Крах операции «Тени Ямато»

Богачёв Николай Николаевич

В основу книги положены подлинные события Второй мировой войны, малоизвестные факты противоборства англо-американских спецслужб с разведками фашистской Германии, а также милитаристской Японии, имевшие место в период изобретения атомной бомбы и ракетной техники.

Большинство действующих лиц в повествовании выведены под их настоящими именами.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало операции

В один из последних дней марта 1944 года помощник военно-морского атташе при японском посольстве в Берлине капитан 1-го ранга Сатору Фукуда был срочно вызван к послу. Надо сказать, что подобные вызовы в последнее время становились особенно частыми. Чувствовалось, что высшие круги милитаристской Японии, как и Третьего рейха, изрядно занервничали: несколько ощутимых поражений на полях сражений в Европе и Азии возымели свои естественные последствия.

Опытнейший дипломат и старый разведчик, чрезвычайный и полномочный посол Страны восходящего солнца Осима-сан встретил помощника военно-морского атташе с весьма озабоченным видом. В ответ на его приветствие он без излишних церемоний энергичным кивком головы предложил гостю сесть в кресло напротив.

Однако вовсе без соблюдения традиционных правил приличия не обошлось, и оба собеседника, хоть и весьма беглым образом, постарались выразить высшую степень уважения друг другу — каждый в точном соответствии с местам, занимаемым им на иерархической лестнице.

После этого, не скрывая крайней своей озабоченности, Осима-сан немедля приступил к делу. Речь пошла о предстоящей чрезвычайно важной военно-политической акции, которую им, японским дипломатам, предстояло в ближайшем будущем осуществить. Кратко охарактеризовав самую суть операции, Осима-сан остановился на многочисленных подробностях относительно того, как разработать необходимые меры по транспортировке чертежей на ракеты ФАУ-1 в один из испанских портов, после чего на подводной лодке императорского флота их следовало незамедлительно доставить в метрополию.

С этой целью Сатору Фукуда был обязан предварительно связаться с главой внешнеполитической разведки Германии бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом.

Договорились, что после того, как вся техническая документация будет отправлена по назначению (это завершит лишь первый этап задуманной операции), помощник атташе тут же известит посла секретной почтой.

Щелкнув каблуками, Сатору Фукуда вышел из кабинета и мысленно приступил к выполнению, казалось бы, несложной задачи…

В тот же день к зданию, где находилась главная резиденция VI отдела управления имперской безопасности рейха, подкатил черный «хорьх» с дипломатическим номером. Раньше, незадолго до войны, здесь, в районе Шмергендорфа — пригородной зоне Берлина, был размещен приют для одиноких стариков. Но в самый канун нападения фашистской Германии на Советский Союз всех этих безнадежно больных и обреченных на скорую гибель людей молодчики «папы» Мюллера из IV отдела РСХА (гестапо) отправили в крематорий ближайшего концлагеря.

Подобные дела для гестаповцев давно уже не были в новинку. Так, например, чтобы освободить помещения психиатрических лечебниц под будущие военные госпитали, по указанию рейхсфюрера Гиммлера и ответственного за проведение этого «мероприятия» группенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, все больные были умерщвлены и кремированы, а урны с прахом отправлены родным и близким уничтоженных.

Причем на всех без исключения стандартных бланках была указана одна и та же причина смерти: кровоизлияние в мозг. Эти извещения разнились только фамилиями «умерших», позже вписанными от руки канцеляристами концлагерей. Мало того, за эти «услуги» были выписаны счета, где с немецкой пунктуальностью перечислялись донесенные рейхом «расходы» по кремации и пересылке урн. Под циничный хохот дежурных гестаповцев урны заполнялись золой из общей кучи теми заключенными лагеря, которые находились там на «перевоспитании» в данное время.

Итак, у резиденции VI отдела управления имперской безопасности рейха остановился черный автомобиль. Из него вышел помощник военно-морского атташе капитан 1-го ранга Фукуда-сан. Одетый в парадный мундир, в прекрасном расположении духа, хотя и несколько поеживаясь от промозглого ветра, он торжественным шагом направился в здание резиденции.

Импозантная фигура японца, подпоясанного ритуальным самурайским мечом, у которого даже эфес был расписан золочеными иероглифами и разукрашен узорчатой насечкой, сразу же завладела вниманием присутствующих.

В ожидании вызова к начальству по важным служебным вопросам посетители в одиночку и группами прохаживались по просторному вестибюлю, теперь же они останавливались, с любопытством разглядывая вошедшего.

Многие приветствовали его. Фукуда-сан, продолжая идти в нужном ему направлении, энергично приложил руку к виску, одновременно отдавая честь всем находящимся в вестибюле офицерам. А их, как заметил про себя Фукуда, сегодня собралось тут, как никогда, много.

Наконец, очутившись в приемной, он был встречен молодым адъютантом в чине гауптмана, сидевшим за небольшим столом, уставленным сплошь телефонными аппаратами. Будучи предупрежден о посещении высокого гостя, дежурный тут же пригласил Фукуду в кабинет, где его ждал сам бригаденфюрер Шелленберг, руководитель внешнеполитической разведки рейха.

При этом, в знак особого уважения, адъютант услужливо склонил голову и, забегая вперед, сам открыл массивную дверь. Фукуда очутился в большой комнате, обставленной роскошной мебелью, устланной персидским ковром. Фукуда демонстративно, с подчеркнуто «японским колоритом» отвесил генералу глубокий поклон.

В свою очередь Шелленберг с выражением преувеличенной любезности на лице быстро вышел из-за своего массивного стола и чопорно пожал руку вошедшему. Потом вежливо, поддерживая гостя тоже якобы в «японском стиле», под локоть, проводил его к большому кожаному креслу. С достоинством, свойственным лишь настоящему самураю, гораздо медленнее, чем это требовалось по европейскому обычаю, Фукуда-сан опустился на место. И как бы желая подчеркнуть свою особую независимость в предстоящем обсуждении важнейших для обеих сторон вопросов, он поставил перед собой свой короткий меч и величественно возложил руки на зажатый между ног эфес.

И только после этих многозначительных манипуляций, принятых, правда, разве лишь только в Восточной Азии, Фукуда-сан выжидательно взглянул на бригаденфюрера. Шелленберг прекрасно понимал весь тайный смысл всего происходящего сейчас. Ему, в свое время закончившему иезуитский колледж, были весьма по душе все эти вроде бы весьма незначительные, но неординарные знаки, регламентированные тысячелетними кодексами чести во всех своих тонкостях — в особенности сейчас, здесь, в тиши этого кабинета, где он имел возможность еще раз почувствовать свою значительность.

Сначала Шелленберг дал гостю полную возможность сосредоточиться и только после этого спокойным голосом осведомился о его здоровье и самочувствии. Японец тут же поблагодарил и в свою очередь пожелал бригаде-фюреру долгих лет жизни. Теперь наступили мгновения той необыкновенной тишины, при которой присутствующие обычно собираются с мыслями. Двум опытнейшим разведчикам международного класса была предельно ясна истинная ценность взаимно проявляемых внешних знаков общепринятого ритуала, и каждый понимал серьезность предстоящего отнюдь не простого разговора.

Бригаденфюрер, однако, еще раз решил немного помедлить и, прежде чем приступить непосредственно к делу, поздравил своего коллегу с замечательной победой японского оружия — с героическим сопротивлением войск микадо, нанесшим значительные потери полчищам генерала Макартура в районе острова Гуам, а также ключевом острове Гуадал-канал, что находится в группе Соломоновых островов на Тихоокеанском театре военных действий.

Соблюдая намеченный им план беседы, исходя из тактических соображений, Шелленберг, будто бы по неведению, не упомянул о том, что его восточноазиатский союзник потерпел там же весьма чувствительный удар, в итоге которого был отброшен от рубежей, имевших колоссальное оперативно-стратегическое значение для судеб войны.

В свою очередь японец приветствовал немецкого друга по случаю одержанных побед Германии на африканском побережье, побед, ставших возможными благодаря полководческому гению героя немецкой нации — фельдмаршала Роммеля, которого весьма своевременно сменил фельдмаршал Кессельринг, успешно отбивающий теперь ослабленные атаки сил союзной коалиции и тем самым препятствующий активным действиям патрулей…

— Фукуда-сан! — начал наконец Шелленберг. — Вы не хуже меня знаете, что передача чертежей на секретное оружие рейха есть высшая граница доверия, испытываемая руководством Германии к друзьям по борьбе с общим врагом. Я думаю, что на пороге победы над американскими ордами вы используете его с той эффективностью, которая всегда была присуща японским вооруженным силам. А после его боевого применения, я надеюсь, воплотится на практике в животворную реальность идея единства народов великого Азиатского континента и стран Южных морей под победоносным флагом Страны восходящего солнца…

Помощник военно-морского атташе Фукуда-сан встал с кресла и в знак признательности второму участнику по оси Берлин-Токио за неоценимую помощь вновь изогнулся в глубоком поклоне.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Что предшествовало началу операции под кодовым названием «Тени Ямато»

Являясь шефом внешнеполитической разведки гитлеровского рейха, Шелленберг от своих многочисленных агентов, разбросанных по всему свету, а значит и по странам Юго-Восточной Азии, задолго до исполнения задуманной германским генералитетом и Гитлером этой секретной операции понимал, что в сущности своей означает выдвинутая военщиной. Японии сама идея «сопроцветания».

Заключенный в Берлине 25 ноября 1936 года Антикоминтерновский пакт между гитлеровской Германией и милитаристской Японией, к которому впоследствии примкнула и фашистская Италия, вскоре, как и следовало ожидать, оформился в открытый военный союз.

Для всех трех держав оси Рим — Берлин — Токио он был основным политическим документом, превалировавшим над прочими многочисленными доктринами и обеспечившим подготовку ударной военной силы для завоевания мирового господства.

Название «антикоминтерновский» подчеркивало противостояние коммунистической идеологии, однако это не помешало участвовавшим в коалиции странам уже в самом начале Второй мировой войны обрушить всю свою вооруженную мощь в первую очередь на своих «единомышленников» — капиталистов Запада и Востока, исповедовавших, как и они, священное кредо империализма — всемерное поощрение частной собственности, эксплуатации человека человеком.

Антикоминтерновский пакт оказался удобнейшей ширмой для усыпления бдительности буржуазно-парламентских королевств и республик. Случилось так, что страны так называемых западных демократий, несмотря на свой многовековой исторический и политический опыт, поверили демагогической пропаганде фашистских государств, готовых начать войну против СССР. Близорукие и предательские действия государств западных демократий, которые осуществляли соглашательскую политику вседозволенности и всячески поощряли нападение агрессоров на советскую страну, привели к тому, что в конце концов они сами стали первыми жертвами этой агрессии. К тому ж», они остались глухи к предупреждениям Советского Правительства, указавшего на наличие в мире колоссальной реальной опасности самого существования фашизма, способного на практике утвердить сбою человеконенавистническую теорию и кровожадную политику…

…О том, как на самом деле складывалась обстановка в Северо-Восточной Азии к весне 1944 года для объединенных еще в далеком прошлом потомков племен Ямато, Шелленбергу было известно из регулярно поступающей информации немецких колонистов второго и третьего поколения из города Циндао, захваченного у Китая еще в 1897 году и превращенного потом в военно-морскую базу с многоцелевой задачей блокирования всего южного побережья Шаньдунского полуострова, а также для дальнейшей колонизации отдельных территорий этой части Восточной Азии.

Важная в военном отношении база вновь была занята японо-английскими войсками после осады ее в первую мировую войну с сентября по ноябрь 1914 года.

Теперь эта база принадлежала Японии и выполняла аналогичные функции. Заправилы же гитлеровской Германии всегда мечтали когда-нибудь, при удобном случае, вновь заполучить этот важный для них ключевой форпост, этот, как они выражались, «заманчивый кусок континентального Китая». Получаемые Шелленбергом сведения дополнялись еще и докладами его бывшего однокашника по иезуитскому колледжу, ныне резидента германской разведки в Маньчжурии Иоганна Ренке.

На части обширной территории, «осчастливленной японским сопроцветаннем», Ренке руководил широко разветвленной сетью агентуры, в своем большинстве состоящей из сыновей и внуков бывших сподвижников «железного» канцлера князя Отто фон Шенгаузена Бисмарка, первого канцлера, рьяно способствовавшего объединению мелких маркграфств и княжеств в единую Германию на прусско-милитаристской основе.

Будучи одним из главных резидентов внешнеполитического ведомства Шелленберга в Северо-Восточной Азии, Иоганн Ренке к тому же был еще и одним из сторонников решительных действий разведки где бы то пи было. Он, Иоганн Ренке, и сам неуклонно проводил эту доктрину в жизнь, доктрину, главным вдохновителем которой в свое время являлся небезызвестный полковник генерального штаба Николаи, руководивший всеобъемлющим шпионажем кайзеровской Германии в период первой мировой войны.

Поэтому Ренке, как никто другой, знал, что на самом деле значила эта «доктрина сопроцветания» для народов, проживающих на широком географическом пространстве Кореи и Маньчжурии. На практике это самое «сопроцветание» означало бесчисленное количество созданных оккупантами отрядов трудовой повинности с их откровенными принципами принудительного труда, применяемого для бесконечно разнообразных нужд расквартированной в Маньчжурии Квантунской армии, а также яругах японских воинских соединений на Ляодунском полуострове и в Северо-Восточной части континентального Китая.

У «просвещенных» оккупантов, вдохновляемых к тому же идеями «сопроцветания», твердо вошла в практику варварская травля собаками-людоедами в полицейских участках безвинных людей, которые, по извращенному убеждению японского военного командования в провинциях, могли занести в умы местного населения антияпонские настроения и другое воображаемое инакомыслие, направленное против порядков и «законов», установленных Страной восходящего солнца.

На самом деле доктрина японского милитаризма о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания», в которую включались все захваченные Японией территории в Китае, а также в Индонезии, Бирме и на Филиппинах, острова и целые архипелаги стран Южных морей, были сродни фашизму, как две стороны одной и той же медали, являлись такой же химерой, как и вдалбливаемое ежечасно немцам понятие о «тысячелетнем рейхе».

Теперь даже и таким гитлеровским «просвещенным» бонзам, как Шелленберг, стало яснее ясного, что с каждой новой крупной победой Красной Армии на Восточном фронте вера в эту идею таяла, как глыба льда, выставленная на солнцепеке.

Продвижение же, все ближе и ближе, к японской метрополии англо-американских, австралийских и новозеландских войск, объединенных под общим командованием генерала Дугласа Макартура, делало идею «сопроцветания» по самому ее характеру весьма проблематичной, а если сказать еще точнее, — обреченной на гибель.

Идея эта была обречена еще и потому, что взаимоотношения оккупантов, с одной стороны, и местного населения, с другой строились на таких принципах, например, как запрещение всем под страхом смертной казни (кроме японцев, естественно) употребления риса, тогда как этот злак всегда был главной, традиционной пищей народов, населяющих эти обширные территории.

В Маньчжурии, если взять еще один яркий пример, чумиза, гаолян и другие злаковые более низких сортов, а также бобовые совместно с морскими моллюсками являлись основной употребляемой каждодневно пищей, как и для всех других народов, подпавших под иго «просвещенной» Страны восходящего солнца.

Японскими дельцами, прибывшими за наживой из метрополии, была монополизирована вся торговля. Дело дошло до того, что даже существовал налог на употребление естественного льда. А чистка печей, например, по твердо установленной таксе производилась под надзором японских жандармов.

Грабеж народов временно оккупированных стран японскими и немецкими захватчиками шел подчистую, то есть брали безвозвратно и безвозмездно все, что только можно взять, абсолютно не заботясь о каких-либо нуждах и дальнейшей судьбе коренного населения.

