то совершенно откровенную чушь, каждую секунду ожидая разоблачения, но Ленка слушала с таким интересом, что остановиться он уже не мог. Сначала его задело за живое, что она уважительно упомянула какого-то ханурика из соседнего потока, который якобы со своим отцом то ли путешествовал, то ли собирался путешествовать в Гималаях. Тут же в памяти всплыл тот разговор и призыв врать напропалую, и Андрей бросился в это плавание, небрежно заявив, что он не раз уже бывал в Гималаях и даже жил в тибетских монастырях. Рассчитывал ли он на то, что интерес Ленки будет поверхностным, или вообще ни на что не рассчитывал, он уже не помнил, но она неожиданно увлеклась этой темой и стала забрасывать его вопросами, на которые он не знал ответа даже приблизительно! Ее интересовало буквально все – где они молятся, как живут, что едят, что делают, и он, покрываясь от напряжения потом и стараясь выглядеть хотя бы задумчивым, чтобы хоть этим оправдать паузы между фразами, нес полную околесицу, придумывая ее на пустом месте и кляня себя последними словами за то, что не удосужился хотя бы какую-нибудь книжку прочесть на эту тему. Если бы у него была чуть менее благодарная аудитория, гореть ему синим пламенем, но Ленка, которая даже предположить не могла, что он способен на такую вопиющую ложь, верила каждому ее слову, и лишь удивлялась, что описания Андрея расходились с теми отрывочными знаниями, которые у нее, черт побери, были. Впрочем, она сама же быстро находила и способ объяснения этих противоречий, главным из которых был тот, что ее знания – книжные, основанные на наблюдениях за показушными, выставочными монастырями, а Андрей, видимо, был глубоко в горах, в самых настоящих монастырях, куда цивилизация еще не добралась, где испокон веков чтут традиции, давно утерянные столичными монахами. В конце разговора Ленка уточнила, когда же в следующий раз он туда полетит, и чтобы сказать хоть что-то, он сказал, что летит туда этим же летом, так как "соскучился".

Разговор имел продолжение. Ленка притащила ему книжки Эванса-Вентца и Козлова, высказавшись в том смысле, что уважает только старые источники, еще не запятнанные манией дешевый сенсаций и гонораров, и Андрей приступил к зубрежке тибетских и буддийских вообще источников. От книги Щербатского его волосы встали дыбом – в сущности, та же гегелевщина, но на буддийский лад. Бесконечные записки Козлова нагоняли смертную скуку, а Пржевальского читать было даже интересно. Андрей и сам не заметил, как его предстоящий отлет стал как бы уже утвержденной реальностью, отказаться от которой означало бы теперь отказаться от всего. Ленка с энтузиазмом обсуждала с ним состав "арк-тека" – новой синтетической ткани, в двадцать раз теплее шерсти, она притащила карты Верхнего Мустанга и сыпала названиями местных деревень, которые он сам хоть убейся запомнить никак не мог. Она давно уже рассказала всем подругам о предстоящем путешествии Андрея к "ламам", хотя к счастью не интересовалась причиной его якобы предстоящей поездки, считая, видимо, это слишком личной темой, которая касается только его, Андрея, "духовных отношений" с этими ламами. В конце концов по мере приближения конца учебного года она стала задавать вопросы, которые требовали уже не просто слов, но и конкретных действий. В частности, она хотела увидеть его билет.

Проблема эта решалась просто. Андрей и в самом деле решил купить билет, после чего намеревался благополучно сдать его и умотать на лето куда-нибудь так далеко, чтобы уж точно не пересечься ни с кем из однокашников, ну например в Крым к тетке. План был великолепен, за исключением того, что не учитывал дотошности Ленки, которая стала воспринимать его предстоящее путешествие как часть своего, и настояла на совместной поездке в агентство, где им популярно и объяснили, что летом в Непале муссоны, проливные дожди, и делать там, по сути, нечего. Спасла ситуация снова сама же Ленка, интерпретировав загадочный взгляд Андрея (а что ему еще оставалось?) как свидетельство того, что он-то точно знает – что именно там делать в муссонный период, когда нет обычных туристов. А дальше выяснилось, что на летний период перелеты в Непал из Москвы бюджетными авиакомпаниями не выполняются в связи с нулевым спросом, а регулярные перелеты стоят таких денег, которые Андрею и не снились. Андрей был бы и не против под этим предлогом отложить покупку билетов, но Ленка уже сговорилась с кассиршей, которая посоветовала лететь в Бангкок, а оттуда мол можно куда угодно недорого добраться. И поскольку билет все равно будет сдаваться, Андрей безропотно купил его, и так же безропотно, в состоянии шока, сел в самолет и улетел, так как Ленка категорически настояла на том, чтобы его проводить. Поцелуй на прощание был бы огромной наградой за все его труды, если бы не ужасающий факт, состоящий в том, что теперь он летел в этот чертов забытый богом Бангкок, о котором он, опять таки, не знал ровным счетом ничего.

Самолет пошел на посадку, и Андрей вжался в кресло. "Будь ты проклят, мудак!" – послал он последний мысленный привет учителю мудрости с неполноценной женой-домохозяйкой, идя из самолета как на казнь.

Аэропорт Бангкока ошеломил. Огромные залы, перетекающие друг в друга этажи, толпы иностранцев самого пестрого вида, и полное непонимание – куда он попал и что ему тут делать. В голове брезжил единственный, хоть и кажущийся теперь совершенно нереальным ориентир – Непал, и Андрей потащился к первой же авиакассе и выяснил, что тайские авиалинии в Катманду не летают, и кажется вообще никто не летает. Понять тайскую английскую речь было крайне трудно, и попытки Андрея узнать – как же ему добраться до Непала, ни к чему не привели. На такое развитие событий он не рассчитывал и в растерянности сел на свой рюкзак прямо посреди зала прилета. Толпы окружающих иностранцев точно знали – куда им надо и что они тут делают, и все же удивило отсутствие привычной паники, которой охвачены всегда и все русские люди, оказавшиеся по той или иной надобности в аэропорту. Все были совершенно спокойны, их явно ничто не тревожило, и эта атмосфера неожиданного окружающего благополучия стала убаюкивать. Никуда уже не хотелось. Никто его не трогал и не спрашивал ни о чем. Казалось, так можно сидеть вечность. Можно ли просидеть так два месяца – тут, в аэропорту, чтобы затем вернуться и сделать вид, что был в тибетских монастырях? А почему нет? Спать можно на коврике, ресторанов тут полно, правда неизвестно – какие цены, если такие же как в российских аэропортах, то труба…

Для осуществления своего предприятия Андрей снял со своего банковского счета все имеющиеся деньги, которые были положены туда сердобольными родственниками – "на свадьбу", как они выражались. Сумма была по его представлениям довольно велика, и все же страх остаться без денег оказался назойливым.

– Ждешь кого-то?

– Что?

– Ждешь кого-то?

– А… добрый вечер… день, да нет, не жду…

Перед Андреем стоял мужчина, с которым он летел в самолете. Они оба ждали очереди у туалета и перебросились тогда какими-то фразами.

– Просто…, – с одной стороны Андрею было неловко признаваться, что он – взрослый парень, испытывает полное охуение, страх перед тем миром, в который он не по своей воле прилетел, и совершенно не знает, что ему делать. С другой стороны этот мужчина был довольно радушным, и судя по всему чувствовал себя здесь вполне уверенно. – Просто пока не знаю, куда деваться:)

– Ну, деваться тут можно куда угодно, – задумчиво произнес мужчина. – Энди, – представился он. – Вообще у меня другое имя, но для иностранцев я представляюсь как Энди, Андрей в общем.

– Я тоже Андрей…

– Но ведь какая-то конкретная цель у тебя есть? – поинтересовался Энди.

– Вообще я летел в Непал…

– А прилетел в Бангкок? Сел не на тот самолет?:)

– На тот, просто мне сказали, что отсюда можно улететь куда угодно.

– В общем да, хотя… лучше всего обратиться в агентство, чтобы они подобрали тебе оптимальный маршрут, или забронировать в интернете, если ты там ориентируешься и есть кредитки, по которым можно платить в он-лайне. Но уж если ты тут, почему бы не получить какие-нибудь впечатления от Таиланда… поехали, я сейчас еду в центр, посмотрим – какой оптимальный маршрут до Непала, а заодно может быть решишь тут задержаться.

Жизнь снова стала хоть немного определенной, и Андрей, подскочив и взяв рюкзак, пошел ей навстречу.

Пока они ехали в такси, Энди давал короткие зарисовки жизни в Таиланде.

– Записывай, так сразу все местные названия не запомнишь, – коротко приказал он. – Начнем с Бангкока. Туристы в основном тут живут на улице Као-Сан, но она очень шумная и заполнена народом. Немного более тихая улица рядом, Рамбуттри, так что я, если хочу оказаться в туристической тусовке, ночую именно там. Делать в Бангкоке, вообще говоря, совершенно нечего. Есть, конечно, пара мест, где можно получить совершенно отвязный секс во всех мыслимых и немыслимых его проявлениях, но это требует денег, а у тебя их, судя по всему, немного, так что я бы тебе советовал даже остерегаться таких мест.

– Странно, я слышал, что в Таиланде секс как раз дешевый.

– Таиланд – большой и разный. Сюда стекается столько всякого дерьма, и соответственно не меньше местного дерьма старается выжать как можно больше из приезжего. Секс тоже бывает разный. Например, если ты приезжаешь в Патпонг, это тут недалеко – час на такси, ты попадаешь в целый район города, полностью посвященный сексу. Тут можно смотреть как трахаются другие, как Тайки играют своими письками в мини-футбол, как они курят письками и можно заказать сразу десять парней или десять девушек и что угодно вообще. Но, во-первых, стоит это недешево – один час с одной девушкой или парнем обойдется вместе с комнатой в пятьдесят-семьдесят долларов. А во-вторых, ты можешь вообще оказаться в очень неприятной ситуации. У входов в эти заведения стоят зазывалы с расценками, и расценки эти могут показаться приемлемыми. Там, однако, не указано то, что это расценки только на секс.

– Но я же могу не покупать то, что мне не нужно?

– Где угодно, только не тут. Войдя в зал, ты обнаружишь, что на сцене танцуют голые девушки, а когда ты захочешь оттуда выйти, тебе охранники сообщат, что само смотрение на этих девушек уже является услугой Клуба, которую ты потребил, а стало быть, должен заплатить. И если с тебя потребуют сто или двести долларов, то придется платить – никакая полиция никогда тут не появится, а если и появится, будет не на твоей стороне ни при каких обстоятельствах, даже если тебе голову разобьют, а тайцы на это горазды.

– Но это же обман! – возмутился Андрей.

Энди посмотрел на него с нарочитым удивлением и рассмеялся.

– Мальчик, ты приехал в большой мир. Здесь крутятся миллионы и миллиарды, здесь плавают такие акулы, о которых ты не имеешь и представления. Ты жил и вырос, судя по всему, в аквариуме. Это, конечно, прекрасно, что в твоей голове есть некоторые принципы насчет обмана и прочего. Лучше начинать с этого, чем с противоположного. Но если эти принципы являются для тебя хорошей стартовой площадкой для развития души, так сказать, то с другой стороны они делают тебя совершенно беспомощным в большом реальном злом мире. Я бы на месте твоих воспитателей время от времени знакомил своих воспитанников с той реальностью, которая существует вокруг их тихих заводей и прудиков… Да, это можно назвать обманом, но это не самый наглый обман из тех, с которым тут можно столкнуться.

– Мне тайцы кажутся довольно мирными, улыбчивые, – пробормотал Андрей.

– Они такие и есть – мирные и улыбчивые. – Подтвердил Энди. – Только их улыбки натянутые, а их миролюбивость исчезает так быстро, что не успеваешь порой и заметить. Ты наверное не успел еще заметить, но любимый национальный вид спорта у тайцев – тайский бокс. Им увлечены все, тайский бокс на всех экранах телевизоров, и как ты думаешь, они в себе миролюбие культивируют, когда смотрят этот мордобой? Никогда не ругайся с тайцами – запиши, запиши, это важный совет. Никогда с ними не ругайся, даже если они тебя обманули. Улыбайся и разговаривай так спокойно, как будто ты у кровати умирающего дедули. Иначе получишь сзади удар бутылкой по голове и очнешься без денег, а то и без мозгов. Туристы никогда за тебя не вступятся, никто и никогда, запомни. Даже если на тебя средь бела дня нападет таец – даже если вокруг будет сто туристов, никто не поможет, так как они и сами боятся и вообще они воблы. А тайцы – наоборот – налетят на тебя всей стаей и хорошо если не покалечат. С тайцами можно общаться и иметь дело, но никогда нельзя доводить дело до скандала.

Энди о чем-то задумался и посмотрел в окно.

– Так что, делать в Бангкоке нечего. Если тебе нужен секс… а тебе ведь нужен секс, – спросил он, пытливо всматриваясь в лицо Андрея.

– Я не знаю… вообще наверное да.

– То тут его полно, везде, на каждом углу. Сейчас мы приедем на Рамбуттри, и вокруг тебя будут десятки девушек любого возраста, которые раздвинут ноги за десять-пятнадцать долларов. Но секса здесь еще сравнительно мало. Уж если нужен секс – лети на Самуй, это остров – полчаса лету от Бангкока. Там их не десятки, там их сотни. Везде. Всегда. Сколько угодно. И девушки, и трансики. Трансики там особенные – тела как у девочек, не отличишь – стройные, изящные, а между ног – член. Некоторые могут трахать тебя, большинство дают трахать себя. Привлекает?

Андрею было неловко, что разговор вот так откровенно идет о сексе, но Энди говорил обо всем этом так просто и откровенно, что Андрей постеснялся проявлять свое смущение.

– Да, привлекает.

– А напрасно. Секса тут нет.

– То есть??

– Ну вот так, нет здесь секса в Таиланде. Конечно, если ты вообще девственник, то тебя устроит любое тыкание члена в письку или попку, но стоит только немного реализовать самую первую волну этой горячки, когда хочется всегда и всего, начинаешь понимать, что секса здесь нет. Здесь – поточное производство секса, а это не секс. Ты для них – как машина на сборочном конвейере, которую нужно как можно быстрее довести до кондиции и свалить. Всегда, когда хоть сколько-нибудь чувственный человек хочет секса, он хочет еще и чувственности, нежности, открытости – хотя бы в самой минимальной форме, а тут этого нет совсем. В конце концов чувствуешь себя дойной коровой, которую всякий пытается подоить.

– А где же можно найти секс?

– О, этот вопрос требует вдумчивого ответа…, – Энди замолчал, но по его лицу было ясно, что он не пытается ответить на заданный вопрос, а думает о чем-то своем.

– Если ты хочешь найти в Таиланде хоть немного более чувственный секс, чем на этом бесконечном, круглосуточном и вечном конвейере, где делаются доллары и прожигается жизнь, то следует ехать на север, лучше всего начинать с Чанг-Мая. Записал? Чанг-Май – северная столица Таиланда. Там тоже есть улицы, целиком отданные туризму. Тебе больше подойдет Мун-Муанг – расположенные там в переулках гестхаузы вполне приличны для скромного проживания и стоят долларов десять-двадцать в сутки. По вечерам в барах и на улицах – куча проституток, как девушек так и ледибойчиков. Если хочешь паренька – скажи любой проститутке, она позвонит и достанет тебе его, или на улице после окончания рабочего дня снимай любого паренька, кто бродит по улице или идет с работы. По какой-то причине север более консервативен, там нет этого маховика, перемалывающего сперму туристов, и какое-то подобие чувственности там найти можно, но именно подобие, не позволяй себе заблуждаться на этот счет, так как и это заблуждение может обойтись тебе очень дорого.

– Тоже обманывают с ценами?

– Нет, иначе. Представь себе эдакую грустную малышку, у которой болеет мама, умер папа, на руках две сестрички.

В этот момент Энди отвлекся, указывая шоферу место высадки, машина остановилась и они вышли. Был уже поздний вечер, но все вокруг было ярко освещено. Толпы туристов шастали туда-сюда, казалось бы, без определенной цели. Андрей поразился вопиющему уродству людей, что окружали его. Нет, тайцы были как раз симпатичны или нейтральны, а вот туристы!! Андрей был совершенно поражен тем, какие же они были уроды. Он вглядывался в их лица и не мог понять – то ли у него что-то с головой, то ли тут место такое злачное… ну понятно, что пенсионеры, которых тут было навалом, были омерзительны, но странно было то, что даже относительно молодые люди, как парни так и девушки, были откровенно уродливы. Кунсткамера просто.

– Они… они все такие страшные! – вырвалось у него.

– Туристы? Да, они такие. В России, Малайзии, Таиланде, Бразилии, да много где еще люди в целом производят приемлемое впечатление, а европейцы – вырождающиеся расы. Уроды.

– Уроды. – Повторил вслух Андрей. Хотя именно то же самое слово пришло ему в голову и самому, но будучи произнесенным вслух оно приобрело статус приговора, неотъемлемого и не терпящего сомнений. Раньше он почти никогда или даже совсем никогда не употреблял этого слова для характеристики внешности людей – просто не было случая. Если он когда-то и встречал именно урода, то это было так разительно на фоне остальных людей, что и в этом случае слово "урод" оставалось невостребованным, неуместным и жестоким, и не хотелось так говорить и думать, а здесь просто не было иного выхода, не было никакого способа убежать в вежливость, вытеснить то, что теснилось вокруг него десятками и сотнями лиц. Уроды. Искаженные лица. Спокойные или даже улыбающиеся уроды. Удивило и то, что все они без исключения были дряхлыми. Стариков было немного, а дряхлыми были все без исключения. Обутые в шлепанцы или пластмассовые уродливые башмаки они шаркали ногами, переваливаясь с ноги на ногу, и казалось, что каждый шаг и даже каждое дыхание дается им с трудом. Мимо прошла семья – урод-папа, урод-мама, и две двенадцати-тринадцатилетние девочки. Андрей заворожено смотрел им вслед, не будучи способным оторваться от странной, сюрреалистической картины: девочки шли точно так же, как все остальные, заложив руки за спину, переваливаясь, подтаскивая ногу к ноге, и на лицах у них застыло выражение, которое бывает наверное только после лоботомии.

– Тайцы в целом сравнительно симпатичная нация, а уж на фоне вот этого они и вовсе кажутся очень пупсовыми, – прокомментировал Энди, со смехом наблюдая реакцию Андрея. – Посмотри, видишь множество парочек – пенсионер-европеец и тайская девушка? Все эти девушки – проститутки, они вместе обедают, спят, прогуливаются, скучают целыми днями и убивают время. За это им и платят. Ну иногда они еще и трахаются, конечно. Но редко. Посмотри, как Тайки липнут к туристам, видишь?

И в самом деле, это было необычно. Тайские проститутки обнимали одной или даже обеими руками своих клиентов, часто поглаживали их, обнимали и прижимались. Это выглядело так, словно они влюблены.

– Это и заманивает, привязывает. Представь, какая вот например у этого хрыча была жизнь? – Продолжил Энди. – Сварливая старуха-жена, которая даже будучи молодой никогда, никогда к нему так не липла, не смотрела с обожанием ему в лицо, не прислуживала. Вон посмотри – европейские парочки – они ходят вместе как деловые партнеры, да они таковыми и являются – партнерами. А тут – "любовь". Выглядит как настоящая, как такая, о которой они и не мечтали. И вот этот хрыч, ему шестьдесят, он был уродом уже в двадцать и стал еще более страшным уродом сейчас, его никогда не ласкали и не смотрели влюбленным взглядом, и вот эта пупсовая двадцатилетняя девочка проводит с ним все время, она ловит каждое его желание, она ему и мать, и жена, и дочь и любовница и была бы ему и блядью, если бы ему это было надо, но европейцы – ханжи в сексе каких свет не видывал, так что блядью ей быть не требуется. Неужели это не привлекает? Еще как. И стоит недорого.

– Сколько?

– Пятьдесят, сто долларов в день – как договоришься, можно и дешевле и дороже. И вот когда такая цыпочка на него вешается, они, порой, сами против своей воли начинают в них влюбляться, верить во всю ту ерунду, что они вешают им на уши, и сначала оплачивают им трусики-маечки за два доллара, потом кулончики-цепочки за десять, потом у нее "ломается" мобильник, и ее глазки наполняются слезками, потом у нее "брат заболел" или мама, и вот уже сам не замечая того, наш пенсионер обнаруживает себя связанным по рукам и ногам обязательствами, сочувствием, неловкостью отказывать. Хорошо, если он отделывается тысячей-другой, а бывает, что дело кончается свадьбой, и тогда прощай, спокойная старость. Не сядь в эту лужу. Не позволяй себе влюбляться в эти наивные глазки. Эти наивные и доверчивые глазки, эти аккуратные ручки, ножки и попки, эта их нежность и заботливость – оружие, эффективнее любого напалма и пулемета. Бойся как огня. Влюбившиеся в тайскую проститутку редко возвращаются к нормальной жизни.

– Ну вот, мой отель, Рамбуттри Вилледж. – Энди остановился. – У меня тут забронирован номер, а тебе придется прогуляться вдоль всей улицы и поискать свободную комнату. Это будет непросто, так как уже поздно, все гостиницы забиты под завязку, но скорее всего что-нибудь найдешь. Завтра заходи утром, мой номер 202, мы разберемся с твоим перелетом в Непал и я расскажу еще, что успею.

Андрей, почувствовав, что остается один, снова почувствовал себя неуютно, но полученная им порция информации уже давала какую-то основу для того, чтобы начать самому узнавать остальное. Попрощавшись, он побрел вдоль улицы, заходя в один гестхауз за другим, таращась вокруг. Атмосфера была злачная, неприятная. Гестхаузы сменялись ресторанами, турбюро и массажными салонами, вдоль всей улицы текли потоки туристов. Многочисленные ларьки с какой-то едой, которая жарилась прямо тут, и запах еды пропитывал весь воздух. Свежевыжатые соки, нарезанные кусочками арбузы, ананасы, кокосы, папайя, какие-то поджаренные кусочки курицы. Андрей купил и сжевал парочку. Это было вкусно. И неожиданно его отпустило – спало какое-то фоновое напряжение, он почувствовал себя удивительно легко и даже засмеялся. И обнаружил, что всем наплевать на него – смеется он тут или плачет – всё вокруг течет по своему руслу, огибая его. Это была свобода, которую раньше он не испытывал – свобода быть в обществе и не быть озабоченным мнением этого общества. И тут он понял, почему эти туристы кажутся ему столь вопиюще уродливыми. Нет, конечно они были уродливы несмотря ни на что, но кроме того они были все расслаблены на сто процентов, как ему казалось. Никто ни на грамм не заботился о том впечатлении, которое он производит на других. Вот стоит человек с дебильно расслабленным лицом, его челюсть свисает, майка выбилась из шорт. Вот другой – на ногах у него сандалии, которые он нашел наверное на помойке. Две бабы-европейки неловко спускаются по ступенькам, смешно и уродливо ковыляя, растопыривая руки и идиотски хихикая, и до всего этого никому нет никакого дела!! Можно было сесть на асфальт и сидеть посреди улицы и жрать курицу – никто не обратил бы внимания – просто обтекали бы его и все.

Кто-то легко взял его за руку, и Андрей с удивлением обнаружил, обернувшись, что это девушка-тайка, явно проститутка, судя по вызывающей одежде. Ее чулки были порваны, юбка помята. Она подошла к нему вплотную и тут он понял, что это не совсем девушка. Что-то грубое в лице, толстый слой макияжа – парень, но в остальном – Энди был прав – очень симпатично сложенная девушка, пухлые аппетитные ляжки, ножки на каблуках. Заметив, что он пялится на ее ножки, она сразу приникла к нему и стала шептать что-то на плохоразличимом английском, при этом она протянула руку и сжала несколько раз его яйца прямо через штаны. Стыд и возбуждение перемешались, и Андрей судорожно стал переспрашивать. Она снова стала щупать его яйца и сразу же ухватилась за его член, как только он встал. Стоя прямо перед ним она что-то говорила, но от возбуждения Андрей не мог уловить ее акцент. Наконец он успокоился и понял, что ему предлагают "отличный массаж" всего за две тысячи бат. Разделить две тысячи на сорок ему удалось не сразу, но когда удалось, он понял, что пятьдесят долларов – многовато по сравнению с тем уровнем цен, о котором говорил Энди. Но торговаться, когда речь идет о сексе, было слишком неловко. Ледибой стал тянуть его за руку, и Андрей машинально за ним пошел, лихорадочно соображая, что делать. Лишиться вот так сразу пятидесяти долларов он не хотел – на эти деньги он мог тут жить два дня!

Он притормозил, и ледибой снова стал потискивать ему член и что-то бормотать, призывно и ласково улыбаясь.

– Five hundred baht, – пробормотал он. – Five hundred baht – one hour.

Приветливое лицо "девушки" неожиданно исказилось. За одно мгновение оно превратилось в злобное и капризное. Что-то громко и агрессивно она говорила на своем языке, который уже не был так мелодичен, как вначале, когда она призывно растягивала гласные. Ему показалось, что она сейчас его ударит, и он приготовился ответить, как вдруг вспомнил совет Энди – никогда, ни при каких обстоятельствах не доводить дело до скандалов и драк. Чувствуя себя трусом, тем не менее он заставил себя улыбнуться и так, улыбаясь, сделал шаг назад. Она держала его за футболку и продолжала говорить что-то грубое. Продолжая улыбаться, Андрей сделал еще шаг назад. Она злобно дернула рукой, и раздался звук рвущихся швов футболки. Отпустив его, она еще несколько секунд стояла перед ним, словно вызывая на продолжение скандала, а затем резко развернулась и ушла.

Андрей стоял в полном охуении. Поразительна была мгновенность, с которой приветливое и нежное лицо превратилось в ненавидящее. Это означало только одно – Энди был прав, и эти существа и в самом деле никогда не испытывают того, что можно было бы предположить за их милыми улыбками. Люди текли вокруг, и тут Энди был прав тоже – ни одну живую душу не заинтересовало то, что происходило между ним и проституткой. Никто даже не бросил на них взгляда. И снова Андрей ощутил совершенно необычное чувство полной приватности среди толпы народа. В этом были и плюсы и минусы. Плюсы надо было учиться извлекать, а от минусов избавляться.

– Ну как результаты, житель гор?

Знакомый голос!

– Неужели так ничего и не нашел? – Спросил Энди, указывая на рюкзак, по-прежнему болтающийся за спиной Андрея.

– Комнату – нет, пока не нашел, зато чуть не попал в неприятную историю.

И Андрей, запинаясь, коротко пересказал случившееся.

– Ну… ледибои вообще более агрессивны, чем обычные проституточки, с ними надо быть настороже. Да… похоже, тебе нужна еще одна лекция, а то ты тут попадешь… Давай вот что сделаем. Я живу один, а кровать у меня двуспальная. Перемещайся на эту ночь ко мне. Вот ключ, иди пока туда, а я – в "Seven Eleven", куплю чего-нибудь поесть, не хочу сегодня ужинать в кафе, хочу почитать и кое-что сделать на компьютере. И на будущее запомни: никаких проституток, пока ты не заселился в номер и не оставил там все свои документы и ценности. К проституткам выходи, имея при себе максимум несколько тысяч бат, причем все – в разных карманах. Если и попадешь в неприятную историю, по крайней мере дешево отделаешься.

– А тут есть сейфы в комнатах?

– Сейфы есть на ресепшн и иногда в комнатах, но никогда не оставляй деньги ни там, ни там.

– ?? А где же их оставлять?

– Вопрос непростой, когда путешествуешь один. Ну представь себе – куда полезет вор, если он окажется в твоей комнате, если там есть сейф?

– В сейф…

– Вот именно. И не рассчитывай, что сейф станет для него серьезным препятствием. Случайные люди в комнату не залезут. Если залезут, то "свои", с ведома кого-то в самом отеле. Поэтому положи в сейф или в ящик стола, если нет сейфа, или в напоясную сумку долларов сто. Если есть липовая кредитная карточка, то и ее тоже – я специально такие карточки с собой таскаю. Если вор найдет твои "ценности", он посчитает, что ему повезло – сто долларов наличными, да еще кредитка! А если он ничего не найдет, будет рыть пока не найдет что-то ценное, а если ничего не найдет, может просто от злости все порвать и испортить – дороже обойдется.

– А где же держать деньги, кредитки, паспорт?

– Там, где их искать никто не будет. Возьми пакет, брось на дно деньги и документы, сверху – пару бутылок с водой, и пусть из пакета свешиваются твои грязные трусы, и повесь его в прихожей на самом виду. В такой пакет никто не полезет, а грязные трусы их отпугнут – они все тут очень брезгливые, даже презик со своего члена салфеткой снимают.

– Круто!

– Еще бы:) – Энди усмехнулся и легко шлепнул Андрея по попе. – Иди, заселяйся, я приду через десять минут.

В тот вечер Андрей так никого и не потрахал. Энди притащил в номер две бутылки молока, плюшки и упаковки с копчеными куриными крылышками, и они оба стали уплетать все это с большим аппетитом, продолжая разговор. Энди попутно делал заметки в своем блокноте – было такое впечатление, что время для него никогда не проходило впустую, и даже когда он ничего не писал и не разговаривал, его лицо никогда не приобретало того оттенка пустой бессмысленности, которая характерна для скуки. Вспоминая аппетитные ляжки ледибойчика, его стройные ножки в босоножках, открытую черную гладкую спинку, Андрея постоянно подмывало скорее пойти и трахнуть какое-нибудь такое существо, но подступала сонливость, и разговор был интересный. Например Андрей узнал, что лизать грудки проституткам необходимо с некой предосторожностью. Бывает так, что грудки эти оказываются смазанными снотворной дрянью, и вместо секса ты получишь головную боль на пару дней и потерю всего, что при тебе было. Энди не пытался запугать его. Он разъяснил, что все эти криминальные возможности хоть и существуют, но на самом деле довольно редки, например он, Энди, ни разу ни с чем таким сам не сталкивался, тем не менее необходимо знать о том, что такое в принципе возможно, и кроме того – многое зависит от самого человека. Если ты выглядишь слабохарактерным, несильным, поддающимся влиянию, если на тебе пухлая напоясная сумка, то вероятность кражи или грабежа, естественно, усиливаются, особенно глубокой ночью. Необходимо также учиться разбираться в проститутках. Те, что приезжают сюда из разных областей Таиланда на сезонные подработки, часто бывают послушными и мягкими, в то время как те акулы, которые тусуются тут постоянно, могут оказаться опасными, но и распознать их легко несмотря на все их притворно-мягкие улыбки – по хищному взгляду, по тем мелким признакам полной уверенности в себе, которые невозможно скрыть даже первоклассному актеру. Проституток здесь огромное количество, поэтому действует правило: "сомневаешься – значит нет". Если есть сомнение – отказывайся и иди дальше – ты всегда найдешь кого-то еще, кто тебе подойдет.

Возбужденный этими рассказами и чувствуя себя уже более уверенно, Андрея снова потянуло вниз, в тот мир, где девочки и мальчики так вездесуще доступны.

– Иди, – подтолкнул его Энди. – Сейчас одиннадцать вечера, самое время для поисков. Сейчас на улице остаются те, кто не снял себе клиента или кого еще не сняли. Это – самое лучшее, как ни покажется странным, так как они уступили в конкурентной борьбе своим более наглым и напористым подружкам. А тебе как раз наглость и напористость ни к чему – намного приятнее трахаться с послушными и скромными девушками, чем с акулой, которая не будет тебя слушать, сама сделает что хочет, добьется от тебя быстрого оргазма и свалит. Ну и потом, ближе к ночи они уже не торгуются – пятьсот бат устроит всех.

Андрей проверил свою амуницию, как перед выходом на войну: два презика, мирамистин, тысяча бат. Ничего лишнего.

– У тебя только два презика? Этого мало, – прокомментировал Энди. Первый презик может просто испортиться – например ты его уронишь на пол. Второй может в суете не так одеться. Третий понадобится для обычного секса, а четвертый ты можешь одеть на пальчики девушки, чтобы она потрахала тебя в попку. Тем более, если ты будешь трахаться с ледибоем, для его члена тоже потребуются презики. Всегда имей с собой десяток презиков, а вот мирамистин оставь, зачем тебе эта банка в штанах, которая к тому же вызовет настороженное внимание девушки?

– Но если она будет сосать, я сразу же смогу смазать член, – возразил Андрей.

– Сосать? – Усмехнулся Энди. – Сосать она не будет, не сомневайся. Разве что в презике.

– Почему??

– Потому что ты в мире, где секса нет, разве ты не помнишь?

– Может они боятся заразиться?

– Нет, это вряд ли. Тут, во-первых, и так каждая третья чем-нибудь заражена, в том числе и СПИДом, а во-вторых, если ты захочешь потрахать ее или его без презика, почти каждая согласится после недолгих ломаний. Дело не в этом, просто для них это не секс, а работа, и кроме того – у них жуткая брезгливость ко всему. Взять в рот… вот это… брррр… – для них это нечто мерзкое. Можно, конечно, заплатить еще тысячу и заставить таки их сделать это, но сосать они будут, периодически с отвращением сплевывая всю накопившуюся слюну, и этот физиологический натурализм вместе с соответствующим выражением их лиц, отобьет у тебя всякое желание. Так что это вопрос везения – если повезет, будет сосать без презика, но особенно на это не рассчитывай. Тут вообще многое зависит от везения и опытности в распознании характера человека.

– Так если мне повезет и она будет сосать без презика?

– Ты хочешь сказать – "он"? Ты ведь представляешь себе именно ледибойчика сейчас?

– Да, – рассмеялся Андрей. – Очень хочется попробовать именно мальчика-девочку.

– Ну пососет и ничего страшного. Через оральный секс вообще ничего не передается, скорее всего, ну и потом ты промоешь член мирамистином, когда придешь сюда – плюс минус час для орального секса ничего не решает. Хотя… нет, бери мирамистин. Бог его знает, что там у вас может получиться по твоей неопытности. И еще – на самой Као Сан в основном самые активные проститутки. Пройдись по параллельной улице, вдоль дороги – там стоят лавочки, темно и никого нет. Самые скромные могут сидеть там на лавочках – они-то лучше всего и подходят.

Выйдя на улицу, Андрей снова почувствовал тот болезненный ажиотаж, который наводила на него вся эта атмосфера доступного и открытого секса. На первую проститутку, подошедшую к нему, он боялся даже посмотреть, говорил с ней опустив глаза – казалось, что весь мир вокруг смотрит на него, обсуждает и осуждает. Паранойя. От смущения он ни о чем не смог договориться и пошел дальше. Девушка отстала, и тут же подошла следующая. У него уже хватило смелости смотреть ей в лицо, но никакими силами он не мог заставить себя осмотреть ее тело, чтобы понять – насколько она ему подходит, и потом хотелось все-таки мальчика.

Пятую или шестую он смог-таки осмотреть. Симпатичное тельце – черненькая, атласная шкурка, только вот ступни ему не очень нравились у многих девушек – растопыренные как у обезьянок пальцы его совсем не возбуждали, особенно если к этому добавить странную манеру их ходьбы – разлаписто, выбрасывая вперед ноги и следуя за ними. Как ни странно, оказалось, что именно ледибойчики выглядят как клёвые изящные девушки, но те, что попались ему на Као Сан, показались чрезмерно нахрапистыми, хотя от возбуждения при взгляде на них и понимания, что любого здесь можно потрахать, у Андрея даже перехватывало дыхание.

Выйдя на параллельную улицу, Андрей медленно пошел вдоль нее в обратном направлении. Было совершенно темно и не видно никого, кто мог бы оказаться подходящим объектом. На лавках спали бомжеватого вида старики, иногда сидели и курили два-три человека неопределенного вида и возраста, но уж явно не ледибойчики. Стало ясно, что сегодня ничего не получится, и от этой мысли даже возникло облегчение – сказалось нервное напряжение, которое, оказывается, держало его как в тисках во время всего этого выхода. Кроме того Андрею представилось, что интерес Энди к нему не был совсем уж бескорыстный, и он почти не сомневался, что сегодня ночью, когда он придет и ляжет в одну с ним кровать, то заснет совсем не сразу. И в общем, представив себе Энди, его по-мужски симпатичное лицо, крепкое и пропорциональное тело, Андрей понял, что он совсем не против такого развития событий.

