Аринкино утро

Бодрова Анна Григорьевна

Книга о деревенской девочке Аринке, отважной, беззаветно преданной друзьям, неистощимой на выдумки. О первых пионерах и комсомольцах. О том, сколько мужества, твёрдости, смелости нужно тем, кто идёт впереди, — пионерам.

 

Часть первая

 

АРИНКИНО УТРО. ОПЯТЬ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. КОНЬ БЛАГОРОДНЫХ КРОВЕЙ

Короткая летняя ночь. Не успеет погаснуть закат, глядь, уже розовеет восток. Белёсая дымка тумана лениво и нехотя поднимается с земли и плывёт ковром-самолётом над пахучими лугами, над пёстрыми, как лоскутное одеяло, полями, над лесом, застывшим в чуткой дрёме.

Притихшая деревня объята сном, крепким, беспробудным. Нигде не скрипнет калитка, не гавкнет собака. Всё тихо, тихо кругом.

И вот в это время самого сладкого сна в миротворную тишину раннего утра вдруг робко вливаются нежные звуки пастушечьего рожка. Сначала чуть слышно, несмело, потом всё громче, настойчивей.

— Тьфу, вражина, ни свет ни заря его чёрт поднимает, не даст поспать, — кто-то в сердцах, спросонок ругнёт пастуха Никиту.

Но тот своё дело знает, в такую пору только и покормить скотину, пока надоедливые мухи и слепни отсиживаются до жары под листками. А наступит жара, спасенья от них не найдёшь: либо в воду лезь по самые уши, либо в тёмном дворе отлёживайся.

Коровы, услышав знакомые звуки рожка, грузно поднимаются, начинают басовито мычать, за ними жалобным, разнесчастным голоском блеют овцы. Петухи поднимают перекличку, кто громче, кто звончее, каждый на свой лад. И пойдёт по деревне утренний сполох. Забренчали пустые вёдра, всхлипнула калитка, запахло парным молоком.

Но вот коровы напоены, подоены, их провожают со двора. С церемонной важностью, не спеша, они вышагивают по улице.

Наконец утренняя суматоха проходит, бабы идут по воду, месят тесто, затапливают печи, готовят незатейливый завтрак.

Елизавета Петровна — маленькая сухонькая женщина, не по годам состарившаяся, с озабоченным видом стоит посреди кухни, не зная, что делать. Надо будить Аринку и посылать за лошадью, а будить жалко: велик ли человек-то — всего десять лет. В этакий ранний час, когда одолевает самый сладкий сон, и взрослому трудно подняться, а девчонке тем паче.

«Пойду-ка я разбужу этого сорванца Ивашку, хватит ему баклуши бить». И Елизавета Петровна рысцой семенит в сарай, но Ивашки и след простыл. «Ах, мерзавец, опять на рыбалку умыкался. Ну подожди ты у меня, доберусь я до тебя, чтоб тебя разорвало!» Ругая и кляня неслуха Ивашку, Елизавета Петровна в плохом настроении возвращается на кухню. В растопленной печи весело потрескивают дрова, деловито шумит самовар, а тесто, пыхтя, само вылезает из квашни, всем своим видом показывая, что ему душно, тесно в этой посудине.

— У чтоб тя разорвало, — с раздражением говорит Елизавета Петровна, ткнув его деревянной лопатой. Тесто, сипя, медленно опадает.

Покрутившись несколько минут на кухне возле чугунков и горшков, она идёт будить Аринку. В просторной комнате, на полу, на холщовом постельнике, набитом соломой, привольно раскинувшись, беззаботно и сладко спит Аринка. Из-под вздёрнутой верхней губы поблёскивают два широких зуба молочной белизны. Маленькое, худенькое тело её кажется матери таким слабым и беззащитным, что она, нерешительно потоптавшись на месте, возвращается на кухню. «Подожду ещё немного». А когда солнце багряным светом залило окно, Елизавета Петровна спохватилась и, настроив себя на решительные действия, влетела в комнату:

— Аринка, Арина, вставай, дочка! За лошадью надо идти. Вставай!

Но дочка и ухом не повела. Тогда мать подёргала её за ногу, потрясла за руку, наконец, стянула с неё одеяло, но Аринка лишь зябко поёжилась, повернулась на бочок, свернулась калачиком и заснула крепче прежнего.

— Да что ж это за наказание такое! Скорее мёртвого поставишь на ноги, чем её разбудишь! Вставай сейчас же, негодница, люди уже на пашню поехали, а у нас и лошадь где-то гуляет... Вставай!

После встряски Аринка наконец просыпается, садится на постели, глаза её закрыты, голова беспомощно висит на груди. Сон одолевает её, проходит минута, и она кулём валится на бок, уткнувшись в подушку, бормочет что-то невнятное и опять засыпает.

— Ладно, сейчас я тебя подниму, ты у меня вмиг проснёшься! — вконец выйдя из себя, говорит Елизавета Петровна, направляясь на кухню за водой. — Вот я тебя сейчас подниму, чтоб тя разорвало, — сердитым голосом говорит Елизавета Петровна, брызгая на Аринку холодной водой. Вздрогнув всем телом, Аринка тут же просыпается. Испуганно, ничего не понимая, таращит голубые глаза, чистые и влажные, как незабудки в утренней росе. Увидев перед собой разгневанную мать, мигом вскакивает. С силой натянув на себя старое ситцевое платьишко, из которого она давно выросла, на ходу схватив краюху хлеба и уздечку, опрометью бросается из дому.

— Я щас, я мигом, — кричит она матери и пулей вылетает за ворота.

Живительная прохлада раннего утра душем обдаёт Аринку со всех сторон, сна как не бывало. Солнце яркое, красное, как переспелый помидор, висит над лесом. От его лучей окна полыхают пожаром, словно внутри избы бушует пламя и рвётся наружу. Аринка торопится к лесу, её босые ноги обжигает студёная роса. Загон, где пасутся лошади, разом не обежишь, пять вёрст вдоль дороги и три версты в глубь леса. Обычно к утру лошади выходят к воротам сами и терпеливо ждут своих хозяев. Но это путёвые лошади, а такая лиходейка, как Забава, ни за что не выйдет. Притаится где-нибудь в кустах, десять раз мимо неё проскочишь, она и голоса не подаст.

Аринка уже изнемогла от усталости. Она обежала весь загон вдоль и поперёк: и у ручья была, и у зелёного камня — нигде нет, пропала кобыла, словно в воду канула. От студёной росы ноги сводило судорогой, они покраснели как гусиные лапы на морозе. А солнце прёт всё в высоту. «Тятя, наверное, беспокоится, ждёт с лошадью, а её всё нет». Совершенно обессиленная, она присела на пенёк, поджала под себя ноги, чтоб согреть немного. «Где же она может быть, распроклятая кобыла, что же делать? — озабоченно думает Аринка. — Пойти разве к Развилке, там у пруда трава сочная, может быть, она там? Но это далеко, что делать?» Где-то рядом хрустнул сук, Аринка с надеждой стала вглядываться: не Забава ли? Нет, из кустов высунулась громадная голова Ушастого, конь неторопливо шёл к ней навстречу. Свою кличку он получил за болтающиеся уши. Они не торчали у него топориком, как у всех лошадей, а безжизненными тряпками висели в разные стороны. Это был сильный большой конь, дед Архип купил его по дешёвке в семнадцатом году у солдат. Говорят, он на войне был и уши ему прострелили. Конь был хотя и старый, но выносливый, работящий. Правда, находили на него иногда минуты упрямства — не терпел он грубого обращения. Встанет как вкопанный, хоть убей его, ни за что не сдвинется с места. С характером конь.

В данную минуту Ушастый направлялся, наверное, к воротам. Жалея ноги своего старого хозяина, он решил сам прийти к нему. Аринка протянула корку хлеба, Ушастый доверчиво подошёл к ней. Какую-то минуту Аринка раздумывала, и вдруг озорная мысль влетела в её голову. «А что, если сесть на Ушастого и поехать на нём к Развилке, сама отдохну и ноги согрею, да и быстрее так будет», — рассудила она и, накинув уздечку на коня, подвела к пеньку, вскочила на его спину.

— Но, но, поехали, — подгоняла Аринка коня, давая ему нужное направление. Ушастый, почуя ношу, затрусил рысцой, отчеканивая след громадными копытами. Всё складывалось как нельзя лучше. Вот и Развилка уже близко. Вокруг поют птицы, пахнет можжевельником, всё хорошо.

И вдруг Ушастый заволновался. Не слушая Аринкиного поводка, пошёл куда-то в сторону, упрямо скособочив голову. Ещё не осознавая опасности, Аринка почувствовала, как льдинка поползла у неё между лопатками. Навстречу шёл дед Архип. Вернее, Ушастый, увидев своего хозяина, ударился к нему. Аринка предстала перед дедом как видение. От удивления дед раскрыл свой беззубый рот, его подслеповатые глаза с воспалёнными веками без ресниц, не мигая, уставились на неё. В них было недоумение и злорадство.

— Тэк-с, тэк-с, — озадаченно зацокал он, вытянув худую жилистую шею, как у ощипанного цыплёнка. — Это, стало быть, что ж такое? Прогуливаетесь на чужой скотине по лесу? А я, стало быть, на больных ногах шастаю битый час, ищу свою животину и не могу, стало быть, её найти. А она, мерзавка этакая, стало быть, её объезжает. Кто тебе дал право на чужую лошадь садиться? Стало быть, опять за старое взялась!

У Аринки упало сердце, от ужаса она потеряла дар речи, в какую-то минуту она видела своё спасение в бегстве, немедленном, сиюминутном. Но не тут-то было. Костлявая рука деда крепко впилась в Аринкину ногу.

— Нет уж, стало быть, коль села, так и поезжай. Доставлю тебя к самому дому, стало быть, пусть полюбуются люди добрые и родичи твои. И не трепыхайся у меня, всё равно не отпущу. — Повернув Ушастого к воротам и продолжая держать Аринку за ногу, он колюче добавил: — Повезу тебя, стало быть, как Исуса Христа, с почётом.

Аринка ни жива ни мертва сжалась в комочек, она дрожала, как лист на ветру, во рту пересохло; наконец собравшись с духом, взмолилась:

— Дедушка Архип, пожалуйста, отпустите меня. Я ведь хотела Ушастого вам привести, то есть к воротам вывести, потому и села. Пожалуйста...

— Не брешь, брехло! Коль хотела к воротам, так, стало быть, зачем ехала от ворот? Меня не проведёшь, я насквозь тя вижу.

Этот вполне справедливый довод совсем пришиб Аринку.

Она сидела сгорбившись, растерянная и несчастная. Слёзы крупными каплями катились у неё по щекам, но деда Архипа они не трогали. Его вообще ничего не трогало: ни людское горе, ни человеческая радость. Он был зол на весь мир, и эту злость свою при всяком удобном случае выливал на людей.

Когда-то, до Советской власти, дед Архип был богатым человеком. Все кланялись ему низко в пояс, заискивающе глядели в глаза. «Архип Спиридоныч, одолжи мучицы до нового урожая, одолжи того, сего». Он охотно одалживал, но требовал, чтоб ему и долг отдавали, да ещё день отработали на его поле. Имел свои собственные земли и леса, целая ватага батраков и батрачек работала на него. Важный, при золотых часах с громадной цепочкой во весь живот, ходил неторопливо, с высоко поднятой головой, смотрел на всех с презрением и насмешкой.

А как пришла Советская власть, землю разделили поровну на всех крестьян и Архипу Спиридонычу досталась своя часть. Сыновья, почуяв неладное, попрятались по городам, батраки ушли к своему хозяйству, и стал дед Архип наравне со всеми землю обрабатывать. Снял с себя хромовые сапоги, золотые часы подальше припрятал и вырядился в такую рвань, что смотреть на него противно было. Овчинный полушубок, весь драный, словно его собаки зубами рвали, он носил круглый год — зимой и летом.

«Как леший, только ребят малых им пугать», — зло подумала Аринка, кинув на него исподлобья взгляд. Но деду Архипу никто не сочувствовал, все знали, что богатство своё он припрятал, а вырядился нищим для отвода глаз. Вот, мол, смотрите, какой я бедный, что сделали со мной большевики. И его маленькие колючие глазки полыхали злобой и ненавистью. Он затаился и всё чего-то ждал. Люди не боялись его, но относились с недоверием и приглядывались к нему.

Подъехав к воротам, Аринка увидела свою Забаву. Вот, зануда, вышла когда.

— Дедушка Архип, вон моя Забава, пусти меня, мне надо скорей вести её, а то тятя заругается, на пашню надо ехать, ну, пожалуйста. — И Аринка осторожненько потянула ногу, пытаясь высвободить её, но дед собачьей хваткой вцепился в неё и намертво пригвоздил к боку Ушастого.

— Не трепыхайся, всё равно не отпущу. А кобылу свою кличь, заберём с собою. На пашню, стало быть, всем надо ехать, и я про то говорю.

Забава, услышав Аринкин голос и скрип открывающихся ворот, тут же метнулась от гурта лошадей и, на удивление Аринки, покорно пошла за Ушастым. Умная скотина, наверное, поняла, в какую беду попала её маленькая хозяйка, и решила разделить её участь, но всю дорогу прижимала уши, скалила зубы, пытаясь ухватить Ушастого за заднюю ногу.

Дед Архип, шагая рядом с конём и держа Аринку за ногу, дышал злорадным торжеством. Он прикидывал в уме, какую речь будет держать перед народом, глубокомысленно хмурился, дабы выглядеть солиднее и умнее. Желание хоть чем-нибудь насолить своим односельчанам захватило его. Зато Аринка совсем сникла, её сердце трепетало от страха и стыда. И чувствовала она себя самым разнесчастным человеком.

С недоумением и любопытством встречали люди эту процессию.