Естественно, такие понятия, как образование или хотя бы элементарное медицинское обслуживание, упоминалось только тогда, когда шла речь о том, как всего этого не допустить, а жалобы со стороны местного населения по этим вопросам могли вызвать у оккупантов и лучшем случае лишь глубокое презрение.

Однажды, ознакомившись с очередной информацией того же Ренке, Шелленберг выразил ему свое неудовольствие и просил передать через представителя, осуществляющего инспекционную поездку по региону, что любой отдельно взятый отдел РСХА ни в коей мере (как в целом, так и в частностях) не интересует, чем питаются китайцы, корейцы и аборигены стран Южных морей.

Было бы значительно полезнее, сетовал на вопиющую, но его представлению, непонятливость своего резидента Шелленберг, если бы он, Ренке, в очередных донесениях обстоятельнее указывал, до какой степени прочен у японцев оккупационный режим, какова перспектива предпринимаемых внешнеполитических акций, как развивайся у закоренелых «друзей» промышленность вне метрополии, работающая на войну, каково наличие изменений у союзника в составе количества действующих единиц надводного морского флота и субмарин, а также какова численность обучаемого и вообще подлежащего мобилизации личного состава, резерва.

И уж совсем был удивлен Шелленберг, когда вместо всех этих ожидавшихся им сведений в закодированном Ренке особым тайным шифром донесении он получил нечто диаметрально противоположное. Неприятен был и сам категоричный тон, в котором Ренке смел указывать ему, Шелленбергу, своему шефу.

«Дорогой Вальтер! — писал резидент. — Я многое передумал и переосмыслил, прежде чем отправить тебе настоящее послание. Несмотря на то, что ты всегда чтил себя умником, мы — твои однокашники, учившиеся в заведении святого ордена иезуитов, покровителем которого, как тебе хорошо известно, во все времена считался узаконенный святым Римским престолом Игнатий Лойола, придерживались на этот счет несколько другого мнения: окрестили между собой тебя красавчиком и удачливым эгоистом, хотя и не лишенным определенных умственных способностей.

Дело, твое, и это, может быть, мое последнее послание, после которого я, видимо, получу полную отставку, но зато правду, какой бы неприятной она ни показалась, выскажу тебе до конца.

Одно дело вершить судьбы людей и создавать за служебным столом разные неприятности, а также всяческие пакости «друзьям» и противнику, сидя в шикарном кабинете на Принц-Альбрехтштрассе или у камина не менее уютного особняка; другое — работать, поминутно пританцовывая на острие бритвы среди «благородного» рода прохиндеев, никогда не пожалеющих для тебя удавки, или каким-либо другим способом могущие устлать последний путь к праотцам настоящими розами (это в том смысле, что даже устроят пышные похороны), не говоря уже об откровенных врагах.

В этих богом проклятых местах, где я имею честь находиться в настоящее время, есть также шансы вообще сгинуть без каких-либо последствий и тем паче огласки. Мой друг, пойми меня правильно и поверь, наконец, для того, чтобы дать объективный агентурный материал своему фатерланду, приносящий максимальную пользу, необходимо: первое: изучить свое непосредственное окружение вплоть до того, какая в данный момент существует привычка плеваться на восточный манер; второе: войти в доверие к нужным должностным лицам, а также к тем, кто на самом деле вершит дела и от которых возможно хотя бы в малейшей степени получить какую-нибудь интересующую тебя информацию, для дилетантов не представляющую значения; третье: знать все об оборонной и наступательной стороне дела, особенно влияющей на ход войны в Европе, а теперь и на Тихоокеанском театре военных действий; четвертое: тщательно изучить материальное положение населения, подвергшегося оккупации, степень его расположения и любви к новой власти, наличие скрытой и открытой оппозиции разных слоев и группировок людей или даже ничем не прикрытой неудержимой ненависти к захватчикам; пятое: правильно давать оценку прибауткам, шуткам, присказкам и анекдотам как той, так и другой стороны, находить в них скрытый смысл и делать из этого определенные краткосрочные, а также долгосрочные политико-экономические и социальные прогнозы; шестое: следить за региональной прессой и передачами местного радио, выуживая из этого по крупицам легально доступную тебе информацию; седьмое: с целью принесения максимально возможной пользы своей стране, при крайней необходимости самому, хотя это иногда и связано со смертельным риском, или с помощью связанной с тобой агентуры сеять в критически нужный момент панику, распускать ложные слухи и устраивать различные провокации; восьмое: знать, как следят женщины оккупированной страны за модой (ты, наверное, улыбнешься), ибо учти, когда обстановка становится тревожной, а материальное положение ухудшается, значит, дела дышат на ладан и тут уж сам должен понимать — обычно не до моды; девятое: неотступно следить за своими информаторами и постоянно иметь в виду, что чаще всего именно из-за них резидент попадает на виселицу или вдруг бесследно исчезает с горизонта. К примеру, японскому консулу в Харбине его превосходительству Миякаве-сан, которого я купил на корню вместе с потрохами, временами мне также затруднительно верить; десятое: в связи с тем, что в нашем тревожном и неустойчивом мире ничего даром не делается, надо иметь по возможности если не блестящее, то хотя бы сносное финансовое состояние (положение), причем постоянно, так как в противном случае могут перекупить информацию, в особенности крайне срочную, или перевербовать помощников, а тебе будут подсовывать ложные сведения, которые, кроме вреда, естественно, ничего другого полезного принести не смогут; одиннадцатое: знать возможности и размах внутреннею сопротивления, а также обеспеченность их оружием и боеприпасами, подпольные методы борьбы и тактические приемы партизанского движения, и, при необходимости подстраховываясь, на всякий случай иметь с ними постоянную связь, но, если таковой нет и в помине, то хотя бы заполучить непосредственную связь с бандой, контролирующей приличную по размеру территорию, имеющую вес среди населения и солидную численность. Однако при этом ничем не выдавать себя, а объяснять свой интерес необходимой в них потребностью, неприязнью к существующему режиму из-за каких-нибудь личных причин: конфискация имущества твоих близких, несправедливые гонения по личным мотивам, увод любовницы, измена жены той национальности, которая оккупирует страну твоего местопребывания, или еще что-то в подобном роде.

Ради всего святого, мой друг, поверь мне на слово, что знание обстановки на месте диктует само по себе тактику и методы разведывательной работы, принимающей в этом случае всесторонний характер, целиком зависящий от количества и качества существующих извилин в мозгу у разведчика, а тем более у ответственного за свои действия серьезного аналитика-резидента.

Пойми и другое, что когда в рацион населения идут или начинают входить непотребные на европейский и даже азиатский лад виды пищи, то говорить о крепости тыла — это все равно что протестантскому пастору читать с амвона проповедь голодным церковным крысам, об остальном уж и говорить не приходится.

Не тебе говорить о примерах истории, когда из-за появившейся внутренней слабости при ходе пусть и победоносной вначале военной кампании рушились целые империи даже от относительно слабых ударов врагов.

И последнее. По моим оценкам, вы можете еще крутить рулетку в Европе от силы год-полтора. Сцепившись со всем миром, с его неограниченными, материальными и людскими ресурсами, выиграть войну невозможно хотя бы потому, что нами неарийцам уготована судьба полнейшего истребления или на худой конец дешевой тягловой силы, а согласиться на это при современном уровне цивилизации вряд ли кто сможет. Хотя война идет беспощадная, в данном случае двух различных мнений ни в малейшей степени просто не просматривается.

Искренне советую тебе предусмотреть все возможные и невозможные аспекты личного ухода с арены, включая и наличие ценностей, чтобы вовремя без особых препятствий смазать как можно лучше пятки. Ибо другого выбора быть не может даже у людей, слывущих безнадежными оптимистами (считай простаками) или настроенных ура-патриотически (вообще дураков).

Дорогой Вальтер! Все, что я тебе сейчас выложил, как и надо было предполагать, касается также и наших друзей-союзников. Только у них это кончится хуже.

Скоро крики «банзай» вообще поутихнут, и, по моим подсчетам, примерно или, думай как хочешь, почти вслед за нами. Отсутствие для промышленности и энергетики собственной сырьевой базы, а также крайне мизерные ресурсы метрополии в продовольствии создадут поначалу обстановку экономического хаоса и голода. Вот уж кому придется хлебнуть полную чашу несчастий за свои непомерные великодержавные амбиции и держать полный ответ перед победителями в этой кровавой бойне.

В порядке шутки могу добавить, что, если найдутся любители терять вес и приобрести осиную талию, пожалуйте в эти края, а еще лучше на островную Страну восходящего солнца. Здесь долго будет свято соблюдаться диета, причем повсеместно и на всех уровнях.

Под занавес сообщаю тебе важную новость, которой, надеюсь, воспользуешься через меня в последний раз. В главном штабе Макартура околачивается один мой агент — вылетевший в трубу у себя на родине бывший миллионер. Он американец из числа потомков немецких переселенцев конца прошлого столетия. Так как он полуинвалид (не хватает двух фаланг на пальцах правой руки, а также откушено ухо при игре в бейсбол еще и университете), отсылка его на фронт исключена, и время от времени через него к нам будет поступать цепная информация. Оплата за представление интересующих нас сведений, как и повелось среди этого сорта публики, по обычной разовой таксе. Что-либо доверять ему и раскрывать свои карты опасно еще и потому, что он по натуре обычный салонный болтун и, плюс ко всем его напастям, не в меру любит заглянуть в бутылку. Но за деньги такие прохиндеи пойдут на многое, о чем мы, конечно, позаботимся сами.

Недавно наш агент-посыльный получил от него сообщите, что нашло подтверждение и из других косвенных источников, о хождении слухов при штабе Макартура. Слухов, будто Объединенные Нации высадку в Европе экспедиционных сил произведут лишь в конце лета или начале осени 1944 года.

Никаких других крупных операций стратегического значения, кроме игры в футбол на Апеннинах, до этого времени не предусмотрено.

Но чувствуется по всему, между прочим, что высадка экспедиционных сил все же произойдет, и, по-моему, в нескольких местах сразу, несмотря на чудовищные усилия Уинстона Черчилля, постоянно настаивающего начать военные действия союзных войск против Германии в первую очередь на Балканах. Без конца повторяемый им афоризм среди своих высокопоставленных штабных офицеров, будто Балканы являются подбрюшьем Европы и разрешить вторгнуться сюда русским армиям значит подвергнуть западные страны коммунистической ассимиляции, дает нам повод рассчитывать, благодаря его откровенному саботажу, на некоторую оперативную передышку.

Однако этот вариант, пожалуй, маловероятен потому, что американский президент Франклин Делано Рузвельт, исходя из национальных интересов США, как было им неоднократно заявлено, в этом случае с ним категорически не согласен. К этим доводам следует добавить еще и колоссальный нажим русского лидера Иосифа Сталина (на жаргоне англо-американцев — дяди Джо) на самих союзников со скорейшим открытием второго фронта, сроки которого из-за эгоистических соображений англо-американцев неоднократно переносились с конца 1941 и начала 1942 годов до теперешних времен.

В последний раз убедительно прощу тебя дать мне знать, когда я буду окончательно свободен от своих обязательств, исходя из моего настоящего служебного положения, перед фатерландом. Имей в виду, что в любом случае в ближайшее десятилетие к себе домой возвращаться я не намерен.

При положительной реакции, на что я, впрочем, зная тебя, мало рассчитываю, прошу также срочно, лучше всего через Токио, сделать моей фирме очередной финансовый взнос, так как мои агенты из пылкой любви к нашему обожаемому фюреру не сделают и шагу и вряд ли, несмотря на мои уговоры и обещания, согласятся даже временно питаться пищей святого Антония.

Отхайли за меня этому бесноватому сверхчеловеку, втравившему одну из передовых наций в мире в кровавую кашу, ибо, поверь, на этот раз у меня, пожалуй, даже не хватит пороха. Аминь!

Твой Иоганн Фридрих Ренке ».

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прием по поводу полученных сведений Шелленбергом в рейхсканцелярии и первое признание Гитлера в том, что инициатива передачи Японии морально устаревшего секретного оружия ФАУ-1 полностью принадлежала Германии

Регулярно в течение пяти дней на стол начальника VI отдела РСХА бригаденфюрера Вальтера Шелленберга ложились цифровые шифровки посланий Ренке. После личной дешифровки, которая продолжалась целую неделю, он долго размышлял у горящего камина, бесконечно куря и подкрепляясь, отменным бразильским кофе. Затем смял листки и бросил их в камин на пылающие чурки, тщательно размешал кочергой пепел и только после этого сел писать дешифрованный текст полученного донесения — в том свете, в каком это было выгодно как ему, так и, по стечению многих обстоятельств, Ренке.

На следующий день, прямо с утра, основательно подкрепившись ростбифом, Шелленберг совершил краткую прогулку по парку, примыкающему непосредственно к особняку, на легком февральском морозце и двинулся на доклад к Гиммлеру. Принял его рейхсфюрер не сразу. Сообщив адъютанту Гиммлера, что он вернется через полчаса, Шелленберг после возвращения вновь сел в мягкое кресло в приемной и еще раз продумал прочитанное, в особенности все то, что имело касательство непосредственно к нему самому.

Судьба Ренке интересовала Шелленберга лишь постольку, поскольку это было полезно ему, и более никому другому. Будучи отъявленным циником по натуре, он усматривал это качество в каждом, кто хоть мимолетно встречался на его жизненном пути.

Наконец адъютант пригласил Шелленберга в кабинет шефа. К этому времени Гиммлер, будучи руководителем СС, занимал еще и должность министра внутренних дел Германии, а с этого года и пост командующего резервной армии вермахта. По мнению Шелленберга, вряд ли кто, кроме Гитлера, обладал в Германии реальной властью больше, чем Гиммлер.

Руководитель партийной канцелярии Гитлера, а по существу первый его помощник по руководству партией, рейхслейтер Мартин Борман был, конечно, заметной фигурой, но не более. Приписываемое ему могущество распространялось (хотя это уже было немало) на деятельность местных гауляйтеров. Сверх того, он мог давать указания от имени фюрера. Но от чужого имени многого в конечном счете не сделаешь. И поэтому каждый из заправил всячески старался привить себе в общественном мнении, как внутри Германии, так и за ее пределами, вовсе не свойственную ему значимость, которой практически не всегда можно было воспользоваться.

Рейхсмаршал Герман Геринг — казалось бы второе лицо в Германии и официальный преемник Гитлера, обладал настоящей властью лишь как командующий люфтваффе да еще некоторыми концернами, конфискованными и просто захваченными на оккупированных территориях.

Рудольф Гесс — бывшее второе лицо по национал-социалистской партии, находился пока что в положении почетного пленника в Великобритании.

Колченогого Йозефа Геббельса, этого агитатора расизма, вообще можно было не брать в расчет. Правда, с назначением на пост имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации, он заметно укрепил свое положение на иерархической лестнице гитлеризма, однако и этого фашистского лидера, при оценке противоборствующих сил, никто всерьез не принимал.

Когда Шелленберг вошел в кабинет рейхсфюрера и каждый из них поприветствовал другого обычным «зиг хайль», оба они, начальник и подчиненный, почему-то долго молчали, глядя друг на друга. В жизни случаются иногда такие странные моменты, когда один из присутствующих не ждет посещения другого, а этот другой пребывает в состоянии внутренней неуверенности и какое-то время не может собраться с духом, чтобы в непривычной для него обстановке начать разговор.

Так как Шелленберг прибыл без вызова, то ему, естественно, и пришлось начинать первому.

— Рейхсфюрер! — сказал он. — Хотя я пришел к вам с не совсем добрыми вестями, я обязан их вам сообщить со всей правдивостью. Информация, которой я сейчас располагаю, надеюсь, даст нам средства и время, чтобы в нужные сроки принять надлежащие меры для организации должного отпора врагу.