 

Глава 6

Два месяца, проведенные Джейн на холме, показались ей годом. Никогда еще жизнь не казалась столь насыщенной, как сейчас. Темнело тут рано – уже в семь было темно, и в связи с этим или нет, но к десяти часам маленький мир вымирал. Поначалу Джейн по привычке засиживалась до полуночи и дольше, но постепенно влилась в общий режим дня и не пожалела. Было очень клево просыпаться в пять утра, когда все погружено в густой туман. К шести туман начинал рассеиваться, а в семь первые лучи солнца окончательно устанавливали ясную и чистую погоду. Чаще всего она ночевала в своей комнате, но иногда выбирала какую-нибудь хижину – одну из многих, разбросанных то тут, то там по всей территории – и в ботаническом саду, и прямо посреди пруда (и тогда еще в 4 утра утки начинали крякать и возиться и было так клево просыпаться под звуки их тусовки), и посреди открытого луга. Некоторые микро-хижины прятались в густой рощице бамбука – настолько густой, что не просунуть и руку. Такой "сноп" крупных, толщиной в руку стеблей бамбука имел в диаметре всего 4-5 метров, с одной стороны проделывался проход, внутри расчищалось место для микрохижины (наверное, все делалось ровным счетом наоборот – сначала ставили хижину, а потом вокруг плотными рядами высаживали бамбук). Джейн любила иногда уходить в такую полную изоляцию от внешнего мира.

Ботанический сад не обманул ее ожиданий. Со всех концов света сюда были привезены самые разные растения, но в их подборе не было никакой системы, они подбирались исключительно по своей симпатичности, удивительности. Джейн познакомилась с Нерпой, которая тут заведовала всем этим зеленым миром вместе со своими помощницами – непальскими и тибетскими девушками, и услышала от нее много интересных историй обо всех этих "зеленых мордах", как здесь принято было их называть, об их особенностях, ареале распространения, открытиях, связанных с ними. Истории были столь же интересны, сколь и многообразны, но плохо держались в голове Джейн, явно с большим трудом перестраивающей свой мозг на гуманитарные предметы. Даже запомнить латинское название какой-нибудь птицы представлялось для нее пока что весьма непростым делом.

И действительно, тут росли секвойи! Огромные стволы диаметром в два метра уносились наверх метров наверное на пятьдесят. Их тут было много разных видов, некоторые из которых у своего основания образовывали совершенно невообразимые лабиринты с помощью корней – корни поднимались над поверхностью в виде плоских, толщиной всего лишь в пять сантиметров, и высоких – до метра высотой – стен, и между таких двух корней-стен можно было валяться с книгой и тебя не заметишь с расстояния в два метра. Джейн пыталась запоминать их породы и откуда они были привезены, но пока что бросила это дело – хватало и без этого чего учить. Микробиология, генетика, биохимия, геология, минералогия, кристаллография, эмбриология, цитология – кто бы мог подумать, что все это станет когда-либо ее интересовать? Энди был прав – сначала все давалось с трудом, но затем страхи отпустили ее. С одной стороны, от нее тут никто ничего не требовал, и она могла свободно заниматься чем угодно, самостоятельно формируя свой рабочий день. С другой стороны, в условиях такого благожелательного внимания интерес к жизни и учебе вырастал и укреплялся сам по себе. Конечно, к ней предъявлялись некоторые требования, но суть их была весьма неожиданной – фактически, от нее требовалось лишь то, чтобы она училась. Неважно чему и неважно в каком порядке и неважно у кого и неважно по какому плану. Учась, и тратя на это минимум шесть часов в день, она тем самым оправдывала, с точки зрения ее нанимателей, свою зарплату, которая исправно поступала на ее банковский счет. Это ее по-прежнему удивляло, но уже перестало тревожить. Список научных дисциплин, который ей предлагался для свободного изучения, был так широк, что фраза "неважно чему" вовсе не казалась преувеличением. В него входила и история, и социология, и даже маркетинг и этнография. Джейн была почти уверена, что если бы ей захотелось учить топологию или нелинейную логику, ботанику или латынь с древнегреческим, то и в этом ей не только не стали бы препятствовать, но и подобрали бы наставника. Во всяком случае и ботаники и серьезные математики и специалисты в разных языках тут были, в этом она уже смогла убедиться. И что же объединяло всех этих людей? Это оставалось загадкой. Оставалось загадкой так же и то, как эта разношерстная компания оставалась рентабельной несмотря на высокий уровень зарплат и очевидно высокий уровень накладных расходов, связанных с поддержанием существования этого странного горного поселения.

Джейн догадывалась, что вместо экзаменов здесь была принята система "свидетельств": те, кто обучали ее, видимо время от времени давали свои заключения в отношении того, насколько успешно она продвигается, насколько заинтересованно и энергично осваивает материал. И в этом отношении она была полностью спокойна, так как с удовольствием тратила на самообучение заведомо больше шести часов в день. По сути, с пяти утра и до десяти вечера обучение было непрерывным, то есть… семнадцать часов?? Когда она вычислила это число, то поразилась – никогда в жизни она не тратила на обучение столько времени, да еще и при том, чтобы получать от этого такое удовольствие. Ну конечно, из этих семнадцати часов надо было вычесть примерно полчаса, которые она ежедневно тратила на профилактику энергетической установки и прочих электротехнических сооружений. Сейчас под ее надзором была и система солнечных батарей, и огромный буфер-конденсатор, в котором накапливалась энергия, и оба реактора, которые работали примерно на четверть своей мощности (правда, ей было пока что совершенно непонятно – куда именно они посылали вырабатываемую энергию, так как внутреннее потребление полностью обеспечивалось за счет солнечной энергии), и четыре лифта, из которых два стояли на консервации и никем не использовались, так как двух остальных было вполне достаточно, тем более что многие предпочитали бегать по лестницам. Это была ее часть полезной нагрузки, так сказать, по обслуживанию базы, и насколько она могла заметить, многие другие несли свою нагрузку, отнимающую у них не больше получаса в день, например кто-то занимался профилактикой электропроводки, кто-то – кондиционированием, еще кто-то – освещением или заказами тех или иных сервисов, руководством обслуживающим персоналом и так далее. Для регулировки всех этих занятостей служил очень простой стенд с именами и карточками. В "кармашке" определенного человека находились электронные карточки с обозначением сути порученных ему работ и с файлом-описанием, в котором эти работы прописывались достаточно детально. Там же была карточка "подмены", на которой указывалось – какие прочие виды работ данный человек имел квалификацию выполнять и список тех, кто мог его подменить в случае необходимости. Если кто-то по какой-то причине был занят другими делами, он просто передавал свои карточки другим людям, и таким образом никакая часть работ никогда не была заброшена и забыта. Так как ученых на базе было довольно много, то несмотря на обилие технических приспособлений и всевозможных хозяйственных нужд, далеко не всем приходилось ежедневно участвовать в поддержании работоспособности системы, так что многие чередовались понедельно или помесячно – как кому удобнее. Этим же обеспечивалось поддержание квалификации каждого.

Порядок внутри этого муравейника был образцовым, и в то же время ненавязчивым, и Джейн испытывала удовольствие от того, что чувствовала себя полезной частью этого слаженно работающего механизма. "Быть частью механизма"… эта фраза всегда ассоциировалась только с безнадежной скукой, мертвечиной, но здесь все было иначе. Все, оказывается, зависело от тебя самого и от окружающих людей – если жизнь интересная, то и быть частью механизма по обеспечению этой жизни тоже было интересным.

Расширение базы изнутри скалы велось непрерывно, и Джейн могла только догадываться о том – какой размах приобрели эти работы. Она иногда заходила к архитекторам и наблюдала за тем, как шло проектирование очередного помещения. Иногда она спускалась и вниз – в самый "желудок", как его называли – в то место, где в данный момент шла выемка породы. Иногда скалу предварительно размягчали химикатами, но чаще работали по старинке – обычными отбойными молотками. После выемки достаточного объема породы, внутреннюю часть полости укрепляли металлическими арками и бетоном, система лучеводов приносила в полученный зал солнечный свет, и после того, как над помещением поработали специалисты по интерьеру, получалась самые обычные, залитые светом комнаты, в которых можно было хоть жить, хоть работать. За те два месяца, пока Джейн тут находилась, был полностью с нуля создан огромный подземный зал шириной двадцать, длиной сто и высотой семь метров, и сейчас его начинали разбивать переборками и приспосабливать под нужды очередной двухэтажной лаборатории, предназначение которой было ей неизвестно. Поймав как-то здесь будущего хозяина лаборатории, Джерри, бородатого мужчину лет тридцати пяти, ей удалось вытрясти из него только то, что лаборатория посвящена исследованию нескольких интереснейших гипотез о роли интронов. Джерри совсем непрочь был рассказать и поподробнее, только уровень ее подготовки оказался исчезающе мал, чтобы понять хоть что-то из того необузданного конгломерата терминов и фраз, который ему удалось обрушить на нее за три минуты, прежде чем ей удалось его остановить. Признав свое поражение и удостоившись крепкого рукопожатия, Джейн отправилась восвояси, заглянув по совету Джерри к Марте, которая вела занятия по генетике. Марта – высокая девушка лет двадцати пяти, выраженной еврейской внешности, с большими выразительными глазами и пухлыми губками, крепкими ляжками и довольно большими грудками – та, с которой Джейн познакомилась в первый же день, за пять минут разъяснила ей, что гены, из которых состоят ДНК, состоят из фрагментов, разделенных между собой некодирующими участками, которые и называются "интронами". Процесс создания белка в самом грубом виде состоит из двух этапов. Сначала формируется информационная рибонуклеиновая кислота, коротко – информационная РНК или, иначе, матричная РНК или, еще короче, мРНК. Формирование это происходит путем элементарной подстановки. К каждому конкретному нуклеотиду, из которых состоит ген, может подойти только конкретный другой, который дополнит его – то есть "комплементарный нуклеотид". И если ген состоит из определенной последовательности нуклеотидов, то рядом с ним может в цепочку выстроиться только определенная последовательность других нуклеотидов (этот процесс называют "транскрипцией"), которая, затем срываясь с места, и представляет собой ту матрицу, по которой точно по такому же принципу будет строиться определенный белок. Естественно, что в первую очередь внимание ученых было привлечено к самому процессу транскрипции, и долгое время ускользало от внимания, что гены представляют собой не сплошную цепочку кодирующих участков, а имеют некодирующие вставки, в результате чего в процессе возникновения мРНК на соответствующем месте также оказываются как бы бесполезные, некодирующие участки.

По мере того, как наука шла вперед, оказалось, что интроны играют, как и можно было бы предположить, конечно, свою очень важную роль. Сначала было обнаружено, что они ответственны за выход мРНК за пределы ядра, ведь если транскрипция мРНК происходит внутри ядра, то сам белок образуется с помощью мРНК уже за пределами ядра клетки. Ядро отделено от остального содержимого клетки мощным рубежом, преодолеть который могут только те, кто обладает соответствующим "удостоверением". Затем стали появляться основания предполагать, что интроны, кроме прочего, являются ключевыми участниками такого фантастически интересного явления, как "эпигенетика", и поскольку именно эпигенетика представляет собой особый интерес для обитателей базы, то для серьезного прорыва в этой области и строится это мощное подземное сооружение, напичканное самым современным оборудованием. Слушать Марту, как и всех других, можно было бесконечно, но более целесообразно было бы сначала освоить начала генетики. На внутреннем сайте базы Джейн выяснила, что очередные серьезные курсы генетики начнутся в июле, и вести их будет именно Марта, так что она тут же записалась на них, испытывая предвкушение. На следующий же день она получила на свой емэйл перечень научно-популярных книг по генетике, которые каждый будущий участник курсов мог прочесть, чтобы легче воспринимать материал, а мог и не читать.

Еще из этих семнадцати часов нужно было вычесть то время, которое уходило на разного рода спортивные занятия – от часу до двух в день. На территории базы был довольно большой крытый спорткомплекс, состоящий из трех сообщающихся между собой больших залов. С сентября по май он защищал от мощного солнца, под которым трудно было выдержать даже один сет, а летом от проливных дождей. Он включал в себя пять теннисных кортов, целиком занимающих одну секцию комплекса. Десяток столов для настольного тенниса, пять боксерских рингов стандартного размера четыре на четыре метра, две волейбольные площадки и одна площадка для бадминтона составляли содержимое второй секции. Две площадки для мини-футбола, большой тренажерный зал и три сауны разного размера заполняли собой третью секцию. Спорткомплекс никогда не пустовал, так же как никогда не пустовали и тартановые тропинки, проложенные специально для любителей бега, то забирающиеся вверх, то круто спускающиеся вниз, виляющие между секвойями и прудиками. Джейн по инерции пользовалась лифтом, когда спускалась вниз для обслуживания реакторов, но уже спустя две недели забегала снизу, где был расположен реакторный зал, наверх на высоту седьмого этажа, даже не замечая этого. Нравилось, что вокруг не было ничего болезненного, старческого. В таком окружении Джейн быстро стала превращаться в сильное, упругое животное, и ей это очень нравилось.

Значительный объем исследований, проводимых в лабораториях, касался медицины, хотя и существенно нетрадиционной, и тем не менее многие имели медицинское образование и опыт в практической медицине, так что любые травмы или случайные болезни излечивались здесь же, в стенах базы.

Наступил июнь, и проливные дожди каждую ночь обрушивались на холм, а иногда шли и целыми днями. При этом было жарко, и Джейн получала сильнейшее наслаждение, бегая под потоками воды по дорожке среди зарослей зеленых морд, важно переступающих с лапы на лапу павлинов, выглядывающих из-за кустов лемуров, носящихся между соснами бурундуков, кувыркающихся в прудах уток, носящихся за ней с игривым гавканьем лабрадоров и колли и под перелетающими над ее головой огромными попугаями с еще более огромными полуметровыми хвостами, над которыми делают свои медленные круги суровые орлы. Энди улетел куда-то, вроде бы в Малайзию или Таиланд. Или в Индонезию – где-то там, судя по отрывочной информации, было другое отделение лаборатории, занимающее собой то ли целый остров, то ли часть острова. Джейн не стремилась изучать внешнюю структуру организации, а саму ее не спешили посвящать во все детали. В последнее время она стала больше времени проводить с Полем Вердье, который учил ее, как ни странно, физике. Разница между той физикой, которую знала она, и той, которую показывал ей он, была разительна. Вынесенные ею из университета знания были отрывочны и безжизненны, в то время как Поль в качестве иллюстрации к своему подходу к физике процитировал ей фразу Эрика Роджерса о том, что настоящий физик – тот, кто получает наслаждение от вида падающего под действием силы тяжести предмета. Они начали с электричества – предмета, который, казалось, просто не может таить в себе чего-то особенного и таинственного, и, тем не менее, каждый раз Джейн уходила с занятий, чувствуя себя открывшей несколько новых удивительных страниц науки. Электричество и магнетизм еще и потому были особенно почитаемы тут, на базе, что биологические исследования требовали утонченного и специфического их знания. Никакой микробиолог, цитолог или генетик не мог быть специалистом в своей области, если он не обладал обширнейшими познаниями в электричестве и магнетизме, поэтому вместе с Джейн лекции Поля приходили слушать и те, кто только учится биологии, и те, кто давно уже являлся признанным специалистом. Нередко на занятиях появлялся и Джерри, и тогда становилось особенно интересно, так как он оказался источником бесчисленных примеров о том, как те или иные абстрактные, казалось бы, отрасли теории электричества находили свое применение в биологических исследованиях.

В июле Энди появился снова и предложил Джейн отдохнуть от учебы и побегать по горам. Она с удовольствием согласилась. Вместе с ними в "забег", как они это называли, отправилось еще несколько человек. Прилетев в Луклу рано утром, уже к обеду они были в Намче. Пестрые гестхаузы встретили их пестрыми лентами тибетских флажков, а звуки тибетских труб, доносящихся из монастыря, дополнили атмосферу то выползающего из облаков, то прячущегося в них Намче. Поселились они в небольшом, комнат на 30, но довольно комфортабельном отеле. Здесь их уже ждали и явно не впервые. Обслуга отеля по своим повадкам сильно напоминала ту, что работала на базе, и Энди подтвердил предположение Джейн.

– Да, этот отель принадлежит нам. С одной стороны, Намче нравится нам как микро-база для тех, кто хочет побегать в районе Эвереста, а с другой стороны в разгар туристического сезона он приносит нам прибыль.

– Вы зарабатываете на отельном бизнесе?

– Да. Это удобный и выгодный бизнес. Туризм вечен, и более того – он растет и будет расти. Если кому-то кажется, что основные деньги крутятся в мире нефти, энергетики или банковском деле, то он ошибается – совокупный оборот всей туристической мировой отрасли еще в середине двадцать первого века вышел на первое место, обогнав все остальное, и в общем это вполне объяснимо.

Они сидели ввосьмером за большим столом, и обед предполагал был чертовски вкусным после довольно непростого семичасового перехода.

– Если ты хочешь стирать свое белье, тебе нужна стиральная машина. – Продолжил Энди после того, как все сделали свой заказ. – У нас на базе ты видела на минус пятом уровне кучу этих полезных штук. Мы купили их десять лет назад, и сейчас они, конечно, немного устарели – современные стиральные машины отличаются немного другим дизайном, немного улучшенным энергопотреблением, немного лучшей виброгасимостью и бесшумностью и так далее. Ну и что? Нам это безразлично. Они работают десять лет и нас это устраивает. Они и еще десять лет проработают, а потом мы их конечно заменим. Итого – раз в десять-двадцать лет владелец стиральной машины захочет ее обновить. Стала бы ты производить стиральные машины? Я – нет. То же касается холодильника, автомобиля и многого другого. Но с туризмом все иначе. Если ты съездил в путешествие, скажем, на Мадагаскар, то от этого твое желание путешествовать не только не ослабеет, а наоборот, вырастет! И ты поедешь еще и еще и еще – насколько хватит времени и денег. Дальше – представляешь ли ты человека, который хвастается новой стиральной машиной? Ну… это было бы довольно странным, не так ли. А вот похвастаться новым путешествием, рассказывать о том, что было и том, чего не было – намного приятнее и интереснее. И надо учесть, что даже если ты фанат стиральных машин, то выбор твой пролегает между десятком моделей, не больше. Путешествия же неисчерпаемы – тысячи и тысячи вариантов на любой вкус, темперамент, возраст и кошелек.

– Но ведь и отелей бесчисленное множество! – развела руками девушка, с которой Джейн еще не успела познакомиться и видела ее вообще впервые.

– Конечно, Айрин, само собой. Отелей бесчисленное множество, но именно это и означает, что тут – золотая жила! Сколько ты знаешь производителей стиральных машин? Десять? Сколько лично ты знаешь отелей? Ты провела несколько лет в Индонезии и несомненно путешествовала по соседним архипелагам. Десятки отелей точно знаешь, а если попутешествуешь подольше – сотни. Если хочешь заработать, иди на высококонкурентный рынок, так как там – множество клиентов, там ты сможешь побороться за свою долю и получить ее – конечно, если у тебя есть мозги:) Мы построили и продолжаем строить свою отельную сеть, не просто копируя то, что уже есть. Посмотри на то же Намче. Здесь около сотни гестхаузов. А сколько из них уникальны? Сколько имеют свое, специфическое отличие, которое делает их незаменимыми в глазах туристов? Я тебе скажу сколько – один! И этот отель – наш. Именно поэтому для всех вокруг сезон длится шесть месяцев в году – с сентября по ноябрь и с марта по май. Остальные шесть месяцев гестхаузы пустуют почти на сто процентов. Но и в сезон они заполнены до краев лишь в октябре и апреле. В остальные месяцы – хорошо если на тридцать процентов. И номера там стоят от пяти до двадцати долларов – много можно заработать на таком бизнесе? Не много, но им хватает, у них нет амбициозных проектов. Наши отели – что вот этот в Намче, что в Покхаре, что два отеля в Катманду, что в Лумбини, что в Дели на Коннот-Плейсе, что на Маврикии во Флик-энд-Флаке, что на Флоресе в Лабуанбаджо или на Сулавеси в Бунакене, на Ко-Тао или Ко-Самуе, в Пном-Пене или Ха-Лонге, Чанг-Мае или Коломбо… – все они почти не знают сезонности, все они почти постоянно заполнены до краев и бронировать номера в них необходимо за полгода за желаемого срока. И цены в них – кусачие! От ста до пятисот долларов за номер в сутки. Например в этом отеле номер стоит сто двадцать долларов в сутки в среднем. И свободен он сейчас только потому, что сейчас июль, туристов в этот месяц в Непале нет практически совсем, а начнется сентябрь, и тут уже не протолкнешься, а в октябре, чтобы пожить тут, придется платить уже по сто пятьдесят долларов за обычный номер и по двести за люкс. И на ближайший октябрь свободных номеров уже нет, могу поклясться… Минмар! – крикнул он куда-то в направлении кухни, – Do we have free room on the October?

– No, Sir. Absolutely no. – Ответил вынырнувший оттуда непалец лет сорока. – Not possible.

– Do we have some booking on the next October?

– Of course, Sir. Not many just now.

– Даже на октябрь следующего года некоторые номера уже забронированы. Мы умеем не только исследовать, мы умеем еще и зарабатывать, потому что мы умеем думать, брать на вооружение самое прогрессивное и эффективное. Наши специалисты в генетике пробиваются через секреты эпигенетики, наши биогеологи совершают уникальные открытия в медицине и интегрировании восприятий, а наши маркетологи покоряют пространства бизнеса.

– То есть именно туризм и составляет финансовую основу всей организации? – Уточнила Джейн.

– Основу – да, возможно, но на самом деле имеются и другие источники дохода. Например, мы продаем результаты наших микробиологических исследований, к примеру. Фармацевтические компании покупают некоторые наши патенты и даже просто сырые исследования, если мы не хотим двигаться дальше и готовы продать то, что у нас есть. Исторически так сложилось, что это направление у нас очень неплохо развито, а сами производством мы заниматься не хотим – не хотим превращаться в индустриального монстра, хотим остаться небольшой, компактной системой лабораторий. Ну что еще… вот те два реактора, что у нас под холмом, питают электроэнергией многие предприятия по всему Непалу, а недавно мы вошли и на индийский рынок – прежде всего в Горакпур, и вскоре доберемся и до крупной дичи – до Варанаси. Мы не создаем серьезной конкуренции имеющимся производителям энергии здесь, в Непале. Мы просто дополняем их, создав, так сказать, продукт категории "премиум" в энергетическом секторе – наша энергия сравнительно дорогая, зато не знает перебоев. В Непале ты можешь подключиться к обычной сети, но ежедневно часа по два электричества у тебя не будет, придется запускать генератор, и вообще в любой момент времени или напряжение может подскочить или упасть, или вовсе закончиться. Зато дешево. Если же ты хочешь получить качественные услуги, платить придется в три раза дороже, зато тебе не нужно думать – не сгорят ли у тебя ценные приборы во время скачков напряжения, не прервется ли технологический процесс во время прекращения тока, так что многие отели, коммерческие госпитали, разные деликатные производства и нормально обеспеченные частные граждане предпочитают становиться нашими клиентами, тем более что в абсолютном выражении стоимость электроэнергии все равно невелика, так что мы рассчитываем со временем захватить значительную долю рынка и сделать бизнес серьезно доходным, а пока что вся прибыль идет на развитие собственных линий электропередач.

– То есть вся корпорация является холдингом, в котором множество подразделений занимаются исследованиями и бизнесом?

– Да. Причем зачастую сначала мы создаем подразделение, которое должно обеспечивать наши потребности, но так как мы люди с головой, у нас получается сделать это хорошо, в результате мы начинаем продавать их услуги на сторону, и иногда это подразделение вырастает в самостоятельный крупный бизнес. Так, например, мелкое программистское бюро выросло в одно из пяти крупнейших в России и продает программное обеспечение по всему миру.

– И "Трансмедикал ресерч корпорейшн", получается, тоже лишь часть холдинга?

– Не совсем. Это акционерное предприятие, где мы имеем некое долевое участие, но не заправляем там целиком.

– Но что же все-таки главное – исследования или бизнес? – Допытывалась Джейн.

– Ни то и ни другое.

Это заявление вызвало смех у присутствующих, но Энди покачал головой.

– Комментировать пока не буду. Будущее все расставит по местам.

Последующие несколько дней, как оказалось, в самом деле было посвящено бегу по горам. Выходили рано утром, еще затемно, в пять. Примерно полчаса – бегом до Санасы, а оттуда дорога разветвляется на три главных направления: на озера Гокьо, к Лобуче и далее к базовому лагерю Эвереста, и к Чукхунгу. Высота Намче 3400, а высота конечных точек маршрута – от пяти тысяч и выше. В первый день они сбегали к Гокьо. Шли без остановок, иногда бежали. Остановились только в самом Гокьо, выпили куриного супа в отеле (и Джейн уже не удивилась, узнав, что и этот отель принадлежит компании), и отправились назад. По дороге группа разделилась. Энди и еще четверо, включая Джейн, пошли медленнее, а трое, видимо намного более опытные и сильные, побежали вперед. Оказалось, что они успели дойти до шестого озера, и в тот же день все вернулись обратно в Намче. Вся пробежка заняла тринадцать часов, но странным образом усталость была не слишком заметной, и вопреки ожиданиям Джейн, есть хотелось довольно слабо.

– Наверное, организм перешел на поедание жира, – то ли пошутил, то ли всерьез прокомментировал Энди.

К девяти вечера голод таки набросился во всю, кроме того прибежала группа с шестого озера, поэтому за ужином все снова собрались вместе.

– Завтра отдых, а послезавтра – по настроению. – Под общее чавканье сказал Энди. – Желающие могут сделать следующую пробежку. Мы тут будем дней восемь, так что время есть.

За день отдыха все, наконец, перезнакомились, и оказалось, что с "Холма", как тут называли их базу, их только четверо – Джейн, Энди, а также братья Максим и Сергей – два русских парня, которые жили на базе с самого рождения. Фактически, они там и родились, так что русскими их делало только то, что они свободно говорили по-русски и имели двойное гражданство, одно из которых было российским, а второе – новозеландским. Первые шесть лет они жили на холме, потом переехали в новозеландский филиал организации, а в двенадцать снова вернулись в Непал.

Айрин было двадцать два года, и, как оказалось, она такой же новичок тут, как и Джейн, правда свои полгода стажировки она провела в Индонезии, на островной базе. У нее было открытое, смешливое лицо, но когда она вступала в беседу, то довольно неожиданно проявляла себя как довольно серьезный и взрослый человек. Как оказалось, она специализировалась в минералогии, причем увлекалась ею давно, с двенадцати лет – с того момента, когда ее отец притащил домой неизвестно где купленный минерал. Увидев его, она была поражены магической красотой этой зверюги, после чего стала завсегдатаем минералогических музеев и экспедиций. Закончив геологический факультет в Сорбонне, она неожиданно обнаружила, что понятия не имеет – что делать дальше. Работать по специальности ей было бессмысленно, так как просиживать попу на должности какого-нибудь экскурсовода не было смысла – семья у них была богатая и в деньгах она не нуждалась, а где еще может пригодиться такой специалист – любитель красивых минералов? Промышленная геологоразведка ей вообще была неинтересна. Послонялась какое-то время, помучалась от скуки, потом поехала с подругой отдохнуть в Индию, и в Дарамсале устроилась волонтером в школу для местных нищих детей, открытую каким-то канадским фондом. Условия ей показались интересными – ей давалась возможность обучать детей тому, что ей самой интересно, и больше ничего от нее не требовалось. Сами дети были уже отобраны каким-то представителем фонда, и когда она впервые вошла в класс, ей сразу все очень понравилось. Было немного страшно от мыслей о том, что она не сможет справиться с детьми, но селекционеры, кто бы они ни были, хорошо постарались – дети были глазастые, шумные и интересные – в основном тибетцы. Обе переводчицы – на тибетский и хинди, тоже были вполне милыми и улыбчивыми девушками, которые совершенно не пытались навести в классе какое-то подобие порядка, зато исправно переводили то, что говорила Айрин. И оказалось, что это и есть самый лучший способ учить – без спешки, без дисциплины, в обстановке полной свободы уходить с урока когда захочется и приходить на него когда захочется. Нельзя сказать, чтобы дети усвоили уж очень много материала по геологии и минералогии, но зато все то, что они узнали, было им интересно, и одно Айрин могла сказать твердо – после окончания курса эти дети стали еще более заинтересованными в обучении, чем были до этого. Кроме того, примерно четверть курса была посвящена психологической подготовке детей. Собственно, вся эта психология сводилась к довольно простым и очевидным вещам, которые были изложены в подробной методичке, для изучения которой ей потребовалось буквально два дня. Примеры применения этих психологических навыков к изучению геологии были описаны в общих чертах, но для Айрин не составило труда сделать их более конкретными и детализированными.

Представителей фонда ее работа тоже устроила, и ей предложили продолжить обучение в другой школе. Она выбрала Камбоджу, затем преподавала в Лаосе и Вьетнаме. А затем ей предложили работу в исследовательском центре на индонезийском острове. И это оказалось так страшно интересно, что теперь она не может себе представить своей жизни ни без этих исследований, ни без общения со всеми этим людьми, с которыми она встретилась в центре, и что еще особенно здорово, что ее познания в минералогии как раз оказались очень востребованными. Впрочем, суть этих исследований Айрин не стала сообщать, сославшись на какую-то туманную причину.

Среди оставшихся трех были две женщины, назвавшие себя Флоринда и Фосса, и мужчина лет сорока по имени Томас Хельдстрём. О себе они вообще ничего не рассказывали, но в остальном были очень общительны, много расспрашивали, особенно Джейн и Айрин, отлично играли в шахматы и фантастически бегали по горам. Именно они вчера в Санасе откололись от общей группы, после чего – насколько их было видно, так и бежали вверх не останавливаясь до самого Монка. После полугода активной жизни Джейн тоже могла немного пробежать по этой тропе вверх, она даже попробовала, но хватило ее лишь на пятьдесят метров. Каким монстром надо быть, чтобы бежать вверх на протяжении часа… пока что это было не только за пределами ее возможностей, но даже и за пределами ее фантазии. Джейн не могла отделаться от наваждения, согласно которому все трое не только получали удовольствие от пробежек, игр и разговоров, но и тщательно наблюдали за ней и Айрин. Так оно было или нет, но события шли своим ходом.

Следующая пробежка была до Чукхунга, и на этот раз они вернулись уже в темноте. Было необычайно красиво, таинственно – переться сквозь тьму, в глухом тумане, сквозь который луч налобного фонарика пробивался на три-пять метров. Спускаясь с Тенгбоче, они пошли по узкой и крутой тропе, идущей по самому ребру холма. Тропа была скользкой и опасной, особенно в том месте, где она выходила на гладкую скалу, по которой пришлось съехать осторожно на попе, чтобы не свалиться в пропасть, дающей о себе знать лишь далеким шумом реки где-то далеко внизу. Трое монстров пришли аж в десять вечера, сообщив, что поднялись на Чукхунг-Ри – гору, вершину которой им не удалось разглядеть из Чукхунга из-за густого тумана.

На следующий день все мышцы уже болели по-настоящему, и Джейн отказалась от последней в программе пробежки до Кала-Паттара, вместо этого дойдя до Дебоче и прыгая там по заросшим мхом камням-островкам, лежащим посреди мелкого озерца, наполняющегося водой со склона и утекающего вниз в пропасть. Удивительно было обилие красок, в которые была окрашена листва деревьев. Она ползала по камням, торчащим из озерца, и изучала разнообразные породы мхов, среди которых были и такие твердые, что невозможно было проткнуть их покров пальцем, и такие мягкие, в которых утопала ладонь, почти не чувствуя препятствия. Энди пошел вместе с ней, тоже ползая по камням, плюхаясь по воде, так как всё равно все они были мокрые насквозь. Когда выглядывало солнце, одежда мгновенно высыхала и становилось очень жарко, над землей поднимался густой пар, от которого все становилось призрачно-нереальным.

До отъезда осталось два дня. Ночью по-прежнему шли проливные дожди такой силы, что казалось, что тебе на голову непрерывно кто-то выливает ведро за ведром воды. А днем выходило солнце, и начиналось всеобщее высыхание. За завтраком Энди остановил обычные разговоры и игры в шахматы, балду и словодел.

– Я думаю, что пора сообщить одну новость, – сказал он негромко, обращаясь как бы ко всем, но прежде всего к Флоринде, Фоссе и Томасу.

Томас кивнул.

– Новость касается Джейн и Айрин, – продолжил Энди таким обыденным голосом, что Джейн стало ясно, что сейчас он скажет нечто важное. – Эта новость состоит в том, что мы, наблюдая за их жизнью в течение полугода, пока они работали и жили в наших центрах, пришли к выводу, что они нам подходят, и мы готовы предложить им постоянную работу у нас и полноценное участие во всех экспериментах, которые им будут интересны.

Джейн и Айрин слушали молча, ожидая продолжения.

– Здесь, в Намче, Флоринда, Фосса и Томас также посмотрели на вас и согласны со мной в том, чтобы взять вас на постоянный контракт, введя в курс наших дел.

Услышав о "делах", Джейн задалась вопросом – что именно имеется в виду, но пока не стала ничего спрашивать, умерив свое любопытство.

– Вам нужно знать, – Энди посмотрел на них обеих, – что исследования и бизнес не являются, как я уже говорил, нашей целью. Они существуют постольку, поскольку вырастают из нашей основной деятельности, не противоречат ей и содействуют решению частных вопросов.

– Но тогда чем же вы занимаетесь!? – у Айрин терпение кончилось раньше, чем у Джейн.

– Мы строим новую жизнь. – Сказав это, Энди потискал себя за ухо и вопросительно посмотрел на Айрин.

– В каком смысле?

– Мы строим новую культуру, новую общность людей, основанную на новых социальных принципах. Мы строим то, из чего впоследствии, как мы надеемся, вырастет мир будущего.

– Ты имеешь в виду…, – протянула Айрин, – те самые принципы…

– … которые ты уже изучала в качестве основ психологической подготовки для детей, – подхватил Энди. – Вы обе знакомы с основной книгой, в которой устанавливаются основные положения нового подхода к развитию человека и человечества, вы посещали семинары по этим темам и общались с экспертами в этих вопросах, но до сих пор вы не знали, что это не "психологические дополнения" к наукам, а наоборот – вся остальная деятельность является дополнением к этому.

– Но в чем смысл такого странного разнообразия?

– Смысл? – Энди помолчал. – Смысл очевиден. Не люди предназначены для практики, а практика создана для людей, чтобы сделать их жизнь насыщенной и интересной. Разве тебе не интересна вся та жизнь, которой ты живешь? Разве не интересно заниматься исследованиями, изучать разные науки, читать книги, играть в футбол, бегать по горам, тренировать свое тело и свой ум, развивать свою психику практиками по устранению негативных эмоций, тупостей?

– Интересно.

– Наши интересы двигают нами. Мы делаем то, что интересно, мы следуем туда, куда нас влечет. И у каждого есть какая-то своя особенность. Кто-то посвящает все свое время исследованию осознанных сновидений и интеграции восприятий живых морд, кто-то совмещает это с работой в лабораториях, кто-то уделяет практике меньше внимания, а больше времени тратит на ведение бизнеса и тренировкам тела – у всех по-разному, и каждый, кто принят в наш мир, находит в нем свою нишу, свою позицию максимального удовольствия.

– И вам необходимо определиться с тем, что выберете вы, кем вы станете, – продолжила Флоринда. – Мы трое здесь потому, что есть основания полагать, что вы обе станете не просто беженцами, а чем-то существенно большим.

– Беженцами?