— Что, опять Аринка? А что она натворила? Зачем дед Архип держит её за ногу? Может, она ногу сломала?

— Как бы не так! Вёз бы её дед на своём коне. Хоть умри у него на глазах, он перешагнёт и не охнет...

Бабы с вёдрами останавливались и, озадаченные, смотрели вслед.

Досужая ребятня моментально смекнула, что здесь что-то не так, и, гонимая любопытством, трусила позади деда, предвкушая занятное зрелище.

Подходя к дому Симона, дед приосанился. Он решил держать речь перед всем народом. Его жиденькая рыже-серая бородёнка кичливо задралась. К нему вернулись прежняя важность и недоступность. Вид у него был сосредоточенно серьёзный; он им покажет, он им скажет, как надо воспитывать детей. Симон запомнит это надолго.

Зато Аринка совсем сникла. Невесёлые думы были у неё в голове. Быть ей битой сегодня, а позор-то какой: на глазах у всех сгребёт её мать за волосы и стащит с Ушастого, поволокёт домой, а там — что в руках у неё — то и на Аринкиной голове. Елизавета Петровна в гневе своём была ужасна, и только Симон, если был рядом, мог защитить своих детей от её жестокого лупцевания. «Господи, сделай так, чтоб мамки не было дома, пусть тятя выйдет к деду», — подумала Аринка.

Вот и её дом. Посреди деревни, на самом высоком месте, большой и добротный, стоял Аринкин дом. Его пять окон сверкали зеркальной чистотой. Вязаные занавески с замысловатым узором привлекали внимание всех прохожих. Старшие сёстры Аринки, Лида и Варя, были рукодельницы, у матери ко всему приученные, не то что Аринка-ветрогонка. Елизавета Петровна часто говорила: «Из одной печи, да не равны калачи».

Но вот процессия наконец остановилась у дома Симона. Аринка обречённо наклонила голову, вся она сжалась, точно ей за шиворот лили холодную воду. Сердце стучало, как у птицы, зажатой в ладонях.

Забава властно опередила Ушастого и, подойдя к своей калитке, пытаясь её открыть, ткнулась мордой. Весь её вид, полный презрения к Ушастому и его хозяину, как бы говорил: «И до чего ж вы противны, глаза б мои не смотрели на вас».

Народу возле дома уже поднабралось. Со слов деда, которые он скупо бросал направо и налево, никто ничего не мог понять. И все гадали: что же случилось? Дед был в центре внимания, такое не часто бывало, и это льстило ему. Неторопливо он подошёл к калитке и что есть духу забарабанил в неё. Забава свирепо прижала уши, пытаясь его укусить.

— Но, но, чёртово отродье, я те дам по мордам, — дед было замахнулся рукой, но Забава угрожающе подставила ему зад. Рука деда повисла в воздухе, а сам он опасливо спрятался за Ушастого.

Аринка сидела ни жива ни мертва. Она ничего не думала, она ждала. За калиткой послышался бойкий голос отца:

— Иду, иду, кому так некогда?!

У Аринки сразу отлегло от сердца. «Слава богу, тятя».

Торопливо распахнулась калитка. Не дав выйти Симону, в неё с трудом протиснулась Забава. Пропустив её, вышел Симон. Увидев толпу людей, деда Архипа со своим лопоухим конём и Аринку, сидящую на нём, Симон смикитил, в чём дело, но не подал вида.

— Хе, хе, вот это да! В чём дело, люди? Будто в гости я вас не звал, это точно! — весело воскликнул он, обводя всех непонимающим взглядом. Симон был ещё не старый, красивый мужчина, высокий, худой, немного сутулый. Тёмно-русые волосы кольцами спадали на лоб, а рыжие пушистые усы всегда аккуратно закручены колечками. Нрав его весёлый и добрый располагал к себе людей. На его лице вечно играла добродушная, приветливая улыбка. Его никто никогда не видел злым или рассерженным. С ним невозможно было поссориться: он Всё превращал в шутку. Людским порокам всегда находил оправдание, а горе человека его трогало до глубины души, и он первым спешил на помощь. Симон любил говорить: «Хороший сосед как хлеба сусек», «Лучше сделай добро, чем зло».

Аринка души не чаяла в своём отце. Сколько раз он вырывал её из рук матери, когда та, расходившись, била её до полусмерти.

— Ну, ну, не плачь, — успокаивал тогда её Симон, — иди-ка, я тебе чего-то покажу. Пухленькое, мякенькое, а ну-ка угадай? Думаешь, птичка? А вот и нет. Гляди-ко. — И он показывал ей маленького зайчонка, которого принёс из леса — спас от когтей коршуна. И там, на задворках за сараем, присев на ящик, говорил:

— Ты, Арина, того, не серчай на мать-то. Жизнь-то у неё не лёгкая была, и её били, и меня лупцевали так, что неделю ел стоя, а спал на животе.

Аринка успокаивалась и не помнила зла.

И вот сейчас, увидев отца, Аринка смотрела на него с испугом и мольбой. Её маленькая, худенькая фигурка, сжавшаяся в комок, выглядела такой жалкой и несчастной, что сердце Симона дрогнуло и он порывисто рванулся к ней, протянув руки, словно она падала откуда-то с высоты, а он спешил подхватить её. Как бы невзначай, крепким плечом отодвинул деда, и в одно мгновение Аринка, точно на крыльях, перемахнула через голову деда Архипа и очутилась по ту сторону калитки.

— Э, э, ты чего это своевольничаешь? — спесиво закричал дед. — Ты зачем девку изъял, стало быть, не спрося?

— А на что она тебе? — непринуждённо спросил Симон. — Прокатил её с почётом на своём лопоухом, и будет. Показал людям добрым, и то дело.

— Я проучить её хотел, а потому, стало быть, при ней хотел речь держать.

— Мы и без неё твою речь послушаем, это точно. Говори, поучай.

— Он любит поучать, хлебом его не корми, — крикнул кто-то из толпы.

— Что правда, то правда, — подтвердил сосед Симона.

Дед Архип обстоятельно и подробно стал рассказывать «людям добрым», как он «изловил Аринку» и «застал на месте преступления». При этом он отчаянно жестикулировал руками, его бородёнка, серо-буро-жёлтая, приплясывала на тощей груди.

Кто-то хотел заступиться за Аринку, но тут же умолк. Кто-то зло бросил:

— За такое дело шкуру надо снять...

— Вот и я, стало быть, про то говорю, — уцепился дед, — распустил ты свою девку, Симон Епифанович! Басурманка она у тебя! Стало быть, шалая растёт. Всыпь ей погуще, стало быть, чтоб впредь неповадно было! — распалялся дед, сверкая колючими подслеповатыми глазами.

— Непременно всыплю. Выполню твой наказ, Архип Спиридонович. Но и ты всыпь своему вислоухому, чтоб без дела по лесу не шатался и в чужие руки не давался, — добродушно проговорил Симон, у которого на все случаи была готова складная поговорка или прибаутка.

В толпе засмеялись. Деду явно не понравился ответ Симона.

— Ты, Симон, брось шутки шутковать! Тут дело, стало быть, сурьёзное. Упрежаю тебя: ишшо такое повторится, стало быть, сам ей ноги выдерну. Так и знай!

— Поди ты! — с напускным испугом воскликнул Симон. — Так-таки и выдернешь? А куда денешь? К себе приставишь? Молодые-то ноги закружат, старая голова не сдюжит, упадёшь, и дух твой вон, ни за что пропадёшь. Кто плакать по тебе будет? Ушастый? Это точно!

Вокруг засмеялись. Уж этот Симон всегда насмешит.

Дед не на шутку разозлился.

— Тьфу, чтоб тебе черти поганый твой язык откусили!

— Прежде чем они мне откусят, я их с потрохами проглочу, — не унывая ответил Симон. — Ну, а засим до свиданьица, люди добрые, спасибо, что навестили меня, и тебе, Архип Спиридоныч, что дочь в целости и сохранности доставил с почётом. Дело смеха дороже. Точно.

Под гоготню собравшихся Симон проворно юркнул за калитку. Дед свирепо посмотрел ему вслед и буркнул: «Какая свинья — такое и корыто». Неопределённо потоптался на месте. Что же это получается? Вместо того чтобы всерьёз принять во внимание его жалобу и с уважением отнестись к нему, его ж в смехах оставили. Симон над ним как над дурачком потешался. И люди тоже хороши, никто не поддержал. Он обвёл их зловещим взглядом. Им бы только зубы скалить, ух, была бы его власть, он показал бы им, почём фунт лиха.

— Тьфу, анафемы... — дед скверно выругался.

Народ стал расходиться, пожалев время, потраченное на пустяки.

— Ох уж эта Аринка! — судачили люди — одни со смехом, другие всерьёз. И каждый заторопился к своим делам.

Свой помрачневший взгляд дед Архип перевёл на Ушастого, увидев на нём Аринкину уздечку, с остервенением сдёрнул её с головы и, гадко ругаясь, швырнул узду через ворота во двор Симона. Нервно, трясущимися руками стал надевать на Ушастого свою узду. Рой слепней уже назойливо кружился. Конь мотал головой и всё время дёргался. Дед никак не мог его обратать.

— Да стой же ты, чёртово отродье! — разозлился дед и сгоряча, что есть духу, огрел коня по морде, между глаз.

Ушастый дрогнул от неожиданности и, ошалело вытаращив кровью налитые глаза, стал пятиться. С трудом надев уздечку, дед потянул его за поводья.

— Но, но, шлёпай, пошли. Да ну же!

Но не тут-то было. Конь хрипел, дико вращал глазами и всё время пятился. Он не терпел грубого обращения и умел постоять за себя.

— Но, но, ну пошли, — уже примирительно уговаривал его дед. Наконец перекинув поводья через плечо, согнувшись в три погибели, дед что есть силы потянул его вперёд. Но конь, упёршись круглыми копытами-тарелками, стоял на своём: «Нет, не сдвинусь с места» — говорил его вид.

Со стороны казалось, что человек и лошадь меряются силами, кто кого перетянет. Дед полыхал злобой. Все проклятия и ругательства, какие у него были в запасе, иссякли, и он, отчаявшись, не знал, что делать. Конь намертво приковал себя, не думая менять решения.

Васька Хорёк, рыжий, веснушчатый, боевой и находчивый парень, резво подскочил к деду, предлагая свои услуги:

— Дай-ка я его огрею как следует! Он у меня живо подскочит!

Дед испуганно замахал руками:

— Ни, ни, не смей! Я его знаю, сатану. Он, вишь ты, из благородных. Ещё хуже будет. Я его огрел, так он меня теперь, стало быть, греет, — дед устало вытер вспотевший лоб, — вежливость ему подавай!..

— Ты ведь знаешь своего коня, он у тебя офицерского происхождения, «благородных кровей», а ты его по морде! Не хорошо, дед Архип, — шутили парни.

Но деду было не до шуток. Опять себя на посмешище выставил.

— А, чтоб он сдох, этот барин проклятый!

— Стой, дед, мы его сейчас в чувство приведём! А ну, ребята, подваливай к бокам. Мы его сейчас благородненько скрянем с места.

Несколько ребят-подростков припали к бокам Ушастого.

— А ну, взяли! Раз и два взяли! Ещё раз взяли!

Ушастый наконец сдался. Он колыхнулся от напора ретивых плеч и с равнодушным видом двинулся. Его громадная нога поднялась и повисла в воздухе, словно раздумывая: ступить или ещё погодить. «Ладно, так и быть, пойду», — решила она, и её подкованное копыто цокнуло о камень.

— Пошёл, пошёл! — дружно закричали ребята. Они хохотали и наперебой давали наказы спесивому деду.

Дед ядовито поджимал губы. Его сгорбленная фигура совсем превратилась в вопросительный знак. Злоба к Ушастому и ненависть к людям кипели в груди. Он бы с удовольствием выместил её на коне, но побаивался. Хватит на сегодня, и так досыта всех посмешил, будет с него.

— Так тебе и надо, старый колдун, — потрясая кулачком, ругался маленький Данилка, сосед и лучший друг Аринки.

 

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ. ОХ УЖ ЭТОТ ИВАШКА!

Закрыв за собою калитку, Симон задумался: «Ах, Аринка, Аринка! Что с нею делать? Совсем от рук отбилась. Мать била до полусмерти, как будто помогло: перестала на чужих конях кататься, но придумала ещё худшее, стала баранов объезжать. Несётся баран, ошалело выкатив глаза, а на его спине Аринка, за крутые рога держится.

Теперь опять за старое взялась. Что делать?»

Симон был удручён этой обрушившейся на него заботой. И, запрягая Забаву, он не пел и не насвистывал, как обычно, а думал свою невесёлую думу. Надо что-то делать с девкой. Но что?

Тем временем Аринка неслышно вышла из-за поленницы дров, где на всякий случай спряталась. На почтительном расстоянии остановилась. Исподлобья смотрели тревожно насторожённые глаза. «Простит или не простит?» — спрашивали они. Кинув на Аринку мимолётный взгляд, Симон подумал: «Надо бы вздуть для порядка», но даже мысль о битье ему была противна. И, ещё раз оглядев её, он с горечью отметил: «Да бить-то по чему? Одни кости да кожа. Прав Ивашка, зовет её «мешок с костями». И чего худущая такая? Кажись, хлеб-соль вольная». Но всё равно Симон решил быть построже. «Надо взяться за неё», — решил уже в который раз Симон. Но как только доходило до такого случая, когда надо было «взяться», он терялся и не знал, что значит «взяться», с чего начать? Ох, какое это не лёгкое дело — воспитывать детей.

Аринка была самая младшая и самая любимая дочка, но и самая тяжёлая. Ивашка, конечно, тоже не мёд, но тот малец, с него взятки гладки. А это же девочка, но поступки её были такие, что Симон всё время находился в тревоге: его «девочка» может в любой момент отчебучить такое — умереть захочешь. Если день пройдёт спокойно, слава богу, но уж назавтра не миновать неприятности. «Поговорю-ка я с ней по душам. Тем более матери поблизости нет, в огороде с дочками грядки полет. Наедине это лучше».