— Выкладывайте скорее, Вальтер, что у вас там сногсшибательного скопилось… Но имейте в виду, я тороплюсь на доклад к фюреру. Поэтому вашей милости, — улыбнулся он, — на все про все отводится не более десяти минут. Вы точно уверены, что ваши новости — действительно очень важны?

— Абсолютно, рейхсфюрер!

— Тогда продолжайте!

— Рейхсфюрер! Главному нашему резиденту в Юго-Восточной Азии неимоверно трудным путем удалось внедрить своего человека в штаб Макартура. Тот сообщил, что в штабных кулуарах идут разговоры о высадке на европейском побережье, якобы со стороны французского департамента Бретань на севере и Лазурного берега на юге, экспедиционных корпусов англо-американцев в конце лета или, в крайнем случае, в начале осени 1944 года.

Лишь теперь Гиммлер сообразил, какой важности сведениями они располагают. Опасаясь, что Шелленберг начнет подкреплять сказанное второстепенными, ненужными подробностями, он постарался опередить его:

— Если у вас, Вальтер, нет еще более важных сведений, то подождите, пока я свяжусь с рейхсканцелярией. Я немедленно доложу обо всем услышанном от вас фюреру. Можете курить, — после некоторой паузы добавил он.

Шелленберг встал из кресла, достал из портсигара сигарету и, закурив, отошел к открытой форточке, к окну, дальнему от стола рейхсфюрера.

— Здесь Гиммлер! — послышалось в тиши комнаты. — Мартин! Крайне необходима немедленная встреча с фюрером.

В трубке, видимо, послышались возражения, однако после слов: «партайгеноссе Мартин Борман» — Гиммлер сразу перешел на официальный тон. «После данных, которыми я обладаю, — сказал он, — при неблагоприятном исходе некоторых обстоятельств не сносить головы не только мне, но и вам. Поэтому, мой друг, вам полезнее будет отменить все визиты к фюреру и дать адъютантам указание препроводить меня в приемную через боковую дверь. Хайль Гитлер! До встречи, мой друг, до встречи!»

Закончив разговор с Борманом, Гиммлер сообщил Шелленбергу, что тот должен сопровождать его во время визита к фюреру.

— То есть, я так понимаю, — запнулся Шелленберг, — вы хотите сказать, что мне у фюрера надо быть рядом с вами?

— Более того, свою новость вы сообщите сами. Не забудьте при этом упомянуть имя генерал-фельдмаршала Альфреда фон Шлиффена — первоначального теоретика молниеносных кампании одновременно против Франции и России, и о гениальном предвидении фюрером подобного оборота событий — войны на два фронта.

В условиях любого диктаторского, авторитарного режима управления обществом ложь, лицемерие и лесть являются краеугольным камнем в отношениях между государственными чинами. Всяческое славословие снизу и благосклонное приятие почестей обнажают всю надуманность и несовершенство единоличных действий диктатора, высвечивают неблагополучие на всех уровнях, обнаруживают невозможность справиться с возникающие ми трудностями и пороками такого недемократичного руководства страной.

Лесть и угодничество проявились и на этот раз, в общении Шелленберга с Гиммлером.

— Надеюсь, что по ходу беседы с деталями вы справитесь сами? — спросил Гиммлер.

— Иес, сэр! — почему-то по-английски заверил его Шелленберг.

Гиммлер с недоумением посмотрел на Шелленберга, удивляясь столь экстравагантному и не совсем уместному ответу, однако промолчал и тут же, подойдя к встроенному в степу платяному шкафу, надел шинель…

На высококлассной машине Шелленбергу приходилось ездить не так уж редко, и все же он откровенно наслаждался изысканным комфортом мягко покачивающегося «опель-адмирала».

У бокового входа в рейхсканцелярию их уже ждали. На ходу обменявшись приветствиями с начальником караульной охраны эсэсовцев, они вошли в приемную и разделись. Тут же их пригласили в кабинет к Гитлеру. Будучи шефом внешнеполитической разведки, Шелленберг посещал кабинет фюрера, можно сказать, регулярно, даже, если не считать светских приемов, когда его присутствие было просто необходимо.

И тем не менее, всякий раз, когда Шелленберг заходил к Гитлеру, его сковывал какой-то неодолимый страх. Если даже встреча с фюрером заканчивалась вполне благополучно, шеф внешнеполитической разведки рейха успокаивался лишь по прибытии домой, в свой особняк, когда, надев любимый махровый халат и удобно устроившись в качалке перед горящим камином, он подолгу курил, глядя в огонь. Чашечка кофе, отличным приготовлением которого Шелленберг чрезвычайно гордился, успокаивала его даже в минуты анализа самых неудачных встреч с высшими руководителями государства.

Среди сослуживцев Шелленберга считали баловнем судьбы — потому что, находясь на высоких постах и в непосредственной близости к опасным зонам большой политической карьеры, он в то же время менее всех иных рисковал своей головой, — в результате искусного лавирования всегда оставался на виду и в фаворе.

Кабинет рейхсканцлера Великой Германской империи, как высокопарно именовали национал-социалисты свое государство, был обширен. Застилавший его ковер с обильным ворсом напоминал шкуру спрятанного под ним чудовища, будто бы уходившего своим громадным туловищем далеко в глубину здания. Бросалась в глаза показная роскошь и претензия на изысканность.

На длинном столе, покрытом зеленым сукном, лежали в ряд карты оперативно-стратегического назначения. Расчерченные стрелами разных цветов, они даже в отсутствие военных чинов создавали видимость суровой воинской деловитости.

Мягкие кресла и стулья вокруг стола — второй ряд как бы подпирал стены кабинета — являли собой образец эклектического стиля. Массивный глобус был самой заметной вещью в этом отличавшемся какой-то необыкновенной безликостью кабинете.

С некоторых пор, а вернее с выходом в свет американской кинокартины «Великий диктатор», никто, кроме самого Гитлера и Бормана, не решался подходить к глобусу, чтобы во время докладов или совещаний воспользоваться им по назначению.

Странное это обстоятельство объяснялось тем фактом, что почти все чины рейха успели посмотреть этот крамольный фильм — то ли будучи в заграничной командировке, то ли в просмотровых залах геббельского министерства пропаганды, фильм, в котором гениальный американский актер и кинорежиссер Чарльз Спенсер Чаплин с необычайной силой своего таланта высмеял Гитлера, и знаменитая сцена с глобусом — одна из самых удачных в фильме — у всех была в памяти. И вот лишний раз напомнить о ней, подойдя к пресловутому этому инструменту, было, конечно же, небезопасно.

Находясь во время встреч со своими соратниками у прославленного Чарли Чаплином глобуса, Гитлер иногда замечал некую тень улыбки на их лицах, и он, разумеется, не мог не понимать ее истинный смысл, однако старался делать вид, будто бы все это происходит оттого, что присутствующие, стараясь угодить ему, весело воспринимают все его шутки и остроты. Гитлер знал, конечно же, и то, что даже своей внешностью, с усиками и челкой, он сильно напоминал тот сатирический персонаж Чаплина и уже поэтому только в глазах подчиненных мог выглядеть смешно.

И все же, хорошо зная, это, он не убрал глобус из своего кабинета, ибо подсознательно чувствовал, что само это его действие еще более заострило бы внимание на комичности известной ситуации, и сатирический гротеск предстал бы в еще большем блеске.

Когда Гиммлер и Шелленберг вошли в кабинет, все присутствующие, и Гитлер в том числе, молча обменялись партийным приветствием.

— Мой фюрер! — обращаясь к Гитлеру, промолвил каким-то не своим, вдруг как бы потускневшим голосом Гиммлер. — Сегодня я пришел к вам с бригаденфюрером Шелленбергом, который хочет сообщить вам чрезвычайно важные известия.

— Рад видеть вас, бригаденфюрер! — сказал Гитлер. — Я вас слушаю. Ради вас я отменил все визиты и прервал мои чрезвычайно важные для судеб нации разговоры с моими министрами.

Шелленберг заметил, что, несмотря на свое внешнее кокетство, Гитлер находился в состоянии необыкновенно сильного нервного возбуждения. Взгляд его был напряженно насторожен, едва заметный тик левой щеки и легкое дрожание рук тоже не ускользнули от внимания Шелленберга, хотя, стараясь казаться спокойным, Гитлер вынужден был теребить загривок стоявшей рядом с ним его любимой овчарки Блонди.

«Такое состояние здоровья президента государства и рейхсканцлера, — подумал Шелленберг, — не обещает нации ничего хорошего в будущем». Мгновенно оценив обстановку, Шелленберг скосил взгляд на усевшегося в кресло рейхсфюрера Гиммлера и одним духом выпалил:

— Господин рейхсканцлер! Учитывая важность сообщения, я счел нужным независимо от оценки, характера и значимости, какую вы дадите ему, немедленно доложить вам — вождю немецкого народа — факты для возможного принятия мер по ним. Наш резидент Иоганн Ренке сообщил мне шифровкой из Китая, что внедренный по моему указанию в штаб Макартура некий американец немецкого происхождения добыл важные сведения, согласно которым начало наступления англо-американцев на Европейский континент произойдет в конце лета или в начале осени сего года.

— И это-все? Не ново, не ново, Шелленберг! Так, кажется, ваше имя? — Гитлер сделал вид, будто и в самом деле запамятовал имя одного из крупнейших руководителей эсэсовских служб.

— Под руководством нашего посла в Анкаре, Франца фон Папена, и при непосредственной помощи людей преуспевающей «фирмы» рейхсфюрера дипломатические представители Великой Германии, — как ни в чем не бывало продолжал Гитлер, — с участием камердинера английского посла в Турецкой республике раздобыли стенографический отчет о Тегеранской конференции союзных держав, где точно указан срок высадки в Европе экспедиционных сил по так называемому плану «Овер-лорд» — 1 мая 1944 года. Учитесь работать, Шелленберг!

Гитлер сделал паузу, а затем спросил:

— Кстати, знаете, кто выкрал и переснял эти документы? Турецкий подданный, поступивший на службу и английское посольство без достаточной проверки со стороны Интеллидженс сервис. Позже он и нам оказался не нужен: сластолюбивый развратник и скряга. А типы подобной породы опасны: в любую минуту их можно купить и перепродать хоть самому дьяволу… А каким образом, как вы думаете, наши люди обошлись с этим прощелыгой? За предоставленные материалы они расплатились с ним фальшивыми банкнотами, нарицательной стоимостью каждой купюры в сто фунтов стерлинги, на чем, собственно, он потом и попался в турецком банке. Хотя вот Генрих, — Гитлер показал рукой в сторону Гиммлера, — недавно утверждал здесь, что их опробовали в Центральном лондонском банке Англии. Блажен, кто верует. Отсюда вывод: ваши ребята из IV отдела РСХА, где ими командует такой прекрасный знаток своего дела как Генрих Мюллер, все-таки хлеб даром не едят! Не в пример некоторым интеллигентным лицам, чурающимся черновой работы, — со злостью ввернул Гитлер. — А куда вы подевали, Генрих, этих евреев, которые, я бы даже сказал талантливо, умеют подделывать любые банкноты?.. Может быть, соизволите передать их моему финансовому советнику, доктору Яльмару Шахту, для использования и дальше в интересах рейха?

— Поздно, мой фюрер! Их Эрнст Кальтенбруннер отправил на перекладных в концлагерь, погреться там в крематории, — цинично, однако без тени улыбки сказал Гиммлер.

— Жаль, Генрих, жаль. Не евреев, естественно, а специалистов для возможных финансовых операций в будущем.

— Вероятно, среди них появились разногласия, и поэтому намеченные сроки оттягиваются, — сменив тему и подыгрывая Гитлеру, сказал Гиммлер. Стараясь обходить, острые вопросы, он любил при всяком удобном случае напомнить о разногласиях союзных держав антигитлеровской коалиции.

— Дай бог, дай бог, Генрих! Выражаясь в удобном для тебя тоне, они вероятнее всего не успели еще полностью обеспечить своих солдат жевательной резинкой и походными борделями. Что ж, подождем! Я думаю, генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт устроит им достойную встречу! Вообще, всерьез столкнувшись со Сталиным, я бы предпочел борьбе с ним все силы Макартура, Монтгомери и Эйзенхауэра вместе взятые. Этих опрокинуть было бы куда проще, ибо в лице русских мы непосредственно столкнулись с большевистской системой, которая по многим компонентам ничуть не уступает нашей. Тем не менее я твердо верю в окончательную победу немецкой нации над большевизмом, также как и западной плутократией! Провидение работает в нашу пользу, господа! — с пафосом воскликнул Гитлер.

— Надеюсь, у нашего юноши нет никаких просьб к фюреру? — вставая с кресла, сказал рейхсфюрер, так как времени у него было в обрез, а судя по настроению Гитлера, того начало заносить снова.

— Великий Ницше с нордической твердостью указал нам путь совершенства и очищения от всяческой скверны. — Гитлер решил добить свою последнюю фразу. — Наша восточная миссия указана нам свыше. Гот мит унс, господа! — И, уже обращаясь персонально к Гиммлеру, сказал: — Ты прав, Генрих! Блонди, — теребя за загривок овчарку, лицемерно воркующим голосом промолвил фюрер, — уже подошло время есть порцию овсянки. Морить голодом животных нельзя, иначе можно попасть под огонь и стрелы старушек из общества по защите животных и быть подвергнутым остракизму.

— Господин президент и рейхсканцлер! — так же в тон Гитлеру воскликнул, вскакивая с места, Шелленберг. Обращенные к нему слова Гиммлера он расценил как косвенное распоряжение. — Я заранее приношу глубокие извинения потому, что вынужден занять у вас еще пару минут, но, мне кажется, наш резидент Иоганн Ренке достоин награды. Эти его важные сведения, а также другие выполненные им задания, в том числе и лично наши, — все это дает ему некоторое право на какую-нибудь моральную компенсацию.

— Это не тот ли Ренке, который по нашей просьбе инспирировал личное пожелание генерала Тодзио в части поставки им ракет ФАУ-1 или их чертежей, дабы им справиться в воздухе с американскими «летающими крепостями»?

— Тот самый, мой фюрер, он именно, — вместо бригадефюрера поспешно ответил Гиммлер, — Вы, конечно, знаете, что в силу служебной скромности я совершенно не люблю расхваливать сотрудников из СС, однако за этого малого могу поручиться!

— Я полагаю, Рыцарский крест ему будет к лицу, Генрих?

— В самый раз, мой фюрер!

— Тогда подготовьте документы о награждении и, когда начнете визировать, не забудьте включить в этот список и присутствующего здесь нашего юного друга. За неординарные заслуги перед рейхом надо и его чем-то отметить. — Гитлер дал понять Гиммлеру, что облагодетельствовать наградой, но значительно ниже рангом, следует также и Шелленберга. — Хотя в древности, — продолжил Гитлер, игриво посматривая на бригадефюрера, — за некоторые плохие вести гонцам обычно рубили головы.

Заметив перемену в лице Шелленберга, Гитлер поспешил его успокоить:

— Не пугайтесь, мой юный друг! Мы живем в цивилизованном мире, и вам пока, я повторяю пока, это ни в коей мере не угрожает.

Хорошо зная о психической неуравновешенности фюрера, о частой и иногда беспричинной смене его настроения, Шелленберг, конечно, ужаснулся услышанной им только что зловещей шутке. В какое-то мгновение он даже почувствовал, как противные мелкие мурашки побежали по его телу. Кому не известно было, чем иногда заканчивались подобные изречения, высказанные в кабинете этого маньяка? Но тут, подав руку для прощания, Гитлер вполне дружелюбно промолвил:

— До свидания, мой друг, до свидания!