– Я разъясню вам термины, которыми мы определяем тех, кто населяет наши территории, – вступил в разговор Томас. – Во-первых, есть Бодхи – человек, который начал все вот это, развил до текущего состояния и продолжает развивать дальше. О нем мне с одной стороны много чего есть рассказать, и с другой стороны – почти что нечего, поэтому о нем говорить не будем. Во-вторых, есть дракончики – такие люди, для которых достижение непрерывных ОзВ и их исследование является основным делом их жизни, основной страстью, что не мешает им, естественно, иметь множество других интересов. Дракончики максимально плотно общаются с Бодхом, учатся у него и учат других по мере желания. В силу своего настойчивого и радостного интереса к миру, который они создают в себе и вокруг себя и исследуют, они и меняются быстрее других, и являются для остальных, наряду с Бодхом и даже в еще большей степени чем он, образцами для подражания.

– Почему еще в большей? – перебила Айрин.

– Потому что развитие дракончиков происходит на глазах у тех, кто к ним близок. Это развитие зримо, ощутимо, их жизнь протекает прямо тут, в ней можно участвовать и ее можно наблюдать. Некоторые дракончики пробуждаются постепенно, проходя быстро весь путь по иерархической лестнице, поэтому они и являются более наглядным примером.

– А Бодхи? Его жизнь скрыта?

– От кого как. С мордами и дракончиками он общается постоянно и помногу, но тем не менее он не является для нас человеком, который проходит какой-то путь развития. Для нас он – что-то вроде далекого и застывшего идеала, который если и развивается каким-то образом и в чем-то меняется, то для нас это остается и неизвестным и незаметным, и поскольку мы не можем видеть его в непосредственном развитии, он и не служит для нас таким образцом, какими являются дракончики.

– А сам он не рассказывает?

Флоринда и Томас переглянулись.

– Будем считать, что нет. Оставим эту тему. Если он захочет что-то о себе рассказать, он сделает это сам.

– Но вам он о себе что-то рассказывал? – Не унималась Айрин, которая вообще была намного более нахрапистой и уверенной в себе, чем Джейн.

– Рассказывал.

– И что?

– И нам не стало от этого понятнее – что это за существо, человек ли это вообще.

– ??

– Оставим это, – повторил Томас. – Следующая ступень после дракончиков, это "морды". Для всех остальных различия между мордами и дракончиками малозаметны, но сами морды видят разницу между собой и дракончиками весьма отчетливо. Прежде всего они отличаются степенью своей искренности и упорства в построении из себя нового человека. У морд может быть несколько тем, в которых их искренность дает пробуксовку – у дракончиков такого не бывает и быть не может – любая тема, сколь бы она ни была сложной или болезненной, подвергается одинаково острому скальпелю искренности. Морды не так решительны и упорны в практике, поэтому им как правило не доступно многое из того, что доступно дракончикам – я имею в виду чисто функциональные возможности, связанные с уровнем развития человека. Если поместить морд и дракончиков в одну компанию, то неформальное лидерство в ней сразу же займут дракончики, даже если они будут вести себя пассивно, и даже не-морда легко выделит среди лидеров именно дракончика. Это связано с тем, что дракончики обладают особенно выраженной серьезностью. Это не та серьезность, когда человек пыжится и морщит лобик, – под общий смех пояснил Томас. – Это такое озаренное восприятие, которое свойственно дракончикам и в существенно меньшей – мордам, и уж совсем в малой – всем остальным. Как я уже говорил, морды и дракончики все без исключения имеют прямой доступ к Бодху, если он им для чего-то необходим. Остальных Бодх сам не обучает – это не значит, конечно, что он не может появиться среди хвостов, поболтать о том о сем с беженцами и дать им несколько советов, но есть большая разница между обучением и общим спорадическим консультированием. Морды – это люди, которые могут менять себя в такой степени, что в общем могут изменить себя как угодно сильно – фактически, горизонты их развития неограниченны.

– Следующая категория – "хвосты". Это беженцы, которые не смирились с тем, что они беженцы, и прилагают усилия к тому, чтобы перейти в категорию "морд". Ну а беженцы, это самая многочисленная категория поселенцев "страны Бодхи".

– Страны Бодхи? – переспросила Джейн.

– Да, весь конгломерат поселений, баз и прочего мы называем "страной Бодхи". Это название не случайно, естественно, и наши юристы уже работают над тем, чтобы мы могли выделиться в отдельное государство.

– Клево! – Подпрыгнула Айрин.

– Нам принадлежат обширные территории в Канаде, Непале, Чили, Аргентине и других странах. Канадские территории мы начали скупать еще восемьдесят лет назад. Страна огромная, и дикие леса, озера, горы стоят там сравнительно дешево. Сейчас совокупная территория только в Канаде составляет несколько тысяч гектар, и мы продолжаем ее расширять. Канадская база представляет собой в целом почти обычный поселок городского типа, построенный на экологических технологиях, с не совсем обычной, конечно, архитектурой. Мягкость канадского законодательства позволит нам уже в ближайшие два года завершить процесс отделения этих территорий в отдельное государство, поскольку прецеденты уже есть – с того времени, как Квебек отделился от Канады, эта процедура стала довольно прозрачной. Конституция и основные законодательства практически уже разработаны. Это тем более просто, что гражданами страны будут являться только люди, имеющие статус не ниже беженца. Вы обе жили в наших базах и знаете, что у нас не существует вообще никакой преступности, да что там преступности – нет никаких скандалов или ссор, и не потому, что обитатели боятся чего-то или подавляют свою агрессию, а просто потому, что они именно беженцы как минимум, то есть люди, которые испытывают симпатию к другим мордам, хотят тусоваться и жить с ними, играться, носиться, учиться, всемерно развивать мордокультуру, но при этом их уровень искренности и стремления освободиться от омрачений и испытывать ОзВ очень слаб, поэтому довольство – наиболее типичное их состояние, и если они испытывают довольство и разные позитивные эмоции, такие как дружественность, заботливость, семейственность, то в общем этого им и достаточно. Как правило, они чувствуют себя весьма комфортно в обществе хвостов, морд и дракончиков, если к ним не доебываться слишком активно по поводу отсутствия у них высокой искренности и интереса к жизни. В мордосообществе наиболее комфортные для них места – садовники, ученые, преподаватели в школах для малолеток и тому подобное.

Джейн вспомнила девушку, которая занималась у них ботаническим садом – судя по всему, она точно была беженцем.

– Когда нет необходимости разделять нас на дракончиков, хвостов, морд и беженцев, мы используем собирательный термин "морды", который обозначает человек любого из этих уровней, – пояснила Фосса, которая вообще меньше других говорила и больше рассматривала Айрин и Джейн.

– Каждая морда автоматически получит гражданство "Страны Бодхи", и в будущем мы запустим процедуру присоединения к нашей стране тех анклавов, которые существуют сейчас в других странах, – продолжил Томас. – Так что наш бизнес имеет и еще один смысл – мы тратим деньги на выкуп земли. Сейчас у нас земли намного больше, чем морд, которые могут ее населить, но мы смотрим в будущее. Система курсов для детей, в которой Айрин довелось поучаствовать, расширяется. Те дети, что проходили через курсы десять лет назад, сейчас уже подрастают, и из них начинают вылупляться симпаты – те люди, которые разделяют четыре основополагающих принципа симпатов и не возражают против дополнительных принципов – детали вы знаете, где прочесть – на www.bodhi.ru

– Да, я читала: неприемлемость агрессивных эмоций, неприемлемость догм…, – стала перечислять Джейн.

– Да, это. Симпаты не получают гражданства в "Стране Бодхи", но в отличие от всех остальных людей, некоторые из них (можно назвать их кандидатами в беженцы) будут иметь возможность получить визы и посещать наши поселения. Некоторые симпаты и сейчас имеют такую возможность. Они создают свои симпато-логова, где встречаются и тусуются, и мы содействуем им в этом. Многие симпаты работают в нашей системе отелей, так как это дает им желаемую свободу и комфорт, в то же время обеспечивая им приемлемый уровень доходов. Симпаты, несмотря на то, что они в целом одобряют идеи Практики, не слишком стремятся к тесному общению с мордами в силу своей очень слабой искренности и очень слабому желанию меняться, и тем не менее они всецело "за" развитие мордокультуры, и всячески поддерживают наши усилия, при этом оставаясь во всем остальном почти обычными людьми, разве что уровень тупости и агрессии у них, конечно, существенно ниже, чем у людей, не знакомых с практикой и не применяющих ее ни в какой мере.

– Сколько сейчас таких детских курсов? – Поинтересовалась Джейн. – Мне тоже хотелось бы попробовать обучать малолеток чему-нибудь из наук и заодно давать им представление о том, что существует иная жизнь – не такая, в которой они уже начинают привыкать жить. Хотя бы время от времени мне было бы интересно заниматься этим, заодно попутешествую…

– Около пятисот курсов проводится параллельно, их список и подробный график выложен на сайте, но именно мы этим не занимаемся, – ответила Флоринда. – Каждый курс длится от недели до месяца, в среднем на каждом курсе обучаются от пяти до двадцати человек, значит – десять-пятнадцать тысяч детей прямо в данный момент вовлечены в проект. Ты, конечно, можешь поучаствовать, это интересно, но в основном ведением курсов занимаются симпаты, а также случайные добровольцы или наемные преподаватели, которые устраивают нас по своим личностным характеристикам и адекватно воспринимают идеи практики и доносят их до детей. За год около двухсот тысяч детей проходят курсы, и этого, конечно, очень мало, но есть объективные сложности, которые мешают тому, чтобы распространить эту программу еще шире – во-первых, не так просто отбирать детей. Если на курс попадет критически большое число детей, которые на самом деле не интересуются вообще ничем и не склонны ничем интересоваться, то для остальных участников вероятность адекватного усвоения материала резко уменьшается – просто потому, что не складывается атмосфера, которая служит катализатором обучения, так что отбором приходится заниматься мордам и дракончикам лично, а у них для этого мало времени. Ну и потом, не так просто найти подходящего преподавателя.

– Флоринда, Фосса и Томас разделят свое внимание между вами двумя, – вмешался Энди, возвращая разговор в первоначальное русло. – В остальном все будет как и раньше – вы обе продолжите свое обучение всему тому, что вам нравится учить, и кроме этого вы начнете свое обучение у них троих. Томас преимущественно будет знакомить вас с основами интеграции восприятий, Флоринда будет обучать первичным навыкам осознанных сновидений, а Фосса проведет вас по первым четырем классам, точнее – попытается провести, и таким образом именно она будет преимущественно иметь с вами дело, привлекая в помощники тех, кто ей потребуется. Только от вашего интереса и упорства зависит – как далеко вы пройдете по этой лестнице – дойдете ли до четвертого класса или остановитесь где-то посередине или в самом начале. В любом случае, – Энди успокаивающе поднял ладонь, – в любом случае, на каком бы этапе вы ни остановились, если когда-либо остановитесь в своем развитии в русле практики, вам не грозит исключение из состава "граждан страны Бодхи". Вы признаны беженцами, вы обладаете всеми качествами беженца, и даже если вам не захочется развиваться в тех направлениях, о которых вы узнаете, вы сможете продолжать жить на наших территориях, работать в наших лабораториях и участвовать в тех проектах, в которых вам захочется. Жизнь в любом случае будет насыщенной и интересной – просто сейчас мы даем вам шанс сделать ее не просто интересной, а немыслимо интересной, но тут многое зависит от предрасположенностей, в которые мы заглянуть не можем.

– Можно ли мне учиться заниматься бизнесом? – Спросила Айрин.

– Разумеется, – кивнул Энди. – Как и всему остальному. Более того, это необходимо, и в первом же классе вам будет предложено изучение маркетинга, применение навыков в реальном бизнесе, так как, как это ни покажется странным, эти навыки являются совершенно необходимыми для управления собственными восприятиями. Тот опыт здравого смысла, те основополагающие принципы позиционирования и дифференцирования, которые играют ключевую роль в маркетинге, играют также огромную роль в управлении восприятиями. Мы уже говорили о том, что схожие принципы могут эффективно управлять жизнью на самых, казалось бы, отдаленных друг от друга уровнях.

– Единственное изменение, – добавила Фосса, – Айрин придется переехать на "Холм".

– Жалко, дайвинга не будет…, – вздохнула та.

– Хорошо, оставайся на острове, начнешь занятия как-нибудь потом.

– Ну нет! – Айрин сделала смешную морду. – Дайвинг никуда не денется, успею еще.

 

Глава 7

Вопреки ожиданиям, сон в одной кровати с Энди оказался просто сном. Когда Андрей ложился, Энди поинтересовался его успехами, подбодрил его тем, что путешествие только начинается и он еще все успеет, и заснул. Было жарко, и они не накрывались даже простынями и спали обнаженными. Кондиционер по совету Энди на ночь они не включали, так как в противном случае он гарантировал пробуждение с простудой, и кроме того, чем скорее Андрею удастся акклиматизироваться к жаре, тем легче ему будет жить. Через окно в комнату пробивался свет с улицы, и когда Энди мирно засопел во сне, Андрея разобрало любопытство и он подполз аккуратно поближе и стал рассматривать его тело. Тело было красивым, пропорциональным во всех частях, мускулистым, и в то же время обладающим мягкими, плавными линиями. В нем не было той уродливой мышечной бугристости и угловатости, какая свойственна качкам. "Как у тигра", пришла в голову ассоциация. Форма кистей рук и ступней была тоже необычно красивая, почти девчачья. И когда внимание Андрея неизбежно притянулось к члену Энди, то и тут было на что полюбоваться. Член был среднего размера, по крайней мере в спокойном состоянии, необрезанный, яички подобраны в круглый шарик. Андрей помедлил пару минут, но любопытство пересилило, и он, потянув руку, аккуратно сдвинул шкурку вниз, обнажив головку. Сопение Энди не изменилось, да и не могло – прикосновения были слишком нежны, чтобы пробудить спящего. Головка оказалась красивой, даже очень красивой. Дырочка в головке была обрамлена легкой припухлостью, которая придавала ей выражение, если так можно выразиться, подростковости, игривости. Андрей уже знал, что будет продвигаться все дальше и дальше к удовлетворению своего любопытства, пока Энди продолжает спать. Перенеся вес тела на один локоть, он аккуратно приблизился к головке и обхватил ее губами. Вспышка тревоги овладела им, когда он представил внезапное пробуждение Энди, но Андрей никак не мог представить агрессии с его стороны. Вспоминая его лицо, Андрею казалось, что агрессия просто не может появиться на нем, поэтому он пересилил страх и продолжил мягко ласкать губами его головку. Нежная и в то же время упругая. Кончиком языка он стал облизывать головку у основания, проводить языком от основания члена к головке. И все же он не осмелился продолжать этот эксперимент, завалился обратно и быстро уснул.

Путешествие по Таиланду было недолгим. Андрей слетал вместе с Энди в Чанг-Май, и получил таки там свой первый опыт секса с ледибоями, которые по сравнению с бангкокскими казались очень застенчивыми и ласковыми. В первые три дня он просто не мог остановиться, и трахал по четыре ледибойчика и девушки в день, так что к концу третьего дня он понял, что перетрахался и отравился. Состояние было отвратительным, тошнило от всего и хотелось лечь и умереть на пару дней, пока это гнилое состояние не пройдет.

Энди с улыбкой смотрел на его приключения и по-прежнему давал полезные советы, на которые он, казалось, был неисчерпаем. К удивлению Андрея оказалось, что Энди отлично разбирается в физике, и когда сейчас даже мысли о сексе вызывали приступ тошноты, нечто столь далекое от секса как физика было в самый раз. В шахматы он тоже играл намного лучше Андрея, даже можно сказать бесконечно лучше. Разъяснения, которые давал Энди в процессе игры, были крайне интересны, они в самом деле учили чувствовать игру, понимать стратегию, заманивать, обороняться и атаковать, создавая численный перевес на ключевом участке доски. Неизвестно, насколько сильно выросло мастерство Андрея после нескольких дней такой игры, но удовольствие уж точно выросло значительно. Андрей с удивлением обнаружил, что играет как психопат – бросается на пешки, которые ему подставляют, рассчитывая на везение, не имеет определенного плана игры, не принимает в расчет психологию соперника. Как-то Энди сказал ему, что играя в шахматы он тем самым занимается сексом с партнером, и это в самом деле было так – его игра до странности напоминала эротические игры – такие же заманивания и обтирания друг об друга, дразнилки и подначивания, за которыми следовал быстрый наскок, фигуры Андрея оказывались связанными со всех сторон, и постепенно его сопротивление ослабевало и король его был вынужден отдаться. Действительно, эротика.

Зоопарк в Чанг-Мае был офигенно классным. Чтобы обойти его всего, требуется как минимум день. Много животных тусуется прямо под ногами, можно поиграться с живым львенком – все было классно, но общее ощущение бессмысленности жизни начинало его тяготить. С удивлением он обнаружил, что впечатления сами по себе не способны надолго заполнить серость жизни, если уж она есть. С некоторым разочарованием он понял, что скоро впечатления – какими бы они ни были, приедятся, станут обыденностью. Стали возникать приступы одиночества, которые пока что приглушались возможностью интересного общения с Энди, но когда Андрей представлял, что снова останется один, скука наваливалась на него неотвратимо. И это было ужасно, убивая всякое предвкушение от путешествия.

Но оказалось, что и от этой заразы у Энди был свой рецепт. Первым делом он запретил Андрею испытывать оргазмы. Он научил его требовать от проституток, чтобы те немедленно останавливались при слове "стоп" – и не только требовать, но и проверять и заставлять их выполнять требование, что было не так-то просто, поскольку оргазм клиента означал для шлюшки завершение контракта, чего они старались добиться как можно скорее.

Еще он научил его учиться, и это был странный, необычный подход, который во главу угла ставил только и исключительно удовольствие. Энди называл это "накопление фрагментов знаний".

– Ты должен открыть любую книгу по любой науке, неважно – нравится она тебе или не нравится, неважно с конца ты ее откроешь или с начала или в середине, будь то сложная книга, которую ты заведомо не можешь сейчас прочесть, или простая. Открывай и листай. – Энди сунул Андрею свой лэптоп, на котором была открыта какая-то чертовски сложная книга по генетике.

Андрей взял лэптоп.

– Листай и ищи абзац или фразу, которая тебе будет понятна. Понятна и интересна. Понятна и ИНТЕРЕСНА, а не просто понятна, понял?

После двух минут перелистываний Андрей наконец отчаялся найти что-то понятное, и вдруг наткнулся на параграф, изложенный простым языком и в то же время отражающий интересный факт. Энди взглянул и кивнул.

– Отлично, это то, что надо. Теперь выпиши этот фрагмент знания в свой комп. Сделай там файл "генетика" и впиши туда этот первый фрагмент твоего знания в генетике. Но выпиши не просто переписав слово в слово – запиши его так, чтобы фразы выглядели простыми и понятными, выкини все лишнее и оставь один, короткий фрагмент знания. Не пиши слишком длинно – пусть это будет короткий абзац.

Спустя десять минут две страницы текста сузились до размера трех абзацев:

"Если взять два растения под названием "ацетабулярия", у которых разные формы шляпок, и пересадить одному из них ядро другого, то у этого растения будет развиваться не свойственная ему шляпка, а та шляпка, которая была характерна для растения, у которого взято ядро.

Кроме того, если на ранней стадии развития у ацетабулярии удалить ядро – еще до образования шляпки, то через несколько недель тем не менее образуется шляпка нормального вида, хотя организм в конце концов и погибает.

Это означает, что, во-первых, ядро содержит информацию, определяющую тип возникающей шляпки, то есть содержит генетическую информацию, которая обеспечивает синтез белков, ответственных за образование шляпки определенного вида. Во-вторых, информация эта поступает из ядра в цитоплазму задолго до образования шляпки, и не используется на протяжении нескольких недель. Таким образом было открыто, что цитоплазма, оказывается, играет существенную роль в регулировании поступления генетической информации к тому месту, где она используется."

– Фрагмент получился немного длинноват, но сойдет, – прокомментировал Энди. – Информация действительно интересна, так как цитоплазма всеми воспринимается как нечто пассивное, как некий суп, в котором плавает содержимое клетки, а оказывается, это не так. Теперь у тебя есть один, но конкретный, понятный островок знания в генетике.

Он повторил эту фразу три раза, словно хотел, чтобы она запечатлелась в голове Андрея.

– А теперь скажи – ты испытываешь удовольствие от полученного знания? По шкале от одного до десяти как ты оценишь интенсивность этого удовольствия?

– Наверное, три.

– А только что ты испытывал интерес к генетике на ноль. А теперь – на три. Твоя жизнь изменилась, ты понял это? Прямо сейчас мы изменили твою жизнь.

Андрей, видимо, имел несколько скептическое выражение лица, но Энди не отставал.

– Твоя жизнь только что изменилась. Интерес был на ноль, а теперь – прямо сейчас, ты испытываешь интерес на три. И завтра, когда ты вспомнишь этот фрагмент своего знания, ты снова испытаешь удовольствие на три. До сих пор у тебя не было такой возможности – а теперь есть. Теперь сделаем следующий шаг.

Он открыл следующий файл. Это была книга про проливы, океаны, течения. География никогда не интересовала Андрея, но он стал листать книгу, пока не наткнулся на довольно интересный факт. Спустя две минуты в файле "География" появился первый фрагмент. После совместной обработки, он принял такой вид:

"При исследовании дна пролива Ла-Манш у берегов британского графства Дорсетшир было обнаружено русло древней реки. Она протекала там во времена, когда Британские острова не были отделены от континентальной Европы проливами. Река исчезла под водами пролива примерно 12 тысяч лет назад, в конце последнего ледникового периода. В настоящее время русло находится на глубине 40 метров, его ширина колеблется в диапазоне от 80 до 150 метров. Глубина реки была около 10 метров, в настоящее время русло заполнено осадочными отложениями."

– Интересно?

– Да, на… на пять! Оказывается, Англия двенадцать тысяч лет назад еще не была отделена от материка, я этого не знал, и между ней и материком протекала широкая река, русло которой и нашли.

– Теперь у тебя есть конкретный фрагмент знания по географии. Теперь ты получил удовольствие и получишь его и завтра, когда вспомнишь или просто пролистаешь файл, и послезавтра и через год. Прямо сейчас мы изменили твою жизнь, – как заклинание снова произнес Энди, и повторил это еще раз, когда снова увидел скептическое выражение лица Андрея.

– Что-то не так?, – Поинтересовался он.

– Ну…, – замялся Андрей, – ты говоришь "мы изменили твою жизнь", но разве мы ее изменили?

– Естественно. Час назад ты маялся от скуки, а сейчас ты можешь испытать удовольствие на три от фрагмента знаний по генетике, и на пять – по географии.

– Это так, но… но что это меняет?

– Это меняет все. – Энди смотрел на него мягким взглядом, в котором, однако, была та твердость и уверенность в себе, когда отчасти гипнотизировала Андрея, влекла его. – Это меняет все, – повторил он. Просто ты отравлен тупостью, ты из тех, кто ценит только грандиозные изменения.

– Но что в самом деле изменится в моей жизни…

– От двух фрагментов – ничего, – перебил его Энди. – Но только что ты узнал способ, с помощью которого можно испытывать интерес вместо скуки. Что мешает тебе повторить этот опыт пять, десять раз в день? Таким образом ты вырвешь из лап смерти пять или десять минут своей жизни. Ты проживешь их не вяло, умирая, а оживая, испытывая интерес. Этот интерес будет расти и укрепляться по мере того, как ты будешь прибавлять фрагмент за фрагментом, повторять их.

– Значит завтра я выпишу еще несколько фрагментов…

– Совсем не обязательно. Не превращай это в обязаловку. Завтра спроси себя – хочется ли выписать какой-нибудь фрагмент? И если "да", тогда… совсем не обязательно выписывай.

– Почему же??

– Потому что, когда ты будешь хотеть узнать еще один фрагмент, ты будешь испытывать радостное желание, то есть желание, сопровождаемое предвкушением, и в этот момент ты будешь жить, а не скучать. Ты будешь переживать озаренное восприятие – предвкушение, и таким образом обогатишь свою жизнь, сделаешь ее живой и интересной. Поставь для себя такое правило: если предвкушение интенсивное, то есть больше пяти по твоей воображаемой шкале, тогда реализуй его. Если меньше – подумай – хочешь ли ты его реализовать или хочешь испытывать само предвкушение.

– Таким темпом я немного выучу:)

– Немного? Гораздо больше, чем ты думаешь. Когда ты берешь какой-то учебник и начинаешь его учить, каждый день по многу параграфов, ты конечно быстро продвигаешься вперед… по учебнику. А спустя месяц ты обнаруживаешь, что тебя тошнит от учебника в частности и от учебы в целом. Более того, выученное тобой расплывается как чернильное пятно в луже – оказывается, что ты плохо помнишь выученное и еще хуже понимаешь. Тебе некогда было смаковать изученный материал, ты учил не то, что было интересно, а то, что находилось в книге, одно за другим. И что получилось? Далеко ты продвинешься? Никуда. Просто никуда. Спустя месяц после сдачи экзамена ты забудешь выученное так прочно, как если бы никогда и не знал. Более того, формируется отвращение к изучению, а как иначе? Ты трудился в поте лица, а что в итоге? Шиш с маслом.

– Так и есть, – согласился Андрей, оглядываясь на свой не слишком большой, но показательный университетский опыт.

– А теперь что мы получаем, если учим так, как предлагаю я? Сначала ты выучишь десяток фрагментов за месяц. Может и меньше. Но это будет твердое знание, интересное тебе, и твои желания изучать эту науку усилятся. В какой-то момент произойдет скачкообразный рост интенсивности интереса к какой-то науке, и тогда ты сядешь и поглотишь много информации. Учиться можно только тогда, когда есть интерес. И какой бы низкий темп при этом ни был, никакой другой способ не может обеспечить вообще никакого темпа. В лучшем случае, который на самом деле очень плохой случай, ты станешь придатком какой-нибудь лаборатории, будешь как робот заниматься стандартными вычислениями и методом тыка пытаться что-то найти, чувствуя себя полным идиотом. Ты в своем университете видел ученых?

– Видел. К нам приезжают читать лекции…

– Они производят впечатление увлеченных, радостных людей, которые каждое утро просыпаются с радостной мыслью о том, что начинается новый день?

– Вот уж хрен! – Рассмеялся Андрей. – Мрачные каракатицы.

– Более того, такая мрачность стала даже признаком хорошего ученого. Радостный, увлеченный и прыгающий от нетерпения ученый… эта картина характерна скорее для восемнадцатого и девятнадцатого веков, когда люди могли годами и десятилетиями в свое удовольствие разрабатывать ту или иную тему. Сейчас ученые стали подмастерьями, придатками к научному станку. Тебе это надо?

– Не хотелось бы…

– Уж если тебе для выживания необходимо стать таким придатком, скажем, в физике, ну что ж, стань им, если не нашел лучшего способа заработать, но во всем остальном ты же можешь изучать окружающий мир и получать удовольствие. А лучше стань проституткой…

– Почему? – Андрей удивился такому повороту разговора.

– А почему нет? Сколько ты будешь зарабатывать, продавая свой мозг физика? Хватит тебе этого на достойную, интересную жизнь, с комфортом, с получением впечатлений, с достаточным количеством свободного времени? Ни денег у тебя не будет, ни свободного времени. И стоит ради этой безрадостной перспективы продавать свой мозг? Ты хоть понимаешь, что ты тоже занимаешься проституцией? Причем худшего пошиба. Ты учишься пять лет – подумай – пять лет! И что значит "учишься"? Ты убиваешь себя, убиваешь свой интерес к жизни, к наукам, к учебе. И все ради того, чтобы спустя пять лет встать к "научному станку" и фигачить там всю жизнь за нищенскую зарплату. Это интересно?

Андрею пока нечего было ответить. Обучение в университете казалось ему незыблемым этапом в жизни, который немыслимо обойти.

– В то же время продавать свое тело ты можешь прямо сейчас, и получать за это достойную оплату, и более того – ты можешь еще и удовольствие получать.

– Но это как-то… странно…

– Конечно, все идут по рельсам. Ты тоже можешь идти по ним. И придешь туда же, куда пришли остальные. Примеры перед глазами у тебя есть. Твой отец имеет высшее образование?

– И отец, и мать…

– И как оно? – Смешливо поинтересовался Энди. – Это достоянный образец для подражания?

– Нет, – со вздохом признал Андрей. -Вообще-то это ужасно. Но проституция…

– Проституция – это не солидно, это даже позорно, особенно в дегенеративных обществах, где все, что связано с сексом, является запретным и позорным…

– Но как бы, например, я мог бы заняться проституцией? Нелегально?

– Конечно. Я не предлагаю тебе наняться в публичный дом. Но ты можешь находить себе клиентов, которые будут тебе неплохо платить. У тебя красивое тело, ты отдаешь себе в этом отчет?

– Да…

– Немало мужчин и женщин могли бы платить тебе. Судя по тому, как нежно ты сосешь, ты парень чувственный и наверняка к тебе клиенты будут привязываться.

– Значит… ты не спал тогда? – Неожиданно Андрей почувствовал, как краснеет.

– Спал, но проснулся, так как было приятно. За две ночи ты мог бы зарабатывать столько же, сколько за месяц, будучи придатком научной машины. Разве оно не стоит того?

– Согласен, это было бы классно. Но если мне будет противно…

– А жить так, как живут научные чернорабочие, не противно?? Ну и потом, ты же можешь выбирать тех, кто тебе симпатичен, кто тебя возбуждает.

– Ну это пока, пока мне двадцать лет, а что потом?

– Потом? То же самое, если захочешь. В сорок ты можешь пользоваться не меньшим спросом, чем в двадцать. Мне, например, постоянно предлагают секс за деньги. И потом – зачем думать о том, что будет в сорок, когда тебе сейчас двадцать? К тридцати годам ты накопишь достаточно денег, откроешь свой бизнес… это все общие слова, разумеется, что в каждом конкретном случае все индивидуально, я просто хочу показать тебе, насколько примитивен твой подход к жизни. Ты берешь в качестве образца измученных жизнью неудачников, и, поставив вокруг себя заборы в виде разных страхов "а что будет", через которые не может проникнуть ни одна мысль, начинаешь следовать проторенному пути, не думая о том, что путь-то этот ведет в полную жопу. Не обязательно быть проституткой, это просто первое, что пришло мне в голову, но мир ведь огромный, и в нем поразительно мало умных, энергичных людей. И люди эти нужны. Ты можешь в двадцать лет стать мальчиком на побегушках в каком-нибудь отеле, младшим менеджером, продемонстрировать хватку, сообразительность, и через пару лет стать управляющим отеля. Если я – собственник отеля, неужели мне есть дело до того – сколько лет тебе и какое образование у тебя, если ты все схватываешь на лету, если ты способен держать в кулаке доверенное тебе хозяйство и приносить мне прибыль? Это я говорю не голословно.

– Это интересно.

– Да, это интересно. Надо рисковать, надо пробовать, надо пробиваться к лучшей жизни, какой ты сам ее представляешь, общаться с людьми, знакомиться с теми, кто может активно вмешаться в твою жизнь и изменить ее в желаемом тобою направлении, искать и ловить шансы, ведь их не так мало. Кто-то из твоих знакомых так делает?

– Нет, никто…

– Кроме фрагментов наук, ты можешь таким же образом учить языки, и тоже получать от этого удовольствие. – Вернулся к теме обучения Энди. – Ведь как люди учат языки? Это же самоуничтожение, а не изучение. Делай так: открой книгу на иностранном языке с параллельным переводом, читай ее так, чтобы понимать содержимое в общих чертах. Смотри перевод и выписывай только те слова, которые тебя заинтересовали, ни в коем случае не все подряд. Выписывая каждое новое слово, повторяй десяток предыдущих. На следующий день проверь – какие слова запомнились, какие нет. Если слово не запомнилось, просто выкидывай его, не цепляйся как маньяк. Если запомнилось – выписывай его в основной список, который у тебя будет храниться и который ты иногда будешь просматривать. Таким образом ты выпишешь только те слова, которые и так более или менее легко запомнились. Дели выученные слова на группы по пятьдесят, и повторяй их сначала раз в два дня, потом раз в 4, раз в неделю, две, месяц, а потом просто выкидывай их. Если что-то впоследствии и забудется, оно все равно уже прочно в пассивной памяти и легко вспомнится и запомнится заново. У тебя не будет формироваться разочарования, которое неизбежно возникает, когда учишь не те слова, которые запоминаются легко, а те, которые "надо".

– А как же с теми словами, которые легко не запоминаются? Я так никогда и не буду их знать?

– Эта легкость зависит от многих обстоятельств. Сегодня какое-то слово покажется тебе трудным, никак не укладывающимся в голове, а через неделю, встретив его еще раз, ты вдруг обнаружишь, что оно воспринимается совсем другим и легко схватывается. И ты будешь получать удовольствие, и твое желание будет усиливаться. Делай конкретные, мелкие шаги, и твоя жизнь начнет меняться. Достаточно вставить в свою жизнь несколько минут, в течение которых ты будешь жить интересной, насыщенной жизнью, и вся жизнь начнет понемногу меняться. Не стремись к эпохальным свершениям – делай один маленький шаг за другим, и ты сможешь измениться как угодно сильно.

Расставшись с Энди, Андрей улетел из Таиланда в Куала-Лумпур, откуда, как оказалось, летают самолеты Непальских авиалиний прямо до Катманду – этот маршрут оказался самым дешевым. Энди дал ему координаты некоего Ричарда, который жил в Куала-Лумпуре и который мог бы подсказать, возможно, какой-то интересный вариант продолжения путешествия. Ничего более конкретного Андрей не узнал, да и не особенно стремился, потому что так или иначе путешествие обещало быть интересным. И когда Ричард предложил ему поработать волонтером в каком-то канадском фонде, который проводил бесплатное обучение малайских нищих детей, он согласился. Сначала по инерции он решил преподавать физику, но после беседы с руководительницей курсов в Малайзии он изменил свое мнение.

– Почему бы не преподавать что угодно другое? – Втолковывала ему бойкая девушка. – В конце концов, это всего лишь маленькие, совершенно безграмотные дети, и не нужно быть специалистом, чтобы рассказывать им о биологии или химии или геологии или истории – достаточно прочесть пару популярных книг. Главное, чтобы всем было интересно, чтобы материал был максимально простым. Наша задача не в том, чтобы дать детям образование, а в том, чтобы научить их получать удовольствие от изучения, пробудить в них интерес к знаниям, пробудить в них вектор стремления к интересной жизни, а заодно мы даем им психологическую подготовку, которая поможет им не только в изучении наук, но и в жизни вообще.

Изучив материалы, Андрей поколебался ровно один вечер, но, помня совет Энди смелее экспериментировать, преодолел свою нерешительность и бросился головой в омут – согласился.

 

Глава 8

С этого момента жизнь Джейн пошла по совершенно другому руслу, хотя внешне в ней почти ничего не изменилось. Но вот зато содержание изменилось совершенно – во-первых, она официально получила статус беженца, о чем было объявлено в местных новостях на внутреннем сайте, что автоматически дало ей доступ к информации, которой раньше с ней делились неохотно, и кроме того, она "пошла в первый класс". Список первоклассников, также объявленный на сайте, насчитывал двенадцать человек, разбитых на две равные группы, и в принципе они свободно могли обменивать информацией и опытом друг с другом, но делали это нечасто – слишком мало оставалось времени для праздных разговоров.

Фосса требовала, чтобы их работа и учеба по возможности не претерпевали никаких изменений. То новое, что она собиралась привнести в жизнь первоклассников, должно было вставиться, инжектироваться в обычный жизненный поток. Не заменить, а добавить, окрасить в новые тона. И первым новшеством стала практика фрагментов.