— Подойди-ка ко мне, дочка. Хочу поговорить с тобой.

Аринка несмело подошла, потупилась. Тоненькими загорелыми пальчиками стала нервно теребить подол платья. Закручивая цигарку, Симон пристально вглядывался в неё. «И какой бес сидит в ней?»

— Ну, так как дальше-то жить будем, деваха? — осторожно начал он. — Или бери мочало и начинай всё сначала, — уже повышая голос, продолжал отец, но тут же спохватился: «Нет, не то я говорю, не так надо, надо по-хорошему, надо по душам поговорить».

Аринка, почувствовав недоброе, тут же скосила глаза и уставилась на кончик своего носа. Это означало, что она крепко задумалась о своём житье-бытье.

Отец заинтересованно смотрел на неё, стараясь понять, что есть его дочка.

— Ну, так что скажешь? — грустно спросил он.

— Тятя, я больше не буду. Вот правда не буду! Вотысё!

Симон с сомнением покачал головой.

— Такое мы слышали уже не один раз, — разочарованно сказал он и задушевно, с необыкновенной теплотой и грустью добавил: — Ты понимаешь, дочка, людей стыдно, что ты у меня такая шалопутная растёшь. Ты, Арина, — дочь крестьянская, должна быть честной, доброй и должна знать, что чужую скотину нельзя трогать. Это как вещь взять чужую, всё равно что украсть. Ты вникай, вникай, что я говорю. Ах, Арина, Арина, под корень ты меня срезаешь. И что мне с тобой делать, ума не приложу.

Аринка переминалась с ноги на ногу и ёжилась под гнетущим взглядом отца. Ей вдруг так стало жалко его, он показался ей таким несчастным и подавленным, что она готова была сделать бог знает что в эту минуту, только бы не огорчать его. Губы её задрожали и глаза наполнились слезами.

— Я не буду больше, тятя, не буду. Хочешь, я...

— Подожди, не горячись! И не обещай напрасно. Я хочу только знать, зачем ты села на чужую лошадь? Тебе что, своей мало? Зачем ты на Ушастом ездила по лесу? Ну скажи, ради бога, зачем?

Аринка туго сдвинула брови, уставившись на свою переносицу, минуту молчала, потом, вдруг вспомнив что-то, вскинула озарённое лицо:

— Тятя, так я ж тебе не сказала, на меня же волк напал! Чуть не загрыз. А тут Ушастый подвернулся. Я с перепугу на него вскочила. Вотысё!..

Симон, огорошенный таким оборотом, изумлённо вытаращил глаза.

— Поди ты! Неужто волк? Настоящий? Вот диво! — с притворным испугом допрашивал он. Сам будучи охотником, знал, что во всей округе уже несколько лет никто не видал волков. — Ну что же дальше? — оживлённо интересовался Симон.

Тут Аринка зажглась, глаза её воодушевлённо заблестели.

— Правда, тятя. Как волк на меня глянул, так я и села.

— На Ушастого, — уточнил отец.

— Ага, нет. Ну да, сначала испугалась, а потом села. Знаешь, какие глазищи-то у него были? Во! А зубищи-то так и щёлкают, так и стучат.

«Ну, понесло девку», — с горечью подумал Симон. Водился за его дочкой такой грех. Врала она отчаянно и самозабвенно. И сочиняла так красочно и убедительно, что сама начинала верить в то, что говорила. И никакие силы не могли её разуверить. Над её сочинительством смеялись, дразнили её, но ничего не помогало. В семье к этому все привыкли и никто не придавал значения её вранью. Незлобливо посмеются над нею и тут же забудут — пусть себе собирает собироха, повзрослеет, авось поумнеет.

Аринка росла, но, как видно, не умнела, сочинённый ею волк — тому доказательство. Симон не на шутку задумался. «А что, если дочка-то, того, больна, так сказать, «не все у неё дома»? — со страхом подумал он. — Надо бы врачу показать, посоветоваться. Этак ведь в привычку войдёт, люди за дурочку принимать будут, пойдёт дурная слава: «Дочка-то у Симона, кажись, пыльным мешком из-за угла шлёпнута. Всё несёт какую-то чепуху».

С тихой грустью смотрел Симон на возбуждённое лицо дочери. А она всё говорила и говорила. Её слова, точно камушки с горки, всё катились и катились, и не было им конца.

— Так, значит, волк? — задумчиво повторил он, соображая своё что-то невесёлое. И с заботливой осторожностью, как больного ребёнка, тихо спросил: — Ну скажи, дочка, ты ведь это сейчас всё придумала? Этого ничего не было? Скажи, только правду. Точно не было?

— Был волк! Был, был. И глазищи-то во какие! И...

— Ну ладно, ладно, ты уж это говорила. Хватит, а теперь послушай, что я тебе скажу. Как уберёмся осенью с поля, повезу тебя в город. Доктору покажу. Сдаётся мне, дочка, что живёшь ты «без царя в голове», это точно, «не все у тебя дома». Смекаешь, о чём я говорю?

Аринка озадаченно склонила голову набок. Задумалась. То есть как это «нет царя» в голове? А куда ж он подевался? И что значит «не все дома»? А кого же ещё нет? И что он выдумал — в город к доктору. Зачем? Конечно, в город — это хорошо. Аринка давно мечтает побывать там. Посмотреть, что это за город такой. А вот к доктору-то зачем? Не понятно. А впрочем, ну и что, что к доктору? Что тут страшного?

К ним в школу каждую осень из города доктор приезжает. Посмотрит горло, руки оглядит со всех сторон, нет ли чесотки, постучит по спине, через трубочку сердце послушает, как оно прыгает, вот и всё. И ничего страшного. Но на всякий случай, для успокоения, осторожно спросила:

— А зачем к доктору-то? Чего делать-то он будет?

— Чего делать-то? — Симон лукаво сощурился, его пушистые усы задвигались, и он с необыкновенным воодушевлением нарисовал Аринке красочную картину: — А вот просверлит дырку в твоей черепушке и заглянет туда. Посмотрит, что там делается. И есть ли там «царь» в голове? И что там у тебя — мозги или мякина? Точно. Если мозги, да кривые, то выправлять будет. А кто, говорят, дюже на выдумки силён да врать горазд, то поубавит маленько. Доктор знает, что надо делать. Это точно...

Аринка панически завращала глазами.

— Ну вот ещё, чего скажешь. Я ещё и не дам ему сверлить голову, — боязливо зашептала она сразу осевшим голосом. И вдруг представилось ей, как доктор безжалостно сверлит дырку у неё в голове и заглядывает туда одним глазом, точно в замочную скважину. А потом начинает шуровать своей палочкой, вправлять мозги. Господи, страсти-то какие! Аринка растерянным, немигающим взглядом уставилась на отца, пытаясь понять: шутит он или правду говорит?

Но Симон, облокотившись на телегу, с невозмутимым спокойствием курил цигарку, щурясь от едкого дыма.

Аринка совсем сникла. Оживлённый румянец таял на её щеках.

Симон понял, что переборщил. А с другой стороны, остался доволен, что хоть эта шутка проняла её. Чтобы смягчить положение, весело сказал:

— Там посмотрим, как ты будешь держать себя. Может, и не будет доктор сверлить голову. Авось сама наведёшь порядок в своей черепушке. Точно! А теперь ступай, открывай мне ворота, а то заболтался я тут с тобой.

Аринка воспрянула духом, словно камень с плеч свалился, стремительно помчалась к воротам, распахнула их.

Симон, взвалив плуг на телегу, сам уселся на неё, дёрнул вожжами и выехал на улицу. Обернувшись, многозначительно погрозил Аринке пальцем. Она поняла и преданно улыбнулась ему. Призналась:

— Тять, я про волка придумала...

Проводив отца, с лёгкой душою весело вбежала в дом, первым делом подлетела к печке: от голода живот подводило. На горячем шестике, на большом противне лежали аппетитные сочни с творогом и картошкой. На столе стояла кринка с топлёным молоком со вздутой коричневой пенкой. Первый сочень проскочил незаметно, и только, войдя во вкус, с упоением она принялась за второй, вдруг вихрем влетел Ивашка. Швырнув сумку с рыбой на пол, зыркнув голодными глазами по столу, истошно завопил:

— Ха! Всё жрёшь?! Небось все мои сочни с картошкой слопала? — И, злодейски сощурив глаза, подошёл вплотную к Аринке. — Ха! А ты что, крыса, попалась? — с издёвкой спросил он. — Небось мамка не знает, пойду ей скажу.

У Аринки душа ушла в пятки: «Вот аспид, пронюхал уже». Сочень, поднятый к губам, медленно опустился на стол.

— Откуда ты знаешь? — упавшим голосом спросила она.

— Ха! А я всё знаю! Всё! — с хвастливой небрежностью ответил Ивашка, старательно запихивая в рот сочень с картошкой и запивая его молоком.

Ивашка любил поесть и ел вдохновенно, увлекательно, со вкусом. Глядя на него, даже сытый человек начинал хотеть есть. Набив рот до отказа, еле ворочая языком, шепеляво проговорил:

— Митяя вштретил, он вше шкажал... А мамка ещё не жнает, пойду шкажу, — с сатанинской улыбкой продолжал он донимать Аринку. Та, подобострастно заглядывая ему в глаза, услужливо подставляла свои сочни.

— Ешь, ешь и мои с творогом, они вкусные, а вот яйца вкрутую, ешь.

— Не хочу яиц, ешь сама, не люблю я их, — привередничал Ивашка, — а вот сочни слопаю.

Аринка, глотая слюну, отвернулась. «Чтоб ты лопнул, аспид, — с обидой подумала она, — обжора этакий». При других обстоятельствах, конечно, она могла бы постоять за себя, но сейчас, когда этот злодей собирался выдать её, приходилось угождать и терпеть. Придавленная своей виной, она вопросительно и тревожно смотрела на брата. «Скажет или не скажет?» — стучало у неё молоточком в голове. В её испуганных глазах были ожидание и мольба.

Насытившись, Ивашка подобрел.

— Ну ладно, так и быть, не скажу. Но гляди у меня, чтоб больше не дурила! Не то я сам с тобой расправлюсь, — по-взрослому строго и назидательно отчеканил он.

«Подумаешь, родитель какой нашёлся, — зло подумала Аринка и скорчила вслед ему страшную гримасу. — Давно ли сам-то вытворял?»

Ивашка рос шумным, безалаберным. Его так и звали: Ивашка Беспутный. В его взбалмошную голову приходили самые каверзные затеи. Кто не помнит того случая с бабкой Пермешихой. А было это так.

Морозным утром затопила бабка печку, поставила туда все горшки, чугунки, но только дружно разгорелись дрова и весёлое пламя закружилось вокруг её чугунков, как вдруг раздался оглушительный взрыв. И дрова вместе с черепками от её горшков-чугунков вылетели из печки. Бабка, схватившись за голову, с ошалело вытаращенными глазами, словно безумная неслась по деревне. Не помня себя от страха, голосила так, что все повыскакивали на улицу.

— Что случилось, Авдотья? Что? — спрашивали её встревоженные соседи.

— О горе, горе! — едва переводя дух, кричала она.

— Ну, ну, успокойся. Что случилось?

— Нечистый в печи орудует! Сама видела, — единым духом выпалила она, — вначале чёрный хвост винтом взвился, а потом как начал лютовать, в печи шуровать так, что мои горшки все вместе с дровами и черепками вылетели. — Бабка неистово крестилась старой, сморщенной рукой, губы её побелели.

— Что за оказия? Какой там ещё нечистый объявился? — с сомнением качали головами мужики.

— Сама виновата, — сокрушённо продолжала она, — забыла ныне печь-то перекрестить. Всегда крещу, когда затопляю, а ныне забыла. Вот он, бес-то, и не убёг вовремя. Его жаром-то как охватило, так он ошалел и шарахнул. Дом аж задрожал весь. Боже ты мой! Разгряби тя нечистая сила! О господи, прости мя...

Совершенно сбитая с толку непонятным происшествием, целая толпа направилась к её дому. Первыми в избу вошли мужики. Хорошо, что вовремя подоспели, а то быть бы пожару. Обгорелые поленья тлели на деревянном полу. Стены в кухне обрызганы кашей так, словно ею выстрелили.

— Так говоришь, взрыв, что ли, был? — что-то соображая, переспросил Устин Егорыч, председатель сельсовета. Около него вился Лёха Каржак, сын кулака. Он что-то настойчиво шептал ему на ухо. Устин Егорыч, сжав брови, брезгливо отстранил его рукою. А Лёха, украдкой окинув всех лукавым взглядом, подленько хихикнул себе в кулак.

— Ладно, Авдотья Никаноровна, прибирай тут всё, а мы разберёмся. Думаю, что найдём твоего «нечистого», — сказал Устин Егорыч.

Выйдя от бабки Пермешихи, Устин Егорыч сразу направился к Симону.

Разговор был коротким.

— Ты, Симон, охотник?

— Охотник.

— Где порох держишь?

— Да там, где положено, в металлическом сундучке, на полке. А что?

— Так вот. Убирай подальше, чтоб твой непутёвый Ивашка не мог достать его. Дело вот какое случилось. — И Устин Егорыч всё рассказал Симону.

Оказывается, Ивашка просверлил дырку в полене и насыпал туда пороху, дырку законопатил, а полено подбросил бабке Пермешихе.

Идея эта была Лёхина, Ивашке она показалась заманчивой, и он осуществил её по простоте душевной, не думая о последствиях и полностью доверяя Лёхе. А тот безжалостно предал его.

После этого случая Ивашка лютой ненавистью воспылал к Лёхе. Он часами лежал на печи и только думал о том, как отомстить ему.