Другой рукой он в это время держал за ошейник овчарку. Но, когда Шелленберг сделал было попытку приблизиться к Гитлеру, Блонди, ощерив клыки и вздыбив шерсть, злобно на него зарычала.

И все же, протянув обе руки вперед, не обращая внимания на эти вдруг возникшие сложности, Шелленберг подобострастно и осторожно потряс кисть фюрера.

— Генрих, останься, я угощу тебя кофе, — сказал Гитлер.

— Слушаюсь, мой фюрер!

Щелкнув каблуками, Шелленберг быстро удалился. Уже сидя в машине и устав от чрезмерного напряжения, полученного накануне у Гитлера, он сразу же расстегнул на все пуговицы генеральский реглан и расслабился, развалясь на сиденье. Через минуту легкий ветерок от быстрого движения освежающе повеял ему в лицо, по Шелленбергу все еще было душно, и он освободил туго стягивающий шею воротник мундира, открыл боковое стекло. Вскоре мягкий морозец, обычный в конце февраля, привел его в полное равновесие моральных и физических сил, ибо Шелленберг, будучи неплохим спортсменом, умел себя привести в надлежащую форму при любых обстоятельствах.

— Домой! — необычно громко сказал он шоферу, когда заметил, что тот направляет машину по дороге на службу.

После долгих и невеселых размышлений он понял, что теперь, после недостоверного доклада рейхсфюреру и Гитлеру о донесении Ренке, у него, Шелленберга, дела обстоят скверно: в случае выяснения подлинных причин его намерений ему грозили крупнейшие неприятности. Поэтому, не откладывая задуманного в долгий ящик, он, сидя перед пылающим камином у себя дома, принялся сочинять обратную шифровку. Этот незамысловатый с его стороны ход напрашивался сам собой. Ибо ставкой могла быть не только судьба друга молодости Иоганна Ренке — теперешнего самоотставника-резидента, но также его, Шелленберга, собственная голова.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Противоборство разведок, а также вооруженных сил в Европе и на Тихом океане достигает своей кульминации

Поужинав за походным столиком в английской манере, Шелленберг вызвал дежурного посыльного с Принц-Альбрехтштрассе на дом и вручил ему короткую шифровку на имя Иоганна Ренке. Телеграмма была составлена обычным шифром, который он употреблял в общении по текущим служебным делам с резидентами и выполнявшими особо важные задания специально уполномоченными агентами, не считая, правда, резидентов, чьи действия могли бы иногда помешать функционерам-разведчикам, и без того облеченным со стороны руководства высоким доверием.

В послании говорилось следующее:

«Дорогой друг Иоганн Ренке тчк Рад твоему посланию и заодно благодарю за преподанный урок тчк За выдающиеся заслуги перед рейхом в Восточно-Азиатском регионе и бассейне Тихого океана приказом нашего всеми обожаемого фюрера вы награждены Рыцарским крестом с дубовыми листьями тчк Выполняя ваше пожелание зпт сообщаю зпт что финансовую помощь то есть дотацию в увеличенном размере вы получите через Токио по обычным каналам тчк Хотя немного и с запозданием зпт но все же постарайтесь передать мои самые искренние соболезнования генералу Кэндзи Диохаре по поводу безвременной утраты выдающегося флотоводца Японии адмирала Исороку Ямамото тчк Да хранит вас бог тчк Аминь тчк

Бригаденфюрер Шелленберг »

Поздно ночью вблизи Берлина одна из мощнейших радиовещательных станций, состоявшая в штате управления имперской безопасности, передала эту шифровку к адрес Ренке. В передаваемом тексте, как это и полагалось, тот был назван условно «Консулом» — кличкой, под которой этот резидент числился в картотеке VI внешнеполитического отдела, а вместо подписи Шелленберг значилось «Капитан».

Гибель главнокомандующего японским военно-морским флотом адмирала Ямамото в сражении на Тихом океане явилась для японской военщины тяжелейшей утратой.

С момента нападения японской авиации на Пёрл-Харбор, основную американскую военно-морскую базу на Гавайских островах, где в один момент было уничтожено две трети Тихоокеанского флота США, вплоть до своей гибели этот военачальник являлся крупнейшей фигурой в событиях войны. Он умело руководил ходом всех морских операций в районе стран Южных морей. И пока операции эти для японцев проходили успешно, адмирал своей жизнью не рисковал. Адмиральский флаг он держал, как правило, поочередно на своих самых больших в мире линкорах — «Мусаси» и «Ямато». Но, когда в ходе войны американцы стали быстро наращивать свою военно-морскую мощь, а помимо этого еще и их авиация стала господствовать на театрах военных действий, Исороку Ямамото впал в глубокий пессимизм.

Упадок душевных сил и желание смерти у Ямамото были бы несравненно большими, если бы он знал или хотя бы догадывался, что даже военно-морские коды Страны восходящего солнца давно известны американскому морскому командованию и что все его приказы, причем самого секретного характера, всегда были известны врагу, а все усилия, предпринимаемые во имя побед, заранее обрекались на провал. Постоянные неудачи в особенности стали преследовать адмирала в последние полтора года. Он никак не мог понять, отчего происходит так, что всякое предпринятое им сосредоточение сил в какой-либо точке Тихого океана никогда не оказывалось внезапным и всегда встречало явно подготовленное сопротивление. Почему-то стало правилом, что в нужном месте, в нужном количестве и в нужное время противник его заранее поджидал и, пользуясь превосходством в силах, постоянно навязывал свою волю.

Адмирал все чаще стал думать, что это не случайно, что, по-видимому, сами боги от него отвернулись, что сам Дзимму и Аматерасу не хотят ему помочь ни в чем, а может быть, что еще хуже, и не могут. В то же время, имея богатый военный и житейский опыт, он в конце концов стал постепенно понимать, что, столкнувшись с англо-американскими метрополиями, имеющими в своем распоряжении бесчисленные человеческие и материальные ресурсы, сосредоточенные на громадных территориях в их колониях и зависимых странах, Япония попросту не выдержит чудовищного напряжения: крах, и полный, неизбежен, весь вопрос сводится только к срокам этого краха. И вот однажды в один из ответственных моментов войны (а было это 18 апреля 1943 года) адмирал Ямамото послал на свой авианосец шифрованную телеграмму, требуя, чтобы ему был подготовлен самолет, на котором он намеревался вылететь для наблюдения за ходом готовящегося сражения. Прибыв на авианосец, главнокомандующий императорским военно-морским флотом, подготовивший и осуществивший нападение на американскую базу Пёрл-Харбор, сразу пересел в бомбардировщик и поднялся в воздух.

Немедленно расшифровав посланную Ямамото телеграмму, американский военно-морской штаб по приказу командующего флотом США на Тихом океане адмирала Честера Уильяма Нимица тут же поднял в воздух все, что могло летать, и участь Ямамото была решена: его самолет был сбит американским истребителем…

За штурвалом истребителя, сбившего бомбардировщик Ямамото, находился один из лучших пилотов США во второй мировой войне, знаменитый ас Томас Ланфиер. Сам летчик, пилотировавший бомбардировщик с Ямамото на борту, выбросился с парашютом и был поднят японским эсминцем на борт, но, узнав о гибели адмирала, сделал харакири.

Так закончился жизненный путь одного из вершителей судеб на Тихоокеанском театре военных действий во время второй мировой войны, 59-летнего адмирала флота Страны восходящего солнца Исороку Ямамото.

Не в пример ему генерал Кэндзи Доихара был значительно меньшей фигурой. Шелленберг познакомился с ним в Берлине, когда тот еще был полковником генерального штаба японских вооруженных сил. Это было как раз во время приема военной делегации при заключении Антикоминтерновского пакта. Располневший не по возрасту полковник с раскосыми глазами и желтыми зубами не произвел вначале никакого существенного впечатления на немецко-фашистские круги.

Поэтому сам Фридрих Вильгельм Канарис — этот полугрек-полунемец, занимавшийся еще в первую мировую войну шпионажем в Испании, в свое время не совсем лестно отозвался о нем с точки зрения профессионала разведчика. Он считал, что если уж в боях у реки Халхин-Гол, в монгольских степях его вчистую переиграли русские, то как шеф разведслужбы японского генерального штаба он мало чего стоит.

Однако, будучи уже в чине адмирала и командуя абвером, то есть всей разведкой и контрразведкой немецкого генерального штаба во второй мировой войне, Канарис вдруг резко переменил свое мнение о Доихаре. Наталкиваясь в Юго-Восточной Азии повсюду, вплоть до Индии — этой жемчужины британской короны — на широко расставленную, а также весьма разветвленную сеть толково действующей японской разведки, Канарис вынужден был признать Доихару талантливым разведчиком. Когда того произвели в генералы, он, Канарис, скрепя сердце, через германского посла в Токио Ойгена Отта, передал-таки коллеге-шпиону свои поздравления и наилучшие пожелания.

Можно только догадываться, какие «наилучшие» пожелания высказал ему в собственных мыслях адмирал Канарис, который считал, что именно по вине подопечных генерала Доихары, систематически срывались затевавшиеся немецкой разведкой операции.

Прошел февраль 1944 года. Это был тяжелый месяц как для гитлеровской Германии, так и для милитаристской Японии. Форсировав на всем протяжении, кроме Корсунь-Шевченковского выступа, одну из крупнейших водных преград в Европе — реку Днепр, советские армии продолжали свое успешное наступление.

Вслед за сталинградской катастрофой, происшедшей год назад, эта неудача стала очередным крупнейшим поражением для фашистской Германии в ходе второй мировой войны. Здесь, у Днепра, по замыслу советских военачальников образовался новый колоссальный Корсунь-Шевченковский «котел», в который угодили 18 дивизий и одна бригада немецко-фашистских войск под единым командованием генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана.

Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, руководимые генералом Ватутиным и маршалом Коневым, сжали в стальные клещи находящиеся там силы двух немецких корпусов с приданными им частями. Так же, как и под Сталинградом, в целях спасения жизней немецких солдат и офицеров, советское командование предъявило генералу Штеммерману ультиматум с требованием о безоговорочной капитуляции.

Гитлеровские войска находились в отчаянном положении. И тем не менее, как и под Сталинградом, ультиматум был отклонен. Данное Гитлером обещание о деблокировании «котла» на поверку оказалось пустыми словами, так как для выполнения его у фашистского командования уже не было сил.

Чтобы сократить сроки ликвидации плацдарма и довольно многочисленного контингента находившихся там врагов, советское командование вынуждено было применить оружие всех видов. Основные потери, понесенные гитлеровцами в «котле», произошли из-за применения на поле боя в массовом количестве гвардейских ракетных минометов («катюш»). На поле сражения осталось около 30 тысяч трупов, а оставшиеся в живых полуоглохшие, контуженные солдаты и офицеры были взяты в плен.

В качестве трофеев было захвачено громадное количество складов оружия, в том числе 320 самолетов, 600 танков и самоходных орудий, 450 стволов артиллерийских установок и минометов, 1700 автомашин и многое другое.

Всего этого могло бы не произойти, если бы Гитлер и его клика не требовали от своих войск, уже обреченных на неминуемый разгром, бессмысленного сопротивления вплоть до последнего патрона и солдата.

Вскоре после этих ожесточенных боев возле села Петровка был обнаружен брошенный своими солдатами в овраге под кустом труп генерала артиллерии Штеммермана, или, как его называли между собой солдаты, «Шварц Вилли» («Черный Вилли»).

А впереди был март 1944 года — время новых для немецко-фашистских войск трагедий: Ровно-Луцкая операция, окружение двенадцатитысячной группировки в городе Тернополе, а также Проскурово-Черновицкая операция, последствиями которой был выход Красной Армии на рубеж протяженностью в 200 километров к линиям государственной границы СССР. Взбешенный неудачами на советско-германском фронте, Гитлер сместил с поста командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна.

В это же время на Тихоокеанском театре военных действий продолжала терпеть поражения и Япония. Укрепив Гавайские, Соломоновы и Марианские острова, в частности, военно-морскую и военно-воздушные базы острова Гуам, адмирал Нимиц и генерал Макартур повели планомерное наступление на большинство захваченных японскими вооруженными силами стран Южных морей и отдельные территории по всей необъятной акватории Тихого океана.

Ориентируясь на отдаленные, но зато надежные тылы Австралии и Новой Зеландии, а также ближайшие порты Тихоокеанского побережья США, англо-американцы применили медленную тактику выжимания японских войск с занимаемых ими территорий, Основная стратегия союзников заключалась в том, чтобы, всячески тесня японцев, одновременно и со всех сторон все ближе и ближе подходить к метрополии и наконец, высадив войска уже на территории Японии, нанести ей поражение в открытом бою.

Имелось также в виду, что, пользуясь техническим превосходством и практически неисчерпаемыми ресурсами сырья, за счет дальнобойной артиллерии крупных военно-морских судов американцы смогут создать преимущество на всех мало-мальски важных стратегических направлениях.

Быстрое наращивание бомбардировочной авиации дальнего действия, в особенности так называемых «летающих крепостей» — тяжелых самолетов типа Б-17 и Б-29, должно было, по замыслу союзников, обеспечить полное до основания, разрушение японских промышленных центров, в первую очередь тех, которые имели непосредственное отношение к производству вооружений, а также всевозможного обеспечения японских войск.

В военном отношении такая тактика давала положительные результаты, если учитывать и то, что по техническим и высотным характеристикам американские самолеты имели потолок свыше 10 тысяч метров над уровнем моря, а при некотором снижении полезной нагрузи бомбардировщики поднимались даже на высоту 11 тысяч метров.

Что же касается японской авиации, то все несчастье состояло в том, что ее серийные истребители едва могли достигать 9 тысяч метров, и то с уменьшенным запасом горючего и боеприпасов.

Таким образом, превосходство вооруженных сил США и Великобритании в воздухе было полным и бесспорным. Пользуясь своими летно-техническими данными, американские самолеты начали массированные бомбардировки островов архипелага Рюкю, а вслед за ними и городов на островах Кюсю и Сикоку.

Освоившись как следует в воздушном пространстве Японии, англо-американцы перешли наконец к постоянным бомбардировкам столицы Японии — Токио.

Деревянно-каркасные раздвижные стены, оклеенные тонкой рисовой бумагой (сёдзи), и такие же из бамбуковых прутьев перегородки, тоже покрытые окрашенной в традиционные цвета бумагой (фусума), — вот в сущности чем являлся японский жилой дом. А если еще учесть большое наличие в каждом жилье соломенных циновок (татами), то не нужно иметь никакой фантазии, чтобы представить себе, как все это легко и быстро воспламенялось и сгорало.

После интенсивных бомбардировок населенных пунктов все они в течение какого-либо получаса пылали, трещали и гудели, как вихри в аэродинамической трубе, но с той лишь разницей, что во время испытаний и этой самой трубе отрабатываются оптимальные формы ради жизнеспособности созидаемой для будущего техники, а здесь, в горящих городах, превращалась в пепел и рассыпалась в прах насаждавшаяся тысячелетиями, еще недавно бывшая непоколебимой вера страны Ямато в непогрешимость и божественность солнцеликой персоны императора и всей окружавшей его самурайской камарильи со всеми ее пышными атрибутами.

О каком-либо снисхождении или милосердии к судьбам отдельных людей и всего народа в целом не могло быть и речи. Главной заботой обеих противоборствующих сторон были доходы монополий вроде «Мицуи» или «Мицубиси». Императорская власть, распространявшаяся японской военщиной на обширные территории Восточно-Азиатской сферы «совместного процветания», явила свои трагические последствия, сделала свое кровавое дело.

Обреченность тысячных масс народа на бессмысленные жертвы диктовалась зачастую не соображениями военной необходимости, а традиционным наплевательским взглядом на маленького человека — условного индивидуума, бывшего всегда лишь ничтожным винтиком в громадной государственной машине.