– Общие представления о Практике устранения негативных эмоций, ложных концепций, механических желаний и негативных ощущений у вас есть, – рассказывала Фосса. – Также у вас есть общие представления о практике культивирования озаренных восприятий. Книга, в которой изложены эти общие понятия, не очень велика, но очень насыщена, поэтому не будет ничего странного в том, что читать ее вы будете на протяжении года или двух, а то и дольше, постепенно углубляясь то в один, то в другой вопрос. Есть три пути, которыми сюда к нам приходят люди. Первый состоит в первичном интересе к практике – человек находит книгу о Практике, заинтересовывается ею, вступает в переписку с мордами по емэйлу, и если по итогам первичной переписки он оказывается нам интересен, то завязывается дальнейшее общение, которое в том числе включает в себя и практическое взаимодействие, так как именно в тесном контакте лучше всего человек и раскрывается. У нас много возможностей для того, чтобы наладить такое предметно-ориентированное общение. Например мы можем взять человека к себе на работу в какой-нибудь отель, где он с одной стороны имеет комфортные условия для жизни и работы, а с другой стороны тесно общается с симпатами и беженцами. Или мы можем взять его в лабораторию, где он может активно участвовать в исследованиях, активно учить науки и опять-таки плотно взаимодействовать с другими.

– Второй путь – как раз ваш вариант, – Фосса кивнула в сторону Джейн и Айрин. – Сначала вы проходите общий отбор, сами правда не зная того, и принимаетесь на работу в одну из наших лабораторий. Затем вы опять таки начинаете вариться в каше беженцев, симпатов, хвостов и морд, воспринимать первичную информацию о практике. И если вы нам кажетесь перспективными, мы вас оставляем. Второй путь существенно более редкий, чем первый, что и отражено, в частности, в численном составе первоклассников текущего набора: только двое из вас – Джейн и Айрин, пришли сюда по второму пути, а десять других имели первичный интерес к практике, и уже затем стали развивать свои другие интересы.

– А третий путь?

– Третий – через наши курсы для малолеток. Из этих десяти шестеро прошли в детстве наши курсы. По мере взросления зерна, заброшенные в них, проросли, и их интерес к практике, порой угасая на целые годы, тем не менее был для них неким светом в конце туннеля, так как полученные ими на наших курсах первичные и фундаментальные представления о том, как жить интересно, а как нет, оказались чрезвычайно жизнестойкими, успешно соперничая с догматическим, фанатическим или тупым способом воспринимать окружающий мир и свою собственную жизнь. Поэтому они тут, но в силу того, что их путь сюда сильно отличается от вашего, они обучаются в параллельной группе.

– Но мы можем общаться друг с другом, расспрашивать их о том, что делают они и рассказывать, что делаем мы? – Озаботилась Айрин.

– Можете. Только у вас и своих дел будет достаточно, а так, в принципе, да, можете. Вы вообще можете подходить к кому угодно и спрашивать у них все, что угодно, но это, конечно, не означает, что все всё будут вам рассказывать, и не столько из соображений какой-то секретности, а просто потому, что для того, чтобы понимать друг друга, необходимо иметь достаточный для этого опыт. Первоклассник может прийти на занятия в десятый класс, пожалуйста, но что он там поймет?

Фосса сделала паузу и прошлась по полянке.

– Предварительное ознакомление с практикой, более или менее последовательные усилия по устранению негативных эмоций (НЭ), разбору концепций, порождению озаренных восприятий (ОзВ) – все это можно назвать дошкольным уровнем – уровнем, когда человек не столько проводит в жизнь принципы практики, сколько общупывает их, проверяет на адекватность, задает себе вопросы, касающиеся смысла жизни, и смотрит – может ли он получать ответы, смотря на мир и на себя через призму Практики. Поступление в первый класс означает переход от чисто любительского отношения к этим вопросам к отношению профессиональному, то есть к такому, когда туманные и неопределенные результаты больше не устраивают, когда человек совершает действия, которые меняют его хоть и медленно, но необратимо. И первое, что вы узнаете, будет "Практика накопления фрагментов". Точнее, вы будете накапливать не всякие фрагменты, а те, что предназначены для первоклашек.

Пока Фосса говорила, Джейн всматривалась в лица "сокурсников". Нет, никто не был ей знаком. Маловероятно, что они жили тут, но просто ни разу не пересекались на Холме – значит, приехали из других территорий. Отдельной троицей держались две девушки и парень. Не то, чтобы они нарочито отделялись от других, но по их непринужденным перешептываниям было понятно, что они знают друг друга уже давно.

– Я Джейн, – шепотом произнесла она, легко подтолкнув парня ладонью. – А вы кто?

– Я Трапп, она Берта, а она – Серена.

Все трое посмотрели на Джейн, и той нервозности, которую она могла бы у себя ожидать, понимая, что они сейчас оценивают ее, не возникло. Приятные, открытые лица, даже можно сказать смелые. Да, точно, их лица можно было назвать именно несущими аромат смелости. В очередной раз Джейн удивилась – насколько точным был подбор участников группы. Насколько ясным, судя по всему, было сознание тех, кто отбирал их, кто давал им статус беженцев.

– Вы откуда? – Снова спросила она.

– Торонто, – ответила Берта.

– Там тоже есть поселение?

– Отели. Коттеджный поселок, мы там работали вместе последние полгода, а до этого – кто где.

– Сейчас внимание, – прервала их перешептывание Фосса. – Практика накопления фрагментов чрезвычайно проста. Фрагментом называется некоторый небольшой объем усилий, направленных на формирование желаемых привычек. Невозможно измениться сразу и кардинально. Но можно меняться шаг за шагом, – словно чеканила фразы Фосса, делая паузы между предложениями. – Накопление фрагментов, это совершение шагов, которые в сумме приводят к необратимым изменениям, понятно? Шаг за шагом, и только так.

Джейн заметила, что когда Фосса приступила к изложению материала, ее взгляд изменился. Он стал… пронзительным, что-ли. Необычная твердость была и в ее взгляде, и в интонации – твердость человека, который говорит смертельно важные вещи, или, точнее, жизненно важные.

– Например, в течение пятнадцати минут можно через каждые десять секунд порождать какое-нибудь озаренное восприятие. Такую пятнадцатиминутку мы и будем считать за один фрагмент. Также за один фрагмент можно взять часовую пробежку по лесу. Как правило, длительность одного фрагмента равняется пятнадцати минутам, если в течение этого времени усилия прилагаются достаточно плотно.

– А сколько таких фрагментов надо накапливать в течение дня? – Спросила Карен, очень стройная девушка лет восемнадцати, наверное, хотя если посмотреть на нее мельком, вполне можно принять и за четырнадцатилетнюю.

– "Надо"? – Переспросила Фосса. – Что такое "надо"?

– Э… я имела в виду, сколько…

– "Ты имела в виду"? – Перебила ее Фосса? – То есть ты хочешь сказать, что выразилась вполне ясно, имея что-то определенное в виду, просто я слишком глупа, чтобы понять тебя с первого раза и ты решила мне, глупой, пояснить?

Интонация Фоссы была спокойной, и тем не менее все замерли. Ее серьезность была неожиданной и непривычной. Здесь, в поселениях, люди общались между собой в дружественно-позитивной манере, и даже серьезность была дружественной. Исключения составляли, пожалуй, лишь те моменты, когда Энди становился более серьезным, чем обычно, и тогда в его выражении лица и интонации проскальзывали те же самые нотки, которые так грозно проявлялись сейчас. Возможно, что такая способность выражать эту грозную серьезность являлась отличительным признаком дракончика, подумалось Джейн. По сравнению с ними, остальные были слишком… легковесны, что-ли, хотя внешне это не проявлялось в какой-то особенной мимике, и в то же время словно прозрачный налет, да, эту серьезность можно было уподобить прозрачному налету, покрывающему поверхность – он не виден при обычных условиях, и все же он угадывается и иногда ярко блестит в лучах солнца.

Карен была сбита с толку и замолчала.

– Если ты сказала глупость, не говори, что ты "что-то имела в виду". Просто отмени сказанное и начни заново. Не имей ничего в виду, просто говори именно то, что хочешь сказать.

– Отменяю. – Сказала Карен. – Сколько фрагментов целесообразно делать каждый день, чтобы эта практика была эффективной?

– Каждый решает сам. – Фосса покачала головой, отказываясь давать более определенный ответ. – Опытным путем. Термином "лапа" мы обозначаем то количество фрагментов, которые, согласно твоему опыту, тебе необходимо сейчас делать в течение дня, чтобы твое состояние существенно изменилось. Я советую делать не меньше десяти фрагментов в день, то есть можно считать, что предварительно одна лапа равна десяти.

– Десять фрагментов в день…, – начал Трапп, – по пятнадцать минут, значит больше двух часов, а вместе с неизбежными перерывами, получается, что мы только три часа в день будем тратить на фрагменты. Будет довольно непросто найти для этого время!

– "Тратить"? – Тем же тоном переспросила Фосса, каким она переспрашивала Карен. – Что такое "тратить"? Мы не "тратим" наше время с помощью практики, мы его находим, спасаем, возвращаем к жизни. Я уже говорила, что фрагменты не должны быть "вместо" остальной жизни, они должны быть вместе с ней, хотя поначалу, конечно, пока вы учитесь, и в самом деле иногда придется уделять время только выполнению фрагментов.

– А сколько их, разных фрагментов?

– Да сколько угодно. Фактически, любую практику можно превратить в набор фрагментов, но для первого класса мы особенно рекомендуем около тридцати. Заведите себе список выполняемых фрагментов, и приплюсовывайте туда те, что вы сделали, чтобы в любой момент было видно – сколько в сумме фрагментов у вас есть по каждой практике и по всем вместе. Разбейте практики по категориям – сектор развития физического тела, сектор устранения НЭ, сектор порождения ОзВ, хотя бы так. Первый фрагмент называется "перепрыжка".

Ситуация до смешного напоминала самый обычный первый класс, если бы не окружающие полянку гималайские пики на востоке и искрящееся под солнцем озеро на западе.

– Для перепрыжки подойдет любой озаренный фактор, например какой-нибудь красивый камень, который всегда может быть под рукой, – Фосса вытащила из кармана небольшой минерал. – Например вот такой флюорит, мне он очень нравится.

Джейн протиснулась вперед и взяла камень в руку. Кристаллы в форме кубиков цвета нежно-зелено-голубой морской волны громоздились друг на друга, как котята. Такие прозрачные, что сквозь них кусок породы, на котором они сидели, был виден совершенно незамутненным и без искажений. Камень действительно был очень красивым.

– Какие ОзВ возникают, – спросила Фосса.

Джейн задумалась.

– Нет навыков различать ОзВ, – подытожила Фосса.

В этот момент на пушистые пихты с мягкими иголками длиной в пятнадцать сантиметров, растущие на краю полянки, опустилась целая стайка, штук шесть, попугаев с оранжевыми клювами и длинными, почти полуметровыми синими хвостами с белым пятном на кончике, с белой грудкой и черными шеями. Когда они приземлялись, распушив хвосты, то снизу выглядели завораживающе красиво – сине-бело-оранжевые перья их хвоста перемежались так, что образовывали яркий узор.

– Иногда объект для перепрыжки и сам находится, – кивнула в их сторону Фосса. – Ты порождаешь какое-нибудь ОзВ, которое сейчас легче всего испытать. Например, чувство красоты при взгляде на озеро, или чувство тайны и симпатию, когда ты видишь, как дикие птицы подлетают прямо к нам и тусуются тут. Можешь подозвать какую-нибудь псину и играться с ней, испытывая зверячесть. Или предвкушение от чего-то – все равно. Пусть это ОзВ тянется секунд десять, пятнадцать. После этого встряхнись и полностью уведи внимание на что-нибудь другое. Например, покачай штангу или выучи какое-нибудь слово иностранного языка. Через десять-пятнадцать секунд такой паузы снова испытай ОзВ.

– То же самое или любое другое?

– Любое, какое захочется, но как правило проще испытывать одно и то же ОзВ, так как ты на него уже настроился, уже есть под рукой озаренный фактор для него. Снова десять-пятнадцать секунд испытывания ОзВ, и снова пауза, отвлечение.

– Но чем это отличается от обычного порождения ОзВ? – Серена легла на живот и игралась с травинкой.

– Тем, что при перепрыжке паузы являются обязательными. Когда ты порождаешь ОзВ, ты ставишь перед собой задачу испытывать его без пауз. У неопытного человека это может быстро превратиться в "выдавливание" из себя ОзВ, когда испытывать его уже не получается, и ты начинаешь напрягаться, что делает ситуацию еще более безнадежной. Может возникать разочарование, чувство безысходности. Здесь же ты намеренно добиваешься того, что вспышка ОзВ прекращается, делая это с помощью интенсивной физической или умственной деятельности. Можно в качестве отвлечения использовать научную книгу, поиск и выписывание какого-нибудь одного фрагмента по науке – как раз пятнадцати минут перепрыжки будет достаточно, чтобы сформировать и выписать один фрагмент.

– Фрагмент по наукам, это тоже часть практики накопления фрагментов? О, тогда я много их наберу:) – засмеялась Берта.

– Изучение наук развивает, меняет тебя в желаемом направлении?

– Конечно!

– Значит это тоже часть практики накопления фрагментов, но размер одного фрагмента мы определяем исходя из того, какие для этого требуются трудозатраты. Приравняй, например, пять фрагментов наук к одному фрагменту практики. Если окажется, что это слишком мало, пусть будет десять. Если же накопление фрагментов наук дается тебе с трудом – возьми три. Вот так, все просто. Это очень простая практика – накопление фрагментов. Во всяком случае, она кажется простой…

– А на самом деле? – Поинтересовалась Серена.

– На самом деле – увидим…

Серена производила впечатление взрывного, увлекающегося человека, легкого на подъем. Джейн удивилась, когда увидела, что Серена уже положила перед собой на траву блокнот и делает там пометки.

– Мне как-то фиксировать возникающие ОзВ или не нужно? – У нее уже был вопрос к Фоссе, в то время как остальные еще сидели и слушали, развесив уши!

– Как хочешь. Главный элемент в перепрыжке – это порождение ОзВ и последующее отвлечение от него и затем снова порождение. Вокруг этой обязательной структуры ты можешь самостоятельно выстраивать что угодно еще, но не советую чрезмерно перегружать практику деталями, и главное – не путай обязательное с необязательным. Если интересно, ты можешь фиксировать интенсивность возникающих ОзВ, но если в какой-то момент письменная фиксация интенсивности будет неудобной, или вовсе не захочется фиксировать интенсивность – не фиксируй, так как это не ключевой элемент именно этой практики.

Фосса подобралась поближе к Серене, словно показывая тем самым, что именно она сейчас для нее – самый интересный тут человек, который не просто слушает, а тут же делает, пробует, задает корректирующие вопросы.

– Можешь просто ставить галочки, фиксирующие то, что ты выполнила очередной акт порождения ОзВ, – сказала она, глядя в блокнот Серены.

Джейн заметила, что в ней проснулось что-то вроде ревности. Тоже захотелось задать какой-нибудь вопрос Фоссе, но ничего в голову не приходило.

– Насколько важно выдерживать именно пятнадцать секунд?

Это уже Айрин задает вопрос – тоже уже с блокнотом в руках. Да, Айрин – активная девочка, она точно посоревнуется с Сереной! И упорная. Джейн точно это знала, судя по тому небольшому опыту совместной жизни, который у них был – вернувшись из трека к Эвересту, они поселились вдвоем в одной комнате, чтобы иметь возможность побольше общаться друг с другом, обмениваться впечатлениями и лизать друг другу письки. Несмотря на то, что Айрин была живчиком, в сексе она предпочитала более пассивную роль, что было очень кстати, так как Джейн как раз очень нравилось, одев на себя плотный пояс с пристегнутым крупным членом, торчащим наружу, и еще двумя – одним таким же крупным и вторым поменьше, для попки, торчащими внутрь, побыть мальчиком и нежно потрахивать страстную девчонку. Они начали заниматься друг с другом сексом легко и естественно, как только поселились вместе, как будто обе чувствовали, что иначе и не может быть.

– Десять, пятнадцать секунд – все равно. В этих пределах нормально.

В отличие от Серены и Айрин, Джейн не испытывала порыва прямо сейчас схватить блокнот и начать делать эту практику.

– Значит, можно делать перепрыжку и вовсе без фиксаций, без блокнотов и записей? – Трапп, судя по всему, тоже стал пробовать.

– Можно.

– А еще? Какие еще есть фрагменты? – Нашелся вопрос и у Джейн, соответствующей ее темпераменту – не бросаться сразу делать то, что можно делать прямо сейчас, а сначала узнать побольше. Правда, она отдавала себе отчет в том, что "побольше узнала" она о перепрыжке не потому, что сидела и расспрашивала Фоссу, а потому, что другие ребята уже попробовали и задали вопросы, возникающие из этих конкретных действий. И все же некоторая странная инерция не позволяла ей последовать их примеру.

– Кроме накопления фрагментов по изучению наук, мы можем также накапливать фрагменты по изучению иностранных слов. Тренировка памяти может быть очень приятным действием, резонирующим с разными ОзВ, хотя во внешнем мире всех с детства так насилуют, что формируется устойчивое отвращение к изучению слов. Для того, чтобы вместо отвращения испытывать ОзВ, необходимо использовать специальную технику: а) пролистываешь книжку (желательно) или словарь (возможно), читаешь фразу за фразой, и независимо от того – полностью ты поняла смысл той или иной фразы или не полностью, читаешь дальше. Если встречаются незнакомые слова – пропускаешь их и читаешь дальше, даже если на время теряется ход сюжета. б) ждешь, пока не возникнет момент, когда ты натыкаешься на такое незнакомое слово, в отношении которого возникает интерес, любопытство, желание узнать – что оно обозначает. Тогда лезешь в словарь, узнаешь значение этого слова и выписываешь его в черновой список. Целесообразно придумать какую-нибудь фразу, которая будет облегчать запоминание слова, например по-малайски "lopak" = "лужа". Чтобы запомнить звучание "лопак", можно придумать фразу… например "если идти по дороге и лопать бутер, можно плюхнуться в лужу". Как бы глупо ни звучала фраза, она может значительно упростить запоминание. в) продолжаешь пролистывание книги. Когда выписываешь второе слово, повторяешь первое. г) выписывая каждое последующее слово, повторяя десять-двадцать предыдущих

Можно делать перерывы в этой деятельности. Один фрагмент равен определенному количеству выписанных слов, которые сейчас ты запомнила, и зависит это количество также от того – насколько легко тебе дается запоминание. Оно может равняться и 5 и 50 – решай сама в каждом данном случае. В любом случае один фрагмент должен занимать не меньше пятнадцати минут совокупно потраченного на это времени.

– Что будет в том случае, если кто-то из нас будет накапливать в основном фрагменты по наукам, словам, физической активности, а не по порождению ОзВ? – Спросила Фоссу Айрин.

– Мне не совсем понятен вопрос. Если он будет накапливать эти фрагменты, значит он будет их накапливать, и его жизнь будет становиться интересней.

– Но если он будет именно их накапливать, а фрагменты, так или иначе направленные на развитие озаренных восприятий, накапливать не будет? – Настаивала Айрин. – Фрагментов у него будет много, но они будут только касаться наук, языков, физических упражнений.

– Это не спорт, – мягко объяснила Фосса. – Здесь нет чемпионов и победителей. Здесь не выдается наград, здесь каждый сам себе зарабатывает главную награду – интерес к жизни. Практика накопления фрагментов – способ сделать свою жизнь интересней, и каждый сам решает – что он хочет делать. Если ты будешь накапливать фрагменты по наукам, а остального делать не будешь, то в твоем изучении наук может возникнуть некая дополнительная упорядоченность, но это не сильно изменит твою жизнь, конечно, так как изучать науки тебе и так нравится и ты и так уже привыкла к этой деятельности. Но если ты будешь применять накопление фрагментов к практикам, связанным с испытыванием озаренных восприятий, то жизнь изменится очень сильно, так как у тебя нет таких навыков в этом, как в изучении наук, и здесь внесение упорядоченности может сыграть большую роль. До сих пор вы относились к ОзВ как любители – возникла ОзВ и хорошо, не возникла – ну что ж, тоже неплохо, так как есть довольство, есть дружественность, есть те или иные слабые интересы. Но вы находитесь тут, в этой группе, потому, что у нас есть основания предположить, что озаренные восприятия могут оказаться для вас намного более интересными, чем для остальных беженцев. Новые оттенки ОзВ и даже новые ОзВ, новые физические переживания, новый опыт в осознанных сновидениях, вообще весь тот новый мир, который открывается путешественнику в ОзВ, может заинтриговать, увлечь вас. Вам может страстно захотеться испытывать ОзВ чаще, постоянно, всегда, еще сильнее, глубже, всеохватнее, магнетичнее, и тогда практика накопления фрагментов вам пригодится. А если нет – значит вы просто продолжите жить той жизнью, какой живете сейчас, останетесь беженцем, и будете вполне счастливы, как счастливы другие беженцы, которые населяют наши территории.

– То есть наши предпочтения как раз и вырисуются в процессе накопления фрагментов?

– Да, так и будет, – подтвердила Фосса. – И последняя практика на сегодня – "хреносечение".

– Какое-какое сечение? – Со смехом переспросила Айрин.

– Хрено! Каждый раз, когда ты ловишь себя на какой-либо мысли, ты вслух говоришь слово "хрен" и спокойно прекращаешь, останавливаешь, бросаешь эту мысль. Заметьте – слово "хрен" произносится вслух. И так каждый раз, когда ты ловишь себя на какой-нибудь мысли.

– Сложная практика, – озабоченно пробормотал Трапп.

– Простая, – возразила Фосса.

– Не могу себе представить, чтобы я смог добиться того, чтобы мысли не возникали.

– А зачем тебе это? – Поинтересовалась Фосса таким вкрадчивым голосом, что Джейн сразу поняла, что назревает очередной ее бросок в горло жертве. Джейн легко представилась эта картина – Фосса бросается и когтями и зубами вцепляется в Траппа, и она рассмеялась.

– Ну как зачем? Чтобы делать эту практику…

– Есть такие люди, – начала Фосса, в голосе которой уже появилась сверкающая сталь, – которые упорно слышат не то, что им говорят. Такие люди, как правило, безнадежны.

В ее взгляде, которым она проедала Траппа насквозь, было не меньше пронзающей стали, чем в интонации.

– Прекращать, а не предупреждать, – подсказала Серена, которая по-прежнему пользовалась блокнотом, в то время как Трапп по-прежнему предпочитал обходиться без него. – Фосса не предлагает предупреждать появление мысли, она говорит о том, что тебе нужно ее остановить, бросить на полпути, когда она возникнет. Это… да, это довольно просто, согласна.

– Да, не нужно напрягаться и пытаться предотвратить появление мысли – просто останавливай ее, когда она появляется. Один фрагмент хреносечения – пятнадцать минут. Все пробуем прямо сейчас. Прямо сейчас – начали!

Джейн, застигнутая врасплох этим требованием, лишь спустя минуту прекратила хаотические метания из стороны в сторону – фиксировать что-то в блокноте или нет, устранять мысли по возможности в самом начале или можно и в середине. Другие тоже пытались задавать Фоссе вопросы, но она отрезала их – пробуйте, время идет.

Пятнадцать минут прошло в полном молчании.

– Ну как, – наконец спросила Фосса?

– Первые пять минут – кошмар, – начал Трапп. – Невыносимо. У меня возникают вопросы по практике, я их останавливаю, и вдруг все заполняется параноидальным беспокойством – а вдруг я забуду этот вопрос, а вдруг это важный вопрос, а я его забуду, и я ничего не могу с этим поделать, и теперь уже новые мысли, что я ничего не могу с этим поделать, что я идиот, что вот у других наверное все клево, а я как дурак. Ужасная помойка.

– Берта? – Обратилась к ней Фосса.

– Для меня это оказалось простым. Заметила, что ослабевает негативный фон тревожности, озабоченности бог знает чем. Обычно я суетливая, у меня много хаотических отвлечений…

– Ты суетливая!?? – изумился Трапп. – Какой же тогда я, если ты – суетливая!

– Я прыгаю с темы на тему в своем внутреннем диалоге, – продолжала Берта, – у меня много озабоченностей в разных областях, а когда я делаю хреносечение, этот поток приостанавливается, возникают всплески отрешенности: некуда спешить, ничего не надо срочно делать, ничего никому не должна.

– Еще у меня в теле возникала приятная расслабленность, добавила Джейн, – видимо, из-за непрерывного фона озабоченностей все тело постоянно неприятно напряжено, а я этого даже не замечаю.

– Да, ты очень напряженный человек, – подтвердила Фосса. – Я думаю, что виной тому прежде всего озабоченность мнением, чувство собственной ущербности (чсу).

– Да, – кивнула Джейн. – Мне все время кажется, что другие лучше, смелее, умнее, энергичнее, более открыты.

– Это опасная позиция. – Фосса ткнула в нее пальцем, произнеся это. – Запомни. Это опасно. Считается, что ущербные и чсу-шные люди безвредны, сравнительно невинны и наивны. Это не так. В ущербных людях гниет ненависть, самая настоящая ненависть. В одних она гниет глубоко и сильно, в других – на поверхности, но суть не меняется – озабоченность мнением и чсу – прекрасная питательная среда для ненависти к тем, перед которыми это чсу возникает. Ты – в опасности, отдавай себе в этом отчет.

– Ясно…, – протянула Джейн.

– Действительно ясно, или просто принимаешь мои слова как догму?

– Да нет, действительно ясно. Я согласна. – Джейн посмотрела в глаза Фоссе и испытала всплеск доверия и открытости. Перед Сереной, Айрин, Бертой она могла испытывать чсу, а перед Фоссой почему-то нет, хотя это казалось абсурдным – ведь ясно, что Фосса неизмеримо более развитая и сильная личность, чем ребята. – Я согласна. Действительно, есть некоторый фон напряженности…

– Отчуждения, – подсказала Фосса.

– Да, точно, отчуждения. Есть отчуждение к тем, перед которыми испытываешь чсу.

– ИспытываЕШЬ? – С ударением на последний слог переспросила Фосса. – Это ты про меня что-ли говоришь? Металл в голосе Фоссы – признак неискренности в себе, это Джейн уже поняла.

– Испытываешь, испытыва…ю, да, испытываЮ. – Поправилась она. – Я испытываю.

– Не прибегай к словесным испражнениям такого рода. Говоря о себе, говори о себе, так как все эти литературные испражнения типа того, что, говоря о себе, говоришь как бы о третьем лице, это все проявление неискренности, механического желания дистанцироваться от своих омрачений.

– Я испытываю отчуждение, – подтвердила Джейн.

– Подтверди, что ты согласилась со мной, – по-прежнему жестко потребовала Фосса.

– Но я согласилась!

– Нет. Мы с тобой поспорили на некоторую тему. Ты сказала "испытываешь", а я настояла на "испытываю", и в завершение этого несовпадения позиций ты не сказала, что согласна с моей.

– Мне кажется, что сказала!

– Именно слово "согласна" она не произнесла, – заметила Серена.

– Верно. Если между практикующими… а вы сейчас считаетесь практикующими пока что, авансом… если между практикующими возникает дискуссия, она должна завершаться подведением итогов: согласен или не согласен как минимум. Если ты не говоришь слово "согласен", то это может означать проявления чувства собственной важности, чсв. Чсв – страшная зараза, и мы должны шаг за шагом уменьшать область его возможного проявления. Никакие поблажки недопустимы. Дискуссия закончилась, ты согласилась с моей позицией, скажи громко и четко: "я согласна".

– Я согласна!

– Вот так.

– Я действительно испытываю глухое отчуждение каждый раз, когда испытываю чсу перед кем-то, я действительно в этот момент лелею в себе ненависть, потому что понимаю, что отчуждение – зародыш ненависти. И я этого не хочу.

– И ты будешь это менять? Ты будешь отдавать себе отчет в том, что находишься в опасности, будучи чсу-шным человеком?

– Да.

– И как ты это будешь делать?

– То есть? – Не поняла вопроса Джейн.

– Ну ты говоришь, что ты будешь отдавать себе в этом отчет, как именно ты будешь это делать? Ты заявила о том, что будешь совершать некое действие, вот и расскажи – как ты это будешь делать. Если ты говоришь "выкопаю яму", ты же можешь рассказать – как именно ты будешь это делать – возьмешь лопату, начнешь копать в восемь утра, будешь делать перерывы на обед…

– Ну… я буду отдавать себе в этом отчет, – неуверенно сказала Джейн, не зная что добавить.

– Когда начнешь? Как часто будешь это делать? Какими инструментами? – Забросала ее вопросами Фосса.

– Фрагменты! – Воскликнула Айрин.

– Фрагменты, – подтвердила Фосса. – Твоя проблема в том, что к выкапыванию ямы ты относишься всерьез. Для тебя это некоторая вполне предметная, осмысленная деятельность, поэтому ты легко можешь составить план и следовать ему. А отдавание себе отчета в какой-то ясности – это для тебя нечто несерьезное, ты так привыкла, но я предлагаю привыкнуть к другому, что именно эта деятельность и есть самое серьезное, что может быть. Без ямы ты проживешь, или в крайнем случае ее выкопает кто-то другой, кого ты попросишь или наймешь. Но гниющую в тебе ненависть никто кроме тебя не выкопает, тут не попросишь никого об услуге и не наймешь. Это, возможно, вообще самое серьезное дело в твоей жизни. Много ли творческих идей возникнет на почве гниющей ненависти? Много ли озаренных восприятий, интенсивных, ярких, сочных может возникнуть, когда негативный фон отчуждения покрывает все мертвой пленкой? Так что, если ты всерьез хочешь отнестись к этой проблеме, решать ее необходимо конкретными действиями, понятно?

– Да.

– Например, есть практика "декламации". Каждые десять секунд, посреди любой другой деятельности произноси вслух фразу, которая является выражением какой-то ясности, или которая предназначена для формирования определенной позиции, состояния, например фраза "я люблю ебаться", многократно повторенная, приводит к тому, что эта фраза начинает появляться во внутреннем диалоге, способствуя устранению неловкости, застенчивости. Если ты будешь произносить фразу "чсу – отчуждение – ненависть", то каждый раз она будет напоминать тебе о достигнутой сейчас ясности, и таким образом эта ясность будет впитываться, проникать в тебя, закрепляться, влиять на твои действия, желания. Поэтому эту практику мы еще называем "впиндюриванием ясности". Один фрагмент – пятнадцать минут декламации.

– Тоже вслух?

– Желательно тоже вслух.

– А почему все же именно "хреносечение", почему слово "хрен"? – Не унималась Айрин.

– Так повелось, – ответила Фосса. – Так придумал Бодх, и мне нравится – резонирует с игривостью. Урок закончен.

Собирались всем составом нечасто, максимум два раза в день, так как у всех были свои дела, поэтому Томас, Флоринда и Фосса иногда давали конкретные задачи индивидуально, информация о чем потом постепенно расползалась по остальным членам группы.

Вечером к ним в комнату пришел Томас, и они с Айрин стали обсуждать что-то, связанное с минералами. Попялиться на камни Джейн любила, и возможностей для этого было очень много – во многих местах базы можно было встретить в каком-нибудь уголке стеклянный шкаф со множеством полок, на которых лежали самые разные минералы. То тут, то там попадались крупные морды окаменевших стволов, превратившихся в агат или яшму, огромные кварцы и лабрадориты. Рядом с центральным прудом лежал, сверкая немыслимыми переливами в солнечном свете, гигантский лабрадорит весом в две тонны. Но именно минералогия как наука ее интересовала довольно слабо, и предоставив Томасу и Айрин возможность обсуждать эти вопросы, сама она уткнулась в ноутбук, пытаясь пробиться через джунгли генетических терминов. Генетика, вопреки первоначальным страхам, оказалась довольно интересной. Энди оказался прав – первоначальный шок от обилия сложных терминов прошел. Постепенно Джейн узнавала все больше и больше информации, которая складывалась в значительные фрагменты. Сейчас перед ней были последние новости с фронта эпигенетики, которой уделялось тут, на базе, большое внимание. Тема была интересна и сама по себе, но, судя по всему, интерес, который к ней проявлялся среди ученых базы, не был отвлеченным – каким-то образом он был увязан с главными целями, относительно которых у Джейн не было ясного представления. На самом деле она даже не была уверена, что он есть – этот "главный интерес", настолько разнообразными, разносторонне направленными были направления исследований. Прямые вопросы, задаваемые Энди или Томасу или кому угодно другому, внятного ответа не находили. В конце концов ей пришла в голову простая мысль, состоящая в том, что соответственно акцентам, расставленным среди всевозможных интересов, будет соответствовать лабораторная инфраструктура, так что надо посмотреть – какие лаборатории занимают доминирующее место на базе, хотя бы по размеру помещений или количеству занятых там людей, и кое-что, возможно, удастся понять. Но и этот подход оказался бесперспективным, поскольку на одну чашу весов можно было положить строящуюся огромную генетическую лабораторию, а на другую – десяток человек, которые тихо ходят то тут, то там, то запираются у себя в кабинетах, то вообще исчезают хрен поймешь где, чтобы потом неожиданно появиться на нижних уровнях – и что тут перевешивает? Чем занимаются эти люди, куда они исчезают?

В конце концов, бесплодность попыток разобраться во всем этом разочаровывала, и Джейн продолжала заниматься своими делами.

Марта подбадривала Джейн, как могла, давала ей литературу, приглашала на обсуждения, в которых она пока мало что понимала, но мало-помалу основные вопросы эпигенетики стали для нее привычными и понятными, и вообще тема была увлекательной. Почему Марта была заинтересовала в привлечении Джейн, ей было не совсем понятно – может общая доброжелательность, а может она предполагала, что Джейн сможет оказать им какую-нибудь помощь? Она стремительно преодолела Перфекционизм, который чуть было не уничтожил интерес Джейн – она решила, что прежде всего ей нужно "овладеть основами", и, взяв в руки здоровенный талмуд в трех томах по генетике она стала его штудировать. Интерес пропал уже дня через три, что немедленно было замечено Мартой. Узнав, чем занята Джейн, она обматерила ее по-дружески, и утащила к Джерри. Тот, носясь из края в край двухэтажного футбольного поля, на котором размещалась новая лаборатория, на ходу прочищал ей мозги.

– Это глупый перфекционизм, малышка, – увещевал он ее. – Представь себе, что будет, если прежде, чем начинать исследования, ты решишь пройти весь путь, что прошла генетика и физиология за двести лет. Ты что же, начнешь читать Мечникова и Павлова? Пастера и Коха? Это очень интересно, спору нет, и я уверен, что со временем ты прочтешь и их и многих других, о которых сейчас и не слышала, с огромным интересом, но нельзя ставить это в качестве обязательного предисловия. Нельзя начинать знакомство с наукой с учебника, в котором параграф за параграфом изложены современные представления о науке. Ни в коем случае, это смерть! Это цианистый калий! Если ты хочешь увлечься наукой – иди непосредственно в центр циклона, в самое сердце исследований. Вторгайся в святая святых, говори с первопроходцами. Плевать, что ничего не понятно. Ты разбирайся, задавай вопросы, открывай те же самые учебники и бери из них то, что хочется, что интересно. Вот взять эпигенетику…

Джейн и не сомневалась, что слово "эпигенетика" появится уже на второй минуте их разговора:)

– Это – новая молодая отрасль генетики, малоизученная. Мы делаем первые шаги, и что же, ты откажешь себе в удовольствии делать эти шаги вместе с нами? Только потому, что у тебя нет знаний по классической генетике? Чушь! К тому времени, когда эти знания у тебя появятся, мы будем уже далеко впереди. Ты пропустишь массу интересного, и пока будешь наверстывать упущенное, мы уйдем еще и еще дальше – это порочный круг. Нет, надо соваться в самое пекло и постепенно подтягивать свой профессиональный уровень – вот тогда дело пойдет.

– Ну и кроме того, – добавил он, останавливаясь и пристально глядя на нее, – ведь ты физик. У тебя голова работает как у физика, а не как у генетика. Это значит, что ты в любой момент можешь подсказать неожиданный для нас подход к развитию проблемы, у тебя может проскочить искра идеи, которая у нас не проскочит никогда – просто из-за того, что наши мозги работают в некой привычной колее, понимаешь?