«Убью, как вырасту большой, так и убью. Возьму ружьё и убью». И как только Ивашка нашёл средство отмщения, сразу успокоился. И хотя была дана ему хорошая взбучка за этот порох, он не унимался. Нет-нет да и выкинет какой-нибудь «кадриль», как говорил Симон.

Вся деревня не любила Ивашку. Считали его великим злом, какое могло только свалиться на их голову. Но беспечный и шумливый Ивашка и ухом не вёл. Он будто не замечал недружелюбия взрослых, благо его ребята любили и были за него горой. Но бывали случаи, когда и между ребятами возникал спор, который переходил в ссору, а ссора, как правило, кончалась дракой. Иногда бил Ивашка, а иногда лупцевали и его. Приходил домой в синяках и царапинах, но ни на кого не жаловался и злобы не держал. Драка была честная, а коль побили — сам виноват, мало силы нарастил, ловкостью не овладел.

Но предательства Лёхи он не мог перенести. Злость и обида душили его. Ивашка рос, с ним росла и его злоба. Он ждал, когда сможет с Лёхой Каржаком за всё расплатиться! Настанет расплата. Обязательно.

 

ЧЕЛОВЕК В КОЛОДЦЕ

Когда разрешили частную торговлю, Каржаки повеселели. Значит, Советской власти не обойтись без них, без торговцев. И решил Каржак-кулак развернуться с новой силой. Вновь открыл лавку, приделал новое крыльцо с навесом, чтоб покупателей дождём не мочило. А сама Каржачиха, в старомодном лиловом платье с чёрными кружевами, восседала на этом крыльце и зазывала покупателей. Идёт мужик в кооперацию, а она лилейным голоском:

— И чего туда ходить-то, сапоги трепать. Да там и нет ничего путного. Заходите сюда, милости прошу, недорого и всё самое свежее.

Обласканному мужику неудобно отказаться, заходит.

Лёха, старший сын Каржака, вместе с работником Емелькой мотался как одержимый каждый день за товаром. До города и обратно пятьдесят вёрст — в мороз и метель, в дождь и ветер, забыв о сне и отдыхе. Такая жажда овладела Каржаками, во что бы то ни стало разбогатеть, наверстать упущенное. Доказать всему люду, что есть они, Каржаки!

И вот однажды в весеннюю распутицу, проезжая по озеру — так дорога короче, — Лёха провалился в полынью, чуть под лёд не ушёл. Спас Емелька. Еле живой, мокрый и обледенелый добрался до дому...

Ни жаркая баня с дубовым веником, ни перцовка, ни натирания не спасли Лёху. Он надолго слёг в постель. Щупленький, худенький, он и так здоровьем большим не отличался, а после этого купания и совсем захирел. Глаза стали большими, щёки ввалились и алели нездоровым румянцем. И хоть отменно грело весеннее солнце, но Лёхе было холодно, он целыми днями лежал в постели под тёплым одеялом. А иногда выходил на улицу, укутанный в полушубок, тёплую шапку и валенки. По-стариковски, слабо держась на ногах, садился на скамейку у сарая. Но вскоре покрывался липкой испариной и усталый, словно после тяжёлой работы, плёлся домой. Люди с сочувствием смотрели на Лёху, качали головами: «Укатали Сивку крутые горки».

Случилось это в прошлом году в середине мая в воскресенье. Под окнами в палисадниках и садах буйно цвела сирень, её тонкий аромат висел в воздухе. Заливисто пели птицы. На лавочках под окнами сидели мужики и дымили горьким самосадом. Бабы стайками стояли у калиток и вели разговоры о надоевших каждодневных делах. Ребятишки играли в лапту, в фантики.

Вдруг все умолкли, насторожились, прислушались. Нет, не показалось, действительно кто-то где-то кричал. Звал на помощь.

Чьё-то настороженное ухо уловило, что этот душераздирающий крик несётся от Каржаков. Все кинулись туда. Через калитку, минуя двор, влетели в огород. Первой, кого увидели, была мать Лёхи, Пелагея. Она стояла на коленях, упёршись руками в землю, трясла растрёпанной головой и, заливаясь слезами, истошно кричала:

— Ой, люди добрые, помогите христа ради, тащите скорее его, мою кровинушку. Застынет он там, сыночек мой бедный. Мальчик мой...

Упав ниц, она билась головой о землю. Две дочери пытались её поднять, но она, грузная, обмякшая, беспомощно висла у них на руках. Одиннадцатилетний Алька, брат Лёхи, с палкой в руках, с деревянно-испуганным лицом бегал вокруг колодца и что-то шептал про себя. На прибывших людей он не обратил никакого внимания и как шаман продолжал бубнить что-то своё.

Люди, как подстёгнутые, бросились к колодцу, заглянули туда, словно ужаленные, мгновенно отпрянули. На их лицах был ужас и растерянность.

Аринка осторожно протиснулась сквозь плотную стену людей и тоже заглянула в колодец. Там, в тёмной глубине его, в ледяном плену, лежал человек, руки, вцепившиеся в бадью, были белые как снег. Она почувствовала, как ознобом дрогнула её спина и что-то похожее на тошноту подступило к горлу. Аринка отскочила в сторону, чтоб не мешать взрослым, а они суетились, спорили бестолково и ненужно.

— Верёвку несите! — кричали одни.

— Лестницу! — требовали другие.

«Господи, чего же они медлят? Чего не лезут? А только спорят, спорят, поучают друг друга, а Лёха там лежит и умирает, наверно, сейчас», — думала Аринка, глядя на эту бестолковую сутолоку.

— Вот верёвки, вот лестница, полезайте.

— А кто полезет? Кто?

— Я бы полез, да у меня ревматизма.

— А где батька? Где Емелька?

— С утра в город уехали, за товаром.

— Надо бы кого-то молодого, сильного.

— Где они, молодые-то? Спозаранку на рыбалку ушедши.

— Что правда, то правда, — подтвердил немногословный дядя Петя, озабоченно почёсывая у себя в бороде.

Аринка ужаснулась такому кощунству. Человек умирает, а они о своём ревматизме пекутся. Эх, был бы здесь её отец. Уж он-то не стал бы рассуждать, бросился бы на помощь.

В разгар спора и нареканий, бесцеремонно работая локтями, ворвался Ивашка. Шумно хмыкнув носом, беззаботно спросил:

— Что это здесь? Кошка ввалилась в колодец али корова подохла?

— Чтоб ты сам сдох! Непуть окаянная, — прикрикнула на него тётка Фрося. Она никак не могла простить ему, как он зимой покрыл стеклом её печную трубу и как она наглоталась дыма.

— Человек в колодце! А ты — «кошка»! Нехорошо, Иван.

Ивашка в мгновение ока метнулся к колодцу.

— Ха! Так чего ж не тащите? Вон же он на бадье лежит.

— Сами видим, что лежит. Бадью станем поднимать — он сорвётся. Надо лезть за ним и придерживать. Вот сейчас лестницы свяжем и опустим.

— Да зачем лестницы-то? Да я вмиг по цепи спущусь. — И Ивашка уже решительно закинул ногу через сруб, ухватившись двумя руками за цепь.

— Стой, баламутный, вот уж правда непутёвый. Куда тебя несёт! Мало одного, так потом тебя вылавливай, — загудели мужики.

— Коль такой прыткий, так полезай, но только сначала верёвками тебя окрутим, — сказал дед Архип.

Несколько пар рук расторопно заработали вокруг Ивашки. И когда, надёжно обмотанный, он уже готов был к спуску, вдруг спросил:

— А кто там?

Услышав ненавистное имя, Ивашка сразу потемнел, наклонил голову и лицо его стало напряжённо-серьёзным. Какую-то секунду он колебался.

Аринка, всё это время не сводившая с него глаз, вдруг замерла. «Не полезет, за Лёхой-обидчиком не полезет», — обожгла её мысль. Тревожно-ожидающим взором она впилась в него: её глаза просили, подбадривали. Но Ивашка не замечал ни её, никого вокруг, он ушёл в себя, как улитка в раковину, вобрал голову, поднял плечи, и только движущиеся скулы выдавали его внутреннее состояние.

— Эх, ладно, — вздохнул он, лёгким и гибким движением, как угорь, махнул через сруб, перебирая руками по цепи, стал спускаться в тёмный глубокий колодец. Наступила гнетущая тишина. Даже Пелагея перестала кричать и только, подняв к небу лицо, тихо молилась. Люди, вытянув шеи, напряжённо смотрели в колодец. Аринка окостенела от страха. Ей казалось, что брат останется в колодце вместе с Лёхой. В тишине зловеще громыхала цепь, заунывно скрипел деревянный каток. Вот-вот должен был показаться Ивашка. Плотная стена людей дрогнула, колыхнулась, единым порывом подалась вперёд. Из колодца показалась вихрастая голова Ивашки.

— Держи, Иван, не урони, крепче держи. — И несколько рук, протянутых к Ивашке, подхватили Лёху и бережно понесли к дому. От безжизненного тела веяло холодом, с него стекала вода. Народ пошёл следом. Ивашка, весь сине-бледный, стучал зубами, он запутался в верёвках и никак не мог развязать мокрые, затянувшиеся узлы. О нём точно забыли. И только Аринка помогала ему выпутаться из верёвочных сетей.

— Холодно, да? — с участием спросила Аринка.

— А то нет? Как ноги опустил в воду, аж сердце точно ножом полоснуло! — Посмотрев вслед Лёхе, он добавил: — Да, досталось ему. Но он, кажется, ещё живой...

— Что правда, то правда, досталось, — прошептала Аринка.

С соседнего огорода напрямик бежала встревоженная Елизавета Петровна. Она только что узнала о случившемся. Председатель Устин Егорыч подошёл к колодцу, чтоб забрать пожарные лестницы, отнести их к сельсовету. Встретившись с Елизаветой Петровной, он почтительно поздоровался и, глядя на мокрого Ивашку, сказал:

— А Иван-то у вас герой, Петровна. Ей-богу, герой!

Ивашка, привыкший всю жизнь слышать брань и проклятия, не мог сразу понять, о ком это говорят, но когда Устин Егорыч повторил: «Молодчина, Ивашка, ничего не скажешь, настоящий смельчак...» — тут Ивашка понял, что это о нём так отзываются, смущённо заулыбался и, потупя голову, прятал глаза, не зная, куда их деть.

— Теперь чеши домой да на печку полезай отогреваться. Вы, Петровна, напоите-ка его малиной и мёдом, — добросердечно посоветовал Устин Егорыч. — Ещё неизвестно, чем кончится это купание.

— Что правда, то правда, — подтвердил дядя Петя.

Через два дня, не приходя в сознание, Лёха умер. Для всех осталось загадкой, как он попал в колодец. Наверное, бадья с водой, которую он хотел вынуть, оказалась для него слишком тяжёлой и, падая, она увлекла его слабое, легковесное тело. А может быть, по-другому как было, точно никто ничего не знал. После этого случая Ивашку словно подменили. Он перестал куролесить, перестал с мальчишками озорничать и драться. Всё свободное время проводил на речке, часами томясь с удочкой, вперив неотрывный взгляд в поплавок.

Никто не мог понять, что случилось с Ивашкой. Аринку же это больше всех занимало. Ей казалось, что брат носит в себе какую-то тайну и никак не хочет поделиться ею с Аринкой — сестрой.

 

ЗНАКОМСТВО С НОННОЙ

В начале июля установилась жаркая погода. В полдень от жары всех разморило. Трезор врастяжку лежал в тени, а куры попрятались в кусты. И только огненно-красный петух по кличке Чурила стоял на самом солнцепёке, как солдат на посту, бдительно уставив свой жёлтый глаз в небо, зорко вглядывался в далёкую синь, ища там злодея коршуна.

Аринка, согнувшись в три погибели, сидела под телегой и подкидывала камушки; эта хитровенная Аниська бессовестно обыгрывала её. Надо было с этим кончать и научиться играть как следует, чтобы ловить подброшенные камушки все на лету. Добиваясь совершенства и ловкости в этой игре, Аринка так увлеклась, что не слышала, как постучали в ворота.

— Входите, калитка не заперта, — крикнула с крыльца Елизавета Петровна, торопливо, на ходу вытирая мокрые руки о передник.

— Мы к вам, можно? Здравствуйте, Елизавета Петровна, — услышала Аринка голос своей учительницы, Марии Александровны.

— Пожалуйста, милости просим, очень рады, — рассыпалась в любезностях хозяйка дома.

Аринка насторожилась, перестала играть и с любопытством уставилась на вошедшую. Но что это? Она не одна. За её спиной стояла незнакомая, хорошо одетая девочка.

Тут Аринка вспомнила, что Мария Александровна нынче ждала к себе в гости свою племянницу из Ленинграда и обещала Аринку с ней познакомить, чтобы той было не так скучно в деревне.

— Пришли к вам знакомиться. Это моя племянница, моего брата дочь. А где же ваша Аринка? — осматриваясь вокруг, спросила Мария Александровна.

— Да где ж ей быть? Здесь где-нибудь. Арина! Аринка, где ты?

— Тут я, — с трескучей готовностью отозвалась Аринка, неуклюже, на четвереньках, вылезая из-под телеги.

Вид у неё был самый что ни на есть обшарпанный. Нечёсаные волосы торчали штопором в разные стороны. Платье мятое, не первой чистоты. А лицо всё перепачканное не то дёгтем, не то землёю.

— Вот видите, какое... моё чадо, — с насмешливой улыбкой проговорила Елизавета Петровна, с укором глядя на Аринку. — У вас в Питере, наверное, таких нет? — спросила она племянницу Марии Александровны. Та неопределённо пожала плечами. На лице её была явная растерянность, куда и зачем её привела тётя, неужели она думает, что эта замухрышка может стать её подругой?