После налетов американской авиации на жилые кварталы Токио и других японских городов все они представляли собой полностью выжженное, испещренное воронками от разорвавшихся бомб и усеянное смердящими головешками безжизненное пространство, по которому лишь изредка бродили, в одиночку и группами, чудом уцелевшие жители.

Предлагая японской военщине заведомо ложную идею о возможности использования модернизированных ракет ФАУ-1, гитлеровская верхушка преследовала по меньшей мере сразу несколько своекорыстных целей.

Во-первых, передавая якобы в виде военной помощи в борьбе с общим-врагом чертежи и всю техническую документацию самолетов-снарядов, фашистское командование твердо надеялось нажить в глазах союзников по Антикоминтерновскому пакту хотя и временный, фальшивый, по значительный политический капитал.

Во-вторых, ввиду того, что 18 августа 1943 года базы по изготовлению ракет и пусковые полигоны в Пенемюнде были почти уничтожены налетом англо-американской авиации, истинная ценность передаваемых немецкой стороной материалов была полностью потеряна. Следует добавить, что раскрытие перед союзными нациями тайны местонахождения секретного производства поставило немцев перед решением очень сложных проблем хотя бы потому, что дальнейшее продолжение работ в тщательно скрываемом, но теперь уже засеченном английской разведкой месте Германии граничило, мягко говоря, с непредумышленной глупостью.

Фигурально выражаясь, тогда даже сам папа римский не сумел бы дать гарантии в том, что малейшее шевеление на этом сверхсекретном объекте, при подготовке отсюда дальнейшего обстрела Лондона ракетами ФАУ-1, не повлечет очередной, еще более крупный налет, а может быть и несколько, со стороны вражеской бомбардировочной авиации. В дополнение ко всему следует учесть, что ограниченную и стесненную узкими рамками прибрежной полосы территорию, где находились экспериментальные лаборатории и завод по производству ракет вместе с пусковыми площадками самолетов-снарядов, авиация противника при налете свободна превратила бы в пустыню.

В-третьих, с самого начала (при усиленном проталкивании этой мысли Геббельсом и особенно Гитлером) германский генштаб напрасно решил бомбить Лондон, как и другие промышленные центры Великобритании, с помощью оружия, которое в техническом отношении было еще далеко до совершенства.

Тут сыграли свою роль два неблагоприятных обстоятельства: катастрофический дефицит времени и потребность в территории огромной протяженности, раза в два больше, чем имелось. Ни того, ни другого обеспечить фон Брауну гитлеровцы уже не могли, поэтому вся затея, на все лады пропагандируемая Геббельсом, по существу явилась обычной авантюрой. Это был, кстати сказать, один из крупнейших просчетов Гитлера в стратегическом плане.

Здесь получилось, как у некоторых азартных игроков при партии в покер, когда перед решающим ходом один из партнеров хвастает перед другим будто бы имеющейся у него сильной картой. Особенного психологического воздействия на противника, на которое рассчитывали гитлеровцы, они также не добились еще и потому, в частности, что вскоре произошло техническое усовершенствование радарных установок в вооруженных силах Великобритании. Ожидавшееся появление нового оружия в Германии уже почти никого не страшило.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как из-за недостатка времени на техническое усовершенствование ракеты ФАУ-1 гитлеровцы пытались пропагандистскими мерами добиться устрашения своих противников

Отработка технических данных ракеты ФАУ-1 постоянно ставила на повестку дня улучшение параметров работы отдельных узлов, которые пока что далеко не отвечали необходимым требованиям, предъявляемым к точности попадания по намеченным целям. Для улучшения аэродинамических данных ракеты в процессе экспериментов вносилось множество изменений оптимальных форм фюзеляжа, крыльев и других наружных конструкций. Одним словом, нужно было время и время, и его-то у гитлеровского руководства как раз и не хватало, и совершенствование как производственной технологии, так и самих летно-тактических данных ракеты безнадежно затягивалось.

Качество жидкостного горючего или замена его твердым топливом, также как и пороховых ускорителей, нуждалось еще в многократной доводке, что по причинам, указанным выше, просто не вписывалось в условия резко ограниченной жесткими сроками и прочими рамками тотальной войны, где никто, никого и никогда ждать не будет, ибо — опоздавший проигрывает!

И наконец, последняя и, пожалуй, самая главная трудность-это несовершенство ракеты в преодолении пути следования к целям. Говоря банально, смысл любого запуска или стрельбы состоит в том, чтобы во что-то попасть. Так вот этой задаче самолеты-снаряды ФАУ-1 как раз на этом этапе их совершенствования отвечали, в наименьшей степени. В момент установки их в наклонных шахтах, невдалеке от атлантического побережья Франции, результат их попадания в цели, и то — по площадям, оказался всего 2–3 % от расчетно принятого. Ко всем этим бедам добавилась еще одна: контрразведка Канариса вдруг почувствовала, что разведслужбы противника стали проявлять повышенный интерес к местам дислокации ФАУ-1, а на пусковых шахтах и подъездных путях начали происходить необъяснимые метаморфозы: саботаж в ходе подготовительных работ к пуску ракет, непонятные искривления пусковых направляющих и другие пакости, устраиваемые подневольными людьми, занятыми на этих работах.

Кроме того, охрана войск СС в зоне работ стала панически опасаться французских «маки» — партизан, которые, зная о поражениях немцев на востоке, до предела увеличили свою активность. В конце концов стартовые площадки решено было убрать подальше, в окрестности Пенемюнде, хотя из-за возросшей дистанции полета ракет пришлось увеличить объем ракетного горючего и величину заряда пороховых ускорителей.

Теперь самолет-снаряд ФАУ-1 приобрел еще более солидный вид, однако попадаемость его в цель еще более уменьшилась и составляла около половины процента. Технической трагедией вновь усовершенствованною, на первый взгляд довольно грозного оружия оказалось еще и то, что придельное расстояние (параметр удара) никак не отвечало замыслу гитлеровских ученых, стремившихся построить ракету с расчетной точкой попадания, что опять же обуславливалось отсутствием необходимого опыта и все тем же недостатком вариантов экспериментальных испытаний.

Сказывались также и неучтенные научные выкладки по теории и практике рассеивания частиц (ракет и реактивных снарядов) в околоземном пространстве, что явилось под конец непонятной инженерной дилеммой и даже полной неожиданностью для ведущих специалистов, прежде работавших в смежных областях и вынужденных согласно приказу главного фашистского руководства срочно вклиниться в эту работу в порядке оказания экстренной технической помощи.

Неудачи следовали одна за другой, и поэтому под конъюнктурный и престижный шумок оборотистый юберменш Вернер фон Браун подставил вместо себя несколько молодых светлых голов, которые из-за дефицита времени для такой сложной работы, да еще при отсутствии достаточного количества экспериментов просто не успели справиться с заданием.

Вскоре обнаружилось также, что, с точки зрения классической физики, стали происходить необъяснимые парадоксы, вернее говоря, негативные явления при полете ракеты, которые по неизвестным пока причинам не давали право называть ФАУ-1, по производимым им боевым результатам — вполне эффективным оружием.

Здесь, как выяснилось позднее, дестабилизирующее влияние оказывала различная температура атмосферы между тремя точками полета: запуском ракеты на старте, самой высокой точкой баллистической кривой над пролетаемой местностью, а также окончанием движения самолета-снаряда при подлете к цели.

Если, например, в момент полета вращение Земли все же могло быть учтено (хотя составление таблиц с абсолютно точной шкалой рассеивания боевых зарядов было бы неправомерным), то с недостаточной высотой полета снаряда над поверхностями Балтийского и Северного морей ничего нельзя было поделать, это было главным камнем преткновения. Поэтому ракеты вообще не достигали площадных целей и степень их рассеивания выходила далеко за рамки целесообразности использования, по заверениям Геббельса, всесокрушающего чудо-оружия.

И еще одно обстоятельство окончательно поставило ученых-нацистов в тупик: изобретение прицельных приспособлений высокого качества (заурядных прицелов), действовавших в пределах уже давно отработанных на практике механических, оптических и. входящих в более высшую категорию полуавтоматических устройств. Об использовании для предельного эффекта электронно-оптических, радиолокационных и автоматических тепловых прицелов, не говоря уже о приборах лазерного наведения на цель, еще не могло быть и речи.

Убедившись в несостоятельности придуманного ими чудовища, по настоянию руководителей рейха, гитлеровские ученые стали лихорадочно искать принципиально новое техническое решение проблемы. И оно было найдено! Физики-теоретики и специалисты по баллистике, работавшие совместно с конструкторами ракет ФАУ-1, предложили увеличить дальность полета самолетов-снарядов с одновременным изменением принципа взлета, режима полета в заданном направлении и попадания в цель.

Этим самым открывалась новая эра в освоении ракетной техники, которая, будучи на несколько порядков выше, должна была завоевать себе будущее. Здесь уже не требовалось учитывать рассеивающийся силовой центр, находящийся в наивысшей точке пологой траектории полета самолета-снаряда. Не влияли теперь на поведение ракеты многие факторы: первоначальное наведение в цель и влияние атмосферных условий, наличие на пути следования водной или горной поверхности и другие компоненты, от которых зависит точность прицеливания.

Ракета-снаряд взлетала теперь вертикально и на большой высоте в безвоздушном пространстве, уже под пологим углом, продолжала горизонтальный полет до цели при скоростях, в несколько раз больших, чем это было у ракеты ФАУ-1 в первоначальном варианте.

Пикирование на цель в новой модели теперь тоже происходило иначе: в момент подлета к цели происходил обратный процесс излома угла траектории и снаряд опускался на цель тоже вертикально.

Почти начисто исключалась в новом варианте и погрешность, получавшаяся от вращения Земли (деривации) и сил земного тяготения, в сумме своей составляющих силу тяжести, равную весу самолета-снаряда, под воздействием которой и происходил процесс падения.

Новое, созданное на базе предыдущей модели оружие должно было стать достаточно грозным, почти неуязвимым для противника. Новую ракету-снаряд ФАУ-2 назвали У-2.

И тем не менее основные создатели особо секретного оружия, как именовали его сами гитлеровцы, главный конструктор обер-штурмбанфюрер доктор Вернер фон Браун и его начальник технического отдела — вспомогательный, если можно так выразиться, мозг по применению всех последних достижений мировой физики в этой области — штурмбаннфюрер Артур Рудольф в принципе все-таки сильно переоценивали свое зловещее детище.

С момента первых запусков и до конца войны добрая половина ракет У-2 взрывалась прямо на пусковой площадке или едва взлетев со старта. Часть из них, достигнув определенной высоты, иногда меняла запланированную траекторию полета, что, естественно, приводило к разного рода нежелательным эксцессам вплоть до объяснений с вышестоящим руководством вооруженных сил рейха, осуществлявшим постоянный контроль и инспекцию за пуском ракет по намеченным делам.

Нельзя было относить это только на счет недоработок в конструкции узлов ракеты. Были все основания полагать, что работавшие на сборке их иностранные рабочие, заключенные концлагерей, военнопленные, не были заинтересованы в хорошем качестве этого секретного оружия.

Проникавшие через всевозможные препоны сведения об участившихся поражениях гитлеровцев на фронтах усиливали сопротивление работающих. Иногда гестапо, строго контролировавшее ход технологического процесса при производстве и сборке ракет, наталкивалось на прямой саботаж и диверсии непосредственно на месте работ.

О невысоком уровне применявшегося гитлеровцами «чудо-оружия» могут свидетельствовать хотя бы такие факты: из более 1000 ракет, выпущенных по Лондону, цели достигло чуть более 500. Остальные допускали рассеивание по площади в радиусе до 200 миль, и таким образом, изготавливаемое с неимоверными трудностями и колоссальными затратами средств «чудо-оружие» не срабатывало, наполовину теряясь где-то в оврагах, полях и пустошах, не причиняя противнику сколько-нибудь заметного ущерба.

Страстно лелеемая фашистами мечта о ракете, которая будет попадать точно в цель и обладать колоссальной разрушительной силой, оказалась иллюзорной. Иллюзорными, стало быть, были и надежды гитлеровской верхушки на возможность, спасения от неминуемого краха.

Хотя сам министр пропаганды доктор Геббельс буквально в каждом своем выступлении и в радиопередачах без конца обещал новое оружие, которое должно решительным образом изменить ход войны, заявлениям его уже никто не верил — не только среди врагов, но и внутри Германии. Тем не менее следует сказать, что в смысле устрашения и психологического давления на противника готовившееся гитлеровцами оружие свою роль сыграло. Сама непредсказуемость места падения этих боевых дьявольских петард держала в постоянном страхе население тех стран, в которых было много погибших и искалеченных от взрывов ФАУ-1.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пропагандистские усилия, предпринимаемые гитлеровским руководством, и растущая угроза поражения фашистской Германии

Вскоре после битвы на Орловско-Курской дуге Гитлер стал испытывать все более учащающиеся приступы депрессии и все возрастающий страх перед личным будущим. Стараясь часть ответственности за происходящее переложить на своих единомышленников по международному разбою, он стал все чаще и чаще приглашать их для принятия решений, как по серьезным внутриполитическим и военным вопросам, так и по пустякам, когда ему хотелось на импровизированных так называемых «тафельрунде» (вечерних встречах) просто выговориться перед приближенными.

В начале марта 1944 года по его указанию Мартин Борман собрал обширнейшее совещание, которое было проведено из-за обсуждавшихся на них весьма неотложных вопросов в два этапа. На повестке дня стояли две неоднозначные проблемы, решение которых; по мнению Гитлера, должно было иметь для рейха и всей фашистской верхушки далеко идущие последствия как в политическом, так и в личном плане.

Что же так обеспокоило людей, еще совсем недавно видевших себя в роли гауляйтеров и генерал-губернаторов целых стран и континентов? Вопрос, что называется, риторический: конечно же, имевшие решающее, стратегическое значение победы Красной Армии, продолжавшей свое победоносное наступление уже по территории Германии. С каждым днем советские войска плотнее и плотнее обжимали логово своего врага все более ясно обозначавшимся железным полукольцом, которое в самом ближайшем будущем с помощью союзников (да и без них) угрожало превратиться в законченную, полную окружность. Час неминуемой (это уже понимали все) расплаты неумолимо приближался, пора было подумать об устройстве своих личных судеб…

Стенограмму заседания контролировал сам Борман с помощью привлеченных им для работы трех фанатичек, по недомыслию своему полагавших, что все события, как в мире, так и внутри Германии развиваются вполне нормально. Две стенографистки — ротенфюрер Грета Нобвиц и унтершарфюрер Брунгильда Рост — поочередно записывали экспромтом сочиненные изречения гитлеровских бонз, а также все их реплики и даже самые мелкие замечания.

Еще одна машинистка рейхсканцелярии, нижний чин СС Анни Шлютер, не в меру полная одинокая дама — в течение нескольких часов, в отдельной непроницаемой комнатушке, без устали стучала на аппарате, превращая исписанные стенографическими знаками листы бумаги в обыкновенный машинописный текст.

На повестке дня стояло два важнейших вопроса:

1. Выработка отношения руководителей рейха к решению Тегеранской конференции трех великих держав об открытии США и Англией второго фронта в Европе.

2. Передача Японии технической документации для производства и использования ракет ФАУ-1 на Тихоокеанском театре военных действий и в собственной метрополии.

По первому вопросу на заседание были вызваны; начальник штаба верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник оперативного управления этого же штаба генерал-полковник Йодль, главнокомандующий германскими силами вермахта на Западе генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт, главнокомандующий военно-морским флотом, а до этого командовавший подводным флотом Германии гросс-адмирал Карл Дёниц, руководитель абвера адмирал Канарис, адмирал Руге; рейхсминистры Геббельс, Риббентроп и Шпеер, эксперты и руководитель трудового фронта Роберт Лей, а также его коллега, уполномоченный по рабочей силе оккупированных стран штатгальтер Фриц Заукель.