Она понимала. Ей нравилось чувствовать себя тем, кто может оказаться полезным, от кого можно ожидать интересных идей и неожиданных подходов. Это поддерживало энтузиазм, с которым она пыталась разобраться в пресловутой эпигенетике. И только значительно позже она узнала, что Джерри разбирается в физике не хуже Поля, и не хуже Эда – высокого мужчины лет пятидесяти, который заведовал одной из физических лабораторий, в которой занимались непонятно чем.

Вообще, эпигенетика по сути оказалась и в самом деле довольно простой наукой. Она исследует то, что раньше казалось невозможным – передачу наследуемых изменений в фенотипе или в экспрессии генов не через последовательности ДНК. В лабораторных условиях такие изменения могут оставаться видимыми в течение нескольких поколений разных живых существ.

Мутации и изменения в ДНК – две вещи, невозможные друг без друга, как полагали на протяжении сотни лет. Они были фактически тождественны в головах генетиков. Говоря "мутации" подразумевали "изменения ДНК", и наоборот. Однако еще в начале двадцать первого века выяснилось, что дело обстоит не совсем так. Иногда так случается, что изменения в последовательности ДНК не происходят, но вместо этого другие генетические факторы заставляют гены вести себя по-другому. И если раньше все думали, что только гены предопределяют, что представляет из себя живое существо (включая человека), то сегодня мы уже точно знаем, что всё, что мы делаем, что едим, что пьем, какие впечатления получаем, а главное – испытываем негативные эмоции или озаренные восприятия, и какие именно, и сколько – всё без исключения оказывает воздействие на экспрессию наших генов и генов будущих поколений. Эпигенетика, фактически, вернула нас из мира, в котором очень многое казалось жестко запрограммированным и независящим от нашего образа жизни, в мир, где свободный выбор существует не только в области психической, но и в области генетической.

"Воздействие на экспрессию генов", – с удовольствием повторила Джейн, испытывая наслаждение от того, что еще пару месяцев назад это словосочетание вызвало бы в ней приступ неуверенности в себе, но сейчас она уже знала, что экспрессия – это процесс, в котором наследственная информация от гена, то есть последовательности нуклеотидов ДНК, преобразуется в конкретный функциональный продукт, будь то РНК или белок.

В лабораториях "Страны Бодхи" полным ходом шли исследования того, как озаренные восприятия влияют на экспрессию генов, и это было очень, очень интересно. Оказалось, что интроны – те самые некодирующие участки ДНК, необычно активизируются при ОзВ, а у обычного человека они находятся в спящем состоянии и не оказывают влияние на транскрипцию. Интроны указывают – в какой последовательности те или иные куски генотипа будут собираться, а от этой последовательности зависит очень многое, если не всё. Отсюда вытекало сразу несколько направлений исследования, и Джейн с каждым днем все больше и больше увязала в этом к собственному удовольствию и удовольствию Марты и Джерри.

Одно из направлений состояло в исследовании генетического материала людей, которые испытывают разные озаренные восприятия. Испытуемый устраивал штурм определенной ОзВ или совокупности ОзВ, после чего его ДНК подвергались исследованию. Это может показаться невероятным, и тем не менее оказалось, что даже трех суток упорного порождения ОзВ оказывалось достаточно, чтобы интроны начинали функционировать немного по-другому, и последовательность сборки некоторых белков менялась, что меняло и их свойства. Но до какой степени?

В семьях беженцев и симпатов рождались дети – этот процесс начался еще тогда, когда построение мордо-культуры только начиналось, и первые результаты были вполне предсказуемы – рождающиеся дети были совершенно такими же, как и обычные, и многие из них испытывали неприятие мордо-жизни и возвращались в обычный мир, по ту сторону барьера, разделяющего мир обычных людей и мир людей, стремящихся к ОзВ. Но когда дети рождались от морд, ситуация была иная – преобладание интересных и живых пупсов над обычными было разительным. Именно тогда и зародилась гипотеза о том, что те изменения, которые происходят в организме человека, культивирующего озаренные восприятия, те физические переживания и физические трансформации, через ряд которых он проходит, откладывают отпечаток и на генетический материал.

Другое направление изучало влияние ОзВ, которое испытывает человек, на тех живых морд, которые находились под его влиянием. Еще очень давно стало известным, что если, скажем, морковке проигрывать во время ее роста симфоническую или органную музыку, то рост усиливался, в то время как какофония рока заметно замедляла его и приводила к появлению более чахлых плодов. Аналогичный результат наблюдался, если с цветами говорить ласково или грубо. Но все это не выходило за рамки досужих разговоров, и понятно почему – разве может обычный человек "разговаривать ласково"? Он думает, что разговаривает ласково, а на самом деле в этот момент пережевывает какую-нибудь обиду, или испытывает фоновое чсу и тому подобное. Поэтому стабильных результатов получено и не могло быть. Иначе обстояло дело в лабораториях "Страны Бодхи", где культивирование озаренных восприятий было поставлено на профессиональную основу. И результаты оказались поразительны. Растение, которое было выбрано в качестве озаренного фактора для тех или иных ОзВ, а также в качестве объекта этих ОзВ, явно претерпевало заметные изменения в экспрессии генов. Имело ли это какой-то эволюционный смысл, только предстояло выяснить.

Поразительных результатов добилась группа исследователей, проводивших опыты в подразделении в Намче. Джейн уже перестала удивляться, обнаруживая подразделения "Страны Бодхи" то там, то тут, поэтому она и не удивилась, когда оказалось, что на самой верхушке холма, доминирующего над Кхумджунгом, что в часе ходьбы от Намче, разместилась небольшая биологическая, а точнее зоологическая и ботаническая лаборатории. Выкроив как-то несколько дней, Джейн слетала туда вместе с Мартой – собственный юркий двухместный вертолет оказался страшно удобным, и сразу же после этого путешествия Джейн записалась на курсы пилотирования – Марта управляла вертолетом исключительно свободно. Сидя в прозрачной капле, несущейся среди заснеженных гор, Джейн испытывала такой восторг, в который ей в будущем легко было впрыгивать при одном воспоминании.

Лаборатория в Кхумджунге была исключительно крохотна: на площади в один гектар помещался двухэтажный домик, обрамленный с двух сторон крупными скалами. Сверху в течение всего дня сквозь стеклянную крышу заглядывало солнце. Здесь и жили и работали. Собственно дом занимал совсем небольшое пространство, и большую часть этого гектара занимал рододендроновый лес, увешанный невообразимыми лишайниками и мхами. Именно на территории этого леса и ставились эксперименты, которым в будущем предстояло стать эпохальными. Редко где можно было увидеть таких увлеченных своими исследованиями людей. Проснувшись в пять утра, Джейн уже заставала их за экспериментами или обработкой результатов, а ложась в десять, она уходила от них с сожалением, так как вечерние дискуссии были в разгаре.

Самая интересная для нее ветвь этих исследований касалась прогрессорства. Влияние, оказываемое исследователями этой группы на живую природу, было направленным. Наиболее зримых результатов добилась пара из Чили – мужчина и женщина с чисто немецкой внешностью, работающая с группой ворон. Когда Джейн услышала впервые, как разговаривают эти вороны, она была поражена до невозможности. В это просто трудно было поверить, но вороны и в самом деле разговаривали – между собой, пока что. Они не каркали, разве что изредка. Они издавали сотни разнообразных звуков, которые тщательно записывались и исследовались. Целыми часами напролет вороны сидели на близлежащих деревьях и тренировались в произношении разнообразных звуков. Принципиальной позицией Хёльги (это, как ни странно, оказалось мужским именем) и Лауры было то, что вороны не должны обучаться в неволе. Любые формы обучения в заточении они отвергали, как заведомо искусственные, антиэволюционные и в силу этого бесперспективные. Они хотели заниматься только таким влиянием на ворон, которое было интересно самим этим воронам. По их мнению, только это обеспечивало высокую и искреннюю заинтересованность ворон в саморазвитии и передаче навыков потомкам. И они получили желаемое. Каждая ворона была помечена двухцветной ленточкой на шее, и по сочетаниям цветов даже Джейн научилась быстро их узнавать. Удивительно, но и вороны, как оказалось, легко различают лица людей. Именно лица. Стоило Джейн высунуть в окно свое лицо, как интерес ворон пропадал и они отпрыгивали на соседние ветки. Стоило в окно высунуться кому-то из состава проживающих на базе, вороны тут же проявляли больший интерес. Джейн и раньше читала о том, что вороны – чрезвычайно умные птицы, у которых есть сложные формы игр и социального устройствам. И все же вид сильных, мощных птиц размером с небольшую кошку, которые час за часом, день за днем отрабатывают собственную речь, создают на твоих глазах свой настоящий язык, был поразителен.

Глядя на них, Джейн приходили в голову самые разные мысли и фантазии, начиная от антиутопий старых лет, в которых поумневшие птицы становились агрессивными киллерами, то лубочных идиллий, в которых птицы и люди строят совместно мир, в котором живут существа, культивирующие озаренные восприятия. Откровенно говоря, опасения, несмотря на их кажущуюся малореальность, не отступали, и Джейн поделилась ими с ребятами. Те отреагировали довольно конструктивно, показав ей результаты своих исследований, касающихся именно таких социальных проявлений ворон, которые затрагивали вопросы сотрудничества или соперничества. Оказалось, их тоже беспокоил этот вопрос, и полученные данные были весьма обнадеживающими: на первых этапах обучения птицы вели себя довольно-таки эгоистически по принципу "кто сильнее – тот и прав". Не то, чтобы они дрались за еду – такого почти не наблюдалось, но конкуренция, в которой побеждала более проворная и хитрая птица, была вполне обычной. По мере того, как птицы развивали язык, развивалась и их социальная организация, и к удовольствию и облегчению ученых, развитие это шло в конструктивном направлении – стали часто проявляться дружественность и взаимовыручка. Если раньше птенцов кормили только их родители, то сейчас любая взрослая птица могла отнести в зобу лакомый кусочек печенья и предложить его птенцу, что давало родителям возможность тратить свое время и на обучение, и на прочие птичьи дела. Более усложненными стали и их игры. Усиливалось их доверие к тем, кого они знают. Уже на третий день вороны стали брать еду из рук Джейн, и это было потрясающе. Такая пугливая птица, и так доверчива. Они позволяли себя трогать, перебирать перья, гладить. Джейн ласкала их пушистые головы, перебирала пальцами пух на животе, а птица подолгу стояла и смотрела на нее. В такие минуты подступала яркая радость и симпатия к этим живым мордам.

Оставался открытым вопрос – в любом бы вороньем сообществе происходили бы именно такие перемены, или только у тех, которые имели своими учителями людей, культивирующих ОзВ? Нельзя было сбрасывать со счетов и такой фактор, который заключался в направленности желаний. Управление развитием вороньей культуры обеспечивалось, как ни покажется удивительным, радостными желаниями ученых, ведь никакого иного средства коммуникации между ними не могло пока что еще существовать. Джейн пока слабо понимала суть этого, и по словам Лауры, только в четвертом классе – если она до него доберется – ей станет понятно многое, но в общих чертах это выглядело так: ученые фиксировали свое намерение определенным образом, и это задавало направление развития. Под "намерением" понимался целый комплекс восприятий: радостное желание (то есть такое, которое сопровождается предвкушением или предвосхищением – безобъектным предвкушением), затем – уверенность в том, что развитие пойдет в определенном ключе. Сюда еще включалось такое странное понятие как "проникновение". Джейн пыталась узнать – что это такое, но Фосса ей ответила, что проникновению будет учить Томас, и будет это не раньше, чем во втором, а может и в третьем классе. Исследование намерения относилось к тематике, закрытой от не-морд, поэтому детально в этом Джейн разобраться пока не могла.

Наблюдали за развитием вороньей культуры и этнографы, и судя по их горящим глазам, им тут было чем заняться. Результаты публиковались на внутреннем сайте "Страны Бодхи", но до вороньей этнографии руки Джейн просто не доходили – в сутках слишком мало времени, и конкуренция радостных желаний слишком высока.

И кстати, это было еще одним фундаментальным изменением в ее жизни – усилившаяся конкуренция радостных желаний. С улыбкой она вспоминала свои первые месяцы, проведенные тут, когда ей казалось, что жизнь наполнена до краев. Как же, до краев! Сейчас ей казалось, что те месяцы прошли чуть ли не впустую, среди вялых желаний, перемежаемых серостью и даже скукой. Особенно выпуклой стала разница, когда начались занятия для первоклассников, и Джейн стала накапливать фрагменты.

Сначала было тяжело, и казалось, что фрагменты все же именно отнимают время, а не добавляют его. Трудно давалась практика поминутной фиксации (пмф), состоящая в том, что практикующий ежеминутно ставил в блокноте цифру, характеризующее его общее состояние по шкале от минус трех до плюс трех, где нулю соответствовало светло-серое состояние довольства, единице – слабый озаренный фон, двойке – заметный озаренный фон со вспышками ОзВ, а тройке – плотный и устойчивый озаренный фон с яркими вспышками ОзВ и выраженным упорством в борьбе за изменение своих восприятий. Иногда начиналась натуральная ломка, когда ужасно не хотелось начинать делать пмф, особенно во время какой-то интересной деятельности, хотя Фосса требовала, чтобы пмф выполнялось именно во время активной и интересной деятельности. Уже спустя десять дней ее "отпустило", и воспоминание о пмф немедленно резонировало с упорством и предвкушением, с зовом. Поскольку на оценку и фиксацию состояния необходимо тратить максимум секунду, то и время на самом деле не тратилось, а вот плотность жизни во время пмф усиливалась заметно. Если раньше можно было на полчаса залипнуть в чем-то не совсем здоровом – паразитическом любопытстве или гнилой дружественности или даже в негативном фоне, то благодаря пмф это стало совершенно невозможным. А спустя месяц привычка постоянного контроля своего состояния расползлась и за пределы того времени, в течение которого выполнялась эта практика.

Вместе с Томасом они научились практике порождения уверенности-120. Начали именно с этого возраста, и Томас предлагал никуда не спешить, так что только недавно она сменила возраст со ста двадцати на сто тридцать. Уверенность в том, что она проживет как минимум сто двадцать лет, также оказывала серьезное влияние на интенсивность и плотность радостных желаний, так что сейчас воронья этнография просто не могла конкурировать со всем остальным.

Там же, в Кхумджунге, Джейн наблюдала за ходом исследований, проводимых ботаниками-прогрессорами. Казалось бы, несочетаемое сочетание. Если растения существуют уже миллиарды лет, есть ли куда им прогрессировать? И кто такие "они"? Если отдельная ворона обладала индивидуальностью, то этого невозможно было сказать о многих растениях, таких как однолетние травы, например, или грибы. Хотя с грибами Джейн ошиблась, так как собственно грибом в полном смысле этого слова оказались не привычные нам вкусные пупсы со шляпками на ножках, а грибница, которая, как это например оказалось в случае опят, может принимать гигантские размеры – вплоть до нескольких квадратных километров, и жить многие годы, если не десятилетия или столетия. И тем не менее даже однолетние травы оказывались подвластными "намерению" исследователей. В качестве примера Джейн увидела мелкое, совершенно невзрачное растеньице, представляющее собой несколько травинок, растущих из одного корня, по бокам которых располагались овальные листики наподобие акации. Джейн вспомнила, что видела раньше такие кустики в Таиланде, когда сплавлялась на рафте – они росли вдоль реки, и если коснуться такой ветки, то многочисленные листики по ее бокам медленно начинали сдвигаться, и секунд через десять сворачивались полностью. Здесь выращивались те же самые растения, но когда по совету девчушки, возящейся с ними, Джейн прикоснулась кончиком пальцев к листам, она даже отпрыгнула от неожиданности и взвизгнула – листики закрылись чуть-ли не прыжком, им потребовалось около секунды, чтобы перейти от полностью открытого в полностью закрытое состояние.

– Это… результат целенаправленного влияния с помощью намерения? – Пораженно спросила Джейн. – Разве это возможно?…

– Как видишь, – просто ответила пупса.

– Но… не является ли это вмешательством в естественное развитие событий? Не является ли это насилием – вмешательство людей с их намерением в развитие растений? Не приведет ли это к тем же последствиям, которые мы уже получили на заре генетики, создавая генетически-модифицированных уродов единственно ради культа плодородия и обогащения, которые, в итоге, наградили поедающих их людей тяжелыми болезнями?

Джейн задала эти вопрос скорее риторически, не ожидая, в общем, ответа, и ошиблась – девчушка оказалась вполне подкованной в этих вопросах.

– "Естественное", – переспросила она, и знакомая интонация проскользнула в этом ее вопросе. – Это какое? А что такое неестественное? Если радостные желания неестественны, то что тогда естественно? И потом – разве радостные желания не являются продуктом развития природы, разве они появились каким-то иным, не эволюционным путем?

Такой простой ход мысли был для Джейн в новинку. Она и в самом деле не догадалась рассмотреть вопрос именно таким образом. Как-то само собой, по установившейся привычке любое влияние человека на природу рассматривалось как насилие, как нечто неестественное, но ведь здесь – не "любое" влияние… это надо было обдумать, и Джейн с предвкушением представила, как они с Айрин и Траппом пособачатся еще на эту тему, между ними тремя часто вспыхивали дискуссии и споры, и редко бывало так, чтобы и спокойная Берта и уж тем более взрывная Серена не присоединялись к ним. Мелькнула мысль, что слово "собачиться" у людей означает "ругаться", в то время как для нее сейчас оно стало прочно ассоциироваться с игривой возней нескольких щенов. "Спасение языка" – так называли это морды.

– А насчет "насилия", так это ерунда. Никакого насилия нет, так как если мы, оказывая влияние на растения, руководствуемся своим любопытством, радостными желаниями, то это не значит, что они слепо принимают любое влияние, ничего подобного. Они выбирают влияния. В данном случае это растение выбрало одно влияние среди многих, так что можно считать, что данное влияние оказалось в русле эволюционного процесса. Намерение, исходящее от человека… ты ведь знаешь, что такое "намерение"?

Джейн была вынуждена признать, что знает это не совсем в точности, так как ни точного состава восприятий, составляющего его, она не знала, ни восприятие "проникновения" не было ей известно.

– Проникновение в известной степени можно считать разновидностью преданности, – пояснила пупса.

Было так необычно получать поучения, исходящие из уст девочки лет десяти, и что-то неприятное зашевелилось – то ли зависть, то ли ревность, то ли досада о том, что столько времени было просрано впустую, а могла бы тоже – родиться тут и вырасти – Джейн не сомневалась, что эта девочка – плод, так сказать, местного рождения и воспитания. Может быть это даже мордо-ребенок.

– … так что вряд ли можно предположить, что влияние, продиктованное преданностью, может быть насилием, – продолжала она, – тем более, что как я уже сказала, они выбирают. Думаешь, вороны принимают любое влияние? Ничего подобного – и они выбирают, они не глупые. Мы исследуем не только то – как осуществляется принятое ими влияние, но и то – какие влияния они принимают, а какие – отвергают, и тем самым узнаем много об эволюции. Тебе понятно? – Со смешной серьезностью уточнила она.

– Понятно. Интересно. Очень интересно. Как тебя зовут?

– Кунга. А тебя?

– Меня… Джейн. Я просрала двадцать пять лет своей жизни, Кунга, вот так-то, – непонятно к чему вдруг произнесла она. – Если бы я могла родиться и вырасти тут, я сейчас была бы другой, не такой тупой как сейчас. Тебе понятно?

Кунга кивнула.

– Очень большая разница между теми, кто родился тут и с самого рождения находится здесь, и теми, кто, как ты, приезжают из внешнего мира, – подтвердила она, глядя своими серьезными глазками.

– Вот и я о том…

– Бодхи говорит, что не важно – с какого места стартует человек. Важно – стартует ли он вообще.

– Да? Ну… возможно, он и прав…

– Он прав. – Твердо произнесла Кунга. – Безо всяких "возможностей".

Твердый и ясный взгляд – такой, как у Энди или Фоссы или Флоринды. Они очень похожи.

– Я хочу быть похожей на вас, учиться у вас.

– Но ты же учишься, разве нет? – Удивилась пупса.

– Да, я учусь и буду учиться, и я надеюсь, что Бодхи точно прав, да я и вижу, как сильно я изменилась за несколько месяцев, а ведь все только начинается!

– Всегда всё только начинается. Бодхи говорит, что тот, кто по-настоящему жив, каждую минуту чувствует, что для него всё только начинается.

– Ты часто общаешься с Бодхи?

– Хотелось бы чаще, – уклончиво ответила Кунга.

Внезапно абсурдно-смелая мысль возникла в голове у Джейн.

– Скажи…, а ты – сама ты – не являешься… ну…, как бы сказать, – замялась она, чтобы не задеть девочку невольной грубостью выражений, – экспериментом по прогрессорству, как ваши вороны или твоя травка?

Кунга молча смотрела ей в лицо, ничего не отвечая и никак не реагируя – вообще никак. На несколько секунд Джейн стало жутковато, ведь до нее дошло, что изменения, которые происходят в результате того, что на этого ребенка распространяются влияния намерения, создаваемого мордами, дракончиком и Бодхом, происходят в том числе и на генетическом уровне… Но жутковатость прошла, уступив место предвосхищению и восторгу – строится новый мир, прямо у нее на глазах, и этот мир ей нравится.

День заканчивался, и завтра утром они с Мартой улетали назад, на Базу. Здесь оставались Кунга с цветочками, Хёльга и Лаура с воронами, два этнографа, с которыми она вообще не успела даже познакомиться и еще с десяток людей, с которыми близость ее знакомства оставляла желать лучшего. Здесь тесновато, и Джейн подумала, что стоило бы расширить эту микро-базу, докупив соседние участки рододендронового леса. На мгновение возникло нежелание улетать, жалость расставания с таким интересным миром, но спустя миг жалость исчезла – ей тоже предстоит интересная жизнь, завтра сразу после прилета – занятие с Томасом, и Поль обещал показать новые разработки в компактной ядерной энергетике, и Айрин вывалит на нее кучу впечатлений, и с Сереной можно потрахаться, и многое, многое другое. Всё только начинается.

 

Глава 9

В Малайзии Андрей сначала преподавал географию в Куала-Лумпуре, затем – шахматы в Кота-Кинабалу, а потом его занесло в совершенно мелкий поселок – Семпорну, в котором, тем не менее, детей было довольно много. В Семпорне тусовались дайверы, выглядевшие несколько более активно, чем все то, с чем он сталкивался до сих пор. Дайвинг оказался дорогим развлечением, так что пока это было ему не по зубам, зато вполне по зубам оказалась Кимико – неожиданно высокая японка, наверное метр восемьдесят минимум, с мощной грудью, которую он встретил в дайверском баре. Увидев такое необычное для японок существо, Андрей сам не заметил, как его притянуло к ней поближе. В дополнение ко всему у нее оказался еще и низкий голос и легкое отношение к близкому знакомству, так что в первую же после знакомства ночь они ночевали вместе.

Было поразительно, как в ней совмещалась готовность лечь с ним в постель с необычайной скромностью. Попытка Андрея узнать – как будет по-японски "писька" окончилась ничем – она упорно твердила, что это будет "асоко", то есть "там", и другие слова сообщать отказывалась наотрез. Трахалась она страстно, не стесняясь громко стонать, так что соседи по гостинице наверняка все слышали – это ее мораль, видимо, позволяла. Неизбежно познакомившись с остальными японцами, погружавшимися в этой дайв-компании, Андрей заслужил репутацию скромного, а следовательно, хорошего человека, и несколько раз его бесплатно брали на катер, так что целый день он мог загорать на палубе или на песке, пока вся компания погружалась в окрестностях очередного острова. Сноркеллинг, то есть плавание с маской, ластами и трубкой, был тут офигительным, температура воды – под тридцать градусов, так что провести четыре часа в воде можно было совершенно легко, плавая среди сотен, если не тысяч, рыб и гигантских черепах.

Под конец месяца, когда уже заканчивался срок его безвизового пребывания, в Семпорну приехала Йолка – чрезвычайно бодрая девушка неопределенного возраста. Ей можно было дать и тридцать лет, судя по ее серьезности и напористости, и восемнадцать, когда она начинала беситься и прыгать от переполнения какими-то чувствами. Андрей смотрел на нее с некоторой опаской, поскольку она была его непосредственным начальством – кем-то вроде старшего менеджера в фонде, и от ее решения зависело – будет в дальнейшем фонд оплачивать ему проживание, проезд и питание, или оставит его на позиции энтузиаста без оплаты. Курсы нравились Андрею. Это отнимало три-четыре часа в день, и все остальное время принадлежало ему. Сначала он никак не мог перестать нервничать, поскольку то обучение, которое происходило, язык не поворачивался назвать обучением. Ну развивающими играми, это еще возможно… Бывало, что за все три-четыре часа ему удавалось разъяснить малолеткам лишь содержимое двух-трех параграфов! Узнав что-то интересное, дети мгновенно слетали с катушек – они начинали галдеть, что-то рассказывать и доказывать друг другу, переходя немыслимым образом на столь далекие темы, что трудно было понять – как такой переход вообще мог свершиться. Львиная доля работы переводчицы состояла не в переводе его слов на малайский, а наоборот – в переводе их трёпа ему на английский. И в общем это было полезным, так как у него всегда была возможность вставить свое слово, развить разговор. Но потом он успокоился, так как все были довольны – для него работа была совершенно простой, дети торчали от удовольствия, представители фонда уверяли, что именно так все и должно быть. Главное – заинтересовать ребенка, а не дать ему сколь-нибудь завершенные знания. Заинтересовать, пнуть, сформировать в нем радостное желание познания, которое со временем сможет проявиться. "Обучение предназначено не для того, чтобы вдалбливать", вдалбливали ему простую, в общем, мысль. Если в человеке просыпается интерес к знаниям, он сам выучит все, что захочет, пользуясь интернетом, книгами, общением с другими людьми. А если не просыпается, то все усилия уйдут как вода в песок.

Если еще фонд стал бы оплачивать его расходы…, то так и вовсе можно всю жизнь путешествовать! Мысль казалась ему безумной, нереальной. Так не бывает. Ну может и бывает, да нет, конечно бывает, но не с ним. Кто-то другой, какая-нибудь японка или канадка – это да, но он – нет, невозможно. И все же – а вдруг! И когда Йолка приказала ему (именно приказала, а не пригласила) поужинать с ней, его охватил мандраж, как перед зачетом по электротехнике или черчению. "Сегодня должно решиться" – сверлила мозг мысль, не давая покоя.

За ужином ничего особенного, вопреки его ожиданиям, не происходило. Йолка пришла не одна, а привела с собой еще двух девушек – весь наличный состав преподавательского состава фонда в Семпорне. Они заказали еду и стали ее есть. Кажется, экзамен на должность оплачиваемого преподавателя будет так же сильно отличаться от ожидаемых процедур, как и само обучение отличалось от привычного ему.

За соседним столом ужинала большая компания французов, и Йолка подошла к ним, перебросилась парой фраз, после чего сообщила, что они все вчетвером пересаживаются к ним за стол. Столы сдвинули, и ужин продолжился.

– Знакомые? – Спросил Андрей.

– Первый раз вижу. Просто туристы.

– Зачем тогда мы к ним пересели??

– Терпение.

Йолка поманила рукой одну из девушек-преподавательниц, и они удалились в туалет. Спустя две минуты они вернулись, но девушка вместо штанов, в которых она уходила, была одета в супер-сверхкороткие шорты. Кажется, что как минимум треть ее попки выглядывала из-под них. Вместо закрытой футболки на ней был топик, из которого грудки чуть ли не вываливались, и даже несмотря на приглушенное освещение было видно, как сильно она покраснела от неловкости, но Йолка, похоже, не дала ей возможности отказаться.

Андрею показалось, что Йолка намеренно медленно и кругами вела девушку к столу, проводя ее поблизости от других столов. Мужчины-малайцы, поддерживая руками челюсть, заворожено крутили головы вслед, шум разговоров затих, в том числе и среди французов. Подходя к столу, Йолка шлепнула ее по попе. Французы были в некотором трансе. Прошло секунд десять неловкого молчания, и какая-то пожилая француженка что-то пробормотала на тему шортов. Йолка, ставшая неожиданно очень любезной, чуть не растекаясь по столу, переспросила – что именно та сказала. Француженка повторила, что мол шорты очень короткие.

– О, да! – Улыбаясь до ушей согласилась Йолка. Шорты очень, очень короткие, прелестно, правда?

Француженка неодобрительно покачала головой.

– Знаете, – начала она, – в этой стране, в Малайзии, вы понимаете, есть определенные правила, и нам следует их уважать…

Йолка внимала каждому слову женщины и поддакивала ей.

– Верно, совершенно верно вы говорите! Тут есть определенные правила, так вы полагаете, что моей подруге следовало бы одеть обычные штаны и футболку, верно?

Француженка, не ожидая такой всецелой поддержки, осмелела.

– Да да, следовало бы одеться.

– А почему, собственно?

Этот вопрос Йолки прозвучал жестко, разрушив все надежды на всесторонний консенсус. Фактически, ее вопрос прозвучал даже грубо, и сложилась ситуация, в которой француженка почти что против своей воли оказалась втянутой в спор, и отступать ей было некуда.

– Поймите же, мы в стране, где есть определенная культура, у них своя мораль, и мы, как гости, должны уважать их нравы. Посмотрите, тут много мусульманских женщин с детьми, они наверное чувствуют себя оскорбленными, когда их мужья так откровенно смотрят на вашу подругу.

– Это ведь так просто – взять да одеть штаны, верно? – Спросила Йолка.

– Верно, – недоуменно ответила француженка, явно не понимая, что происходит.

– Это так просто, – повторила Йолка. – Раз-раз, и штаны уже одеты, полминуты, верно?

– Да, конечно!

– Но ведь и снять их быстро, верно? Снять штаны – это так же быстро, как одеть, вы согласны?

– Но при чем тут это?! – Стала звереть француженка.

– Вы согласны или нет?

– Да согласна я, но при чем тут…

– Если я предложу вон той женщине в чадре снять свои штаны, она ведь их не снимет, верно? Несмотря на то, что это очень просто и легко.

– Что вы говорите такое, девушка, – не выдержал один из французов, благообразный мужчина с бородкой.

– Она их не снимет. И не потому, что это сложно, а потому, что их культура это не позволяет, верно?

– Вот именно!

– А изменить свою культуру за один день невозможно, да и за месяц невозможно, и наверное за год.

– И за десять лет невозможно, – выкрикнула женщина.

– Вот именно, – снова улыбаясь, подтвердила Йолка. – Вы меня уже почти убедили, давайте зафиксируем, к чему мы пришли: та женщина в чадре свои штаны не снимет, хотя технически это просто, поэтому тему простоты давайте вообще забудем. Фраза типа "ну вам же не сложно" лишена смысла – нам всем несложно сделать многие вещи, которые мы никогда не сделаем, так как у нас такая культура, а изменить свою культуру ни за день, ни за десять лет, как мы поняли, невозможно.

Французы довольно осклабились.

– Однако, господа, хочу обратить ваше внимание на следующий факт, а именно – мы тут!

Она сделала паузу, удостоверившись, что никто ни черта не понимает – причем тут то, что мы тут.

– А что значит, что мы тут, позвольте вас спросить? Это значит, что правительство Малайзии дало нам визы, и тем самым согласилось с тем, что мы сюда приедем.

– Да нет, ну поймите же вы, – вдруг неожиданно агрессивно заговорил благообразный мужчина, – никто не говорит, что вы не имеете права так ходить. Конечно, закон вы не нарушаете, наверное, но речь идет об уважении, вы понимаете такое слово – "уважение"?

– Я не пытаюсь перевести разговор на тему о правах и законах, – возразила Йолка, – я говорю именно об уважении, именно о нем. Итак, малайское правительство выдало нам визы. При этом оно понимало, что мы – иностранцы? Вот моя подруга, которая так вас шокировала, из Англии. Как вы думаете, офицер, дававший ей визу, понимал, что она не малайка, а англичанка? Понимал, конечно. И вот она – англичанка, заметьте, а не малайка, въехала с Малайзию с разрешения правительства Малайзии, понимающего, что она – англичанка.

– Господи, ну что вы все одно и то же, к чему все это?

– А если она англичанка, дамы и господа, то она является носителем английской культуры, верно?

– Ну и что? Но ведь она приехала сюда, она должна уважать…

– О, несомненно, но послушайте – она англичанка и она – носитель английской культуры. И вот она въехала сюда, и ей говорят – а у нас тут принято вот так ходить, в длинных штанах, уважайте нас и оденьте штаны. То есть ей предлагают сделать то, что согласно вашим утверждениям сделать невозможно – за одну минуту изменить своей культуре.

– О…

Возмущение охватило весь французский стол.

– Какую ерунду вы говорите…

– Какая чушь…

– Речь только о том, чтобы всего лишь одеть штаны…

– "Всего лишь"? – Переспросила Йолка. – Значит вопрос не слишком значим? Тогда снимите, пожалуйста, свои штаны, если это "всего лишь".

– Но ведь мы просим не снимать, а одевать, неужели вы не понимаете разницу?!

– Вот именно. Понимаю. Для меня – для моей культуры – для молодой девушки выйти в длинных штанах – оскорбительно. Она тем самым всем говорит – я старая дама, я фригидна, я бесперспективна, я не верю, что достойна внимания. И вы хотите, чтобы она вот так себя унизила, изменив за один миг своей культуре, то есть тем стереотипам поведения, к которой приучалась все двадцать лет?

– Знаете, если для нее так оскорбительно носить длинные штаны, зачем она сюда приехала? Пусть уезжает к себе!

– Она сюда приехала, потому что ее сюда впустили. Если для малайцев так важно, чтобы она ходила в штанах, ей на границе должны были поставить такое условие, и если бы она отказалась, ей бы не дали визу – вот это было бы честно. Так что предъявляйте ваши претензии правительству Малайзии, которое так не уважает своих граждан, так не заботится о них, что дает въездные визы всем подряд.

– Глупость, ну какая глупость!

– Это не аргумент, господа. Возразите мне по существу.

– Глупость же, ну что тут возражать? Речь лишь о том, чтобы уважать страну, в которую ты приехал, всего лишь одеть штаны…

– И еще заметьте, что малайцы не высказали нам своего негативного отношения. Я тут уже месяц хожу в этих самых шортах, это вообще-то мои шорты, и замечания слышу только от дебелых туристок, а малайцы лишь пялятся и слюну пускают.

Неожиданно Йолка встала и дала знак, мол "отъезжаем". Ребята встали и отодвинули обратно свой стол. Французы сопроводили этот "отъезд" повышенным шумом и даже улюлюканием, выкриками и смехом, который по их замыслу видимо должен был звучать издевательски. Андрей с удивлением смотрел на лицо Йолки, но не видел на нем ничего из того, что он мог бы ожидать – ни обиды, ни разочарования, ни чувства превосходства. Такое же бодрое, собранное выражение лица, как обычно.

– Как вам этот разговор? – Не обращая больше на соседей никакого внимания, спросила она.

– Удивительно то, что они словно глухие, ты им говоришь конкретные аргументы, а они их просто не слышат.

– Слышат. Слышат и понимают, но они понимают также, что эти аргументы убийственны. Признав, что нельзя за минуту изменить свою культуру, они тем самым выбили из-под себя почву, ведь и туристы так же не могут это сделать. Признав, что снять штаны так же просто, как одеть, они окончательно лишились возможности сказать что-то разумное. Но! Это не значит, что они стали готовы изменить свою точку зрения, потому что их точка зрения – результат перенятия догмы, а не рассуждений, не следованию здравому смыслу. Они обучают этому детей с малолетства под видом "свободы мнений". На самом деле на Западе никакой свободы мнений не существует и существовать не может в принципе хотя бы потому, что ни у кого из них мнения нет, не было и не будет. Чтобы получить мнение, необходимо провести интеллектуальную работу. У них есть свобода догм. В школе один ребенок может высказать одну догму, другой – другую, а третий – третью. И они довольны, считая, что это и есть свобода мнений. Между тем все три "мнения" – просто догмы, которые дети где-то подцепили, и ни малейшей интеллектуальной их обработки они никогда не произведут просто потому, что их этому не учили, а сами они ничем таким не интересуются. Они выглядят благообразными и вежливыми, скромными. Но посмотрите – как они оскалились, когда я поставила их в тупик? Посмотрите, как они сорвались с цепи с их улюлюканием. Значит, все это время они гноили ненависть – настоящую, злобную ненависть. Под их скромными лицами – гниющая ненависть.