Аринка, донельзя смущённая, стояла перед ними, вытянув по швам длинные загорелые руки. Но исподтишка, краешком глаза следила за шикарной незнакомкой. Уловив в её лице насмешливое выражение, тут же прикинула в уме: что лучше? Пройти мимо них с независимым видом или дать стрекача в огород? Угадав настроение дочери, Елизавета Петровна строго сказала:

— Ну, чего нахохлилась, как осенняя туча? К тебе гости пришли, а ты набычилась. Подойди, познакомься. Да умойся. Пройдёмте в дом, — пригласила она учительницу с её племянницей.

— Благодарю. Но я бы лучше посмотрела ваш огород. Я люблю ваш порядок. У вас такое всё ухоженное, так растёт всё хорошо.

Польщённая Елизавета Петровна с удовольствием приняла это предложение и повела Марию Александровну в огород.

— Без нас они лучше поладят, — шепнула Мария Александровна, — она девочка умная, Аринке будет с ней интересно.

Когда девочки остались одни, какую-то минуту они с любопытством и интересом разглядывали друг друга. Аринке казалось, что это фея пришла из сказки, так она была хороша. Пухленькая, беленькая, такая нежная и чистая, что до неё и дотронуться было страшно. Батистовое накрахмаленное платье в красный горошек, с торчащими оборочками на плечах и подоле походило на крылья бабочки.

Такой девочки Аринка ещё никогда не видела.

— Ну что ж, давай знакомиться, — сдержанно, по-взрослому, сказала ленинградская девочка. — Меня зовут Нонна. А тебя как? Аринка, кажется?

— Ага, — кивнула Аринка и прошептала её имя: — Нона.

— Не Нона, а Нонна. Надо говорить два «эн», понимаешь? — деловито поправила гостья. — Ты что, всегда такая?

— Какая? — встрепенулась Аринка.

— Да какая-то странная. Мне кажется, что ты злая?

— Да ты что? Я вовсе не злая, вот увидишь.

— Ну а что ты так на меня смотришь? Неприлично так разглядывать человека.

— Ты очень красивая, вот и смотрю. И платье у тебя красивое, — простодушно призналась Аринка.

Не отрывая восторженного взгляда, обошла Нонну вокруг. И о чудо! У неё за плечами в сетке висел громадный мяч: красный с зелёным. Нонна, прижав пальчик у плеча, держала его за петельку.

Такой мяч был заветной мечтой Аринки. В прошлом году фельдшер привёз своей маленькой дочке такой же большой мяч. Девочка им играла во дворе, а Аринка, растянувшись на земле, смотрела в подворотню, как звонко и мягко отчеканивал мяч: бум, бум. Однажды мяч перелетел через забор и Аринка, схватив его, жадно прижала к груди. От него исходил ядрёный запах резины. Она стала бросать его о землю, он высоко подпрыгивал и издавал своё бум, бум. Девочка заплакала во дворе, закричала. Аринка поспешно перекинула мяч через ворота. Вскоре фельдшер уехал со своей семьёй, и Аринка уже не бегала к их дому.

И вдруг такая радость! Мяч! Огромный, в сетке! Красно-зелёный!

— Ну давай поиграем, а? — с нетерпением взмолилась Аринка.

— Придётся. Что с тобой делать? — нехотя согласилась Нонна. — Только чур я первая, хорошо? Я покажу, как у нас играют, а потом ты, хорошо?

Аринка на всё была согласна. Конечно, хозяйка мяча должна начинать первой.

Тесовая стена дома дрожала от ударов. Нонна ловко подхватывала мяч на лету, кружилась, принимала необыкновенные позы, ловила его одной рукой, двумя, но ни разу не коснулась им своего воздушного платья.

Аринка во все глаза смотрела на игру Нонны, но придраться было не к чему, и она по достоинству оценила её мастерство. Она заходила с одной стороны, с другой, томилась ожиданием, но мяч, как магнит, летел в Ноннины руки. В глазах Аринки восторг и досада, можно подумать, что Нонна только и знала, что всю жизнь играла в мяч.

Наконец Нонна, уставшая, сама остановилась.

— Фу, жара такая, не могу больше играть. Может быть, ты меня проводишь к себе в дом? Мне хочется посмотреть, как у вас там? Дом такой большой и с виду красивый, а внутри как? Ну что же, идём?

— А как же я? Дай мне-то немножко поиграть, ишь ты какая?! — с досадой вырвалось у Аринки.

— Подумаешь, невидаль какая — мяч. Я к тебе часто буду ходить и мяч приносить, ещё наиграешься.

— Ладно. Пошли, что ли?

— Ты что, обиделась? Ну вот видишь, я же говорила, что ты злая.

— Ничего я не обиделась. И вовсе я не злая, я просто хотела поиграть в мяч, вотысё, — с напускной беспечностью ответила Аринка. По чисто вымытым ступеням крыльца, через просторные сени они вошли в дом. Минуя кухню и маленькую комнату, в которой обедала семья и в которой, кроме скамеек и стола, ничего не было, они вошли в просторную, очень чистую комнату. Она так и называлась «чистой». В ней не жили, в ней принимали гостей или чужих, случайно зашедших людей, как вот Нонна. На крашеном полу — домотканые половики. Вдоль стен — стулья в ситцевых чехлах. У окон много цветов: фикусы, филодендроны с резными листьями и плющ, который бордюром вился по всей комнате.

— О, красиво. Как в оранжерее, — проговорила Нонна.

— Чевой-то? — не поняв, переспросила Аринка.

— Я говорю: как в оранжерее. То есть — в таком месте, где выращивают цветы, понимаешь? — пояснила Нонна назидательным тоном.

— Ага, — согласилась Аринка, но ничего не поняла. Ей нравилось, как Нонна по-взрослому вела себя.

— А кто вышивает так чудесно? — спросила Нонна, залюбовавшись ковром, которым покрыта была кушетка. Ярко-красные маки и сине-фиолетовые фиалки как живые пестрели на чёрном фоне.

— Это мои сёстры, Лидка и Варька, так вышивают. Сами напряли шерсти, сами окрасили в разные цвета и крестом по канве вышили. Целую зиму вышивали, — похвалилась Аринка.

— У нас тоже есть ковры, но у нас настоящие, персидские.

Аринка хотела переспросить, какие такие ковры настоящие, но вовремя спохватилась и обыграла это дело по-другому.

— Фу, у нас этих самых ковров вон целый сундук! Мамка на лето убирает, чтоб моль не ела, а зимой на пол стелет, для тепла.

Нонна изумлённо вскинула свои тоненькие бровки и только могла сказать:

— О, о, даже так? — Она ходила по комнате и всем своим видом выражала удовольствие. Значит, мама её была неправа, предупреждая Нонну, чтоб та не заходила в деревенские избы. «Там, кроме клопов, тараканов и грязи, ничего нет, ещё подцепишь какую-нибудь заразу», — наставляла она.

— А это что? Книги? — искренне удивилась Нонна, подходя к угловому столику, на котором лежали стопочкой книги и журналы. — А кто их читает? — И начала быстро и небрежно перелистывать.

— Все читают: и сёстры, и мамка, и тятя. Лидка носит их из соседней деревни от одного дяденьки, а за то, что он даёт книги, мамка посылает ему молоко и хлеб. Он бедный и совсем слепой. Не надо так быстро листать, разорвёшь. Мамка не любит, когда книги рвут. Она говорит, что книгу любить надо, что книга — это лекарство для души.

Нонна капризно выпятила губы:

— Хм. Разве это книги? Вот у нас этих книг целая библиотека, три больших шкафа с книгами, представляешь?

— Ух ты! И неужто все прочитаны? — с восторгом и удивлением спросила Аринка. — Вот бы мамке моей, очень любит читать, иногда всю ночь читает.

— Ну что ты, разве можно все книги, что у нас есть, прочитать. — Подойдя к двери, ведущей в другую комнату, Нонна полюбопытствовала: — А там что?

Аринка сконфузилась, прикрыла дверь:

— Да там плохо. Мы спим там.

— О, значит, спальня, я хочу посмотреть. Ну покажи, пожалуйста, Ариночка.

От такого ласкового обращения Аринка расцвела.

— Да смотри, жалко, что ли.

Это была тоже большая комната, угловая. Два окна на улицу и одно во двор. Зимою здесь не жили, слишком много дров надо, чтоб топить такой домину, а летом эта комната служила для всех спальней. Вернее, для Аринки и её сестёр. Брат с отцом спали на сеновале, а мать на своей печке. На полу в разных углах разбросаны постельники, набитые соломой, на них скомканные одеяла, смятые подушки. Здесь ничего не убиралось, всё было наготове: усталый человек ткнулся в подушку, натянул на себя одеяло да и спит. А утром соскочил, да скорей на работу, некогда уборкой заниматься.

— А где же кровати? — тихо спросила Нонна, и в голосе её было разочарование.

— У нас нет кроватей. Летом тепло, мы спим на полу, а зимой тятя ставит топчаны по обе стороны голландки. Вотысё.

— Как же без кроватей? Вы что, такие бедные?

— И вовсе мы не бедные, — обиделась Аринка, — мы середняки. Вот Миша Кочуряй, Никита Лобос, вот те бедные. У них в доме, кроме тараканов и детей, ничего нет. Даже лошади нет. А у нас есть и корова, и лошадь, и ещё молодой жеребёнок, да ещё пять овец. Какие же мы бедные? — обстоятельно объяснила Аринка. — А дом какой большой. Тятя его сам строил. Когда Ивашка вырастет и женится, ему будет где жить. Вот это будет его половина.

— Ну, хорошо, хорошо, не бедные. Чего ты так горячишься? — засмеялась Нонна и вышла опять в чистую комнату. Здесь ей явно нравилось. Она села на кушетку, на красивый ковёр, который так её пленил.

— Фу, жарко, пить хочется.

— Сейчас принесу. Тебе воды или квасу? — с готовностью отозвалась Аринка.

— Воды, но только кипячёной.

Аринка бросилась на кухню, но, как назло, воды в самоваре не оказалось, — смущённая, она вернулась с пустой кружкой.

— Мамка вылила кипячёную воду. Мы пьём сырую из колодца. Если хочешь, я тебе налью молока, холодного, прямо из подпола. Хочешь принесу?

— О, я люблю молоко.

Нонна пила молоко маленькими глотками, неторопливо, со вкусом. Аринка очарованно смотрела на неё. Ей всё нравилось в Нонне: и её тоненькие бровки, как гарусные ниточки, и ямочки на круглом подбородке, похожем на репку, и шелковистые волосы, расчёсанные волосок к волоску, с чёлкой на лбу. И маленький курносый носик в бледных, почти незаметных веснушках, и лицо, и руки, такие белые и нежные, словно их в молоке вымачивали. Но вот Нонна выпила молоко, поблагодарила Аринку, двумя пальчиками вытерла губы и, встав, направилась к двери.

Аринка засуетилась, её охватила тревога: а вдруг Нонне скучно с нею? И вот сейчас она уйдёт от неё? Забегая вперёд, она предложила гостье хлеба с мёдом или сочней с творогом. Но Нонна ничего не хотела, она вышла во двор и скучающими глазами всматривалась в огород.

— А где же тётя Маруся? Почему они так долго?

— Они сейчас придут. Может быть, сыграем в мяч? — осторожно спросила Аринка, с тайной завистью глядя на заветный мяч, с которым Нонна не расставалась всё это время.

— Нет, не хочется на такой жаре, — ответила Нонна.

— Тогда, может быть, дашь мне поиграть немножко? — решилась попросить Аринка.

— А вот и они идут! Побежали их встречать! — воскликнула Нонна, оставив без внимания просьбу Аринки. Взявшись за руки, они у колодца в огороде встретились с Марией Александровной и Елизаветой Петровной.

— Ну как, поладили? Вот и отлично! — сказала Мария Александровна, обнимая за плечи свою племянницу. — Вы, Елизавета Петровна, не будете возражать, если Нонночка будет приходить к вам играть с Аринкой? А то ей скучно со мною-то. Девочке своя компания нужна.

— Да ради бога, пусть приходит. Только вы не боитесь её доверить такому сорванцу, как Аринка?

«Ну, пошла, села на своего конька», — обидчиво подумала Аринка о матери. Такое говорить при Нонне? Что она о ней подумает? И Аринка предостерегающе ткнула мать в бок. Но та будто ничего не поняла и пошла, и поехала: и Аринка такая, и Аринка сякая, и что она чёрт, а не ребёнок. И что вот у неё какое было детство, у Елизаветы Петровны: каждый день бита, но не каждый день сыта. И пока шли до крыльца, она безумолчно всё говорила, говорила. Слушать тошно. А Мария Александровна понимающе кивала головой и всё поддакивала. «И что за человек, нет другого разговора, как только меня костить». У крыльца остановились, стали прощаться.

— Так я пошла, Нонна, ты остаёшься или идёшь со мной?

— Тётя Маруся, я немного побуду здесь. Хорошо?

— Хорошо. До свидания, Елизавета Петровна. До свидания, Арина.

Когда Мария Александровна подходила к калитке, Нонна вдруг сорвалась с места и побежала её догонять. Аринка непонимающе смотрела ей вслед. Раздумала остаться, что ли?

— Тётя Маруся, возьми, пожалуйста, этот несносный мяч. У меня даже палец посинел от него, до чего я сетку додержала. Отнеси домой. — И, отдав мяч Марии Александровне, Нонна весёлая вернулась к Аринке.

— Мешает он только, правда? Без него лучше. А ты что такая?

Аринку словно холодной водой облили. Она стояла, низко склонив кудлатую голову, и старательно выкапывала ямочку в песке большим пальцем правой ноги.

— Что случилось? Чего ты стоишь как истукан? — уже начиная сердиться, допытывалась Нонна.

Выкопав достаточно глубокую ямочку, Аринка словно проснулась, вскинув голову, как-то устало и виновато улыбнулась.