До появления Гитлера в зале распоряжался его помощник по национал-социалистской партии и начальник рейхсканцелярии рейхслейтер Борман. Для начала он проследил за тем, правильно ли адъютанты рассадили приглашенных, затем позаботился о том, чтобы у каждого под рукой находились заточенные карандаши, листы писчей бумаги и прочие мелочи, которые обычно сопутствуют подобным собраниям.

И вот, когда участники совещания заняли свои места, в дверях, напротив парадного входа, внезапно появился сам Гитлер. Все как один вскочили с мест и, выбросив правую руку вперед, одновременно выкрикнули партийное приветствие: «Зиг хайль!»

С сообщениями по первому вопросу выступили генерал-фельдмаршал Рунштедт и гросс-адмирал Дёниц.

Особое освещение в докладе Дёница получила операция с кодовым названием «Тени Ямато». Разговор о ней как бы предварил обсуждение второго вопроса повестки дня, о передаче технических данных для производства самолетов-снарядов союзной Японии. Ускорить решение этого вопроса настойчиво просил военный министр и глава японского правительства генерал Хидэки Тодзё.

Совещание шло своим чередом, и только очень проницательный наблюдатель смог бы заметить, что все говорившееся интересовало присутствующих только внешне. Главное же, что сейчас было в мыслях совещавшихся, — это устойчивый, угадывавшийся на лицах всех страх перед предстоящим, быстро приближающимся возмездием за бесчисленные и чудовищные преступления, которые каждый из находившихся здесь совершил перед миллионами людей, перед целыми народами и странами.

Страх этот не в состоянии были заглушить ни насквозь фальшивые исходящие из ведомства Геббельса истерически крикливые лозунги, ни разящие истинно солдатской прямотой казуистические изыскания военных теоретиков, никто другой и ничто другое. В историческом плане все равно карта их была бита. И каждый из них внутренне понимал это, хотя все еще продолжал изо всех сил поддерживать реноме государственного деятеля мирового масштаба, от которого будто бы многое зависело не только в Германии, но и во всем мире.

И хотя Гитлер, подводя итоги проведенного им совещания, вновь пытался нацелить своих сподвижников на дальнейшее разжигание бушевавшего на всей планете огня, сейчас, не в пример еще недавнему прошлому, его слушали уже не так внимательно, каждый из них начинал даже тяготиться малодоказательными выкладками в анализе происходящих событий, этими приобретавшими все более мрачный тон фантасмагориями психически неуравновешенного диктатора.

После довольно продолжительного перерыва обсуждался второй вопрос повестки дня. В нем приняли участие Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Карл Дёниц, Фридрих Руге, рейхсминистр Альберт Шпеер и несколько офицеров главного морского штаба.

Когда присутствующие вновь стали рассаживаться по своим местам, а Гитлер еще не вошел в зал, прибыл отсутствовавший весь перерыв Гиммлер вместе со специально вызванным только на второй вопрос Шелленбергом. Некоторое недоумение оставшихся вызвало отсутствие заместителя Гиммлера — руководителя службы имперской безопасности СД Эрнста Кальтенбруннера и шефа гестапо Мюллера: вопрос был такой, что, казалось, без участия этих лиц он обсуждаться не мог. К тому же все знали, что вся эта четверка на совещаниях у фюрера, как правило, бывала в полном составе. С Гиммлером и Шелленбергом прибыла группа ученых-физиков и проектантов «оружия возмездия» во главе с ведущим конструктором Вернером фон Брауном.

Неся впереди себя свой огромный живот, одетый в голубую замшевую куртку, в зал неожиданно ввалился наци номер два — Герман Геринг. Вообще-то напрасно многие исследователи на Западе, не до конца разобравшись в подлинном значении этой воистину зловещей исторической фигуры, пытаются увидеть в нем черты истинно государственного мужа, будто бы рьяно и честно защищавшего интересы немецкой нации и сформулировавшего социальное кредо рейха. Этот бывший летчик-ас был, между прочим, способен на обыкновенную человеческую подлость. Так, например, считалось, что в боях первой мировой войны он сбил 20 вражеских самолетов и, как всякий имевший такое достижение летчик кайзеровской Германии, получил за это боевой орден «Пур ле Мерит». Но, как выяснилось впоследствии, большая половина этих сбитых якобы Герингом самолетов сбита была не им, а шеф-пилотом Эгардтом Мильхом — будущим генерал-фельдмаршалом авиации во второй мировой войне.

Об этой Геринговой «приписке» разузнал тогда же командир эскадрильи Рейнгардт, — у Геринга могли быть неприятности. Тогда «веселый» Герман («веселым» его прозвали друзья — за его зачастую топорные и неуместные шутки), будучи уже переброшенным на русский фронт, чтобы избежать трибунала, решил уничтожить Рейнгардта. Он подпилил тросы вертикальных рулей того самолета, на котором летал его командир, и тот свалился в «штопор».

Позже, когда Геринг стал уже рейхсмаршалом люфтваффе Германии, он, все время боясь Мильха, был вынужден чаще обычного повышать его в чине, вплоть до генерал-фельдмаршала авиации.

Таким образом, даже при беглом взгляде на биографию Геринга от мнимой его импозантности не остается камня на камне. Что же касается откровенно авантюристических наклонностей в натуре этого человека, то он пытался их скрывать даже от своих друзей и близких, стакнувшись с никому тогда не известным еще Адольфом Шикльгрубером и его «теплой» компанией.

Памятуя хорошо свое прошлое, он с помощью новоявленных друзей в 1922 году становится руководителем СА — в то время еще малочисленных штурмовых отрядов национал-социалистской партии (НСДАП). Когда же в ноябре 1923 года Мюнхенский, так называемый «пивной», путч не удался, все его организаторы — бывший командующий сухопутными силами Германии в первой мировой войне Эрих Людендорф, Гитлер и другие — были посажены в тюрьму; Геринг же, чтобы не очутиться за решеткой, сумел вовремя бежать за границу. Вначале, изрядно испугавшись, направился он в соседнюю Швецию, а после объявился в Австрии и Италии, где жил на средства друзей и знакомых. И только в 1927 году, после амнистирования путчистов, Геринг вернулся домой.

Когда генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, президент Веймарской республики, 30 января 1933 года передал власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование правительства, Геринг быстро пошел в гору.

Уже в самом начале 1933 года он становится во главе правительства Пруссии, одновременно являясь имперским министром авиации, так называемой люфтваффе. Рейхсмаршал Геринг в фатерланде был исключительно зловещей фигурой, естественно, уступая пальму первенства Гитлеру.

Это он, Геринг, был непосредственным инициатором и организатором провокационного поджога рейхстага и последовавших за этим чудовищных репрессий против передовой части немецкой нации, против партийных активистов даже уже прирученной оппозиции и членов левых партий — вначале в Германии, а потом и во всех оккупированных германскими войсками странах Европы. Это им, Герингом, был затеян один из самых провокационных судебных процессов в истории — над выдающимся борцом за права трудящихся, членом руководства III Интернационала, вождем болгарских коммунистов, крупнейшим деятелем международного рабочего движения Георгием Димитровым.

Это именно его, Геринга, беспримерно подлого и бесконечно жестокого даже к собственному народу политикана, сделал Гитлер имперским уполномоченным по четырехлетнему плану подготовки к тотальной войне и откровенно гордился своим Германом, когда тот, в период практической реализации этого плана, выдвинул печально знаменитый лозунг: «Пушки вместо масла!»

Вопреки распространенному мнению, что германскую политическую тайную полицию (гестапо) и концентрационные лагеря в Германии и Европе создал Гиммлер, фактическим закоперщиком всех этих человеконенавистнических учреждений (как установлено следствием на Нюрнбергском процессе главных военных преступников) был и остается, бесспорно, Герман Геринг.

Сибарит и белоручка, международный вор и потенциальный убийца, не имевший никаких нравственных тормозов, достойный- преемник своего бесноватого фюрера и его правая рука, он, когда пришло время отвечать за преступления, не задумываясь, отрекся от былых своих соратников.

Беря взятки, беспардонно присваивая чужое имущество как в собственной стране, так и в захваченных фашистами пределах Европы, Геринг стал богатейшим человеком в Германии. Награбленные им одни только художественные ценности (не поддававшиеся оценке из-за их статуса национальных сокровищ) могли составить почти равноценную конкуренцию фондам таких всемирно известных музеев, как Эрмитаж, Лувр или Прадо.

С неимоверным хвастовством вора-ширмача, удачливо залезшего в чужой карман, он писал своему коллеге по разбою в Европе, идеологу гитлеровской национал-социалистской партии Розенбергу: «Теперь, Альфред, у меня самое лучшее собрание художественных ценностей, если и не во всей Европе, то, по крайней мере, в Германии…»

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Обсуждение фашистской верхушкой на совещании у Гитлера второго вопроса повестки дня, имевшего самое непосредственное отношение к осуществлению операции «Тени Ямато»

Вдруг откуда-то из боковой двери возник один из адъютантов Гитлера Бурхдорф и объявил, что фюрер будет с минуты на минуту. Гитлер вошел через ту же дверь, что и в первый раз, но теперь на рукаве его мундира красовалась черная повязка, в знак траура по очередному погибшему на фронте какому-нибудь гауляйтеру оккупированных территорий или еще бог весть какому «безвременно» ушедшему фашистскому чину.

Все вновь вскочили и крикнули: «Зиг хайль!» Гитлер пристальным взором медленно обвел собравшихся и еле слышно сказал:

— Господа! Сегодня здесь нам предстоит решить вопрос, затрагивающий безопасность и благосостояние нации. К Великой Германии, находящейся сейчас в зените научно-технического прогресса, обратился с ходатайством наш японский друг и союзник генерал Тодзё. Он просит оказания непосредственной военной помощи. Она должна заключаться в том, чтобы, трезво оценивая свое собственное стратегическое положение, без существенного ущерба для рейха, передать Японии чертежи секретного оружия, в данном случае ФАУ-1, с правом неограниченного использования его в защите воздушного пространства метрополии и даже нанесения всесокрушающего удара по противнику на тихоокеанском театре военных действий. Я пригласил вас сюда, чтобы обменяться мнениями, так как только таким путем можно выяснить, не нанесет ли ущерба предполагаемая передача документации нашим с вами интересам, безопасности нации. Для дальнейшего успешного хода войны на всех фронтах, включая, естественно, и тихоокеанский, на котором ведет неустанную борьбу союзная нам Япония, передача этою вида оружия, «оружия возмездия», я думаю, все-таки необходима. Тем более что успех японцев окажет существенную помощь прежде всего фатерланду, позволив нам снять немалое давление, оказываемое на нас воздушными силами в Европе со стороны англо-американской плутократии.

С каждой произносимой Гитлером фразой голос его становился все громче. Это была обычная манера Гитлера: всегда, начиная говорить тихо и спокойно, он в ходе своей речи, постепенно распаляясь и входя в раж, заканчивал полуистерическими выкриками, в состоянии неистовства и экстаза. Неподдельное волнение и вдохновенная страсть, которым предавался в своих речах Гитлер, передавались аудитории, наэлектризовывали ее, приводя в буйный восторг и восхищение. Так что в смысле воздействия на слушателей, на массы, Гитлер был, конечно, оратором не просто искусным, но и превосходным. Прекрасно зная психологию толпы, безошибочно ориентируясь в сменах ее настроений, предугадывая тайные ее желания, он, Гитлер, всегда говорил то, что от него ждали, что хотели и на что втайне надеялись. Демагогия — это тот инструмент, которым безупречно и виртуозно владел Гитлер и с «помощью которого добивался поставленной цели.

Сказав вступительное слово, Гитлер от председательства отказался, попросил вести заседание Бормана.

— Мой фюрер! — сказал Борман. — Я думаю, чтобы не затягивать наш разговор, слово надо предоставить рейхсмаршалу Герингу, рейхсминистру Шпееру, генерал-полковнику Йодлю, гросс-адмиралу Дёницу и ведущему конструктору господину Брауну. На этом мы, пожалуй, и закончим. Но если у кого из присутствующих возникнет желание что-то дополнить или возразить, мы охотно выслушаем и их.

— Ну что ж, начнем, рейхслейтер, — согласился Гитлер.

Борман. Начнем по порядку. Прошу вас, господин рейхсмаршал.

Геринг. Господа! Двух мнений здесь быть не может. Или мы передадим японцам техническую документацию и тем самым создадим предпосылки для будущих потерь англо-американской авиации, которые по мере ввода в действие смертниками управляемых самолетов-снарядов станут возрастать в геометрической прогрессии, или сохраним секретность технологии «оружия возмездия», но зато, вероятнее всего, увеличим свои потери на земле и в воздухе, а чертежи останутся бесплодно пылиться на полках архивов. Это также бесспорно даст возможность как-то ослабить нажим на рейх, особенно от челночных операций тяжелых самолетов противника. Таким образом, данную операцию приходится воспринимать как фатальную неизбежность, и я надеюсь, что даже возможные противники этой точки зрения должны будут в конце концов с нею согласиться.

Дёниц. Простите, что перебиваю вас, господин рейхсмаршал…

Геринг. Почему же? Пожалуйста, я уже все сказал.

Дёниц. Я хочу продолжить вашу мысль, господин рейхсмаршал, чтобы сказать, что отдельные варианты этой операции, при существующих правилах игры, мне, откровенно говоря, не совсем нравятся, ибо проигравший нам известен заранее… В свое время совместно с гросс-адмиралом Редером мы рассматривали вопрос о применении в наших рейдерских операциях японского оружия — человека-торпеды типа «Кайтен», но дальневосточные друзья отнеслись к этой просьбе без особого энтузиазма, если не сказать больше — прохладно. И я почему-то до сих пор не поставлен в известность, на какой стадии в данном случае ведутся переговоры по приобретению японцами чертежей этого оружия и какую мы будем иметь компенсацию от положительно принятых решений.

Гитлер. Карл, вы хороший моряк, но плохой политик. Адмирал Канарис докладывал мне о вашем поручении абверу заполучить от наших друзей некоторое количество человеко-торпед или их чертежей, но я наотрез отказал ему в этом. Если нация узнает, что мы запускаем эти быстродвижущиеся мины вместе с самоубийцами, нам никогда не простят этого. Я допускаю мысль, что добровольно, сознательно на верную гибель может идти любой человек. Однако если речь в таком случае идет об арийцах, здесь нужен особый подход. Не та страна, не тот уровень цивилизации и не те у нас традиции, как у подданных божественного императора. Их средневековые традиции не просто живучи, но и естественны для японцев, полностью соответствуют их психологии, самурайскому духу.

Шпеер. Мой фюрер, может быть, в самом деле нам поступить несколько иначе. Вместо передачи чертежей самим изготовить необходимое количество «оружия возмездия» и переправить его японцам в ближайшее время, например, к Новому году в качестве рождественского презента.

Гитлер. Во-первых, Шпеер, вам должно быть известно, что у них другой календарь. Сейчас у них, кажется, год обезьяны, и их праздники — не христианские. Во-вторых, я могу вам повторить то же, что и Дёницу: вы серьезный инженер, но также плохой политик. Лучше уж занимайтесь своей промышленностью и предоставьте, наконец, нам — вождям нации, самим решать эти проблемы. Изготавливать самолеты-снаряды, как я понимаю, не так просто, а потом еще ведь нужно думать, как их доставлять на место, где они могут быть использованы. Этим самым мы создали бы себе лишь еще одну, совершенно лишнюю проблему и ухудшили бы снабжение вермахта другими видами грозного оружия, а также боеприпасами. Нет, это химера, которую вы должны немедленно и напрочь выбросить из головы. И больше никогда не упоминайте при мне об этом! Продолжайте, Мартин, вести заседание: у нас совершенно нет времени.