– Может поэтому они такие уродливые! – Вырвалось у Андрея.

– Не исключено. То, что человек испытывает, оказывает огромное влияние на его внешность. Можно иметь непропорциональное лицо, не соответствующее канонам красоты, и все же оно будет красиво. А можно и наоборот… Ну а вот вы – вы смогли бы так аргументировать свою позицию, как я?

– Я – точно нет, – сразу вставил Андрей, пока обе девушки мялись с ответом.

– Потому что и у тебя нет навыков к размышлениям. Ты можешь уметь решать уравнения, можешь быть инженером или математиком, и при этом – тупым как бревно. То, что кажется тебе самоочевидным, ты не обдумываешь, оставаясь на уровне носителя догм. Им тоже кажется "самоочевидным" то, что я тут должна натягивать длинные штаны. Между вами в этом нет разницы – вы одинаково тупы.

Неожиданно Андрею стало легко и смешно.

– Я тупой. – Произнес он. – Я – тупой!:)

– Что испытываешь?

– Не знаю… радость, легкость, ясность. Я тупой:)

– Наверное легкость и радость ты испытываешь не столько от того, что понял, что ты тупой, сколько понял, что теперь можно поставить перед собой задачу перестать быть тупым и решить ее?

– Возможно… не уверен. Возможно.

– Разные люди реагируют по-разному, – как-то многозначительно заметила Йолка… Хочешь, проведем еще один разговор?

Как-то так получилось, что обе девушки словно выпали из потока событий. Йолка обращалась теперь только к Андрею, а он отвечал ей быстрее, чем соседки.

– Хочу!

– Смотри – за тем столом парочка – отец и дочь скорее всего. Пошли, – кивнула она ему.

Они вдвоем встали и пошли к столику в дальнем углу. Французы, заметив это, снова загалдели и презрительно захохотали.

– Простите, – с места в карьер начала Йолка, нагнувшись к мужчине, – это ваша…

– Дочь, – подсказал он.

– О, вы так молодо выглядите, что я засомневалась, уж не ваша ли это девушка:)

– О, это было бы прекрасно, если бы у меня была такая девушка, но это – моя дочь.

– Я вижу, вы человек довольно-таки широких взглядов, – начала ублажать его Йолка. – Такие смелые фразы, в присутствии дочери… вы несомненно очень уверенный в себе человек, и несомненно очень умный.

– Ну… надеюсь, – не стал возражать он.

– А мы вот…, – Йолка дала знал Андрею сесть и села сама на свободный стул, – никак. Все ищем-ищем и никак. Понимаете, Андрей – мой друг, и он пассивный гомосексуалист, и очень давно не имел секса. И тут мы видим вас – такой роскошный мужчина, такой сильный и умный. И я подумала, может быть вы сможете осчастливить моего друга? А?

Андрей чувствовал себя так, словно с него спустили прилюдно трусы. Он попытался что-то сказать, что разбавило бы атмосферу, чтобы обратить все в шутку, но теперь, будучи в таком амплуа, любая фраза казалась ему двусмысленной и даже пошлой. Он открывал рот, как рыба на песке, и лишь беспомощно таращился то на Йолку, то на дочку, не смея даже повернуть голову в сторону мужчины.

Между тем мужчина заметно изменился. Он помрачнел, и как-то неопределенно-вопросительно стал смотреть на Йолку.

– Видите ли, – собрался он наконец с мыслями и поглядывая на дочку, которой, видимо, в первую очередь и предназначалась его проповедь, – бог создал нас такими… ну или не бог, пусть природа – все равно, это не важно, так вот мы созданы такими, что половой акт предназначен для продолжения вида. И я считаю, что…

– Знаете, уважаемый, вы говорите полную чушь, – Йолка снова одним прыжком перешла на суровую, металлическую интонацию. – Вы демонстрируете, во-первых, ханжество, непременно увязывая секс и продолжение рода, как будто бы совершенно забывая, что секс – это прежде всего возможность получать огромное наслаждение, с влюбленностью или без нее. Во-вторых, вы демонстрируете свое невежество. Да будет вам известно, что половой акт и размножение – совершенно разные вещи, которые могут быть связаны или не связаны друг с другом не только у человека, но и повсюду в природе. Размножение – это создание новых особей, а половой акт – это создание новых комбинаций генов, происходящих от разных особей. Многие бактерии способны передавать друг другу гены с помощью, представьте себе, хуев! У них, правда, он отличается от вашего, разумеется. Это особые половые ворсинки, которые называются "фимбриями". И эта передача генов, то есть половой акт, производится независимо от размножения. Испытывают ли они от этого наслаждение или нет, я пока не знаю, но надеюсь что испытывают. Знаете, людям свойственно быть мрачными идиотами, которые отказывают в наслаждении себе, и они надеются, что и все остальные этого наслаждения не испытывают.

Выражение лица мужчины снова изменилось, он сложил руки на груди и выглядел вполне довольным, с прищуром глядя на Йолку – наверное, придумал что-нибудь!

– Так что еще в двадцатом веке люди не знали, испытывают самки китов оргазм или нет, – продолжала Йолка, не обращая никакого внимания на возросшую уверенность собеседника. – Потом все-таки узнали – испытывают. У китов нашли клитор. Давно бы нашли, если бы искали.

– Поймите, молодая леди, – загудел баритоном мужчина. – Мы тем и отличаемся от обезьянок и бактерий, что в отличие от них руководствуемся не слепым чувством и не совокупляемся когда и с кем попало.

– Распространенная тупость, – парировала Йолка. – Ручаюсь, что эту чушь вы услышали от своего папы или дедушки, а он – от своего. Глупости могут тысячелетиями кочевать от одного идиота к другому. То есть по-вашему мнению человек отличается от животных тем, что окружил себя множеством запретов и ограничений, которые мешают ему получать удовольствие от жизни когда он хочет и с кем он хочет? Только мракобес и мудак мог такое придумать, и только мудак может такое повторять.

– Ушли, – кивнула она Андрею, и они, мгновенно снявшись со стульев, вернулись за столик, сопровождаемые новым приступом язвительного хохота французов.

Андрей чувствовал себя так, словно он выпил чего-то спиртного и перебрал. Экзальтированная легкость, головокружение, трудно усидеть на месте. И тем более странным было для него выражение лиц двух коллег-преподавательниц – им явно было смертельно скучно.

– Закончили!

Йолка встала, подозвала официанта, расплатилась за всех, и ни разу не взглянув на девушек, потащила за собой на улицу Андрея.

Было уже темно, и воздух с моря приятно освежал, хотя и не мог полностью преодолеть последствия дневной удушающей жары.

– Я беру тебя, – сказала Йолка, и на мгновение Андрею подумалось, что эта фраза означает нечто иное. – Фонд будет оплачивать твои переезды по мере необходимости, твое проживание и питание. Особой роскоши не жди. Мы рассчитываем, что ты уложишься в полторы тысячи долларов в месяц, поэтому все расходы сверх этой суммы ты будешь платить сам. Согласен?

Андрей кивнул, так как слов подобрать не мог. Они шли по набережной, у ног плескалось море и он был в полном восторге.

– Я предлагаю тебе перебраться в Непал. Слышала, что ты туда хотел улететь, и у нас там есть вакансия – удалось подобрать толковых ребят как раз на одну группу. Пока будешь возиться с ними, подберем и остальных. Согласен?

Андрей снова кивнул.

– Не жалко расставаться с прошлым?

Расставаться? Почему расставаться? В памяти проскользнули образы "мудреца" с женой-прислугой, Ленка, Энди… Энди! Если бы не он, черта с два сейчас была бы у него такая жизнь. Благодарность до слез возникла неожиданным приступом и постепенно затихла, растворяясь вместе с шорохом напрыгивающих на берег волн. А потом Йолка взяла его.

 

Глава 10

Айрин по совету Томаса увлеклась довольно необычным занятием. Она брала какой-нибудь минерал и утаскивала его куда-нибудь, рассматривала, трогала, просвечивала фонариком, подбрасывала на ладони. Если возникал резонанс с каким-нибудь ОзВ, она делала соответствующую запись.

Томас преподал им несколько новых практик, которые они включили в свое накапливание фрагментов. Они были простыми, но давали интересный результат, например практика "не-реки, не-горы" состоит в том, что каждый раз, когда взгляд натыкается на какую-то морду Земли, например на траву или камень, практикующий произносит соответственно "не-трава", "не-горы", "не-камень", "не-озеро". И всё. Вся практика. Такая практика направлена на преодоление стереотипа, согласно которому и камни, и ветер, и многое другое воспринимается как нечто безжизненное, серое, привычно-мертвое. Томас специально предупредил, чтобы не было никаких дорисовок и выдавливаний разной эзотерики, что необходимо не стараться воображать себе горы живыми и тому подобное.

– Делайте в точности то, что я говорю, ни больше, ни меньше. Учитесь не додумывать за сказанным что-то, а воспринимать мои советы буквально. В практике "не-реки, не-горы" требуется ставить приставку "не" перед каждым словом, обозначающим любую морду Земли, любое живое существо – не более того.

Сначала Джейн было нелегко выполнить указание Томаса. Постоянно хотелось начать дорисовывать, трудно было ограничиться именно приставлением приставки "не". Но Томас не выпускал вожжи из рук. Раз по пять он спрашивал каждого – как тот выполняет ту или иную практику, вгрызался в детали, вносил коррективы.

В первые несколько дней результата не было вовсе, но однажды вечером Джейн, гуляя, смотрела на морд вокруг и выполняла фрагмент этой практики. Неожиданно почти безо всяких усилий стали возникать всплески ОзВ просто от взгляда на какую-нибудь морду Земли и проговаривания – и это при том, что только что был плотный негативный фон серости – реакция на переедание довольством. Не-деревья стали восприниматься как таинственные существа, о которых ничего неизвестно, цвет не-неба стал глубже, интенсивней, морды скал будто выступили вперед, стали выделяться по сравнению с окружающими полянами и деревьями. Пропал фон отчужденности, который, оказывается, она испытывала и не замечала. И когда, завершив этот фрагмент, она начала делать перепрыжку с чувством тайны, то получалось очень легко, стоило только посмотреть на озеро, блестящее в последних лучах солнца, или на окрашенное разноцветными облаками небо.

Еще одна смешная практика – "лицо Фоссы – кусок мяса". Когда Томас рассказывал о ней, Фосса попалась ему на глаза и "попала в практику".

– Если…, ну скажем, Фоссу, – начал Томас, – пропустить через мясорубку, то получится фарш. Есть ли у кого какие-то сомнения в этом?

Возражений не последовало, хотя идея показалась, мягко говоря, странноватой.

– Если расхуячить бульдозером вот эту скалу, то получится груда камней, – продолжил Томас. – В этом тоже ни у кого сомнения не будет. Но при этом мы знаем совершенно точно, что Фосса, будучи куском мяса, не является только этим мясом. А в отношении скалы у нас есть механическая уверенность, что скала – это только груда камней.

– Но у нас нет оснований предполагать, что скала – нечто живое или осознающее.

– У вас – нет, – согласился Томас. – И все же это не основание поддерживать механическую уверенность. Практика состоит в том, чтобы высказывать, чередуя, два совершенно истинных утверждения, и больше ничего не делать. Первое утверждение: "лицо Фоссы – кусок мяса". Второе: "эта скала – груда камней". Повторяйте эти фразы, чередуя, каждые десять секунд. Один фрагмент – пятнадцать минут.

Как и в случае с "не-реками", первая неделя не дала никаких интересных результатов, и Джейн стала выполнять "морду Фоссы" совершенно формально – то есть именно так, как и требовалось. И как-то вдруг – посреди самых обычных дел, не связанных с практикой, Джейн испытала вспышку странного чувства, которое точнее всего можно было бы описать, как "гора смотрит на меня". Не было никаких образов, никаких фантазий или додумываний – это было именно чувство, незнакомое ранее, необычное состояние, будто гора каким-то образом воспринимает ее. Поскольку человек подавляющее большинство впечатлений получает через глаза, то видимо именно поэтому поначалу это состояние и захотелось выразить словами "гора смотрит на меня", но нет – никакого "смотрения" тут не было, а было необъяснимое восприятие того, что гора каким-то образом наблюдает за ней. Тут же вслед за этим возникло напряжение в животе, в районе пупка, словно твердый стержень вставлен в живот и распирает его изнутри.

Флоринда общалась с ребятами реже, и пока практик никаких не давала, ограничиваясь разговорами на общие темы. Но эти разговоры запоминались, оставляя свой след.

– Вы живете в трехэтажном здании с подвалом, – как-то неожиданно начала она. – Но не понимаете этого, из-за чего остаетесь в дураках. Подвал – это серость и скука. По вашим лицам видно, что и то и другое возникают у вас время от времени. В подвале есть и выгребные ямы, куда легко можно свалиться – негативный фон, негативные эмоции. Принципиальная особенность подвала в том, что когда вы там, вам не хочется наверх. Или хочется, но это желание очень слабое. Более того, при мысли о том, что можно испытывать ОзВ возникает отвращение, агрессия. Каждый из вас бывает в подвале ежедневно, так?

Возражать никто не стал. Вообще Флоринде трудно было возразить, и более того – даже просто разговаривать с ней было сложно. Во время разговора она смотрела прямо в глаза, не давая собеседнику никакой возможности отвести взгляд. Это было странно, неловко, некомфортно. Говоря с кем-то, она вставала прямо перед ним – лицом к лицу, и это казалось даже несколько неестественным, особенно потому, что ее лицо очень редко имело какую-то мимику, и все же оно не казалось безжизненным и застывшим – совсем наоборот. Черт его знает – как это у нее получалось. Когда ребята, зверячась, пробовали, в подражание ей, устранять всякую мимику, получалось почему-то тупое коровье выражение, а она словно была готова куда-то устремиться, взлететь, и невольно начинаешь быть захваченным этим. И еще серьезность – она возникала автоматически при взгляде на лицо Флоринды.

– Первый этаж, – продолжила она, – это слабые интересы, слабый озаренный фон. Когда вы на первом этаже, уже заметно хочется подняться выше, но сила этого желания по-прежнему невелика – оно блокируется довольством, положительными эмоциями. Желание накапливать фрагменты может появляться, но не хватает какой-то мелочи, чтобы начать. Необходимо в каждый момент времени отдавать себе отчет – ты в подвале или на первом этаже. Если в подвале, то вы должны помнить – где находится лестница, ведущая наверх, чтобы в потемках быстро найти ее и воспользоваться ей. Лестница, ведущая из подвала на первый этаж – это полное прекращение деятельности. Любой. Что бы ты ни делала – остановись, если ты в жопе. Невозможно реализовывать радостные желания, и в то же время испытывать серость или негативный фон. Значит – ты реализуешь механические желания, например производишь впечатление или опасаешься чего-то или забиваешь скуку. Начни выслеживать радостные желания. Забудь про существование всех остальных людей, и спроси себя саму – чем хочется заняться, что кажется интересным? И пока предвкушения не возникнет, сиди и ничего не делай. Как вариант, в таких ситуациях можно начать накапливать фрагменты – даже через не могу, поскольку фрагменты по самой своей сути меняют состояние человека – особенно, если у тебя уже есть опыт их накапливания.

– И наверное срабатывает привычка испытывать ОзВ во время накопления фрагментов? – Неуверенно предположил Трапп.

– Это тоже. Дальше – второй этаж – устойчивый озаренный фон, частые вспышки ОзВ, устойчивое и яркое желание изменять совокупность восприятий и привычек, накапливать фрагменты, периодически возникающие желания устроить штурм. Какой лестницей целесообразно воспользоваться, чтобы перейти на второй этаж, обнаружив себя на первом? Подумайте сами. И третий этаж – штурм. Когда ты на третьем этаже, тебя неудержимо тащит в бой, и ты упираешься как баран в одну стену и давишь на нее изо всех сил – час за часом, а иногда и день за днем. Озаренные восприятия вспыхивают часто и очень ярко, и всё, что было до этого, ты не можешь считать полноценной жизнью – тебе кажется, что до этого ты лишь тлел, как гнилой пень.

– "Тлеть как гнилой пень"… да, это хорошо знакомое состояние…, – со смехом подтвердила Карен, – но ведь такое деление состояний очень грубое, есть множество промежуточных состояний.

– Разумеется, это деление очень грубое, но в этом и его преимущество – очень легко, пользуясь таким делением, в каждый момент времени определять – на каком ты этаже. Вот и делай это.

– Согласна…

– Так ведь это и есть поминутная фиксация, – воскликнула Серена. – Мы как раз и выставляем цифры, соответствующие "этажу".

– Да, и как много у тебя фрагментов пмф? – Уточнила Флоринда?

– Сейчас. – Серена открыла блокнот. – Всего или как?

– За последнюю неделю, например?

– Двадцать два.

– То есть около трех фрагментов пмф в день. Сорок пять минут. А что вам мешает делать пмф круглосуточно – с утра до вечера?

– Сейчас мне это кажется невозможным, – пробормотала Берта. – Как совмещать с этим все остальное?

– Никаких проблем совмещения нет, – отрезала Флоринда. – Ты говоришь так, словно твоя жизнь так насыщена, что и секунды не теряется на вялость, хаотические отвлечения, паузы, отдых?

– Теряется, конечно…

– Пмф требует отвлечения ровно на секунду в конце каждой минуты, при этом совсем не обязательно точно фиксировать минуты, ничего не будет страшного, если в один раз пройдет сорок пять секунд, а во втором – минута и десять секунд. Кроме того – от чего, собственно, тебе придется отвлекаться? Например, от порождения ОзВ это отвлечет? Ты не можешь сейчас испытывать ОзВ и одновременно поставить цифру в блокноте, отражающую твое состояние?

– Могу.

– Вам пора во второй класс, а вы все еще топчетесь тут. – Флоринда встала и осмотрелась. – Вы, кажется, никуда не торопитесь, вас и так все устраивает?

– Нет, не устраивает, Флоринда! – Чуть не выкрикнула Серена. – Естественно нам хочется как можно скорее узнать побольше.

– И как проявляется это ваше хотение? Скромно ходите и вздыхаете? Надеетесь, что вскоре вас переведут во второй класс? Ну ждите…

– Мне не приходило в голову, что…, – начала было Карен, но Флоринда перебила ее.

– Может, тебе стоит вернуться во внешний мир? Там ценится скромность. Тебя может даже какой-нибудь достойный мужчина замуж возьмет, скромные жены в цене. – Голос Флоринды стал металлическим. – Что ты вообще тут делаешь? Здесь твоя скромность никому не нужна, тут ее никто по достоинству не оценит. Здесь нужно выпячивать себя, тут тебе не буддийский монастырь. Кому интересно сидеть рядом с тихоней? Ты становишься интересной для остальных, если интересна самой себе, и если ты выворачиваешь все эти интересы наружу. Если, например, Арчи каждый день разыскивает меня и вываливает все, что ей оказалось интересным или непонятным, то с кем мне будет интереснее – с ней или с тобой?

– Думаю, что с ней, – тихо ответила Карен.

– Сколько раз ты меня разыскивала? Сколько раз пыталась заставить меня выслушать то, что ты там интересно обнаружила, делая свои фрагменты?

– Ни разу.

– Скромность душит или жизнь настолько вялая.

– Нет, жить мне интересно… скромность. Не хочется тебя отвлекать.

– А вот Серене хочется меня отвлекать, правда не так часто, как Арчи. Поэтому Серена еще тут среди вас, первоклашек, а Арчи уже в третьем классе.

У ребят открылись рты.

– Уже в третьем?! Но мы думали, что группа полным составом переходит из класса в класс.

– Думайте, думайте, – покивала Флоринда. – Вы будете думать, а Арчи будет действовать. Из параллельной группы она только одна в третьем классе, еще Магнус уже во втором классе, а остальные, как и все вы, видимо что-то там себе думают. Думайте, это ваша жизнь, за уши никто вас тащить не будет. В мифологии дзен-буддизма есть такая история – некий учитель пришел в монастырь, прочел там курс лекций и ушел, сообщив, что никто из послушников не заслуживает передачи ему секретных знаний. Спустя полчаса его на дороге нагнал повар – он готовил монахам еду и постоянно тусовался во время их занятий с учителем. Повар достал меч и сказал, что убьет учителя, если тот не передаст ему знания, и столь велика была его потребность в этих знаниях и решимость любой ценой, даже угрожая смертью, добиться их, что учитель счел его достойным. Большая разница с тем, как проявляете себя вы.

Они нечасто пересекались с ребятами из параллельной группы – то ли так получалось случайно, то ли намеренно было продумано. Но откровенно говоря, возможность общаться-то все-таки была, и то, что они ею не пользовались, объяснялось тем же, почему они так пассивно себя вели в отношении Флоринды и других.

– Что нужно сделать, чтобы перейти во второй класс, – ребята подскочили и окружили Флоринду, словно намереваясь не дать ей уйти.

– Закончить первый!

– Что нужно, чтобы закончить первый?

– Узнать все фрагменты, которые необходимо освоить в первом классе, получить опыт их выполнения и вызвать во мне интерес к своей персоне. Ты вот, – Флоринда ткнула пальцем в Карен, – ты просто физалия огородная, додекаэдр плоскорылый, форель канализационная, цветочек… на обочине… кончай со своей скромностью, иначе так и простоишь на обочине до скончания времен. Тебе не интересны фрагменты, которые ты делаешь?

– Интересны! Я иногда даже ночью просыпаюсь и делаю.

– Копишь сов?

– Кого?

– Фрагменты, которые мы делаем ночью, мы называем "совами". А те, что делаются с момента утреннего подъема до девяти утра, мы называем "воронами".

– Нет, специально не коплю, просто мне Томас посоветовал, так как мне по ночам всякая хрень часто снится – то как будто я перед матерью отчитываюсь, то будто в школу опаздываю…, он посоветовал просыпаться ночью каждые два часа и хотя бы по пять минут порождать ОзВ, например слушая музыку, или делать треть фрагмента. И мне понравилось, состояние резко меняется, сны стали меняться и с утра более бодрая и легче ОзВ испытывать. – Карен сейчас уже не выглядела таким безнадежным нежным цветочком, хотя было видно, что эта энергичность дается ей с усилием.

– Если тебе интересны фрагменты, почему ты не узнала – какие еще есть фрагменты?

– Я пыталась! Я спрашивала у Фоссы, она сказала, что скажет потом.

– И на этом твоя инициатива завершилась? И ты стала ждать, когда же Фосса расскажет?

– Да…

– Ты ни разу больше не спрашивала у нее? Не подходила к Томасу? Ко мне ты не подходила.

– Нет, еще один раз потом спросила и все.

– Ты такая неинтересна. – Флоринда смотрела на Карен в упор, как она это всегда делала. – Ты неинтересна. Понимаешь?

– Да! – С вызовом выкрикнула Карен. – Но я такой не останусь, я изменюсь, я буду другой. – Сейчас она уже не бегала взглядом от Флоринды, а смотрела на нее так же открыто в упор. – Я точно изменюсь! Какие еще есть фрагменты? Говори, блин!

Карен вцепилась во Флоринду и стала трясти ее, как спелую грушу.

– Говори давай, иначе убью нахуй тебя своим мечом!

Флоринде потребовалось едва заметное движение рукой, чтобы под смех ребят Карен оказалась валяющейся на траве. Вскочив, она с рычанием снова набросилась на Флоринду и снова оказалась на траве, потеряв равновесие от едва заметного пинка.

– Фосса должна рассказывать вам фрагменты первой серии, спрашивайте у нее.

– Говори давай! Фоссу мы еще когда найдем, может через несколько часов, а сейчас ты нам расскажешь и мы уже попробуем!

– Хорошо. Записывайте. Практика двухчасовой фиксации. Каждые два часа на протяжении всего дня, пока ты не спишь, делаешь отчет о прожитых двух часах. Тратишь на этот отчет буквально одну минуту, не больше, и выписываешь только то, что за эти два часа произошло интересного в твоей жизни. Если ничего, так и пишешь: два часа просрано. Удобно каждые два часа суток обозначить именем месяца: с полуночи до двух часов ночи – январь, и так далее. Один день двухчасовой фиксации – один фрагмент. Готово? Дальше, – продолжила Флоринда, не дожидаясь их реакции. – Практика контроля голода. Пожрать нравится? Нравится, – снова не дожидаясь ответа произнесла она. – Нравится вам пожрать.

Флоринда внимательно осмотрела ребят.

– Карен и Берта испытали по этому поводу чсу. Естественно, нежная канализационная форель и правильная девочка – они должны испытывать чсу от того, что им нравится вкусно покушать, их так мама учила, да? Я тоже люблю пожрать, и именно поэтому я делаю это так, чтобы получать максимум удовольствия. Всем известно, что после хорошей пятнадцатичасовой пробежки по горам даже кусок хлеба кажется вкуснятиной. А если наесться, то еда перестает приносить такое наслаждение. Отсюда – практика контроля голода – ешь хоть десять раз в день, но только тогда, когда интенсивность чувства голода будет не меньше трех. Испытывать голод – само по себе очень приятное ощущение. Оно, как ни странно, резонирует и с ОзВ. Иногда приятно довести чувство голода до трех, иногда – до семи, каждый раз решай сама, но никогда не ешь, если чувство голода слабее, чем на три. И ешь всегда понемногу, потому что пока еда усвоится, пройдет минут пятнадцать, и за это время ты можешь обожраться, если будешь есть. Записано? Дальше.

– Один день контроля голода – один фрагмент?

– Да. Дальше – практика неподвижного лежания. Нет ничего проще – ложись и лежи неподвижно. Совсем неподвижно. Вообще неподвижно – ни пальцем, ни носом – ничем не двигаешь. Руки-ноги лежат так, чтобы не соприкасаться с телом. Пятнадцать минут – один фрагмент. Через некоторое время полной неподвижности начнут возникать странные ощущения – или начнут "пропадать" конечности, или ощущения такие, будто руки где-то в другом месте, в другом положении – неважно, продолжайте лежать неподвижно. Готово? Записали? Дальше – "выжигание ОзВ". Это разновидность эмоциональной полировки. При эмоциональной полировке примерно каждые десять секунд представляешь, как в твоей груди разрывается яркая вспышка, которая выметает к чертовой матери ВСЕ восприятия без разбора – эмоции, мысли, желания – все без исключения, и остается совершенно чистое, яркое пространство. Кстати, эмоциональная полировка – тоже необходимый элемент практики первоклашек. Один фрагмент – пятнадцать минут. При выжигании ОзВ вспышка выметает только ОзВ, а про НЭ и прочее вообще не думаешь.

– Не понял, – недоуменно переспросил Трапп. – Выметать… ОзВ??

– Если я что-то говорю, то именно это и имею в виду, – отрезала Флоринда. – Представляешь, как яркая вспышка выметает все ОзВ, и ничего не представляешь насчет того, что после них остается, пусть само возникает что возникнет. Один фрагмент – пятнадцать минут. На этом все. Делайте. Рассказывайте о результатах.

– Флоринда, а мы с Сереной поняли, почему практика уверенности-120 вызывает физическое переживание твердости. – Заговорщицким тоном произнесла Карен.

– Интересно, почему? – Флоринда взглянула на Карен с интересом.

– Просто во время этой практики возникает столько радостных желаний, что кажется, ща разорвет. Поэтому и возникает твердость, чтобы нас не разорвало!

Серена захихикала, потом заржала. Флоринда улыбнулась и ушла. Трапп задумчиво пялился на ее попу, туго обтянутую шортами, и Серена не замедлила отпустить и по этому поводу пару шуточек.

Мысли Джейн часто возвращались к Кунге. Одна она такая или есть еще? Сомнений не было – эти дети определенно были экспериментальными, и если генетические изменения происходили в воронах, они несомненно должны были происходить и в детях. Целый ворох опасений зашевелился в ней. Оправданы ли эксперименты на детях, такие смелые эксперименты? Что будет с этими детьми, если произойдет что-то непредвиденное? Обдумывая – к кому можно было бы подкатить с этим вопросами, Джейн в конце концов выбрала Марту, поскольку Джерри выглядел слишком занятым и слишком высоко в эмпиреях эпигенетики. Найти Марту теперь стало легко – она практически дневала и ночевала в новой двухэтажной лаборатории, которая теперь приобрела законченный вид, сверкала новым оборудованием и несмотря на свои грандиозные размеры была уже забита до крайности всевозможными стеллажами во всю стену, в которых выращивались культуры, приборами размером от футбольного мяча до слона, рабочими местами, оборудованными с любовью и комфортом, и прочими неотъемлемыми атрибутами современной лаборатории.

– Оправданы ли такие смелые эксперименты на детях? – Удивилась Марта. – Такой вопрос следовало бы задать, если бы над детьми производились бы какие-то действия, которые вызывают страдания ребенка, или как минимум его сопротивление, недовольство.

Марта потянулась всем телом, заведя руки за спину, и встала со стула. При этом она задела одну из книг, лежащих на столе, та упала и Джейн с удивлением увидела, что это "Илиада" Гомера.

– "Илиада"? Зачем?

– Для удовольствия, для чего же еще? Мне нравится этот язык, мне нравится упражнять свою память и учить наизусть такие сложные тексты. Показалось ли тебе, что Кунга подвергается насилию? Или может быть она была подавлена, расстроена…

– Нет, нет, это мне понятно, вопрос в другом, – перебила ее Джейн. – Понятно, что это как раз в обычном мире над детьми ставятся жестокие и бесчеловечные опыты – их насилуют с утра до вечера, их подавляют… но одно дело – воспитание, так сказать, души, создание психологической атмосферы, содействие интересам – это одно. Но вмешательство в генотип! Это нечто совсем другое. Фактически, здесь у нас формируется новый вид человека, с новым генотипом. Как эти новые люди будут относиться к нам? Что они будут из себя представлять?

– Вопросы вполне осмысленные, Джейн, но только мы же не лезем со скальпелем в генотип, не пытаемся его изменить согласно нашим идеологическим или моральным принципам. Мы вообще его не пытаемся изменить. Мы и не ставили такой цели. Все, чего мы хотели – дать возможность детям жить интересной для них жизнью. Мы познакомили их с ОзВ, мы рассказали им об НЭ и прочих омрачениях, и изменения в генотипе мы заметили совершенно случайно.

– Но ведь есть и другое влияние – влияние, которое оказывает на детей ваше "намерение", – возразила Джейн.

– Конечно. У нас есть настойчивое радостное желание содействовать детям в том, что им интересно и что нам интересно. Мы испытываем к ним симпатию. И оказалось, что генотип откликается. Мы открыли новый закон природы, мы не лезем со своей идеологией в нее. Мы – такие, какие мы есть – мы хотим испытывать симпатию и хотим содействовать симпатичным нам людям. Они – такие, какие они есть – они хотят учиться, испытывать ОзВ, испытывать на себе нашу симпатию к ним и получать от нас содействие. Ни мы, ни они не хотим быть другими – не испытывающими ОзВ, не стремящимися к интересной жизни. И мы, и они являемся результатом эволюции. И то влияние, которое проистекает из нас, не является чем-то чуждым эволюционному процессу. И то, что в этих новых условиях генотип ребенка меняется так быстро, означает, что мы нажали на спусковой крючок. Природа давно взвела его, но некому было на него нажать – тысячи лет люди уничтожали и подавляли друг друга и самих себя. Тысячи лет истории человечества – это тысячи лет пыток, садизма и мазохизма. И природа ждала, фигурально выражаясь. И она дождалась. Появились люди, которые стали устранять омрачения и культивировать озаренные восприятия. И курок оказался немедленно спущен – начались изменения в генах. Нам остается продолжать делать то, что мы делаем, так как то, что мы видим, нам нравится. А заодно мы еще и удовлетворяем свои естественнонаучные интересы, изучая – какие именно генетические изменении я происходят. На самом деле мы следим не только за развитием уже сложившегося ребенка, но и за тем, как проходит развитие плода, от самых первых секунд.

– ?

– Что тебя удивляет? Современные технологии позволяют очень аккуратно наблюдать за развитием плода без каких-либо травматических воздействий. И мы наблюдаем множество интереснейших отклонений. Мы попросту захвачены тем, что видим. Например – знаешь, чем занята прямо сейчас я? Хочешь расскажу?

– Конечно хочу!

– Бери блокнот, записывай термины, потом разберешь детальнее, если захочешь, но в общих чертах я смогу объяснить и сейчас. Когда зародыш – я говорю сейчас о человеческих зародышах, находится в утробе щенки…

– Щенки?

– Слово "мать" нам неприятно, мы говорим "щенка" с ударением на "е" – это игриво и прикольно.

– Итак, когда зародыш в утробе щенки, то можно разделить общий организм на три части: зародыш, щенку и внезародышевые ткани – они словно прокладка разделяют оба организма, или соединяют их, что даже точнее, так как после того, как у плода формируются кровеносные сосуды, через эти внезародышевые ткани осуществляется транспорт растворимых веществ. Внезародышевые ткани вместе с внедренными в них кровеносными сосудами называется "хорион". Когда хорион сливается со стенкой матки, он образует "плаценту". У человека хорион настолько тесно интегрирован в матку, что разделить их невозможно, не нанеся катастрофических повреждений щенке и плоду. Пока понятно?

– Да, пока понятно, – подтвердила Джейн, сделав пару записей.

– От внешней оболочки хориона простираются специальные ворсинки. Они содержат кровеносные сосуды, и с их помощью резко увеличивается площадь соприкосновения хориона и щенковой крови, так что несмотря на то, что кровеносные сосуды щенки и ребенка не сливаются, тем не менее за счет тесного их контакта обеспечивается передача веществ в обоих направлениях – примерно так же наша кровь забирает кислород из воздуха, поступающего в легкие. Щенка передает ребенку питательные вещества и кислород, а плод отдает ей обратно диоксид углерода СО2 и мочевину, ну это в основном, не касаясь деталей.

– Понятно.

– Но вот тут мы подходим к вопросу – почему организм щенки вообще не отторгает плод? Ведь это чужеродный элемент! А организм человека имеет отлично работающий механизм борьбы с чужеродными элементами.

– Ну как же чужеродный, если он вырос в самой матери? – Удивилась Джейн.

– Вырос-то он у щенки, верно, но ты не учитываешь, что организм ребенка возникает из генетического материала не только щенки, но еще и самца. Есть так называемые гликопротеины… глико… протеины, – продиктовала медленно она, чтобы Джейн правильно записала их название. – Именно они ответственны за то, чтобы отторгать чужеродные ткани. Они называются довольно сложно и длинно: "антигены главного комплекса тканевой совместимости". Эти антигены ребенок наследует и от самца, и поэтому если впоследствии щенке пересадить органы ее собственного ребенка, ее организм отвергнет их, так как они содержат антигены самца. Но в процессе беременности этого не происходит. Почему?

– Может они передаются ребенку на самом последнем этапе развития? – Предположила Джейн.

Марта рассмеялась.

– Для оголтелой феминистки идея была бы неплоха, но это довольно смелое предположение, что часть генотипа самца не участвует в развитии плода. Так или иначе, идея ошибочна, так как доказано, что экспрессия антигенов самца происходит очень рано, так что иммунный ответ щенки кажется неизбежным, и все же он не происходит.

– Может какие-то вещества делают эти отцовские антигены невидимыми, ну или как-то защищенными?

– Нет, все происходит иначе, и это интересно. Вообще хорион – удивительная вещь. Он, к примеру, продуцирует специальный гормон, точнее – пептидный гормон, а именно – "хорионический гонадотропин".