— Так, ничего, — тихо сказала она. И в этих двух словах была горечь и боль обманутой надежды. — Ну пошли, что ли.

— Да, да, пошли. А куда мы пойдём? — спросила Нонна и тут же изъявила желание посмотреть огород.

— А у вас яблоки растут? Я очень люблю яблоки, ты даже не представляешь, как я их люблю, — скороговоркой, взахлёб, говорила Нонна.

— У нас только две яблони и то поздняя ранетка, созревают осенью.

Нонна была явно разочарована. Странные люди эти крестьяне, думала она. Такой большой огород и засажен бог знает чем: капустой, картошкой. Вместо этого лучше бы сад с яблонями. Но Аринке ничего не сказала.

— А ягоды у вас есть? — поинтересовалась Нонна.

— Ягод у нас — тьма-тьмущая! Мамка любит варенье. Малина скоро поспеет. Чёрная смородина есть и крыжовник. Вишни тоже есть.

Нонна была довольна. Ягоды она любила. Но сейчас в пустом огороде делать было нечего. Она опять загрустила. Аринка, стараясь её всячески развлечь, предложила пойти в лес.

— Нет, нет. Я боюсь змей, — панически замахала Нонна руками.

— Да что ты, нет у нас змей. У нас лес сухой, много муравьёв, а там, где муравьи, змей не бывает. Идём, не бойся. В лесу так хорошо.

— Нет, я не хочу в лес. Идём лучше на улицу. Я хочу познакомиться с другими девочками.

У Аринки ёкнуло сердце, проскользнула тревожная мысль: а вдруг Нонну кто перетянет? Но, с другой стороны, ей самой хотелось показать Нонну девочкам, пусть посмотрят, какая у неё теперь подруга.

— Пошли, — охотно согласилась Аринка, успокоив себя тем, что во всей деревне для Нонны нет достойной подруги. Ведь сама Мария Александровна выбрала именно её, Аринку.

Когда они вышли за калитку, девочки сгрудились стайкой, стоя у Аринкиного дома. «О, уже пронюхали. Слетелись, как воробьи на пшено», — насмешливо подумала Аринка. И зачем Нонне с ними знакомиться? Что хорошего в них? Клавка Зубатка, эта долговязая дылда и вымогала, ей только жрать носи, а не будешь носить, она дружить с тобой не будет да ещё и поколотит. Аниська — Лиса Патрикеевна. Такая хитрюга, каких мало. Сегодня с одной, завтра с другой. И всё насмешничает. В глаза одно говорит, а за глаза другое. И сплетница, каких мало. А Машка Мышка? Так с ней совсем неинтересно. Она как дурочка, в рот каждому смотрит, головой кивает, со всеми соглашается, а своего мнения ни на что не имеет. О Фенечке Куклёнке и говорить нечего, плакса и ябеда. Да и мала она для Нонны. В другом краю девчонки хорошие, но там своя компания и они до них не касаются. Только когда праздник, тут уж все сходятся и веселятся вместе. А так кто ближе живёт, тот с тем и дружит. Взяв Нонну под руку, Аринка подвела её к девчонкам. Те, выкатив глаза, воззрились на неё и стали нахально рассматривать. Словно это был диковинный зверь. От такого приёма Нонне стало не по себе. Она недовольно передёрнула плечами: «Что за бесцеремонность». В глазах у Аринки восторг! «Ну какова девочка? Смотрите, смотрите. Только пусть глаза у вас не лопнут!» — думала она, сияя. Нонна явно их ошарашила. Первой пришла в себя Клавка Зубатка. Что-то дожевав и с трудом судорожно проглотив, она неторопливо обошла Нонну кругом. Осмотрела со всех сторон.

— А платье-то у тя ничао, красивое. Сколько ж такое стоит? — деловито поинтересовалась она, потерев оборочки между пальцами.

— Ты чего трогаешь! Запачкаешь! Не видишь, какое белое! — оттолкнула её Аринка.

— А те что, жалко, твоё трогаю, што ль? — огрызнулась Клавка, но руку отняла.

Аринка опять с интересом наблюдала за девочками.

— Ты лучше спроси, как её зовут, — подтрунила она Клавку.

— Ну, как же тя зовут? — с ухмылкой спросила та.

Нонна, горделиво вскинув красивую головку, с достоинством произнесла:

— Меня зовут Нонна, а вас как?

— Тю, шо за Нона ишо такая? Нет таких именов! — ехидно фыркнула Клавка. — Вот придумала Нона, Нона.

— Не Нона, а Нонна. Надо два ны говорить. Вотысё, — уточнила Аринка. Какую-то минуту сражённая Клавка стояла в раздумье, изо всех сил что-то соображая. Ниса, лукаво поблёскивая глазками, заговорщицки хихикнула в кулачок. А Машка Мышка шустро моргала глазёнками, ничего не понимая. Зато Фенечка вся сияла восторгом, глядя на шикарную Нонну. Такой нарядной и красивой девочки она ещё никогда не видела. Наконец Клавка что-то вспомнила, решительно сказала:

— Нету таких именов. Нету! Небось её Матрёной или Фёклой назвали при рождении, а теперича переиначили. Теперича так можно. Вон, дядька Егор ездил в Питер, так сказывал, звали его знакомую Акулина, а теперича она назвала себя Лина. Ну так как же тебя при крещенье-то назвали? — нагло спросила она, вперив в Нонну свои водянисто-белёсые глаза.

Нонна почувствовала себя крайне смущённой, лицо её порозовело, отчего стала она ещё красивее. Не зная, что говорить этим грубым девочкам, она тревожно и беспомощно посмотрела на Аринку.

— Что ты болтаешь, балоболка этакая, — воинственно накинулась Аринка на Зубатку, — тебе завидно, да? Что её так зовут, а не тебя! Нонна хотела с тобой подружиться. Она много конфет привезла из Ленинграда и хотела тебе дать. — Аринка знала, чем досадить Клавке, пусть теперь та локти кусает. И, плюнув ей под ноги, схватив Нонну за руку, Аринка увлекла её за собой. Они бежали по деревне к школе, а вдогонку им нёсся смех и Клавкины «словечки». Когда школа была близко, они перевели дыхание и пошли шагом. Нонна понемногу приходила в себя.

— Фи, какая глупая и гадкая девочка, — лепетала ошарашенная Нонна, брезгливо кривя губы.

— А ты не обращай внимания. Моя мамка говорит: плохое пусть из уха в ухо летит, а хорошее погодит. Мне так наплевать, кто что говорит, — наставляла Аринка, умудрённая житейским опытом.

Аринка в затаённой мечте всё ещё надеялась, что Нонна пригласит её к себе и они там поиграют в мяч. Но Нонна быстро ушла, пообещав Аринке завтра опять прийти.

— Приходи, я буду ждать тебя! — крикнула ей вслед Аринка, окрылённая и счастливая, что завтра они вновь встретятся.

 

ТАКАЯ ГОРЯЧАЯ ДРУЖБА. ИЗМЕНА. СПОР

Она приходила каждый день. Её приход приносил Аринке неописуемую радость. Новая подруга всецело завладела Аринкой. Её думы были только о Нонне. Она ложилась с мыслью, что завтра увидит Нонну. Ещё издали увидев её, Аринка со всех ног бросалась навстречу. И каждый раз надеялась, что та принесёт мяч, но Нонна приходила без него. Впрочем, это и к лучшему. Играть было некогда. Шёл сенокос.

Вся семья рано утром с граблями и косами на лошади уезжала в луга. Аринка оставалась за хозяйку. Весь дом был у неё на руках, а дел невпроворот: посуду помыть, цветы на пяти окнах полить, травы поросёнку нарвать, кур кормить, а это прожорливое племя только и знает, что клевать. За огородом следить — упаси бог, как бы чужая курица или своя не забежала туда да гряды не разрыла. Огурцы только поспевать начали. Да ещё пушистые и духмяные копны сена лежат у сарая в огороде, ждут Аринкиных рук: их надо растрясти, граблями шевелить, а к вечеру, до росы, убрать. До игры ли тут?

Чтобы Нонна не скучала и было ей чем заняться, Аринка выдрала всю крапиву в кустах малины, чтоб Нонна не обожглась и могла свободно собирать малину. А первая ягода, сочная, вкусная, пришлась по душе Нонне. Правда, Елизавета Петровна последнее время ворчала на Аринку за то, что все ягоды обобраны, ни одной к чаю не найдёшь. Мать любила пить чай со свежей малиной. Тогда Аринка, до прихода Нонны, собирала матери кружку малины и ставила в чулан.

Но между делом, урывая свободную минутку, Аринка бежала к Нонне. Тогда они усаживались на пахучее сено под яблонями, там попрохладнее, и Нонна вела бесконечные разговоры о своём городе, о житье в нём.

Но странно, Аринку почему-то не восхищал, а скорее страшил тот город, о котором говорила Нонна. Неужели это возможно — в одном доме живут люди годами и не знают друг друга! А дворы каменные, полутёмные, как колодцы, в них всегда прохладно и нет солнца. И чтобы увидеть небо, надо задрать голову. Боже мой, да разве можно жить без солнца и без неба? И, встав утром, не услышать петушиного крика, не сощуриться от ослепительного солнца? Не потянуться, всласть не зевнуть на своём родном крыльце.

А дома? Каменные громады, плотно прижавшись друг к другу, стоят плечо к плечу. Это зачем же? Придерживают друг друга, чтоб не повалиться? А люди целыми днями ходят обутые. Господи, сколько же сапог-то надобно? А летом в сапогах-то все ноги сопреют, мозоли набьёшь. И на улицах сплошные камни, травы нет, а где и есть, так по ней ходить нельзя. Да возможно ли такое? Ведь нет большего удовольствия, как ступить босой ногой на мягкую, прохладную, шелковистую травушку. И под окнами не развеваются гривастые берёзы... Не поют птицы по утрам, не стрекочут кузнечики по ночам? Как же можно жить без птиц, без солнца, без леса, без травы? Нет! Аринка не хочет жить в таком городе. Она бы умерла от горя и тоски.

Но вот люди там, наверное, все красивые, как Нонна? Белые. Без солнца-то, конечно, будешь белой. И ходят все тихо, в обувке-то особенно не разбежишься, да если ещё и сапог жмёт? И разговаривают они между собой вежливо. А как же иначе, раз они не знают друг друга?

Нет, Аринка не завидует тем, кто живёт в этом городе. Вот только одно её очень заинтересовало. Есть такой дом, придёшь в него — там темно, и вдруг стена освещается и по ней живые люди бегают. Лошади, коровы ходят, всё как по-настоящему. Кино называется. Вот там Аринка с удовольствием побывала бы. Про некоторые картины Нонна рассказала Аринке. Но та верила и не верила.

А может быть, Нонна читала это в книге, а теперь затуманивает мозги? Но всё равно Аринке очень хотелось повидать такое чудо. С Нонной было интересно. Она много ей рассказывала, Аринка всё воспринимала ярко и живо. Одна картина красочнее другой представлялась ей. Нонне нравилась Аринкина заинтересованность.

Но вот однажды, когда Нонне надоело уже говорить, она решила развлечь Аринку по-другому. Предложила послушать, как она поёт. Нонне нравилось восхищать и удивлять свою деревенскую подружку. Она решила её сразить! Аринка растянулась на животе, подпёрла рукою щёки, приготовилась слушать. Нонна сидела перед нею, красивая и оживлённая. Небрежно тряхнув шелковистыми волосами, она тихо запела, потом громче, потом во весь голос. Песня звучала мелодично, как лесной ручеёк. Аринка вся превратилась в слух, затаила дыхание. И не только голос Нонны, какой-то очень своеобразный, но и слова песни привели её в восторг!

Колокольчики мои, цветики степные, что глядите на меня, нежно-голубые.

Слова-то какие! И подумать только: там, в этих каменных колодцах, в этих домах-глыбах, без солнца и птиц, могли родиться такие песни?! Откуда им знать, что есть колокольчики, да ещё нежно-голубые?

Я бы рад вас не топтать, рад промчаться мимо, но уздой не удержать бег неукротимый, —

заливалась Нонна.

Аринка зачарованно смотрела на подругу. Господи, так это же песня-то про неё, про Аринку, и её Забаву, на которой она как сумасшедшая носится по полям, лугам, лесам: Забава давит копытами эти самые колокольчики, «нежно-голубые», не обращая на них внимания. Но вот какой-то человек воспел их и пожалел! И Аринка их вдруг тоже пожалела.

Она порывисто вскочила! Потом села, горячо взмолилась:

— Нонна, научи меня этой песне. Я хочу её знать! Я никогда не слышала такой песни.

Довольная произведённым впечатлением, Нонна тихо улыбалась.

— А ты можешь петь? — с недоверием спросила она.

— Ха, а чего там мочь-то? Главное, мне слова запомнить. А спеть-то я спою! Это запросто!

— Ну, давай послушаем. Спой что ты знаешь.

— Щас, спою. Чего хочешь, хошь тоже про коня? Хорошая песня. — Аринка сдвинула выгоревшие брови, деловито откашлялась, вся напружинилась и во всю мощь своих лёгких грянула:

Что ты ржёшь, мой конь ретивый, Что ты шею опустил? Не потряхиваешь гривой, Не грызёшь своих удил.

Нонна болезненно сморщилась, словно ей занозу вынимали, отчаянно замахала руками.

— Ой, замолчи, пожалуйста, оглушила совсем. Ты же не поёшь, ты орёшь! Так нельзя. Ты сорвёшь себе голосовые связки.

Аринка умолкла, оскорблённо насупилась: какие ещё там голосовые связки?

— Как умею, так и пою. А коли плохо, так научи, как хорошо петь.

— Надо петь голосом, а не горлом. А то получается, что ты орёшь. Ну давай, только тихо, повторяй за мной.