Борман. Прошу закругляться, господин гросс-адмирал.

Дёниц. Я, собственно, уже высказался. Но меня тревожит одно тайное сомнение: а не гонимся ли мы за призрачными, я бы сказал, эфемерными выгодами? И не создаем ли мы одновременно возможность для распространения самого на сегодняшний день секретного оружия по всему свету? И не принесет ли в ближайшем будущем нам вреда эта сомнительная, с позволения сказать, благотворительность? Надо не забывать, господа, что к нашим просьбам коллеги обычно относятся более чем прохладно. Вспомните хотя бы колоссальное напряжение вооруженных сил рейха в Сталинградской битве. Ведь Япония так и не вступила тогда в войну с Россией. Я ничего решать не берусь, мой фюрер, но, мне кажется, к этой просьбе нам всем стоит отнестись со всех точек зрения весьма и весьма продуманно!

Борман. Генерал-полковник Альфред Йодль, ваша очередь.

Йодль. Господин рейхслейтер, мне почему-то всегда приходится ждать и ждать, тогда как во времени я особенно ограничен… Должен вам здесь заявить, господа, что, как это ни прискорбно, отдавать техническую документацию японцам придется. В конечном счете они будут лить воду на нашу мельницу, если по-настоящему развернут, производство этого оружия, ибо значительная часть военно-воздушных сил врага с европейского театра военных действий будет отвлечена в Японию. У американцев появятся новые заботы и, более того, я бы сказал, тревожные хлопоты. В защите от стратегических бомбардировщиков Б-17 и Б-29 помочь стране микадо надо обязательно. Короче говоря, я «за», господа.

Борман. Кто еще желает высказаться, господа? Адмирал Руге? Генерал-фельдмаршал Кейтель? Или, может быть, несколько слов скажет рейхсфюрер Гиммлер? Я уже не говорю о том, что в обязательном порядке должен выступить ведущий конструктор доктор Вернер фон Браун. Мы ждем, господа…

Кейтель. Точку зрения армии высказал генерал-полковник Йодль, и я, хоть и плохой политик, однако думаю, что это пойдет нам на пользу. Я имею в виду, конечно, передачу азиатским друзьям по борьбе с нашими общими противниками лишь технической документации. (Бездарный военачальник, салонный шаркун, Кейтель даже в узком кругу гитлеровских генералов снискал презрительную репутацию «домашнего генерал-фельдмаршала». Беспрекословный исполнитель чужой воли, прежде всего, разумеется, Гитлера, он тем не менее всегда старался держать нос по ветру. Будучи по самой своей сути чистейшей воды иезуитом, Кейтель в отношении ко всем вышестоящим всегда бывал чрезвычайно осторожным и собственного мнения старался не иметь.)

Руге. Я присоединяюсь к высказываниям гросс-адмирала Дёница и вряд ли смогу что-либо добавить.

Гиммлер. Заранее согласен с решением фюрера, каково бы оно ни было, так как лучше не скажешь, тем более, что у меня нет тех глубин всесторонней озабоченности интересами рейха, которыми гениально владеет фюрер. (Гиммлер, как, впрочем, и многие другие, ответственность за все важнейшие решения стремился возложить на Гитлера. Более всего он опасался предстать в чьих-то глазах в образе двурушника. Он, как главный тюремщик Германии и оккупированных стран Европы, всегда помнил, во что обошлась личная политическая самостоятельность его бывшему духовному отцу и наставнику Грегору Штрассеру, которого в недалеком прошлом он подвел под расстрел и таким образом окончательно избавился от опасного конкурента.)

Борман. Браво! Прекрасно сказано, рейхсфюрер! А теперь мы послушаем, что скажет нам господин фон Браун.

Браун. Благодарю, господа, за оказанную мне высокую честь на столь ответственном совещании. Однако должен сказать вам, что я нахожусь в некотором замешательстве, видя, что по обсуждаемому нами столь важному вопросу возникли разные, даже противоположные мнения. Мне трудно возражать против тех точек зрения, которые высказали здесь столь уважаемые мною люди. И все же я изложу свое понимание затрагиваемых здесь проблем — не как политик (я им не являюсь), а как физик и инженер.

Предварительные беседы с рейхсмаршалом Герингом и рейхсминистром промышленности господином Шпеером по интересующему нас вопросу, да и ход нынешнего совещания убеждают меня, что мнение о необходимости передачи технической документации на ФАУ-1 становится господствующим.

И тем не менее я беру на себя смелость заявить здесь, мой фюрер, что ФАУ-1 — это вчерашний день секретного оружия Германии. С божьей помощью мне и присутствующим тут моим коллегам удалось поднять технический уровень новейшего секретного оружия, говоря языком математики, на два порядка выше. По разным причинам технологического порядка и боевой эффективности оставлять на вооружении морально устаревшее оружие ФАУ-1 попросту нецелесообразно. Не вдаваясь в технические подробности, могу твердо сказать, что всесокрушающее секретное оружие, названное нами ФАУ-2 (У-2), создаст предпосылки для окончательной победы над врагами Великой Германии. Имею смелость заявить вам, господа, что если сегодня будет принято положительное решение, то мы сможем выделить часть инженерных сил для осуществления возможностей использования ФАУ-1 на азиатском фронте для переработки ракеты в пилотируемый вариант. Это значит, что вести прицеливание они будут с помощью человека — самолета-снаряда, аналогично применяемой японским военно-морским флотом управляемой человеком торпеды типа «Кайтен».

Недавно мне стало известно, что в Берлине находятся представители Японии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер Юкита Судзуки, являющиеся также и представителями японской машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», имеющей в своем активе крупнейшие промышленные предприятия, работающие на оборону. Не отрываясь от собственных дел, мы постараемся дать консультации и рекомендации нашим друзьям по борьбе в целях успешного выполнения предначертаний наших вождей…

Гитлер наклонился к Борману и что-то ему сказал, после чего рейхслейтер встал и объявил: «Господа! Как только мы подкрепимся кофе, с заключительным словом выступит рейхсканцлер Адольф Гитлер. Объявляется перерыв на сорок минут». К заключительной фазе совещания собрались все вовремя.

Адъютанты Гитлера, вышколенные до автоматизма, всегда появлялись внезапно. Это их свойство было своего рода фирменным знаком. Второй адъютант Гитлера обер-штурмбаннфюрер Шмундт в этом смысле исключения не составлял. Явившись неизвестно откуда, он торжественно изрек: «Господа! Через минуту подойдут фюрер и рейхслейтер Борман. Будьте готовы!»

Ровно через минуту Гитлер, а вслед за ним и Борман, с папкой в руках заняли свои места в торце крытого сукном громадного стола.

Неуместная мысль о чем-то противном и нелепом возникла внезапно в голове давно уже чувствовавшего усталость Шелленберга. «Все это, — подумал он, — здорово похоже на дешевое ночное кабаре, где отсутствие артистичности у выступающих на узеньких подмостках компенсируется усилением звука при помощи механических средств и обнаженностью красоток весьма сомнительного возраста… И этот дурак Шмундт… Конферансье, да и только!..»

Вместе со Шпеером Шелленберг был одним из немногих среди гитлеровского окружения аристократов, имевших прекрасное образование, полученное в стенах престижного университета. Поэтому ой, находясь среди всех этих недоучек и выскочек, всегда испытывал чувство некоторой брезгливости.

Да, он презирал их всех; за напыщенность, беспримерное лицемерие и, главное, за неуклюжие попытки качаться очень умными, интеллигентными, по-светски вальяжными и по-человечески обаятельными.

У бригаденфюрера вызывала почти физическое отвращение эта постоянно льющаяся, крайне дешевая, глупая демагогия, выдаваемая всеми этими неисправимыми пошляками за глубокую философию и за радение о коренных жизненно важных интересах нации. И ему иногда стоило больших усилий лицемерно подкреплять собственными словами их дурацкие вымыслы, то бишь всякие там «идейные озарения» и «духовные прозрения».

Чтобы самому удерживаться на поверхности, он вынужден был поступать так, чтобы пользоваться теми же неограниченными привилегиями, которые создали себе гитлеровские бонзы.

Гитлер между тем уже начал свою речь.

— Господа! Не мне говорить вам о величии Третьего рейха. Жизнь доказывает, что лишь арийская раса способна на великие исторические свершения. Поэтому мы должны всемерно бороться за ее чистоту. Я снова повторяю: только настоящие арийцы смогли создать всесокрушающее оружие, которым мы теперь обладаем. Но мы, господа, должны помнить об общих интересах в настоящей войне, вернее, битве гигантов. Наши азиатские друзья сейчас нуждаются в помощи. Да, господа, в помощи! И мы ее им окажем. Независимо от некоторой разницы мнений при данном обсуждении. А что касается моральной устарелости ФАУ-1, то я, господин Браун, скажу вам прямо: передавайте японцам именно эту, устаревшую технику!

Гитлер говорил стоя, опершись руками о край стола, вследствие чего сутулость его стала еще заметней. Упавшая на лоб пресловутая челка, изображенная карикатуристами всего мира, и подрагивающий на лацкане френча Железный крест тем не менее выглядели весьма привычно и характерно.

— И второе, Браун, — выпрямившись над столом и полуобернувшись к конструктору, сказал Гитлер, — для обеспечения разгрома авиации и флота Англии вы совместно с рейхсминистром Шпеером должны обеспечить производство вполне достаточного количества оружия новейшей марки.

По полученным данным, вскоре союзные англо-американские армии предпримут вторжение на Европейский континент. Не стоит, однако, нам забывать, что десантирование американцев будет происходить не через Атлантический океан, а с Британии. Чтобы максимально смягчить всю мощь удара, нам надлежит нанести накануне вторжения превентивный удар по возможно большему количеству военно-морских и авиационных баз противника, а также по местам скопления сил вторжения, имея в виду их технику: тяжелые орудия, танки и прочее, естественно, включая сюда и живую силу врага.

Следует обратить особое внимание на полосу побережья и транспортные артерии, уходящие в глубь острова. Остальное потом довершит фон Рунштедт. И не дай бог, — зловещая улыбка на мгновение мелькнула на лице Гитлера, — не дай вам бог провалить это дело! Детали согласуйте с Йодлем и Кейтелем.

Подойдя вплотную к вскочившему с места Брауну, Гитлер пожал ему руку и высокопарно произнес:

— Я безмерно рад, что имею в числе друзей выдающегося ученого-физика и его коллег. А теперь, дорогой Вернер, за дело! На вас, господа, с надеждой смотрит вся нация! Берите с собой ваших ученых мужей и прихватите заодно рейхсминистра Шпеера, ибо у него тоже дел по горло. На сегодня вы свободны. — И он поднял руку в нацистском приветствии, на что уходящие ответили ему тем же.

Смена настроений происходила у Гитлера, как правило, мгновенно. И едва последний отпущенный закрыл дверь кабинета, он, имея в виду ученых и Шпеера, сказал как бы доверительно:

— И когда мы наконец избавимся от бритоголовых! Я посвящу вас, господа, в некоторые перспективы как ближайшего, так и отдаленного будущего Третьего рейха. Да, кстати, Мартин, пошлите сейчас же за Риббентропом и Геббельсом, они нам понадобятся.

В кабинет быстрым шагом вошел Бурхдорф и почтительно склонился к уху Гитлера. Тот, глядя на Бормана, сказал:

— Мартин, на прямом проводе генерал-полковник Модель. Я сейчас вернусь, объявите паузу минут на десять.

Гитлер вышел из кабинета. Кое-кто из участников захотел перекурить, а Гиммлер с Шелленбергом даже решились направиться в буфет.

Попробуем и мы, уважаемый читатель, как можно плодотворнее использовать незапланированную паузу, вспомнить здесь отдельные необходимые факты из истории Третьего рейха и попытаться выработать некоторую точку зрения о нем — в соответствии с истиной и исторической наукой.

Как утверждают наиболее авторитетные исследователи, понятие о Третьем рейхе, синоним Третьей империи, зародилось еще в средневековье. Гитлер в своей книге «Майн кампф» («Моя борьба») спекулятивно заимствовал эти названия, как, впрочем, и многие другие популярные лозунги, из церковных мифов и средневековых мистических учений, собранных в трактате «О трех царствах».

Таким образом, беспочвенные экзальтированные фантазии, граничившие с бредом психически больных людей, о «тысячелетнем рейхе» подавались гитлеровцами как некая неизбежная историческая концепция в развитии человеческого общества, как некий инструмент проведения политики подчинения других народов и отчуждения в свою пользу их территорий вместе с национальными ценностями.

Понятие о Третьем рейхе берет свое начало кроме того и в реально существовавших до этого двух предыдущих германских империях, первой из которых была немецкая Священная Римская империя, второй — Германская империя 1871–1918 годов, созданная первым рейхсканцлером князем Отто фон Шёнгаузен Бисмарком («железным» канцлером) из отдельных немецких княжеств, объединенных на прусско-милитаристской основе.

Таким образом, новое немецкое государство, созданное фашистами, его идеологи, по аналогии с прежними империями, решили назвать «Третьим рейхом», утверждая тем самым не только историческую преемственность своего государства, но и его «право» на мировое господство. Национал-социализм объявил себя «завершающей», или «высшей», фазой социальною развития германского общества.

На самом же деле, если вглядеться поглубже в эту теорию, мотивы возникновения ее окажутся куда менее возвышенными, объяснимыми гораздо проще. Для задуманной фашистами разбойничьей политики нужен был повод. И повод был найден.

Начнем рассмотрение исторически сложившихся обстоятельств издалека. С момента расслоения человеческого общества на богатых и бедных, то есть на классы, лозунг «разделяй и властвуй», исходящий вначале, естественно, из материальной основы, постепенно утвердился и в социальной среде. Поэтому противоборство различных категорий людей, а впоследствии и целых стран вместе с этим понятием существовало с незапамятных времен. Видоизменялись лишь масштабы этого противоборства и его формы.

Так что это приписываемое английской буржуазии нового времени изобретение («разделяй и властвуй») никогда и никем, в сущности, не изобреталось, но существовало всегда и везде.

Разбогатевшие на захватах чужих территорий и почти бесплатной поставке из колоний самого дешевого сырья, британские правящие круги по мере развития в их стране капиталистического производства неизбежно оказались перед необходимостью употребления этого древнейшего лозунга на практике.

То же самое, в сущности, произошло и в Германии. Несмотря на выплату репараций и благодаря все возрастающим инъекциям со стороны международных монополий и банков, Веймарская Германия за сравнительно короткий срок после первой мировой войны превратилась в самую мощную в военном отношении державу Европы.

Свое черное дело, конечно, сделали и умело направляемый шовинистический угар с постоянно вдалбливаемой немецкому народу идеей реванша, и использование для развертывания будущих армий минимального военного образования в виде тогда стотысячного рейхсвера (допущенного по Версальскому мирному договору 1919 года), и создание вермахта на основе всеобщей воинской повинности.

До того как все это превратилось в необратимую реальность, англо-американские империалисты в лице Чарльза Гейтса Дауэса, вице-президента США и банкира, составили и утвердили в августе 1924 года на Лондонской конференции так называемый план Дауэса. Он предусматривал предоставление Германии займов и долгосрочных кредитов для восстановления ее военно-промышленного потенциала. СЩА, Англия и Франция стремились направить германскую агрессию против СССР и в то же время подчинить немецкую экономику американским и английским монополиям.

Однако этого оказалось мало. В 1930 году план Дауэса был заменен другим планом американского банкира О. Юнга, утвержденным в январе 1930 года на Гаагской конференции. Он предусматривал уже снижение репараций и отмену всех форм и видов контроля над Германией, ее производительными силами и финансами. Этот план способствовал еще большей милитаризации немецкой экономики.