– Стой…, – Джейн снова понадобилась пауза, чтобы записать это чудовищное буквосочетание. – Значит вот этот гонадотропин и…

– Нет, в организме часто можно найти очень длинные последовательности превращений, что и делает его уникальным в своей приспособляемости – если нарушается одна цепочка, моментально могут быть задействованы другие. Этот гонадотропин сам по себе делает следующее – он побуждает клетки плаценты и яичника вырабатывать "прогестерон". А прогестерон – это стероидный гормон, который имеет ряд очень важных функций, ну например он стимулирует поддержание достаточной толщины стенок матки и достаточной ее насыщенности кровеносными сосудами, но кроме этого – давай проследим дальше эту цепочку – он побуждает надпочечники плода вырабатывать соматомаммотропин. Более простое его название – "плацентарный лактоген" – думаю, что уже из этого названия тебе понятно, что он стимулирует развитие у щенки грудных желез и выработку молока… ну, что-то я далеко зашла, так трудно придерживаться одной темы, когда вокруг столько интересного:)

– Мне интересно, продолжай. – Джейн пробежала взглядом по своим записям. – Да, все понятно.

– Тогда вернемся к хориону. Ты уже поняла, что эта маленькая, кажущаяся простой прослойкой штуковина обладает уникальными свойствами, и одно из этих свойств – подавлять иммунную систему матери. Происходит это таким образом… – Марта запнулась и задумалась. – Еще одно отступление, чтобы ты все понимала. Наши иммунные реакции обусловлены клетками особого типа, которые называются "Т-лимфоциты". Как только Т-лимфоцит встречается с клеткой, содержащей чужеродный антиген главного комплекса тканевой совместимости, он сразу опознает ее как чужеродную, и в тот же миг начинается удивительное явление – Т-лимфоциты начинают стремительно делиться и возникают в большом количестве, и всей кучей они наваливаются на чужеродные клетки и разрушают их. Так вот, хорион выделяет вещество, которое полностью останавливает этот процесс деления Т-лимфоцитов, так что вокруг плода привычная для человека реакция отторжения не срабатывает.

– Здорово, офигительно, клево! – Джейн была в восторге и от того, что организм так удивительно устроен, и от того, что она это поняла.

– Но есть проблема. И эта проблема в какой-то степени является бичом щенок.

– Кажется, я понимаю! – Перебила ее Джейн. – Проблема в том, что воздействие плода на иммунную систему матери может оказаться чрезмерным, и отсюда – всё то разнообразие многочисленных болезней, связанных с материнством!

– Точно! – Подтвердила Марта. – И вот теперь наконец я могу сказать, чем я увлечена сейчас. Выяснилось, что хорион плода, вынашиваемого мордой, находящегося в атмосфере намерения, обращенного к нему, выделяет вещества, которые влияют на организм щенки намного более щадящее – настолько, что фактически мы так и не смогли обнаружить эффект угнетения иммунной системы нигде, кроме как в непосредственном окружении плода. Буквально сдвинься на ничтожную долю миллиметра в сторону от хориона, и Т-лимфоциты там так же зверствуют, как и раньше. Сейчас мы пытаемся понять – в чем же отличие нового вещества. Химический состав идентичен, это мы уже знаем, так что различия теперь можно поискать в изометрии молекул, а если и тут не найдем, пойдем еще глубже.

– Интересно:)

– На самом деле это только, так сказать, пена на поверхности – ты просто не представляешь, сколько нового мы открываем каждый день. И ты, если хочешь, можешь присоединиться к нашим исследованиям хоть сегодня, ты отдаешь себе в этом отчет?

– Я? Мне поздно:)

– В каком смысле?

– Ну, начинать наверное надо лет в семь…

– Почему?

– Ну… ну как почему?

– Ну так. Почему?

– Ну потому что сложно представить, что человек почти в тридцать лет начинает с нуля заниматься такой сложнейшей наукой и достигает какого-то успеха.

– Успеха? Сложно представить? Милая, ты просто бредишь. – Марта нахмурилась. – Ты что, с дерева упала? Головой?

– Да, похоже на то, – задумчиво пробормотала Джейн. – Оказывается, этот дикий стереотип по-прежнему живет во мне…

– И не просто "живет", он еще и убивает твою инициативу, твои радостные желания. Сейчас тебе двадцать пять? Все равно. Если последующие пятьдесят ты будешь заниматься генетикой, испытывая энтузиазм, радость познания, радость исследований и открытий, как ты думаешь, ты сможешь стать охуенным специалистом?

– Думаю, что да.

– Или ты собралась умирать в сто лет??

– Нет, не собралась.

– И тебе не кажется, что независимо от открытий ты сможешь получать удовольствие, занимаясь тем, что тебе очень интересно?

– Смогу. Но Марта, еще мне неясно… ты тратишь столько времени тут, в лаборатории, не приводит ли это к некоему перекосу в развитии? Ведь ты не можешь, к примеру, накапливать фрагменты, не можешь…

Смех Марты остановил ее.

– Ребенок ты, первоклашка фигова. Не могу набирать фрагменты, говоришь?:) Много ты знаешь о фрагментах. Когда перейдешь в третий класс, сможешь по другому увидеть всё то, что кажется таким сложным и непонятным!

 

Глава 11

Вопреки тому, что сказала Флоринда, Фосса отпинывала их со всеми их вопросами насчет "второго класса", и никакие доёбывания ее позицию не меняли. Она требовала отчетов о выполнении фрагментов первой серии, и судя по всему оставалась ими неудовлетворена.

Джейн продолжала наращивать объем времени, которая она уделяла генетике, физиологии и цитологии. Пока что было интересно, и чем больше она узнавала, тем интереснее становилось. Марта активно содействовала ей, давала книги, отвечала на вопросы, но пожалуй еще больше времени ей уделяла Росомаха – восьмилетняя девочка, которая тусовалась то тут, то там, часто появляясь в разных лабораториях. Джейн вдруг поняла, что воспринимала и Росомаху и других детей, которых встречала тут, как нечто малозначимое и малоинтересное. Конечно, она видела, что и Джерри, и Марта, и Поль, и Энди и многие другие нередко общались с детьми, но ей и в голову не приходило, что за этим может быть нечто большее, чем просто проявление обычного позитивного отношения взрослых к детям. Опыт общения с Кунгой кое что прояснил в этом, и Джейн стала присматриваться к разным пупсам. Оказалось, однако, что они отнюдь не стремятся к общению, и инициатива Джейн раз за разом заканчивалась ничем, и это оставляло у нее странное впечатление, которое она всячески вытесняла, продолжая делать сама для себя вид, что все нормально, что дети есть дети, они замкнуты и вообще себе на уме, и требуется время, чтобы наладить с ними отношения, завоевать их доверие. С Росомахой их свел случай.

Как-то Джерри, пытаясь разъяснить Джейн одно из направлений своих исследований, на полуслове бросил свои разъяснения и потащил ее в одну из комнат лаборатории. Оказалось, что среди всего того, что заполняло огромный двухэтажный зал генетической лаборатории, немало места занимали демонстрационные, учебные приспособления. Они были так органично вплетены в исследовательское оборудование, что в течение долгого времени оставалось попросту незамеченными Джейн.

– Смотри, – ткнул он ее носом в микроскоп, поколдовав над ним пару минут.

Смотреть было на что! Перед ее глазами носились туда-сюда какие-то одноклеточные существа, пушистые как кролики.

– Увеличь, – распорядился Джерри.

Джейн набрала на сенсорном пульте необходимые данные и подождала пару секунд, пока автоматически настраивалось освещение. Теперь стало видно, что пушок, который покрывал "кроликов", представлял из себя очень странное зрелище.

– Они… эти ворсинки… шевелятся, все сразу и каждая – по-своему! – Джейн в изумлении нависла над монитором.

– Это спирохеты, – пояснил Джерри. – При большом увеличении видно, что они представляют собой извилистые подвижные жгутики, прикрепленные к своему хозяину-одноклеточному в виде ресничек. Одноклеточное, которое ты видишь, это миксотриха – объект моего пристального интереса. Спирохеты и миксотриха живут вместе и образуют симбиотическую связь.

– Так же, как, предположительно, живут вместе человек и вирус герпеса? – Спросила Джейн, вспомнив рассказ Макса. – И как митохондрии живут с нами в симбиозе?

– Да, тут тоже симбиоз, как и у человека с митохондрией. Спирохеты помогают миксотрихе передвигаться – видишь, как они шевелятся? Это шевеление упорядочено. Спирохеты питаются углеводородами, которые производит миксотриха. Более того, на поверхности миксотрихи есть множество других бактерий, живущих в симбиозе и с ней, и со жгутиками одновременно! Так что это очень сложный комплекс живых существ, которые живут вместе, будучи необходимы друг для друга. Эти бактерии поставляют часть тех ферментов, которые нужны для переработки целлюлозы в углеводороды и лигнин, и именно это очень интересно!

– Чем же именно?

– А…, – рассмеялся Джерри. – Надо изучать зоологию! Узкие специалисты, разбирающиеся лишь в своей науке, беспомощны как малые дети. Будь ты зоологом, ты бы, возможно, знала, что миксотриха – не просто какое-то там одноклеточное среди множества других. Они живут в пищеварительном тракте термитов!

– Ага, термитов я видела в лесу:), это такие белесые, почти прозрачные муравьи, живут в пнях, поваленных стволах деревьев. Еще я видела термитники, когда отдыхала в Гоа – там в джунглях прямо рядом с берегом моря много их высоких глиняных домиков.

– Термиты – это никаким образом не муравьи. Это совершенно особые существа. Среди их уникальных свойств – то, что они умеют питаться целлюлозой. И именно миксотриха занимается переработкой целлюлозы в питательные вещества. Это – "ноу-хау" термитов. Они умеют переваривать древесину, поэтому и кушают ее с удовольствием, не имея при этом никакой конкуренции.

– Клёво устроились!

– Вот именно.

– Мы так не умеем, а было бы клёво – идешь по лесу, перекусил веткой березы и идешь дальше. Или, – продолжала фантазировать Джейн, – можно позавтракать салатом из листьев крапивы, сметаны, щавеля, и добавить туда вкусных, пахучих кончиков еловых веток, они такие нежно-зеленые, мягкие, я пробовала их пожевать, но это оказалось невкусно:) И несъедобно… Здорово было бы и нам подружиться с миксотрихой, а? А что? Как ты думаешь, это возможно?

Увлекшись своими фантазиями, Джейн не заметила, как к ним присоседился какой-то ребенок. Это и была Росомаха. Росомаха, внимательно прислушиваясь к Джейн, переглянулась с Джерри. Тот пожал плечами.

– Это вы так не умеете, – произнесла Росомаха. – А мы уже умеем.

Джейн застыла в прострации, не зная, как реагировать на ее слова. Промелькнули образы разговаривающих ворон и деликатных хорионов. Но хорионы – что-то предельно отстраненное, далекое, что можно увидеть на фотографиях, а способность переваривать целлюлозу – нечто пугающе конкретное.

– Это тоже связано с теми… экспериментами?

– Здесь все связано с экспериментами, – сказала Росомаха, все еще глядя на Джейн тем самым взглядом, которым смотрели на нее живущие на базе дети, как будто перед ними не человек, а призрак.

– Я имею в виду те эксперименты, которые приводят к генетическим изменениям в детях, – пояснила Джейн.

– Да. – Коротко ответила Росомаха.

– Значит…, ты вот так можешь гулять по лесу и съесть лист березы или откусить кусок соснового пня, и это переварится и превратится в питательные вещества?

– Могу. Мы – новые дети – все это можем, только грызть сосновый пень неинтересно – слишком жестко.

– Но ведь это невкусно!

– Для тебя – невкусно, а для нас – вкусно.

Росомаха снова взглянула на Джерри, и он снова пожал плечами.

– Решай сама, – непонятно что имея в виду бросил он Росомахе, и стремительными шагами унесся куда-то в глубины лаборатории.

Росомаха смотрела на Джейн в упор спокойным взглядом, который автоматически хотелось назвать задумчивым, но задумчивым он не был. Она словно впитывала в себя образ Джейн, эта аналогия подходила больше всего. Взгляд ее словно потеплел, и Джейн уже не чувствовала себя призраком.

– Ты когда-нибудь травилась чем-нибудь? – Спросила Росомаха.

– Ты имеешь в виду, было ли так, что я что-то такое съела и отравилась? Конечно.

– Ты знаешь, как узнать – чем именно ты отравилась?

– Ну…

– Представь себе всю еду, которую ты съела. Если представляя что-то тебя начинает тошнить, значит этим ты и отравилась. Тело обладает такой способностью. Еще тело обладает многими другими способностями, некоторые из которых доступны всем людям, некоторые – только тем, кто культивирует озаренные восприятия, а некоторые свойственны пока только нам, ежам.

– Ежам?

– Новым детям. Детям, рожденным у морд под влиянием намерения.

– А много ежей среди тех детей, которые живут здесь?

– Все. Других детей тут нет.

Джейн уже забыла, о чем они начали разговаривать и готова была засыпать Росомаху вопросами, но та безапелляционно вернулась к теме.

– Тело обладает способностью выбирать себе еду. Если ты не оболванена концепциями о том, что "надо" есть и как м когда "надо есть", если не глушишь свое тело обжиранием…, – тут она с сомнением посмотрела на Джейн.

– Я уже две недели занимаюсь контролем голода! – Воскликнула Джейн.

– "Уже", – смешно скривив мордочку передразнила ее Росомаха и улыбнулась. – Так вот тогда тело научается само решать все эти вопросы. У тебя возникает желание съесть что-то конкретное, и оно кажется тебе именно сейчас очень вкусным. Понятно?

– Понятно. То есть ваш организм, вступив в симбиотическую связь с миксотрихой, изменился таким образом, что стал способен переваривать целлюлозу, и это привело к тому, что изменились и ваши вкусовые реакции на целлюлозу, она стала вам казаться вкусной?

– Да. И вообще говоря, в этом нет ничего такого сверх-странного, что организм ежей стал обладать способностью перерабатывать именно целлюлозу, а не, скажем, хитин или муреин, ведь целлюлоза – это та же самая глюкоза, только немного иначе организованная. А еще совсем недавно мы обнаружили, что организм ежей способен накапливать фосфорную кислоту в виде гранул полифосфата – иногда их называют еще "волютиновые гранулы". Такие гранулы умеют накапливать многие бактерии и зеленые водоросли…

– Так что вы теперь переняли кое-что и у водорослей?:), – засмеялась Джейн. – Может быть научитесь дышать под водой?

– Может быть, – неожиданно серьезно ответила Росомаха, – хотя именно полифосфаты не имеют отношения к подводному дыханию. Фосфор играет огромную роль в жизни организма, и волютиновые гранулы у бактерий используются чаще в качестве дополнительного источника энергии, а как они используются у ежей, мы только начинаем изучать.

– Страшно интересно, – пробормотала Джейн. – Классно, что Джерри пришло в голову затащить меня к этому микроскопу и показать спирохеты с миксотрихиями. А он, значит, теперь исследует – как именно миксотрихии живут в организме ежей, правильно?

– Да. Это ведь очень интересно, раньше ничего такого нельзя было наблюдать в реальном режиме времени – установление симбиотических связей высших организмов в одноклеточными.

– А герпес?

– Герпес установил эту связь с человеком не сейчас, а уже очень давно, возможно сотни лет. Это не то, что происходит прямо сейчас. Ты видела вирус герпеса?

– Нет, а он тоже тут есть в лаборатории?

– Конечно, – удивилась Росомаха. – Здесь очень много чего есть. И генетическая, и химическая, и физическая и какая угодно лаборатория – все они почти наполовину состоят из демонстрационных приспособлений, чтобы можно было учиться.

– Я этого не замечала…

– Но ведь так интереснее – смотреть все своими глазами, щупать своими руками. Одно дело увидеть нарисованным на плакате, как луч белого света разлагается призмой на составные части, и совсем другое дело – увидеть это своими глазами, как он сначала разлагается, и как потом в следующей призме снова сходится в белый свет. На плакате можно что угодно нарисовать, хоть член, торчащий из призмы! Во внешнем мире обучение почти сплошь основано на картинках и плакатах, а мы – сами смотрим, щупаем, нюхаем, смешиваем… так интересно, так начинаешь не просто зазубривать, а чувствовать.

К удовольствию Джейн, это общение с Росомахой не стало отдельным эпизодом, а продолжало развиваться. Росомаха таскала ее с удивительной энергией по разным лабораториям и показывала, рассказывала. Даже физическую лабораторию, которую Джейн, казалось, знала как свои пять пальцем, она открыла заново. Росомаха была права – щупая своими руками, Джейн начинала именно чувствовать физику, а не просто знать ее. Поль только пожал плечами в ответ на вопрос Джейн – почему он раньше не показывал ей – как много разных обучающих демонстрационных приспособлений есть в лаборатории.

– Ты не спрашивала…, – только и ответил он.

Вопреки ожиданиям Джейн, другие ежи не стали обращать на нее больше внимания только потому, что она стала общаться с Росомахой. Если они разговаривали, валяясь на траве где-нибудь у пруда, или играли в бадминтон или в теннис, то другие ежи, тусовавшиеся с Росомахой, образовывали вокруг Джейн некий вакуум. С другими беженцами и первоклассниками они держались так же отстраненно, а вот к Энди, Джерри, Флоринде, Фоссе, Томасу, Марте и некоторым другим, ежи липли, как банные листы.

– Почему они так отстранены, – спросила как-то Джейн.

– Они не отстранены. – Возразила Росомаха. – Отстраненность – форма отчуждения, а отчуждения мы не испытываем.

– Что тогда они испытывают, когда смотрят на меня как на привидение и принципиально не хотят общаться?

– Странный вопрос, – удивилась Росомаха. – Они испытывают то, что испытывают в данный момент, кто что. А не хотят они общаться по очень простой причине – по причине отсутствия интереса. Это так же естественно, как кушать то, что хочется – проявлять интерес к тому, к кому он испытывается и не проявлять его к тому, к кому или к чему он не испытывается.

Да, это и в самом деле выглядело вполне естественным, Джейн искренне согласилась с этим, такая ясность и в самом деле возникала, и тем не менее всплески обиды и недоумения, отчуждения продолжали возникать каждый раз, когда она сталкивалась с полным безразличием к себе. В конце концов Джейн решила поставить в этом точку, отдав себе отчет в том, что и отчуждение и тем более обида – формы ненависти, и с этим согласиться она не захотела.

– Сделай из этого фрагмент, чего проще? – Посоветовала Фосса. – Фрагмент на устранение отчуждения к отсутствию интереса к себе. Циклическое восприятие отчуждения.

Она так и поступила. Практика циклического восприятия, по словам Фоссы, является одной из самых эффективных для того, чтобы добиваться озаренных восприятий, и Фосса требовала, чтобы циклическое восприятие обязательно присутствовало в ежедневных фрагментах. Сначала ты вспоминаешь себя в состоянии негативной эмоции, добиваешься того, чтобы именно испытать эту НЭ, испытываешь ее секунд пять, затем порождаешь ОзВ – с помощью озаренного фактора или просто вспоминая себя в этом ОзВ, и испытываешь его секунд десять. В минуту получается примерно три цикла. Пятнадцать минут такой практики – один фрагмент.

Когда Джейн только начала делать эту практику, по окончании пятнадцатиминутки она могла даже вспотеть от усилий. Когда у нее накопилось около пятидесяти фрагментов по циклическому восприятию, процесс стал даваться легче, и тем не менее по выражению лица Фоссы, точнее, по отсутствию его, Джейн понимала, что что-то идет не так, как хотелось бы Фоссе, но что именно не так, она не говорила – это было в ее стиле. Но сейчас, когда Джейн стала применять практику ЦВ в отношении отчуждения и обиды к ежам, что-то изменилось, и она сначала сама не поняла – что именно. Выполняя фрагмент за фрагментом ЦВ, она обратила внимание на странные ощущения, сопровождающие эту практику. Где-то в груди возникали всплески "вакуума" – это слово точнее других подходило для обозначения этого ощущения. Затем "вакуум" распространился вверх и вниз, сдвинулся куда-то вглубь, к позвоночнику, и каждый раз, когда Джейн порождала НЭ, как будто что-то вдоль позвоночника опускалось вниз, а когда порождала ОзВ, это "что-то" как будто поднималось вверх. Эти опыты захватили Джейн, и на протяжении дня она возвращалась к практике ЦВ больше десяти раз, испытывая каждый раз предвкушение того, что через полчаса она снова выполнит ее. Это было новым – такая степень предвкушения в отношении практики накопления фрагментов.

Вечером Джейн пошла заниматься дзюдо и столкнулась с Фоссой, выходящей из спорткомплекса. Она бросила на Джейн мимолетный взгляд, и вдруг резко остановилась, удержав ее за руку.

– Сколько сегодня фрагментов?

– Примерно двадцать, могу посмотреть точнее.

– Что было интересного?

– ЦВ.

– Что именно?

Джейн пересказала свои ощущения, и увидела на лице Фоссы выражение интереса.

– Представляй себе столб, или полую трубу, протянувшуюся вдоль позвоночника снизу вверх. Внутри ее – некий воображаемый поршень. Когда ты порождаешь НЭ, поршень опускается вниз, а когда порождаешь ОзВ, поршень идет вверх. Занимайся такой "прочисткой" воображаемой трубы, то есть сопровождай практику ЦВ такими представлениями, такими образами, и посмотри – что получится.

На следующий день ничего интересного не получилось, но Джейн, зная, что что-то должно получиться, продолжала практику с нарастающим упорством. Еще никогда она не была так уперта, как сейчас, но ничего не произошло ни в этот день, ни в последующий, и постепенно ее упорство сдулось, как шарик, и она перестала штурмовать эту практику. Тем не менее, несмотря на отсутствие чего-то уникального, собственно результат практики был достигнут – отчуждение к ежам хоть и продолжало возникать по привычке, но устранение его занимало теперь менее секунды.

Построение "сайта желаний" тоже оказалось интересным занятием. Собрав всех ребят вечером, Фосса показала образец, согласно которому все остальные стали делать свой: сначала необходимо было выписать список своих сильных желаний, а затем обозначить каждое желание определенной мелкой картинкой, разместив эти картинки на htm-страничке. Ссылка с каждой картинки вела на страничку, посвященную этому желанию, на которой были перечислены предполагаемые шаги, которые необходимо было совершить для реализации этого желания, а также список уже совершенных шагов. В некоторых случаях ссылка с картинки вела на список более детализированных желаний. Например, изучение наук была представлено на сайте желаний отдельной картинкой, а ссылка с нее вела на список тех наук, по которым Джейн собирала фрагменты, и каждая наука была обозначена своей картинкой. С каждой науки ссылка вела на страничку, где перечислялись направления данной науки, например картинка "биология" вела на список "жители моря", "птицы", "пресмыкающиеся", "растения" и так далее, и уже каждая эта позиция вела на файл, в котором были записаны фрагменты по этому направлению.

Занятие по приведению своих желаний в хорошо обозримый порядок заняло намного больше времени, чем это могло показаться сначала, и еще два вечера подряд ребята собирались то в одном, то в другом месте и сводили в свой сайт разрозненную информацию. По совету Фоссы они не заглядывали в сайты друг друга, но тем не менее совершенно удержаться от обсуждения тех или иных вопросов было невозможно. В какой-то момент Джейн поняла, что они почти совершенно ничего не знают о прошлом друг друга. Они встретились здесь, в поселении, и их жизнь здесь была так насыщенна и так интересна, особенно после того, как они стали первоклашками, что им как-то и в голову не приходило расспрашивать друг друга о прошлом. О прошлом Айрин Джейн имела общее представление, так как живя в одной комнате, они неизбежно в своих разговорах касались прошлого, а когда разговор зашел о детстве Серены, то всем пришлось отодвинуть свои компьютеры и, раскрыв рты, слушать ее рассказ.

Серена воспитывалась в семье учителей, и с одной стороны у нее была возможность читать книги, а с другой стороны она особенно жестко подвергалась концептуальному давлению родителей. Серена должна была, по их замыслу, вырасти тоже учителем, уважаемым человеком, и до поры до времени ничто не предвещало осложнений.

– Когда мне было двенадцать, я сходила на вечеринку, которую устраивала моя подруга. Там был ее двоюродный брат, который приехал к ней погостить. Он был старше всех нас на три года, и всячески старался выпендриться, – рассказывала Серена. – Он пытался выставить себя эдаким смелым, отчаянным парнем, и рассказывал истории о том, как он то здесь проявил себя героем, то тут заслужил всеобщее восхищение. Сначала его слушали внимательно, а потом до всех стало доходить, что эти рассказы, мягко говоря, преувеличены или даже полностью выдуманы, но будучи детьми воспитанными, все делали вид, что слушают внимательно и всему верят. Разглядывая его лицо, я вдруг поняла, сама не знаю как, что никакой он не смелый и не отчаянный, а наоборот – трусливый и неприятный человек. И в этот момент мне стало от всего этого тошно – мы тут сидим и киваем головами, а этот сморчок рассказывает небылицы о своем очередном "смелом поступке". Захотелось поставить его на место, я встала и предложила: давай вот сейчас я сниму с себя шорты с трусиками, и ты сделаешь это. Кто это сделает, тот и смелый, а кто нет, пусть сидит и не высовывается.

Трапп рассмеялся, представив себе, видимо, эту картину.

– Спустя секунду я пожалела, что сказала это, но отступать было ниже моего достоинства – я стащила с себя шорты и трусики, а он так и не пошевелился. После этого он заткнулся, покрасневшие от неловкости ребята замяли это событие, а я – задумалась. Прокручивая многократно всю эту ситуацию, я помнила совершенно отчетливо, что страх снимать трусики был на десять. Когда я стащила трусики, то есть когда произошло то, чего я так до судорог боялась, страх исчез полностью. Я вспоминала снова и снова это состояние – нет страха. И ничего нежелательного, кстати, не произошло. Все это меня ужасно заинтриговало. Будучи ребенком интеллигентных родителей, я была буквально нашпигована страхами – страх испачкать блузку, страх не сказать "пожалуйста" или "спасибо", страх опоздать на урок, страх получить неодобрительный взгляд учительницы…, и этот ряд можно продолжать до бесконечности. Страхи окружают, как частокол, сдавливают грудь, мешают дышать, и ведь дети не понимают этого, не отдают себе в этом отчета. Я это понимала, так как в моей жизни были "каникулы" – как-то меня на целое лето отправили к дяде на нефтяную вышку, и пока дядя копался в своих насосах, я получила полную, практически ничем неограниченную свободу, хоть и ограниченную несколькими гектарами совокупной площади, но что значили гектары по сравнению с тем, что меня никто, никто не доёбывал! Я была единственным ребенком на платформе, и пусть и формально, а может и не формально…, но мною все восхищались, одобряли все, чем бы я ни занималась или не занималась. И тем ужаснее было возвращение назад, и самое ужасное, что меня тянуло назад, домой, я вспоминала свой дом, подъезд, квартиру, свою комнату, кухню, и все вызывало во мне ностальгию, и это было самое ужасное – чувствовать в себе это раздвоение, которое мне казалось преступным и противоестественным – стремиться в тюрьму, скучать по атмосфере смерти и загнивания. Я стыдилась этого раздвоения и старалась не думать об этом. Я постаралась снова стать послушной консервированной камбалой, я даже удостоилась похвалы бабушки, которую ненавидела, и ее похвалы были для меня отравой, я ненавидела и презирала себя за это, но что я могла сделать? Так, во всяком случае, я тогда думала. Что я могла противопоставить этой грандиозной, необоримой силе инерции? И вдруг – внезапно, благодаря чистой случайности в виде появления на горизонте идиота-братца моей подруги, который возмутил меня до крайности, я получила опыт того, как страх можно преодолеть! Я еще не могла это сформулировать, я вообще не любила думать и думала мало и редко, так как "думать" в моем тогдашнем понимании было повторять вслед за взрослыми всю эту чушь, но это было на уровне телесного знания…

– Так же, как тело знает, чем оно отравилось или что оно хочет есть! – Неожиданно для себя вставила Джейн.

– … ну да, как-то так, всем телом, самым нутром я теперь знала, что страх – конечен, что его можно преодолеть, и это знание отравляло и опьяняло. Я не могла уже ни о чем другом думать, и выполняя все положенные инструкции, будучи привязанной на веревочке и выполняющей все дурацкие ритуалы, я в тот же самый миг уже не самой собой, и еще появился новый страх – страх разоблачения. Мне казалось, что взрослые непременно раскусят меня, поймут, что нельзя этого не увидеть и не понять, и я стала опускать глаза, чтобы не выдать себя, а потом постепенно стала возникать и укрепляться ясность – нет, они ничего не видят, они слепы и глухи! Я была еще в цепях, в наручниках, но у меня уже в руках был ключ, открывающий их, и этот ключ был невидимкой! А потом…, – Серена задумалась, – потом я не смогла, имея в руках ключ от своей свободы, не воспользоваться им. Как-то раз, вставая из-за стола, я не сказала матери "спасибо". Мне казалось, что тело одеревенело, я буквально не чувствовала ног, и когда я выходила из-за стола, мой рот стал неудержимо открываться, и я поняла – еще чуть-чуть, и я сломаюсь, я не выдержу этого зрелища нарастающего изумления – еще изумления, а не возмущения, на лице матери, еще можно было все исправить, сымитировав заторможенность, задумчивость, и с каждой секундой ужасный конец назревал, и я плохо помню, как мне удалось сдержать предательский механизм, но я сдержала его. Я сделала то же, я стала тем же, кто неделю назад снял трусики в присутствии посторонних подростков – я просто стала тем же человеком, и тот человек снова сделал это. И снова, став тем человеком, я стала им во всех отношениях, я изменилась сразу во всем, и мне было уже все равно, как далеко зайдет возмущение, а затем гнев матери, я спокойно пропускала мимо ушей разглагольствования отца, который воспринял тот мой выпад как приступ подростковых психических отклонений. С тех пор я больше никогда не говорила "спасибо", заканчивая еду, и уже тогда, в самый первый момент, когда я победила саму себя, я знала, что это – навсегда, что эту степень своей свободы я уже не отдам. Родители пытались меня наказывать, и наказания, придуманные их воспаленным мозгом, только обострили мое чувство реальности, я словно миллиметр за миллиметром вынимала саму себя за волосу из болота гнилого, придуманного и ненастоящего детства. Мать сказала, что теперь я сама буду себе готовить, раз не уважаю ее труд, и я действительно начала себе готовить, и мне понравилось – оказалось, что я всегда ем не то, что хочу есть, а то, что мне приготовили, и это ужасно. Я стала чувствовать себя намного более энергичной, исчезла подавляющая вялость, которая нападала на меня все чаще и чаще, так что родители даже озаботились этим и сводили меня к врачу, который говорил что-то про синдром хронической усталости и назначал какие-то лекарства, которыми к счастью меня так и не стали пичкать. Оказалось, никакого такого синдрома, просто я каждый день ем не то, что хочу, а то, что мне приготовили.

– Пытка едой, – вставил Трапп.

– Мать попыталась вернуть статус-кво, увидев, что я не только не исправляюсь, а наоборот, получила дополнительную степень независимости от нее, и попыталась запретить мне готовить, обвиняя в том, что я навожу беспорядок на кухне, и она даже применяла физическую силу, выталкивая меня из кухни, но здесь я перехитрила ее, воспользовавшись поддержкой отца, для которого непреложная истина заключалась в том, что любая женщина, кем бы она ни была, хоть профессором или академиком, должна быть пищевым придатком мужчины, должна уметь хорошо готовить и быть от этой счастливой. Я сыграла на этом и отвоевала свое право самой себе готовить. Прошло несколько дней, я остыла после этой битвы и поняла, что мне не хочется останавливаться. Убив уже два страха, я захотела убить и еще какой-нибудь, и однажды вечером я совершила немыслимое – я сообщила, что уже поела и не стала сидеть вместе со всеми. Я прошла через всю уже знакомую мне череду ужасов с приступами почти парализованных состояний, но я сделала это, и как и раньше, самое страшное было решиться и сделать, а все, что было потом – все вопли отца, оскорбленного до глубины души, все угрозы, оскорбления, увещевания – всё это уже проносилось по какому-то руслу, уводящему мимо моего сознания прямиком в унитаз. Мне кажется, отец был готов ударить меня, но он не осмелился, но даже если бы это и случилось, меня бы это уже не остановило, а скорее даже усилило бы центробежные стремления.

Серена замолчала, но возникшую паузу никто не захотел заполнять, и возникшее молчание не было натянутым, а словно приглашало ее продолжать. Серена взглянула на Айрин, словно пытаясь понять, скучно ей или интересно, и, встретившись с ее прямым взглядом, продолжила.

– Я не остановилась. Страхи одолевали меня ночью, когда я ложилась спать. Именно в это время почему-то я была наиболее беспомощна и уязвима, и если бы мои родители захотели переломить меня, им следовало попытаться застать меня врасплох именно в этой ситуации, но они не пытались. Они словно надеялись, как на чудо, что эти подростковые вывихи скоро пройдут, и ждали развития событий. Лежа в кровати, и вспоминая – как бескомпромиссно я себя вела, я даже съеживалась, я не верила, что это я могла так поступить, и я была даже не уверена в том, что завтра я смогу снова вести себя так, как веду. Сны были тревожные и я просыпалась в поту, но утром я уже была другим человеком. Вставая с кровати, я думала лишь о том – какой страх я уничтожу следующим. Это превратилось в спорт, в наркотическую зависимость.

– Наркотическую зависимость? – Перебила ее Айрин.

– Да, потому что я уже не могла жить без того, чтобы не уничтожать страхи.

– Ну и что? Я тоже не могу сейчас жить без того, чтобы не устранять НЭ, не порождать ОзВ, значит ли это, что я наркоманка? Значит ли это, что ОзВ, это наркотик? Почему ты настойчивое, радостное желание, стремление к свободе, радость свободы называешь "наркозависимостью"? Я не согласна с этим. Я против того, что ты приравниваешь эти две диаметрально противоположные вещи.

Серена задумалась.

– Да, я согласна. На самом деле я и не приравнивала их, а с помощью этого слова хотела указать на страстность этого влечения к свободе. Согласна, что аналогия неуместна. Я не смогу пересказать всего… у меня началась другая жизнь. В школе, дома, на улице, на занятиях с частной преподавательницей музыки, в магазине – везде я стала охотиться на страхи и уничтожать их. На это стали обращать внимание, и постепенно я оказалась в изоляции. Родители моих друзей и подруг прямо или завуалировано запретили своим детям общаться со мной, да и нельзя сказать, чтобы они особенно стремились, их тоже пугало мое превращение. Я стала считаться чуть ли не больной, убогой, умственно неполноценной, и мои родители охотно подливали масло в огонь, так как это объясняло всё и давало им, как ни странно, некоторое утешение. Одно дело – иметь убогую дочку, с умственным расстройством, и другое дело – человека, сознательно восставшего против порядка вещей. Раньше аристократы испытывали ЧСВ, обнаруживая у себя мигрень – это была болезнь, свидетельствующая о том, что они ведут предельно неестественный образ жизни, который недоступен простолюдинам. Мои родители испытывали нечто подобное в отношении моей "болезни". Отец отвез меня к психиатру, и в моей энцефалограмме тот обнаружил какие-то эпилептоидные контуры, что окончательно успокоило всех. Успокоилась и я. И чуть было не ошиблась.

Серена снова замолчала, и лишь покусывание губ выдавало ее состояние.