Нонна тихонько запела, Аринка басом вторила ей. Но на свой лад.

— Послушай, Аринка, мне кажется, что у тебя нет слуха. Ну-ка ещё попробуем. Только не ври, пой, как я. Понимаешь?

Аринка сосредоточенно смотрела на свой нос, старательно выводя мелодию, но всё равно отчаянно фальшивила.

— Стой, стой, не так. А вот так. Слушай, я ещё раз пропою.

Нонна терпеливо и настойчиво, как заправская учительница пения, билась с Аринкой, но та никак не могла правильно повторить мотив.

— Нет, Аринка, ты не можешь петь. У тебя нет ни голоса, ни слуха, — вынесла безжалостный приговор Нонна.

Радость, загоревшаяся было в Аринке, сразу потухла. И Аринка потускнела, уныло опустила голову.

— Ты понимаешь, Аринушка, — ласково заговорила Нонна, желая смягчить свой приговор, — тебе на ухо медведь наступил.

— Какой ещё медведь? У нас и медведей-то нет.

— Это так говорят, когда нет слуха. Ты не обижайся и не отчаивайся. Моя мама учительница пения, она говорит, что слух можно развить. У неё была одна ученица, у которой целый год не было ни голоса, ни слуха. Мама так с нею мучилась, а потом эта девочка запела, да ещё как! Лучше всех в классе стала петь.

Соврала Нонна или правду сказала, только это ободрило Аринку и вселило в неё надежду. А вдруг и с нею произойдёт такое. И тут же, забыв невзгоды со своим пением, упросила Нонну ещё раз спеть. Та с нескрываемым удовольствием запела, и ещё лучше, чем прежде. Пела она и другие песни, но самая лучшая для Аринки была про колокольчики.

— Я умею танцевать. Хочешь покажу? Только надо, чтоб было ровно. А здесь трава и ямки.

— Айда на гумно. Там ровно и гладко на току.

На чисто подметённом току было гладко, как на столе. Нонне понравилось. Она приготовилась танцевать. Аринка прислонилась к стене и с интересом стала наблюдать за нею.

Став на пальчики и широко раскинув руки, Нонна часто-часто засеменила ножками, точно поплыла. Потом сделала прыжок, другой, резко стала вздёргивать ноги кверху. Аринка в полном смятении, с опаской оглядывалась кругом: «Не дай бог, кто увидит, сраму не оберёшься. Ну разве можно так задирать ноги?»

Потом Нонна как сумасшедшая заметалась по току, резко остановилась, дрогнула, словно её ножом пырнули, закружилась, как муха, на месте, отчаянно замахала руками и вдруг стала падать.

«Господи, что это с нею?» — в страхе подумала Аринка. А Нонна, распластавшись, лежала как мёртвая. Аринка, обалдело вытаращив глаза, подскочила к ней.

— Ты чего это завалилась?! Али так надо? Али голова закружилась? — с тёплым участием спросила Аринка.

Нонна неторопливо встала, отряхнулась, насмешливо посмотрела на Аринку.

— Какая ты глупая. Ты ничего не поняла, — с достоинством сказала она.

— А чего понимать-то? У нас так не пляшут, — растерянно пролепетала Аринка. И совсем она не хотела её обидеть.

— Я не плясала, а танцевала. Умирающего лебедя. Понимаешь? Охотник подстрелил лебедя. И вот он умирал. Это балет называется. Понимаешь?

Чего ж тут не понять? Понять можно. Но уразуметь совершенно непостижимо, как можно танцевать смерть? Уж коль умираешь, тут не до танца. А раз танцуешь, значит, живёшь! И танец — это жизнь! Здоровье! Веселье! И танцевать надо легко, задорно, а не грустно, чего-то напевая себе под нос, такое скучное и унылое, что и вправду умереть захочешь.

Нет, тут Аринка не могла согласиться с Нонной. И чтобы доказать свою правоту, она решила ей показать, как надо плясать.

— Посмотрим, посмотрим, как у вас танцуют, — охотно согласилась Нонна. Она села на лестницу, приставленную к овину.

Аринка какую-то минуту топталась на месте, беря разгон. Потом как лист, подхваченный ветром, сорвалась с места и пошла выбрасывать коленца. Согнув руки кренделем, она легко и задорно притопывала, ловко и чётко отбивая чечётку, то кидалась вприсядку. Её голые пятки сверкали и гулко оттопывали. Но вдруг остановилась и, качаясь из стороны в сторону, запела:

Катушки, катушки, катушечки-и-и, у меня на носу веснушечки-и-и, цветочки, цветочки, цветочечки-и-и, а у Нонны моей только точечки-и-и.

Сочинить частушку во время пляски, складную и остроумную, считалось непревзойдённым мастерством. И Аринка, понимая это, чувствовала своё превосходство над Нонной, метнула на неё торжествующий взгляд.

Но что это? Аринка вдруг увидела, как Нонна, схватившись за живот, тряслась от безудержного смеха. Она так хохотала, что чуть не свалилась с лестницы. Аринка перестала плясать, тяжело дыша, ещё не понимая, в чём дело, подошла к Нонне.

— Ты чевой-то? — простодушно спросила Аринка, тоже улыбаясь.

— Ой, не могу, — стонала Нонна, прерывисто всхлипывая, точно от плача, — уморила ты меня. Я чуть не разорвалась от смеха.

— А что, плохо, что ли? — допытывалась Аринка, считая Ноннин смех высшей похвалой. Так и должно быть, настоящая пляска всегда веселит, зажигает людей, гасит в них печаль. — Если хочешь знать, я лучше всех девчонок пляшу, — не преминула прихвастнуть Аринка, — меня даже взрослые просят сплясать. Вотысё.

Наконец Нонна перестала смеяться, язвительно улыбнулась и с кислой гримасой проговорила:

— Арина, голубушка, это же деревенская пляска. Очень грубая к тому же.

Озарённое лицо Аринки тут же погасло, выразило усталость и разочарование. С Нонной трудно спорить. Может быть, она и права.

Взяв грабли, Аринка пошла шевелить сено, а Нонна села в тень и стала ждать её. По ярко-голубому небу плыли причудливые облака. И, если вглядываться в них, можно бог знает что увидеть. Аринка любила «играть» в облака и предложила Нонне это интересное занятие.

— А что я должна там видеть? — настороженно спросила Нонна.

— Как что? Что видится, то и видь. Только говори, и я буду говорить. Вот гляди, гляди на это облако. Видишь, лошадь скачет. О, грива отвалилась, поплыла. И задние ноги отъехали. Всё! Растаял конь. А вот гляди-кось! Голова деда. Борода какая пушистая, и усы в разные стороны торчат. А это маленький ягнёночек. Видишь?

О эти облака! Ранней весной любила Аринка убегать за огород в поле. Там одиноко лежит громадный плоский камень. По нему пугливо снуют ящерицы. Аринка ложится на него как на громадную спину великана и, заложив руки за голову, устремляет в бездонную глубину неба свой восторженный взгляд. Вот влезает она на белую тёплую глыбу, уютно усаживается и плывёт над землёю. И оттуда с высоты смотрит на землю. И где только она не побывает! Ватный корабль плывёт медленно и величаво, и с его высоты она смотрит на землю. И чего только она не увидит оттуда! Она часами могла смотреть на небо и на то, как облака, соединяясь и расходясь, лепят самые неожиданные формы. И в этих формах можно увидеть всё, что только ты захочешь.

— Смотри, Нонна, маленький ребёнок стоит на коленях. И ручками держит голову какого-то зверя. И спинка и ручки — всё как у ребёнка. Смотри, смотри же, Нонна, — мечтательно и увлечённо говорила Аринка, втягивая подругу в эту игру.

— И никаких там ни лошадей, ни детей нет.

Аринка точно проснулась и какую-то минуту смотрела на Нонну с грустью и сожалением. Так смотрят на человека, который лишён глаз или слуха. Значит, Нонна не может играть в эту игру. Она ничего не видит. Как жаль! И, решив хоть чем-то удивить её, Аринка сказала:

— А я лучше всех езжу на лошадях. Меня даже взрослые не могут обогнать. А ещё я могу управлять тройкой. А ещё тятя меня хотел научить, как коня на ходу останавливать. Умею я и жать, и косить.

Нонна лежала на душистом сене и грызла травинку. Она не выражала ни удивления, ни восторга. Её лицо было спокойным и равнодушным.

— Ты деревенская девочка, тебе и нужно это всё уметь, — ответила Нонна. И, перевернувшись на спину, блаженно зевнула.

Аринка тихо опустила голову. Нонну невозможно ничем удивить. Она была недосягаема и холодна, как то облако в яркой синеве.

Аринка так была поглощена своей новой подругой, что уже больше ни о чём другом не могла и думать. И конечно, домашние дела от этого сильно страдали. Елизавета Петровна сердилась и, приходя с работы, иной раз с бранью набрасывалась на Аринку:

— Опять крошево для кур не нарублено? Огурцы второй день не политы? Капусту черви жрут! Я вижу, эта подружка в один ущерб только. Занимаешься ею, а дела стоят! В доме грязь, цветы сохнут! Что это?..

В сущности говоря, мать была права. Нонна много времени отнимала у Аринки, но отказаться от неё Аринка не могла. С нею было так весело, так интересно. Что бы она ни говорила, для Аринки было всегда открытием.

Тогда она решила вставать ещё раньше. И пока Нонна нежилась в своей мягкой постельке, Аринка старательно выполняла как можно больше дел. Её сноровистые руки, привыкшие к работе, ловко и быстро управлялись с уймой дел, которые никогда не кончались. Она рысью носилась то по огороду, то по двору, волчком вертелась по дому, и наконец к часу, когда должна была прийти Нонна, Аринка, раскрасневшаяся, усталая, встречала её счастливой улыбкой:

— Я уже все дела переделала. Только осталось кур накормить да поросёнку травы нарвать. Вот тебе топлёное молоко с малиной. Пей, вкусно.

— Аринушка, ты прелесть! — восторгалась Нонна.

— Ты ешь, пей, а я побегу порося накормлю. Я щас, мигом.

Так было изо дня в день. Целую неделю. Но вот наступило воскресенье. Семья отдыхала, все были дома, и Аринка освобождалась от всех дел. Наконец-то она может беззаботно провести весь день с Нонной. Можно будет сходить в лес или в поле, показать свои любимые места. Нонне, наверное, уже надоел её двор и огород. Вот она и развлечёт её сегодня.

Аринка представила, как она поведёт Нонну к тому ручью, где склонившиеся ивы-озорницы всё время хлещут его своими ветвями. А он, не унимаясь, поёт свою неумолчную песню, заслушаешься. А тот дуб-богатырь? Говорят, ему триста лет!

А лес? Как сейчас таинственно и тихо в нём. Нонна, наверное, будет пугаться каждого шороха и трусливо прижиматься к Аринке. Только это ни к чему. Пугаться ей нечего. Аринка в лесу как у себя дома. Каждый кустик встречает её как друга, и деревья словно братья и сестры её, они росли вместе с нею. Тропинки, которые змейками вьются по лесу, выбиты голыми пятками Аринки.

Жаль только, что вчера Марии Александровне приспичило идти в лес и в попутчики она взяла себе тётю Лукерью, Аниськину мать. Аринка не могла их сопровождать, дом оставлять было не с кем. Ниса, конечно же, с ними увязалась. Нонна прибежала на минутку, чтобы сообщить об этом. Аринкино сердце разрывалось на части от досады и ревности.

И поэтому день у Аринки прошёл скучно, нудно и томительно долго. Но зато дела были все переделаны и мать осталась довольна.

Солнце стояло уже в зените, а Нонна почему-то всё не шла. Аринка в честь воскресенья принарядилась, вчера вымылась в бане, расчесала свои «патлы». Она то и дело выбегала за калитку и всматривалась в конец улицы, но подруги всё не было. Томясь ожиданием и скучая от безделья, Аринка уже хотела сама идти к Нонне, как вдруг услышала отдалённый визгливый смех. Так смеяться могла только Ниса.

«Чего это она раскудахталась?» — подумала Аринка и, гонимая любопытством, помчалась на свою «скворешню», чтобы посмотреть оттуда, что делается во дворе у Нисы. Та жила через дом от неё, и с высоты крыши было видно всё как на ладони.

И то, что увидела Аринка, привело её в такое изумление, что она, открыв рот и судорожно вобрав в себя воздух, никак не могла его выдохнуть.

Там во дворе, у Нисы, была Нонна. В своём белом платье в розовый горошек. В её движениях было что-то странное и непонятное, и потом, уже приглядевшись, Аринка поняла, что Нонна кривлялась и притоптывала ногами неспроста, она копировала пляску Аринки. А Ниса, сидя на крыльце, визжала от смеха. Аринке вдруг трудно стало дышать. Она легла на трухлявую крышу, упёрлась подбородком в сомкнутые ладони и впилась немигающим взглядом в эту картину. Потом, откуда ни возьмись, выкатился мяч, тот самый, красный с зелёным, который Аринке так и не удалось хотя бы подержать в руках. Ниса играла с ним. Неуклюже растопырив пальцы, она ловила его и никак не могла поймать и всё смеялась своим кудахтающим смехом. А Нонна сидела на крыльце и беспечно уплетала яблоки, наверное, червивые — зелёные опадыши. Эта жадина Ниска разве нарвёт из своего сада хороших. А ранний белый налив уже поспевал.

Всё это повергло Аринку в великое уныние. Она не могла понять: чем она не угодила Нонне? Разве она не отдавала ей всё своё время, даже в ущерб делу? Разве она не угощала её всем лучшим, что у неё есть? Да она готова была за неё в огонь и в воду! Она умереть за неё могла!

Обида, горькая и едкая как дым, сдавила ей горло, слёзы хлынули у Аринки из глаз, скатывались со щёк, падали на трухлявую крышу, пропадали в чёрной соломе.