– Я чуть было не ошиблась. Я решила, что мне теперь можно продолжать мои опыты, так как я защищена диагнозом. Уничтожая очередной страх, я разделась и голой прошла по улице. Я испытывала восторг ученого, который достигает все новых и новых пределов своего познания, в данном случае – познания пределов свободы от страхов. Я испытывала восторг человека, с которого снимают наручники за наручниками. В тот же вечер я гуляла по парку, и мне навстречу попалась компания подвыпивших подростков. Только спустя минуту я поняла – я прошла мимо них и даже не обратила внимания! Я обошла их, как обошла бы лужу. Мои мысли не прервались ни на миг. Такое было просто немыслимо для меня-прежней! Я бы опустила глаза, я бы испытала кучу страхов насилия, озабоченности мнением, я бы испытала стыд от их гоготания, фактически я бы умерла на время. А когда я пришла домой, меня встретила ласковая мать и умиротворенно рокочущий басом отец. А еще через полчаса в мою комнату вошли люди, одели на меня смирительную рубашку и увезли. А потом началось то, чего быть не могло, что ломало вообще все мои представления о людях, о возможном и невозможном. В психиатрической клинике меня обследовал врач и, насколько я поняла по его мимике, не нашел никаких отклонений. Затем он говорил с моими родителями, затем снова осмотрел меня, но взгляд его стал другим – жестоким, серым. И до меня как-то само собой дошло – мои родители дали ему взятку, чтобы несмотря ни на что он назначил мне лечение. Я поняла это как-то легко и без сомнений, словно разорвалась какая-то пелена и я увидела сцену подкупа. На следующий день наступило Рождество, и праздники длились четыре дня, когда врачи отсутствовали и никаких обследований не проводилось. Предоставленный судьбой шанс я использовала.

– Я против слова "судьба", – снова встряла Айрин. – Можно найти и другие эпитеты, которые не вводят в обращение эзотерическую или религиозную муть.

– Согласна, – кивнула Серена. – Я использовала свой шанс. Со мной в палате лежала женщина, которая ночью проявила ко мне интерес особого рода. Я пообещала ей, что буду послушна и удовлетворю все ее желания, если она передаст записку от меня через родственников, которые должны были навестить ее на Рождество. Я сумела достаточно ее возбудить и мало чего реально дать, так что она поклялась, что выполнит свою часть договора. И в самом деле, уже на следующий день мою записку получил один человек, который в моей жизни появился совершенно случайно. Пару месяцев назад я, преодолевая свои социальные страхи, подошла к нему, играющему в парке в шахматы с каким-то пенсионером, и познакомилась. Что именно меня привлекло в нем настолько, что я смогла сделать это, я в тот момент не осознавала. Вопреки моим уже устоявшимся представлениям о взрослых, как о полных мудаках, мужчина оказался совсем неагрессивным и далеко не тупым. О себе он рассказывал мало, да по сути ничего не рассказывал, а вот меня расспрашивал, и после этого мы встречались с ним несколько раз в том же парке, и в конце концов я взяла у него телефон. Мне с ним было интересно. И он оказался единственным, к кому я могла теперь обратиться за помощью. Получив того, как моя соседка заверила меня в том, что записка передана по адресу, я почувствовала себя сделавшей все, что можно было сделать, и если бы мне грозило поражение, я встретила бы его спокойно.

– Ты выполнила свое обещание? – Спросила молчавшая до сих пор Карен.

– Да, я отдалась ей. И не пожалела… Я не была, как мне кажется, слишком уж явной ханжой, и все же мне казалось извращением все то, что она со мной тогда делала. Что не помешало мне кончить три раза… Я кончала и раньше, когда дрочила, но для меня стало новостью, что можно кончить, даже не притрагиваясь к письке. Она обращалась со мной просто как с сексуальной игрушкой, совсем не ласкаясь, а просто трахая себя мною.

– Трахала тебя или тобою? Это как? – Заинтересовалась Айрин.

– Да, она просто использовала мое тело для самоудовлетворения, и мои романтические мечты о принцах рассыпались – оказывается, это страшно возбуждает – быть игрушкой, если тот, кто тобою играется, очень страстен. Она посадила меня, одетую, прислонив к стене, с вытянутыми ногами. С одной ножки она сняла носочек, с другой – нет. После этого она села на коленках, боком ко мне, упираясь писькой в мою голую ступню, и стала насаживаться на пальчики. К моему огромному удивлению, постепенно все мои пальчики оказались у нее в письке. Она насадилась очень глубоко и стала ерзать, мотая головой и попискивая от возбуждения. Я что-то спросила у нее, но она просто не обращала внимания. Потом она удивила меня еще больше, когда встала и пересела на другую ногу – которая была в носочке, и села писькой прямо так и снова стала ерзать и стонать. И вот тут я кончила первый раз. Потом она села на край кровати, раздвинув ноги и посадив меня на колени между ног, и приказала засунуть ей в письку кулак и трахать ее. Вопреки ожиданиям, ее писька оказалась очень узкой, но эластичной. Сначала я просунула руку, а потом сжала кулак и стала ебать ее – именно ебать, так как она требовала делать все с силой. Я увлекалась плаванием и была довольно крепкой девочкой, но ее писька с такой силой схватила мою руку, что мне пришлось работать во всю. Одну ногу она подняла и с силой пихала ее мне в губы – я подчинилась, открыв рот. Ее тело выгнулось, она схватила подушку, прижала ее к лицу и стала орать в нее, а из письки стали брызгать фонтанчики и там все так хлюпало, как будто внутри лужа. И когда она, заревев как бык, кончила, я тоже кончила второй раз – еще сильнее, чем в первый. А в третий раз я кончила, когда она стала запихивать мою мокрую руку себе в попку – я просто отдала ей свою руку, и она довольно ловко пропихнула ее внутрь – я еще даже не начала ебать ее, а просто, выпучив глаза, смотрела на эту поразительную картину – вся кисть и запястье моей руки были у женщины в попе, и вдруг снова начались спазмы наслаждения где-то в попе у меня и я снова кончила. Ей это было, казалось, все равно, и она заставила меня оттрахать ее в попу, пока еще раз не кончила.

А через три дня, когда начались рабочие дни, ко мне в палату снова зашел главврач. Он был озлоблен, он кричал на меня, не стесняясь других больных, но мне было все равно. Через два часа ко мне пришел адвокат, и уже на следующий день я предстала перед судом. Вранье врача, который ссылался на якобы мое неадекватное поведение, меня не удивило – ему заплатили и он отрабатывал свое. Меня удивила моя мать, которая заявляла, что я бросалась на нее и душила, показывала синяки на своей шее, которые она каким-то образом сумела поставить. Она умоляла суд спасти ее дочь, причем под спасением она понимала необходимость подвергнуть меня серьезному лечению препаратами, которые должны были вытравить из меня всю мою личность. На моей стороне был адвокат, который крайне грамотно провел процесс, указав в частности на то, что побои, нанесенные якобы мною матери, не были сняты в требуемом законом порядке, а также упомянув еще с десяток разных мелочей, которые я сейчас не помню. На моей стороне оказалась и судья, которая, казалось, не испытывала сомнений с самого начала. Меня освободили в зале суда, и я боялась выйти из зала, так как мои родственники ждали меня у дверей и я боялась, что в припадке своего безумия они могут спровоцировать меня, или схватить и увезти домой и привязать там наручниками к батарее и воспитывать "домашними" методами. Адвокат, однако, поманил меня с улыбкой, и я поняла, что ситуация в надежных руках. У дверей суда меня встретило два человека размером с шкаф, и продемонстрировав моим родственникам договор, который я, оказывается, заключила с их охранным агентством (в тот момент я вспомнила, что подписала какие-то бумаги при посещении меня адвокатом), увезли меня в закрытый детский приют, куда не было доступа никому. Спустя неделю главврач пришел в полицию с повинной (мне несложно было догадаться – кто вынудил его сделать это), и родители, оказавшись под угрозой длительного тюремного заключения, пошли на соглашение, в результате которого они освобождались от судебного преследования, а я навсегда освобождалась из-под их власти. Спустя еще месяц было надлежащим образом оформлено мое удочерение, и я оказалась свободна.

– Этот мужчина… был кто-то из морд?! – Догадалась Айрин.

– Конечно:) Так что полученная мною свобода была несравненно большей, чем все то, что я могла тогда себе представить.

Перед тем, как заснуть, Джейн перепроживала снова и снова услышанное. Открытая, кажущаяся такой беззащитной и импульсивной, Серена оказалась совсем другим человеком. Смогла бы она сама так же бороться за свою жизнь? Смогла бы она принять этот смертельный вызов и не сдаться, а сделать все возможное? Она представила себя в этой ситуации, когда, в смирительной рубашке, она полностью беззащитна, и только случайное стечение обстоятельств удерживает врачей от немедленного применения к ней убийственных мер. Она испытала страх, и тут же стала делать циклическое восприятие, чтобы не поддаваться этому малодушию. Она испытывала страх и выпрыгивала из него в упорство и решимость, раз за разом, снова и снова, прогоняя воображаемый поршень вверх и вниз по "трубе", и вдруг возникло сияние – словно она видела внутренним зрением неяркий золотистый свет, исходящий от этой воображаемой трубы вдоль позвоночника, и это уже не было воображением, она и в самом деле каким-то образом воспринимала этот золотистый свет. Она прекратила ЦВ и просто пребывала в этом свечении, позволяла ему пронизывать все тело и наполнять его вибрирующим наслаждением, и теперь она знала наверняка – завтра Флоринда переведет ее во второй класс.

 

Глава 12

Самолет вмещал только шестерых, но при желании туда можно было набиться и вдесятером, так как "шесть пассажиров", согласно расчетам конструкторов, это шесть обычных, нормальных человек, весом под сто килограмм, а обитатели базы не страдали излишками жира. Джейн не знала, что у них есть собственный самолет, так как он гнездился на местном аэродроме. Экипаж состоял из непальских летчиков, обслуживающих регулярные внутренние рейсы, которых по мере необходимости привлекали к работе. Самолет был маленький, пупсовый, с радиусом беспосадочного перелета достаточным, чтобы перелететь из Непала в Индонезию, например. Но сейчас цель была поближе: они летели в Джомсом. "Они" – это трое ежей, включая Росомаху, а также Фосса, Джейн, Серена, Берта, и Арчи с Магнусом из параллельной группы. Джейн разрывалась от любопытства – и двух новых ежей хотелось исследовать, и Арчи с Магнусом оказались доступны, как никогда раньше, хотя, с другой стороны, Джейн понимала, что эта самая их "малодоступность" иллюзорна. Сейчас, когда они вынужденно оказались в тесном пространстве, особенно заметными стали те невидимые границы, которые их, оказывается, разделяли. То, что ежи живут своей жизнью, мало пересекающейся с жизнью первоклашек, в общем казалось естественным и понятным, хотя и явно таковым не было при ближайшем рассмотрении, но Джейн, оказывается, раньше не отдавала себе отчета в том, насколько велико расстояние между двумя параллельными группами первоклашек. Во всяком случае она не задумывалась ни секунды, если ей хотелось что-то спросить или сказать "своим" – Серене и Берте, в то время как мысль обратиться к Арчи или Магнусу с каким-то вопросом была немедленно подавлена под совершенно идиотским предлогом, и хотя эта неискренность была ею тут же изобличена, тем не менее вопрос она так и не задала, как не задала его и после того, как отдала себе отчет в том, что все-таки подавила желание спрашивать. Они оба казались для Джейн более умными, что-ли, или более развитыми, и это вызывало в ней чсу, на борьбе с которым она сейчас и сосредоточилась, отказавшись от мысли "пробивать" чсу прямыми действиями, чтобы не затушевать это состояние, которое ей не нравилось и которое она хотела устранить насовсем.

Из Джомсома они в то же утро отправились в Муктинатх, где поселились в компактном комфортабельном домике в получасе ходьбы от поселка. Насколько поняла Джейн, этот домик не был отелем в полном смысле этого слова – он или использовался "своими", или сдавался целиком какому-нибудь VIP-клиенту на определенный срок.

В шесть-семь утра они выходили из домика и шли на перевал Торонг-Ла – каждый шел своим темпом и каждый, видимо, занимался при этом своим делом. Утром было очень холодно, затем примерно половину пути наверх было жарко под солнцем, а наверху снова было холодно и ветрено. В первый день, несмотря на свой опыт трекинга в районе Эвереста, Джейн так и не дошла до перевала – на высоте 5100 горная болезнь свалила ее, силы неожиданно кончились, и идти она смогла только вниз. Ежи, как оказалось, также в первый раз в своей жизни стали участниками таких забегов. Восьмилетняя Росомаха, самая старшая в этой компании, раньше не хотела так интенсивно тренироваться, и ее вполне устраивали те возможности, которые были на базе, в то время как Рысь и Лисса – девочку и мальчика-пятилетку, трудно было удержать от интенсивных физических нагрузок.

Поймав себя на этой мысли, Джейн улыбнулась – фраза "трудно удержать" была явным архаизмом в мордосообществе, так как здесь никто ни от чего детей не удерживал ни в каком возрасте. Впервые столкнувшись так явно с этим принципом, Джейн обнаружила в себе множество иррациональных страхов, которые ей, конечно, иррациональными совсем не казались. Все они так или иначе оперировали понятием "слишком рано", и все они не имели ни малейшего обоснования – почему, собственно, что-то для ребенка слишком рано, если ему это нравится и хочется. Она понимала, что сама скорее всего и не осмелилась бы проводить в жизнь принцип "пора, когда хочется и нравится" так широко, как было принято в мордосообществе, но тут она попала в уже сложившееся общество, в котором этот принцип исповедовался и применялся на протяжении многих лет, и хотя более или менее близко Джейн знала только Росомаху и Кунгу, тем не менее даже поверхностное соприкосновение с остальными ежами убеждало лучше любых рассуждений – дети практически в любом возрасте сами прекрасно знают, чего и сколько и в какой форме они хотят, если вокруг них не создавать истерии разного пошиба, от морализаторско-концептуальных до катастрофически-апокалиптических.

Джейн раньше несколько раз видела Рысь, когда приходила на занятия дзюдо – Рысь увлекалась кунг-фу, и занималась им, кажется, чуть ли не с тех пор, как встала на ноги, а то и до этого. Сейчас ее движения еще не были мощными, но красота и отточенность движений уже была такой, что хотелось смотреть, не отводя глаз. Лисса Джейн не видела ни разу, и снова этому удивилась – несмотря на довольно длительное время проживания на базе, постоянно появлялись, а иногда вслед за этим надолго исчезали новые лица – скорее всего, существовала некая миграция людей из поселения в поселение, что и не удивительно.

В первый же вечер, после "забега" на перевал (хотя в случае Джейн это походило скорее на заползание, чем на забег), на ужине появился Томас, и вместе с Фоссой они сообщили, что группы теперь перетасованы: присутствующие здесь пять человек образуют теперь группу второго класса, причем Арчи будет заниматься отчасти по своей программе третьего класса. Вопреки опасениям и к радости Джейн, у нее по этому поводу вовсе не возникло чувства превосходства к оставшимся в первом классе Траппу, Карен и Айрин, не возникло ни гордости, ни довольства – только острое предвкушение к новым практикам и желание, чтобы к ним скорее присоединились остальные. И эти самые новые практики не замедлили появиться.

Как объяснил Томас, второклашек от первоклашек отличает прежде всего профессиональный подход к озаренным восприятиям, а не любительский. Под профессиональным подходом он имел в виду несколько вещей. Во-первых, накопление фрагментов необходимо сделать более массированным. Десять или двадцать – слишком мало. Двадцать пять – тридцать является оптимумом. Услышав это, Джейн стала лихорадочно соображать – как это так извернуться, чтобы накапливать тридцать фрагментов за день, если учесть, что каждый фрагмент занимает от пятнадцати минут!

– Это очень просто, – угадал ее (и, видимо, не только ее) мысли Томас. – Многие практики можно совмещать совершенно без труда, и мало того, что "без труда", но это еще и увеличивает их эффективность. Поскольку каждый из вас имеет достаточный опыт изолированных практик, будет не так сложно их совместить.

– Например, уверенность-200 и поминутная фиксация, – предложила Серена.

– Например это, – согласился Томас. – А еще мы будет тут проводить по многу часов в движении. Подъем на перевал – сравнительно более сложная задача, чем пробежка к Гокьо, так что полчаса активного подъема будем засчитывать за один фрагмент физической активности, так что во время подъема в гору одновременно будут накапливаться три, а то и четыре фрагмента. Второй признак профессионального подхода к ОзВ состоит в том, что мы сейчас составим полную классификацию известных вам ОзВ, по которой будем впоследствии делать озверядку и другие практики.

– Озверядка – фрагмент из второй серии? – Уточнила Джейн.

– Да. Сложно было бы представить, к примеру, человека, занимающегося атомной физикой и не имеющего представления о том – какие элементарные частицы известны на данный момент? С ОзВ то же самое.

К работе приступили немедленно. Ежи присутствовали при разговоре, но ничего не говорили, и Джейн даже не была уверена, что они слушали – что тут происходит. Росомаха читала что-то по иммунологии, а Лисс и Рысь сначала играли друг с другом в шахматы, а потом перешли на математические игры – Джейн краем уха прислушивалась и поняла, что они тренировались в переводе чисел в уме из шестнадцатиричной системы счисления, к примеру, в семиричную, и наоборот, а потом Джейн перестала следить за тем – чем они заняты.

В итоге по прошествии получаса был сформирован такой список: упорство, серьезность, решимость, предвкушение, устремленность, восхищение, радость, свежесть, торжество, существование, восторг, чувство красоты, симпатия, преданность, открытость, зов, благодарность, изумление, нежность, игривость, проникновение, предвосхищение, вечная весна, отрешенность, нерушимость. Эти ОзВ были хорошо знакомы каждому на своем опыте, но были и некоторые особенности. Когда у Серены возникли сложности с различением "проникновения", Фосса предложила тем, кто хорошо различает это ОзВ, дать резонирующие описания. Джейн предложила свой образ: как будто в жаркий день она ложится обнаженная в прохладный ручей, и вода окутывает ее, унося усталость, протекая насквозь, при этом и она к ручью испытывает нежность, как к живому существу, так и он к ней, их тела сливаются. Затем Фосса предложила к каждому ОзВ выписать одно-два самых ярких озаренных фактора, что по ее словам было необходимо для озверядки и не только. Последующие два часа были посвящены попытке рассортировать имеющиеся ОзВ, создать некую предварительную упорядоченную схему. Задача оказалась интересной, так как для выявления определенного порядка в ОзВ было необходимо многократно их переживать, сравнивая друг с другом. Фосса и Томас держались несколько отстраненно, позволяя ребятам ошибаться и исправляться, и было ясно, что они не будут исправлять даже значимые ошибки, поэтому можно было рассчитывать только на свою чуткость, так что не раз вспыхивали дискуссии о том – в какую категорию отнести то или иное ОзВ. Иногда отдельные ОзВ меняли свою "прописку", а иногда целые сектора переезжали с места на место. В конце концов пришли к выводу, что ОзВ целесообразно разделить на две большие категории – объектно-ориентированные и безобъектные. Оказалось, что для некоторых ОзВ соответствующая пара находилась легко, например предвкушение – это всегда "предвкушение чего-то", а термин "предвосхищение" больше подходил именно для безобъектного ОзВ, например можно испытывать предвосхищение того, какая будет жизнь, когда перевалит за двести лет и станет ясно, что ты вышел из механического круга обязательной скорой смерти и дряхлости, но какая именно она будет – эта жизнь, каково это – быть двухсотлетней молодой крепкой активной девушкой – совершенно неясно, конкретный объект предвкушения может полностью отсутствовать во время переживания предвосхищения.

Кроме того, ОзВ разнесли по секторам, но это было само собой разумеющимся, так как об этом каждый читал в книге Бодха. Выделили сектора "Устремленности", "Существования", "Блаженства" и "Единства", при этом оказалось, что весь сектор "Существования", в который входят отрешенность, серьезность, нерушимость, существование и свежесть, является безобъектным, а весь сектор "Единства", в который входят чувство красоты, восхищение, симпатия, преданность, открытость и проникновение, оказался объектно-ориентированным. Сектор "Блаженства", в который вошли радость, торжество, восторг и блаженство, оказался смешанным: например радость есть и объектная и безобъектная, то же относится к торжеству и восторгу, а вот блаженство удалось выявить только безобъектное. Естественно возник вопрос – существует ли, например, безобъектная устремленность, то есть все ли "пустоты" в таблице окажутся заполненными соответствующими ОзВ?

Окончательный вид таблица ОзВ приобрела, когда в нее ввели позиции, которые определяются разными дополнительными качествами ОзВ: магнетичностью, пронзительностью, всеохватностью и глубиной. Когда ОзВ испытывается в своем магнетичном качестве, то возникает такое состояние, будто оно исключительно устойчиво, ничто не может его сбить, и при этом это ОзВ испытывается настолько отличным от не-магнетичной формы, что ему целесообразно дать свое обозначение. Так, например, решили, что словом "торжество" будем обозначать радость в магнетичном качестве. Аналогично решили, что "свежесть" – пронзительная форма "существования", а "восторг" – пронзительная форма радости, в то время как "блаженство" – всеохватная форма той же радости.

Пока таблица близилась к завершению, каждый стал утыкаться вниманием в пустующие ее места и представлять себе – что бы это могло такое быть, к примеру, как пронзительная форма решимости? Попытавшись испытать решимость в пронзительной форме, эту затею оставили – никакого соответствующего ОзВ пока не обнаружилось, а вот попытка нащупать пронзительную форму устремленности сразу привела к успеху – каждый сразу смог воспроизвести такое ОзВ, а вот как теперь его назвать? После некоторых попыток остановились на слове "пищуха" – с одной стороны это слово обозначала пупсовую мышь, с другой стороны это резонировало со словосочетанием "пищать от чего-то", то есть испытывать пронзительную форму чего-то.

Некоторые ОзВ, которые раньше полагали отдельными, оказались аккордами двух или даже нескольких базовых ОзВ, например "нежность" – эротическое влечение плюс симпатия, а "изумление" – восторг плюс открытость, "игривость" – радость плюс симпатия, и так далее.

Еще одним результатом данной работы оказалась ясность в том, что каждый, оказывается, может по несколько часов подряд испытывать разные ОзВ, играясь с ними, перебирая их, исследуя.

Озверядка оказалась простой и интересной игрой, которую Фосса рекомендовала проводить как минимум каждое утро сразу после пробуждения, а лучше еще и ночью, проснувшись минут на пятнадцать: слева в столбик пишется весь список доступных ОзВ, справа – коротко и схематично – озаренные факторы к этим ОзВ, после чего в течение пятнадцати минут проходишь по всему списку ОзВ и порождаешь их одно за другим, тратя на порождение каждого от пяти до десяти секунд, не больше. После озверядки чувствуешь себя как после ионного душа!

– Теперь – учимся порождать слона! – Громко объявил Томас, выслушав при этом некоторые замечания, которые в весьма скептической форме оценивали способность половых органов присутствующих осуществить задуманное. – "Слон", – пояснил он, – это короткое обозначение термина "сфера личной ответственности". Ты представляешь себе некую сферу диаметром два-три метра, в которой происходит все то, что касается тебя лично, и ничто постороннее не имеет никакого значения для того, что происходит внутри. Допустим, сюда сейчас придет некий посторонний человек, и будет полагать, что раз он присутствует в такой компании интересных людей, то и его жизнь автоматически становится полнее и интересней. Но это не так – его жизнь останется серой и мертвой, что и станет заметно сразу же, как только схлынут первичные позитивные эмоции. Обратное тоже верно – если люди вокруг тебя, хоть все человечество, будет гнить в НЭ и тупости, тебя это никак не затрагивает, так как твоя жизнь и твои восприятия зависят именно от тебя, и в сферу твоей личной ответственности чуждые влияния попросту не проникают. Прямо представляйте себе зримо эту сферу, – предложил Томас, – от которой отскакивают все внешние влияния, внутри которой твоя жизнь зависит только от тебя. Эта практика относится к порождению уверенности, так что ее можно совмещать практически с чем угодно, в том числе и с порождением других уверенностей.

– Значит, имеем еще несколько пар фрагментов, которые можно выполнять параллельно! – Довольно заметила Серена.

– Еще одна практика второго уровня, – продолжал Томас, – порождение образа того, что все пространство вокруг пронизано золотистым свечением, как будто золотистые искры падают с неба и пронизывают все вокруг, в том числе и твое тело, делая его бессмертным. Практика считается успешной, если у тебя и в самом деле возникает иллюзия того, что стало солнечно, будто солнечного света стало больше. Переводя внимание последовательно с одного на другое, и поддерживая приемлемый уровень уверенности, можно одновременно порождать "золотистое свечение", уверенность-200, слона…

– … а еще идти в гору, делать пмф и декламацию!:) – Рассмеялась Берта.

– Да, можно. – Томас был вполне серьезен. – Можно, можно! – Произнес он, словно хотел убедить кого-то сомневающегося в этом, но если сомнения и были, то они не могли противостоять тому ажиотажу, который охватил всех ребят, так что завтрашнего дня ожидали с нетерпением.

– Арчи, а что в третьем классе будет, что-то еще интересное? – Шутя спросила Серена, словно заранее ожидая, что ответа не будет, но ко всеобщему удивлению Арчи совершенно не собиралась ничего скрывать.

– Будет. Будут практики, направленные на достижение ОС-ов – осознанных сновидений, а еще будут сплавы и штурмы, а еще более серьезные тренировки уверенности и так далее, если хочешь – могу рассказать подробнее.

Такого ответа никто не ожидал, и ребята в некоторой растерянности стали озираться на Томаса и Фоссу, но и они, вопреки ожиданиям, не стали вмешиваться. Воцарилось неопределенное молчание – никто так и не сказал "да, расскажи", и Арчи молчала. Наконец вмешалась Фосса.

– Может быть у вас сложилось впечатление о том, что то, чем занимаются в старших классах является секретным, но это не так.

– Но я ведь просила тебя дать мне что-нибудь из второго класса, а ты отказывалась, – удивленно произнесла Джейн.

– Отказывалась, – согласилась Фосса, – так как не хотела, так как считаю, что целесообразно придерживаться определенной последовательности, но это не означает секретности – это лишь выражение моих желаний обучать так, а не иначе. И это не мешает Арчи рассказывать вам о том – чем она занимается в третьем классе, но комментировать и поправлять ее рассказы я опять таки не буду – не хочу, так как хочу рассказывать об этом в свое время, когда мне будет интересно это сделать, когда я буду считать, что вы достаточно подготовлены, чтобы мои советы не пропали впустую.

– Я не хочу, чтобы Арчи рассказывала, – вмешался Магнус. – Мне конечно любопытно, но разве мне нечем заняться? Я бы даже не хотел сейчас отвлекаться на посторонние впечатления, а хочу сосредоточиться на тех навыках, которые мы можем получить, выполняя новые практики, тренируясь совмещать разные фрагменты. Ну…, – задумался он, – допустим, я еще не пройдя первого класса узнал бы о том, что во втором классе делают сразу несколько практик одновременно, и что бы это мне дало? Что, кроме пузыристых впечатлений, если у меня к тому времени еще не было бы навыков делания фрагментов по отдельности? Так что нет, – подытожил он, – у меня спешки нет, я не хочу, чтобы Арчи тратила свое время на неэффективные занятия, пусть она лучше расскажет мне обо всем этом позже, когда я буду готов все это воспринять, пусть у нее сложится такой слюноотделительный рефлекс, согласно которому возиться со мной – интересно.

– Согласна, – покачала головой Серена. – Я согласна.

Когда наступило утро последнего дня их пребывания в Муктинатхе, Джейн показалось, что прошла не неделя, а месяц, и выходя рано утром в последний раз на забег, ей верилось с трудом, что уже через семь часов они улетят назад, в тепло, в прежнюю жизнь, которая уже никогда не будет прежней. Накапливать по тридцать фрагментов в день – как новых практик, так и прежних, оказалось намного легче, чем это представлялось вначале. Особенно интересным оказалось совмещение "слона" с рядом дополнительных практик второго уровня. В один из дней она набрала пятьдесят фрагментов – еще неделю назад такая цифра показалась бы ей абсурдной, нереальной, и при этом как минимум половина дня была занята интенсивным изучением наук – сейчас Джейн сосредоточилась на топологии и генетике. Подъем на перевал теперь стал даваться ей сравнительно легко, и вчера она впервые "разменяла" три часа – поднялась от чайных домиков до перевала за два пятьдесят пять. Результат Фоссы – два часа одиннадцать минут, по прежнему казался нереально быстрым.

Некоторые опасения насчет фрагментарности ее занятий наукой разбились о твердую позицию Фоссы.

– Интересы развиваются согласно своим законам, и ты увидишь это на своем собственном примере. Наша стратегия развития интересов не пытается их переломить, а наоборот – выявить и содействовать. Сначала интересно узнать один фрагмент из науки, потом – второй. Этот предварительный этап может длиться сколь угодно долго – хоть месяц, хоть всю жизнь, но другого пути нет. Если – как это делается во внешнем мире, начать насиловать себя, создавая систему стимулов в виде страхов, экзаменов, честолюбия и прочего дерьма, результат в самом деле будет быстрым, но это будет отвращение, ненависть к наукам.

– А что делать, если этот предварительный этап так никогда и не пройдет?

– Ничего не делать. Продолжать жить так, чтобы испытывать максимум удовольствия от жизни, максимум интереса. Но лично я с таким не сталкивалась, и не знаю того, кто бы с таким сталкивался – у всех предварительный период заканчивался тем, что в какой-то науке, или даже в нескольких, интересы усиливаются настолько, что тебе уже недостаточно выписать пару фрагментов в день, ты уже запоминаешь десять-двадцать, а потом ты начинаешь получать более систематические знания, а потом тебя затягивает, интерес становится массивным, ярким, и тогда ты упираешься рогом и начинаешь рыть землю, дотошно и последовательно изучая один курс за другим, читая одну книгу за другой по этой теме. Насколько я понимаю, твой интерес к генетике как раз находится где-то между вторым и третьим уровнем, правильно?

– Да, похоже что так, – согласилась Джейн. – Сегодня я целый день изучаю "молчащие мутации", и мне все мало, и я буду читать пока не лягу спать, и завтра – во время последнего забега на перевал, точно буду испытывать предвкушение того момента, когда я сяду в самолет и снова продолжу изучение материала.

– Молчащие мутации, это и мне интересно, – поддержала ее Фосса. – Малоизученная область, поскольку ее проявления почти незаметны, но для нас она важна тем, что у ежей молчащие мутации происходят на порядок реже, чем у обычных людей.

– Я скорее ожидала большей их скорости, а не меньшей, – удивилась Джейн, – ведь у них вообще все идет очень быстро, вся их эволюция.

– Ну вот в данном случае имеет место именно замедление, а не ускорение, из чего мы делаем вывод, что, как минимум, большинство молчащих мутаций скорее вредны, чем полезны, если под пользой или вредом понимать роль процесса в содействии или препятствии эволюции. Раньше придерживались той точки зрения, что поскольку многие молчащие мутации сохраняются в ходе эволюции, значит они зачем-то нужны, но были ли это именно результат эволюции? Сейчас мы знаем, что образ жизни и те изменения в организме, которые с ним связаны, то есть "фенотип", накладывает заметный отпечаток на генотип, и если, например, в последние тысячи лет усиливались разного рода паранойи типа неприятия секса, догматическая и религиозная тупость всех сортов, то разве это эволюция? Не всякое накопительное изменение является эволюцией. Я путешествовала по России три года назад, так там при пересечении границы выдают памятку, в которой написано, что публичные проявления симпатии запрещены. Это ведь охуеть можно. Про публичные проявления ненависти ничего не написано, пожалуйста – проявляй сколько хочешь, а вот публичные проявления симпатии – нельзя. И если люди, которые выбирают ненавидеть вместо того, чтобы трахаться, получают в генотипе молчащие мутации, разве это эволюция? И количество болезней, которые имеют прямой своей причиной именно эти мутации, тоже все увеличивается, та же фенилкетонурия, например, гидроцефалия, гранулематоз и еще сотня.

– Молчащие мутации, это такие, при которых кодирующий триплет заменяется синонимичным. – Скорее пояснила остальным, чем уточнила Берта. – Например все триплеты, у которых первым и вторым нуклеотидом является гуанин, кодируют аминокислоту "глицин", независимо от того – какой нуклеотид будет третьим.

– Да. При этом с одной стороны вроде ничего и не нарушается, так как трансляция идет верно, и белки собираются такие, какие требуется. Вся генетическая информация представляет собой "запись", то есть последовательность соединенных между собой в молекуле ДНК четырех азотистых оснований – аденин, тимин, гуанин и цитозин, так что существует шестьдесят четыре разных возможных комбинации их трех, то есть шестьдесят четыре триплета, из которых три комбинации являются "стоп-сигналом", прерывающим трансляцию, а шестьдесят одна используется для синтеза белков, а аминокислот – лишь двадцать, поэтому если произойдет такая точечная мутация, при которой один триплет заменится на синонимичный, всё вроде будет в порядке, но только "вроде", поскольку есть существенная разница в концентрации разных кислот в цитоплазме, поэтому синтез белка может оказаться сильно замедлен. Мы говорим именно о "триплетах", поскольку транспортные РНК, которые подтаскивают аминокислоты к матричной РНК для того, чтобы составлять из них нужный белок, ищут место, куда сунуть свою аминокислоту, распознают в мРНК какую-нибудь одну конкретную трехнуклеотидную последовательность, которую мы называем "кодон", и когда находит подходящий, то рибосома, являющаяся "главным конструктором", прицепляет эту аминокислоту к растущей полипептидной цепи… ну это всё ясно. Так вот я не удивлюсь, если в ближайшее время тебе захочется глотать одну статью за другой, один учебник за другим, и в конце концов ты сама не заметишь, как твои знания начнут превращаться в серьезные, фундаментальные. И особенно интересной твою жизнь сделает то, что ты не будешь ограничена одной наукой, поскольку собираешь фрагменты и по другим биологическим и даже не только биологическим наукам, так что у тебя постоянно будут появляться новые идеи, новые интересы. Так что страх этот чисто наносной. У ежей, к примеру, его нет вообще.

– Везет! – Восхитилась Джейн.

– Везет. – Согласилась Фосса. – Только и тебе везет тоже. "Везёт" каждому, кто начал двигаться в сторону нового человека, человека озаренного, а двигаться в этом направлении можешь и ты, и я, и ежи, так что бессмысленно сравнивать – кому и в чем "везет" больше. Главное мерило всего – полнота жизни, наслаждение от жизни, и если ты будешь его испытывать и вовсе не занимаясь науками, то значит ты будешь жить именно так и будешь при этом не менее счастлива и полна восторгом существования, чем тот, кто находит дополнительное наслаждение в науках.

– А есть такие? – Поинтересовалась Джейн.

– Такие, которые вообще не занимались бы науками? Ну чтобы прямо-таки "вообще", таких нет, всё-таки это очень интересно, но есть такие, которые уделяют им очень мало времени и, живя исключительно интересной жизнью, вполне удовлетворяют свой интерес к наукам эпизодическим подбором фрагментов, не влезая очень глубоко. Это не значит, что у них не проявлено желание исследовать, открывать – просто это проявляется в других областях.

– Например в каких? – Поинтересовался Магнус.

– Например, путешествия в осознанных сновидениях, – ответила за Фоссу Арчи, обычно больше молчавшая, чем говорившая.

– Например это, – согласилась Фосса. – Но не только.

– Мы ведь тоже доберемся до этого? – С нетерпением в голосе спросил Магнус.

– Возможно, – уклончиво ответила Фосса, переглянувшись с Томасом. – Во всяком случае, мы на это надеемся.

Последний забег оказался очень сложным для всех. Резко похолодало, чего они сразу и не заметили, так как в полшестого утра тут всегда холодно. Тело было натружено, так как предыдущие два дня они ходили наверх без перерыва, и вчерашний рекорд дался Джейн с трудом, так что когда они подошли к чайному домику, начиная от которого каждый уже шел дальше своим темпом, Джейн поняла, что будет трудно – ноги были тяжелые, мышцы спины тоже побаливали, видимо от двухчасовых спусков бегом (оказалось, что почти двухкилометровый по высоте спуск бегом также требует значительных усилий). Тем не менее, это был последний день, и несмотря на то, что все чувствовали усталость, очень хотелось, воспользовавшись акклиматизацией, поставить новый рекорд. Только Берта, подойдя к чайному домику, обнаружила, что предвкушения идти вверх нет, и вернулась назад. Уже на середине подъема сильный ветер стал бить прямо в лицо. Сильный и холодный, так что защитной теплой маски оч