Вдруг Аринка почувствовала, как кто-то коснулся её плеча. Послышалось прерывистое сопение. Она не обернулась, она знала, что это Данилка, верный спутник её игр и затей. И хоть он мал, ему всего семь лет, но Аринка с ним всегда чувствовала себя хорошо. Данилке можно было говорить всё, что на ум взбредёт. Он мог слушать Аринку часами, не перебивая и всему веря. Большеголовый, с выпуклыми глазами, на коротких ножках-ухватиках, он неотступно ходил за Аринкой. Но когда появилась Нонна, Данилка исчез. И только его жёлтый блестящий глаз настороженно и сердито поблёскивал в дырке частокола.

Сейчас, увидев Аринку одну, он по крыше приполз к ней. Устроившись наконец поудобнее, тоже стал смотреть на Нискин двор.

— Опять жрёт! И всё жрёт и жрёт! — тихо сказал он. — Жрёт эта... кукла...

— Не твоё дело! И не жрёт, а ест! — цыкнула на него Аринка. — И зачем ты пришёл сюда? Я тебя звала, да? Уходи! Она не кукла, а человек!..

Но Данилка пропустил мимо ушей Аринкину грубость. Ведь она плакала, а когда человек плачет, ему надо прощать всё, даже обидные слова. Данилка утих и стал ждать. Нет, он не уйдёт, он не оставит Аринку.

А там во дворе с беспечной весёлостью прыгала Ниса, вертясь волчонком возле мячика. А на крыльце сидела Нонна, красивая и нарядная, спокойная и независимая, как царица, и грызла яблоки. И ни до кого ей не было дела.

Тяжело вздохнув, Аринка встала, вытерла подолом платья заплаканное лицо и тихо слезла с крыши. Данилка последовал за нею.

Минуя огород, она вышла в поле. А там по узкой тропинке, утопающей в высокой траве, направилась в лес.

У них в деревне пели песню, сочинённую Васей Рыжиком. Он сам сочинял песни, писал стихи и сам пел их. И эта песня вдруг овладела Аринкой, она звучала у неё в ушах и как-то отвлекала и успокаивала её:

Шумит, шумит зелёный лес, Зовёт и манит к себе в даль, В нём много тайны и чудес, Забудешь там и горе и печаль...

Аринка шла в лес, чтоб там забыть свою печаль, а за нею преданно семенил Данилка.

За обедом Аринка сидела нахохлившись, как старый больной воробей. Ела плохо, кусок не лез в горло. Симон, видя, что дочка не в духе, заговорил с нею.

— Что ты, молодец, не весел? Что ты голову повесил? Аль кручина завелась? — весело продекламировал он, и его широкая и твёрдая ладонь ласково легла на поникшую голову Аринки. — Не кручинься, не тужи, выше голову держи! — не унимался он.

Аринка сердито боднула его. Не до шуток, когда на душе кошки скребутся. А отец словно сыпал соль на свежую рану.

— Это что ж твои дружки-приятели назад попятили? Давеча твою питерскую фифу повстречал. В обнимку с Аниськой по деревне ходит. А тебе, выходит, отставка? Чем же ты ей не угодила?

Ох, лучше бы не говорил он этих слов. У Аринки опять ком подступил к горлу, того и гляди слёзы брызнут. Ещё ниже наклонив голову, она изо всех сил крепилась.

Елизавета Петровна, разливая молоко по чашкам, сурово добавила:

— К нашему берегу не приплывёт хорошее дерево. Какая это подруга, только от дела отвлекает, вместо того чтоб помочь. Ей что, она гулевая, ей хоть пень колотить, да день проводить. А у тебя, дочка, делов полон рот! Разве есть тут время с ней валандаться? Гусь свинье не товарищ!

— Ха, а я знаю, чего она от Аринки поворот дала, а к Аниське притулилась, — встрял в разговор Ивашка. — У нас все ягоды обожрала, а теперь перекинулась на яблоки. Как гусеница — не отвалится, пока всё не съест. А потом к Машке Мышке на вишню полезет. Я знаю!

Аринка шумно дышала, враждебно посмотрела на Ивашку, но ничего не сказала, только ещё ниже опустила голову. И что они набросились на неё? Вот люди!

— Я и говорю, что друзей надобно подбирать полезных, чтоб и тебе какая-то была выгода от них. Коль даёшь, то надо и брать!

У матери был один корыстный закон жизни: «Не давай, если тебе не дадут». И об этом она всё время говорила детям: «Прежде чем вступить в дружбу, прикинь: а нужен ли тебе этот человек? Что он может тебе сделать хорошего? Если ничего, то нечего с ним цацкаться. А больше всего надо бояться плохих людей: с жучком поводишься — в навозе поковыряешься, а с пчёлкой подружишься — медку поешь...

Симон не стерпел и вставил своё слово:

— У тебя, мать, только одно на уме: польза, польза, а где же сердце? А если человек к человеку сердцем тянется? Если ему, этому человеку, хорошо с ним и ничего-то ему от него не надо? Ничего не надо! — с необыкновенной горячностью воскликнул Симон.

— Врёшь! Так не бывает! — сверкнув глазами, парировала Елизавета Петровна. — Человек и тянется к другому, что ему что-то от него надо! Не верю я, чтобы один человек в другом не видел выгоды!

— Ты, я вижу, их так настропалишь, — отец обвёл глазами сидящих вокруг стола детей, — что они не будут в своей жизни иметь друзей сердечных. А только и будут прикидывать в уме: выгодно мне с ним или не выгодно?.. А если у меня душа не лежит к этому «выгодному» человеку? А? Или другое: этот человек вдруг попал в беду? И мне он больше не нужен? И я что? Должен от него отвернуться! Тогда я не друг, а свинья, самая последняя скотина! Человек всегда должен оставаться человеком! — И Симон, с совершенно несвойственной для его натуры суровостью, закончил: — Не слушайте её. Выбирайте себе друга по сердцу, и будь сам всегда хорошим другом. Знайте: на добро человек всегда отвечает добром. Кинь кусок вперёд: пойдёшь и найдёшь!

Лида, самая старшая, немногословная и серьёзная, в этом споре поддержала отца:

— Тятя прав. Нельзя жить без сердца. На добро всегда ответят добром. А как же иначе?

— Как иначе?! — ехидно подхватила Елизавета Петровна. — А вот как, моя доченька. Говорят: не поя не кормя — врага не наживёшь! Сделай человеку добро, и не раз, а девять раз, а на десятый ты не смогла ему помочь. Просто не смогла! Так он, этот человек, забудет, что девять раз сделала ему хорошо, но зато на всю жизнь запомнит, что ты ему отказала. Коль даёшь, так и давай, а перестанешь давать — будешь нехорош! И дружба врозь.

Закуривая, Симон миролюбиво ухмыльнулся:

— Бывает и такое. В семье не без урода. Но я считаю: дай бог всегда дать и не дай бог просить. Сделав добро, не икайся, сделав худо — не хвалься. Выбирайте друзей по сердцу, но с умом и корысти не держите. Настоящий друг всегда помогает.

Слушая такие споры, Аринка была как между двух огней. И не знала: кому верить, чью сторону поддерживать? Как будто мать была права, то, что она говорила, действительно бывает. Но и отец прав. Обед кончился, спор тоже кончился. А Аринка, как потерянная, сидела всё ещё за столом и не знала, что делать, как вернуть Нонну.

«Настоящий друг всегда даёт», — мелькнули у неё слова отца. И она завтра встретит Нонну и такое ей даст, что та ахнет! Но звать она к себе её не станет, это её дело выбирать себе подругу. Навязываться ей Аринка не намерена. С великим чувством облегчения она вышла во двор. Завтра всё будет как прежде. «Как прежде» — пело у неё в груди.

Симон сидел на крыльце и докуривал свою самокрутку. Увидев Аринку, поманил пальцем:

— А ты, Аринка, не горюй, вернётся к тебе твоя подружка. Лето ещё долгое, куда ей деваться? А мать не слушай, но и не серчай на неё. Ты не думай, что она такая злая. Это злые люди её сделали такой. Жизнь у неё нелёгкая. Тринадцати лет уехала в Питер, поступила в услужение к господам. Всем угождала, каждому в глаза заглядывала. А кроме брани и упрёков, а иногда и тумаков, ничего не получала. Был такой случай: она уже большенькая была, невестилась, лет шестнадцать ей было, и вот вечером, во время ужина, пролила она нечаянно соус на платье барышни. А та как закричит, да и дала ей оплеуху.

Аринка даже вскрикнула:

— Как, нашей маме оплеуху?!

— Да, да, и представь, никто из сидящих господ не вступился, не пожалел, только посмеялись. Вот откуда у неё раболепное отношение к богатым и сильным, почтение и даже страх какой-то. Господ давно нет, а блохи их по сиё время по ней прыгают. И никак ей от них не отделаться. Не может она взять в толк, что в другое время живём, что и к людям надо по-другому относиться. Десять лет на нашей земле Советская власть. Тебе, Арина, господам не служить, оплеух от них не получать, а потому и злобиться нечего. Живи по сердцу и уму. Твори добро, и тебе ответят добром. Конечно, не без того — есть и нахребетники. Дай палец — оторвут руку. Но людей больше хороших. Это всегда помни. И они, как пчёлы тянутся к цветку, льнут к хорошему человеку. И друга себе, Арина, выбирай по сердцу, а не по выгоде.

После разговора с отцом у Аринки совсем отлегло от сердца. Она ожила, повеселела. Авось вернётся Нонна. Только надо придумать, что для неё сделать такое, чтоб она поняла, как Аринка предана ей, как она любит её. А не вернётся — значит, не поняла Аринкино сердце, значит, из плохих она людей...

Когда вопрос касался «обдумывания» чего-то, лучшего места, чем камень, не было. Распластавшись на его широкой спине, устремив в бездонную синеву неба свой пристальный взгляд, Аринка обдумывала весь спор за обедом. Конечно, прав отец, что ни говори, жить только ради корысти нехорошо да и неинтересно. Может, Нонна так хочет жить?.. Тогда и красота её — не красота...

Потом стала опять думать, что надо сделать для Нонны. Чем её вернуть? Что ей дать? Ведь тятя сказал, что настоящий друг всегда даёт. Уже который раз вспоминала Аринка эту фразу. Она отчаянно думала, чем удивить Нонну, что сделать для неё такое, чтоб она ахнула.

Ей казалось, что от этих мыслей даже голова стала горячей и большой, но придумать что-то такое, от чего бы могла ахнуть Нонна, Аринке никак не удавалось.

Наконец она придумала. Если Нонна и не ахнет, то уж довольна будет. А Аринка постарается. Чего бы это ни стоило!

 

НОЧНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ. НОННА. ПРОЩАЙ, МЕЧТА О КРАСОТЕ

К вечеру погода стала хмуриться. Сплошные серо-синие облака неуклюже громоздились друг на друга. На улицу Аринка не пошла, боялась встретить там Нису в обнимку с Нонной. За свой огневой характер она не ручалась, ещё неизвестно, чем это могло всё кончиться. Лучше отсидеться дома, подальше от греха.

К ночи собралась гроза. Ветер, словно сорвавшись с цепи, как бешеный носился по деревне, нещадно набрасывался на деревья, гнул их к земле, срывал листья, ломал ветви.

Аринка любила грозу, любила смотреть на разбушевавшееся небо. Там шла война, был страшный бой: вот две иссиня-чёрные тучи, словно великаны, несутся навстречу друг другу. Вот они столкнулись, да так, что искры посыпались, это блеснула молния, осветив сразу всё небо. Немного погодя грянул гром, трескучий и раскатистый, как скрежет громадных железных зубьев.

Свернувшись калачиком на постели, Аринка смотрела на окно, от блеска молнии оно то и дело освещалось. В противоположном углу, завернувшись с головой в одеяло, спала Варя, с нею рядом тихо посапывала Лида. И только Аринке никак было не заснуть. Переживания прошедшего дня, необыкновенное зрелище грозы — всё это волновало, беспокоило её. Но главное, она не должна была спать. Не должна!

Аринка приподнялась на локте, прислушалась. По крыше застучал дождь, точно посыпался горох. Она сразу представила себе, как дождевые капли, радёшенькие своему освобождению (уж до чего было тесно сидеть в этой душной и тёмной туче), стремглав неслись на землю. На крыше словно кто-то выплясывал чечётку крепкими маленькими копытцами. «Пора», — подумала Аринка, откинув одеяло, встала, натянула на себя платье и тихо, как мышка, выскользнула из комнаты, на цыпочках прошла через чистую комнату, кухню, навалившись на дверь, осторожно открыла её. В сенях в углу нащупала сваленные в кучу мешки. Взяла один, накрылась им с головой и, отперев наружную дверь, вышла на крыльцо. Было темно. Лил дождь. Маленькие ручейки, извиваясь змейками, пробивали себе дорогу по сухой земле. Аринка съёжилась и босыми ногами зашлёпала по лужам. Пробежала двор, пересекла соседний огород и упёрлась в Нисин частокол. Плотный, недосягаемой стеною он встал перед нею. Но где-то здесь была лазейка. Вот она. Подгнившие колышки шевельнулись и уступчиво подались вперёд. Аринка пролезла через узкую щель и сразу очутилась в большом яблоневом саду. Вот и ранний белый налив. Аниськина мать особенно дорожила этой яблоней и никому не разрешала рвать яблоки с неё. При мгновенном блеске молнии были видны восковой спелости большие продолговатые яблоки. Аринка с пересохшим ртом, с тревожно бьющимся сердцем суматошно рвала яблоки и запихивала их в мешок. Выбирала самые большие и спелые. Падая в мешок, они били её по пяткам. «Пожалуй, хватит», — подумала она и, воровато оглядевшись, низко пригибаясь к земле, вернулась тем же путём, тщательно заделав за собою дырку.