И вот когда уже капиталисты всех мастей почувствовали, что последствия первой мировой войны достаточно подзабылись и общественное мнение готово к так называемым «гуманным решениям», не без подсказки извне и июле 1931 года план Юнга перестал фактически действовать по вроде бы односторонне предпринятым мерам со стороны правительства Германии.

Но и этих средств для задуманных национал-социалистами Германии международных авантюр было далеко не достаточно.

И фашисты затеяли небывалую по своим политическим масштабам и военным последствиям провокацию. Они подожгли рейхстаг. Главным вдохновителем и руководителем, а также исполнителем этой затеи стал Геринг.

По прорытому из особняка Геринга подземному ходу небольшая специально отобранная группа штурмовиков проникла в здание рейхстага и подожгла его. Буквально на следующий день вся фашистская пресса, основываясь на инсинуациях, подняла небывалый шум по поводу этого происшествия, уверяя, что это дело рук коммунистов и евреев, и требуя их наказания. Дабы обмануть общественное мнение в своей стране и за рубежом, как уже говорилось, национал-социалисты арестовали Димитрова и устроили над ним провокационный судебный процесс. Следует добавить, что одновременно с ним были схвачены и другие жертвы неспровоцированного насилия, подставные «виновники», «доказанность» преступления которых должна была свидетельствовать в пользу правоты фашистских фальсификаторов.

Итак, наряду со всевозможными провокациями одновременно по всей Германии начались преследования коммунистов и еврейские погромы.

Взяв на вооружение концепцию военного теоретика Шлиффена о возможности ведения Германией войны на два фронта, гитлеровцы тем не менее понимали, что без создания в определенном месте и в определенное время значительного превосходства в силах о решительной победе над предполагаемым противником не может быть и речи. Для этого требовалась исключительная мобильность, что диктовалось условиями скоротечной войны и колоссальной концентрацией войск на требуемых участках фронта.

Сеть коммуникаций, хотя и находилась в достаточно удовлетворительном состоянии, при существующих обстоятельствах выполнению поставленной задачи не отвечала. Поэтому гитлеровцы наводнили страну небывалым количеством концентрационных лагерей, в которые заключили в первую очередь своих идейных противников- членов коммунистической и социал-демократической партий, а также всех инакомыслящих или несогласных с политикой фашистских диктаторов.

Таким образом, объявление коммунистов и евреев «врагами нации» имело не только политическую и антисемитскую, но и материально-финансовую подоплеку. Именно на евреев фашисты ополчились вовсе не случайно. Все дело в том, что к моменту захвата власти национал-социалистской партией в стране, кроме трудящихся евреев, существовала значительная прослойка крупной и средней еврейской буржуазии, имевшей существенные капиталы в торговых и банковских сферах. Вот их-то, богатых евреев, и опасались прежде всего национал-социалисты.

Вопреки международному праву и собственным законам, новое фашистское правительство конфисковало всю собственность и банковские активы евреев. Сами же евреи пополнили контингент концентрационных лагерей. Чтобы оправдать эти грабительские действия перед мировым общественным мнением, фашистская пропаганда, по подстрекательству рейхсфюрера Гиммлера, объявила гонения на коммунистов и евреев великим благодеянием со стороны государства. Она, пропаганда, объясняла эти репрессии необходимостью «спасения» «врагов нации» от всесокрушающего народного гнева.

Вообще-то почти в любом буржуазном обществе антисемитизм считается чуть ли не нормальным явлением. Но в Германия, с приходом к власти фашистов, он принял дотоле невиданные, невероятные и поначалу совсем необъяснимые размеры. Изучая отдельные аспекты этой проблемы, прогрессивные ученые многих стран, да и всякие сколько-нибудь самостоятельно и честно мыслящие люди пришли к однозначному выводу, что широкая сеть создаваемых гитлеровцами концлагерей была необходима им в первую очередь для подготовки истребительной мировой войны на всех континентах.

Заключая разговор об этой стороне деятельности рейха, следует упомянуть, что даровой рабочей силы заключенных в концлагерях людей (хотя их там и пребывало очень большое количество) все равно не хватило бы для задуманных фашистами целей. По предварительно произведенным квартирмейстерскими службами гитлеровского генерального штаба расчетам, даже такого количества людей было слишком мало для строительства всех стратегических шоссейных и железных дорог с Запада на Восток, а также громадных рокад, которые и будущем должны были проходить параллельно предполагаемым многочисленным линиям фронта.

В предвоенный период внутри Германии стали в срочном порядке расширяться и модернизироваться межземельные шоссейные и железные дороги, увеличивалась их грузоподъемность, в лихорадочном темпе реконструировались мосты и переезды, включая сюда и широкие транспортные магистрали.

Чтобы максимально ускорять грузопотоки войск и техники, строительство путепроводов производилось без пересечений, в двух уровнях, что позволило связать важные в военно-промышленном отношении каменноугольные бассейны с рудниками полезных ископаемых, а все вместе с крупнейшими индустриальными центрами страны.

Поэтому, чтобы не сорвать эти и другие дополнительные меры для подготовки к войне, якобы в целях ликвидации безработицы и выполнения ближайших хозяйственных задач, в Германии была введена, кроме военной, и всеобщая трудовая повинность. Реквизированные и экспроприированные у евреев, а также у попавших в концентрационные лагеря лиц средства были пущены на выполнение всех этих мероприятий.

Итак, по мнению руководства национал-социалистской партии и фашистского государства, предполагаемый круг подходящих к завершению мер замкнулся. Теперь уже можно было приступать к непосредственному ведению захватнических военных операций. Так начиналась вторая мировая война. Окончательной целью гитлеровцев, вопреки мнению многих исследователей, был не возврат или передел колоний. Это сама собой разумеющаяся программа-минимум. В основе поставленной цели все-таки стоял захват метрополий, дабы германский империализм и его авангард — национал-социализм, согласно идеологическим концепциям Третьего рейха, смог окончательно утвердить свое мировое господство.

Правда, ради истины заметим, что ни фашистские главари, ни крупнейшие воротилы промышленно-банковского капитала Германии в самом начале агрессия столь далеко идущих замыслов не имели, но когда в небывало кратчайшие сроки одна за другой к ногам нацистов стали падать громадные, ранее казавшиеся несокрушимыми страны, это вскружило головы завоевателям настолько, что они рискнули начать войну с Советским Союзом.

В начале теоретически Третий рейх собирался захватить территорию СССР от собственных восточных границ до Урала. В то же время Япония, в свою очередь, планировала захват обширных пространств советской страны — от Дальневосточного Приморья и тоже до Урала.

Выходило, что на долю жившего в Советском Союзе многомиллионного народа оставался лишь гребень Уральских гор!

Рассматривая конкретные претензии и теоретические доктрины о «жизненном пространстве», сочиненные идеологами «тысячелетнего» Третьего рейха, или японский культ потомка Аматерасу «божественного» Тэнно Дзимму с его девизом: «Восемь углов мира под одной крышей», нельзя не видеть их тенденциозную одиозность, имеющую свои корни в незаконно родившихся понятиях, неуклонно сползающих к полному идиотизму в мышлении.

Фашистские оккупанты полностью сожгли в самой густонаселенной, европейской части СССР 1710 больших и малых городов, при этом разрушив до основания 32 тысячи крупных и средних предприятий, 6 миллионов зданий, оставив совершенно без крова 25 миллионов человек.

Кроме того, в огне войны исчезли 70 тысяч сел и деревень, 98 тысяч колхозов, 1876 совхозов, 2890 машинно-тракторных станций. В Германию угнали 7 миллионов 1 лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, 20 миллионов свиней, 27 миллионов овец и коз.

По неполным данным, материальные потери СССР за войну составили более 2 триллионов 569 миллиардов рублей. Надо к тому же учесть, что это только прямые потери без учета возможных доходов, которые были бы получены в общегосударственном масштабе, если бы общество развивалось в естественных, мирных условиях. Общеизвестно также и то, что СССР в ходе военных действий потерял самую трудоспособную и здоровую часть населения в количестве 21 миллиона человек. Для сравнения можно сказать, что потери, например, США составили лишь 1 миллиард 267 миллионов долларов, или 0,4 % от потерь всех воюющих за весь военный период.

В результате колоссальных людских потерь в СССР после окончания войны осталось 17 миллионов вдов. Если учесть, что накануне вторжения гитлеровских оккупантов в каждой семье в среднем было трое детей и как минимум с двух сторон двое родителей — получается цифра примерно в 102 миллиона человек нетрудоспособного населения.

Итак, после окончания всех военных действий во второй мировой войне, исходя из оставшегося в живых общего населения страны в 168 миллионов человек, — эта категория населения составляла свыше 60 %.

Основной смысл доктрины японского милитаризма сводился к тому, чтобы к тем же «восьми углам мира под одной крышей» насильно присовокупить в идеально азиатском стиле созданный мир — эру «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания».

Все это было бы очень смешно, если бы не оказалось так горько и грустно. В ходе войны пресловутое «сопроцветание» экспансировалось и на страны Южных морей. Выше уже частично говорилось об эре «сопроцветания», но кое-что следует добавить еще.

Чтобы придать Антикоминтерновскому пакту, заключавшемуся сначала сроком на пять лет, некую «историческую преемственность», его поручили подписать представителям старых дворянских фамилий: со стороны фашистской Германии — министру иностранных дел фон Риббентропу, с японской стороны — виконту Мусякодзи. Правда, самому этому факту исследователи серьезного значения не придают, а зря.

В кругах империалистической буржуазии как Германии, так и Японии этой, казалось бы, формальности придавался весьма немалый и двоякий политический смысл.

Наличие у феодально-аристократической верхушки общих интересов с буржуазией в их борьбе против трудящихся сообщало этому хищническому тандему реакционную классовую сущность.

Характер эксплуатации в странах капитала к этому времени претерпел заметные изменения: появились баснословно дешевая рабочая сила, сырье и другие ресурсы, расширились рынки сбыта, резко возрос вывоз капитала в зависимые страны, наметился раздел сфер влияния.

Динамичность кровавого наступления на права трудящихся внутри каждой страны, крайняя агрессивность промышленно-банковской буржуазии — все это пугало дворянство, все еще отягощенное многочисленными традициями и сохранявшее во многих местах некоторый налет либерализма и провинциальной патриархальности.

Поэтому при заключении пакта имелось в виду дать понять дворянству, что если оно собирается сохранить свои привилегии, то надо совместно с буржуазией выступать против передовой идеологии, основой которой стал марксизм-ленинизм, принявший интернациональный характер.

К тому же, по мнению империалистических кругов, их теоретиков и платных идеологов, подошел срок вести эту политику единым фронтом.

Разделив по Антикоминтерновскому пакту мир на сферы влияния, и фашистская Германия, и милитаристская Япония тут же принялись претворять свои планы в жизнь. Однако пакт имел и другие задачи. Прикрываясь флагом борьбы против Коминтерна, обе договорившиеся стороны (каждая в своей сфере влияния) стали стремиться к мировому господству.

На первый взгляд, тут наблюдался некоторый парадокс: каждая из двух сторон действовала в своей сфере влияния, но тем не менее хотела завладеть всем миром. Однако, как ни странно, все-таки каждая из стран стремилась к удовлетворению лишь своих узких интересов, о которых речь пойдет ниже, и в секретных меморандумах военщины и глав правительств вопрос ставился именно так. К примеру, военные действия японского милитаризма, направленные на претворение в жизнь захватнических планов, начались с момента вторжения японцев в Китай.

Забегая вперед, хочется определить свое отношение ко всякого рода дипломатам и так называемым военным и государственным экспертам, готовившим зловещие документы особо мрачных периодов человеческой истории. Эта публика хоть и калибром поменьше, но их обязательно надо ставить наряду с такими преступниками, как Гитлер, дававший указания о разработке человеконенавистнических доктрин, расовых теорий, лживых документов, вроде таких как советско-германский договор о ненападении, заключенный в 1939 году сроком на десять лет.

Сначала в недрах гитлеровского дипломатического корпуса обычно готовилось соглашение, строившееся на фундаменте чисто германских интересов. Постепенно оно обрастало военными статьями секретного характера или взаимовыгодными, на первый взгляд, положениями.

Весь фокус состоял в том, что в конечном итоге фашистский рейх никогда не собирался по-настоящему их выполнять. Гитлер и его сподвижники, такие, как рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и другие, могли пообещать, например, Румынии и в то же время Венгрии Добруджу и Буковину, отдельно Румынии Одессу, плюс ко всему еще Крым.

Обманывали даже ближайших своих союзников по Антикоминтерновскому и Берлинскому пактам. Так, например, фюрер пообещал итальянскому дуче Бенито Муссолини отдать помимо Албании, Грецию, весь Средиземноморский регион и часть Африки. Однако, как известно, Италии достались, и то на время, лишь мизерные крохи с барского стола.

В узком кругу своих друзей по международному разбою Гитлер постоянно твердил, что любой договор существует для него только до того момента, пока он ему выгоден. В противном случае это не более чем клочок бумаги, и всю политику, говорил он, надо строить исходя из собственно национал-социалистских интересов.

Следует упомянуть, что прежде, чем германский генералитет поверил в Гитлера, одержавшего свои победы над небольшими европейскими странами, в подготовке подавляющего большинства пактов, договоров и соглашений вместе с ним активно участвовал и старый германский дипломатический корпус.

Особенно постыдна была роль в утверждении фашистского режима потомственных дипломатов, таких, например, значительных фигур в германском министерстве иностранных дел, как Франц фон Папен, активно содействовавший приходу Гитлера к власти.

Думая иногда о некоторых одиозных фигурах прошлого, диву даешься, как ловко они уходили от ответственности! Находясь на крупных государственных постах, они без конца плели интриги, подготавливая различные договоры и соглашения, сколачивая пакты и блоки, натравливая одних на других в угоду власть имущим и для своего личного преуспеяния и обогащения.

Вместе с фон Папеном — профессиональным дипломатом, провокатором и шпионом, еще в 1915 году выдворенным из США как персона нон грата, сотрудничал и другой знаменитый дипломат старой прусской школы Герберт Дирксен.

Герберт фон Дирксен принадлежал к старинному роду крупных земельных магнатов Германии. Родственные узы связывали его с банкирским домом Штейна, а мать происходила из семьи рурских промышленников-монополистов.

В 1918 году, еще во время гражданской войны в России, ему пришлось представлять германские интересы при гетмане Скоропадском на Украине. Тогда, в Киеве, он отлично справился с деликатным поручением, выдвинув немецкого агента в гетманы. Позже, уже будучи в Москве, он в доме в Леонтьевском переулке собирал информацию со всех концов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики от 5 тысяч немецких специалистов, приглашенных большевиками.

Дирксен служил при императоре Вильгельме Втором, сохранил положение в годы Веймарской республики и преуспевал при Гитлере. В дипломатических и правительственных кругах он слыл специалистом по русскому вопросу. Некоторые считали, что Дирксен желал видеть отношения между людьми только через призму дипломатических отношений, но это было далеко не так. Если взять только его дипломатический послужной список, надо признать, что было бы вполне справедливо, если бы с ним, Гербертом фон Дирксеном, за его «заслуги» перед человечеством поступили так же, как и с его шефом, рейхсминистром фон Риббентропом, которого американский сержант Джон Вуд повесил вместе с другими главными немецкими военными преступниками по приговору Международного Трибунала в тюрьме Нюрнберга.

Еще будучи в 1923–1925 годах генеральным консулом Германии в Данциге (Гданьске), Дирксен склонял общественное мнение в пользу присоединения этого города к немецкому фатерланду.

Это о нем высказался исключительно положительно, назвав его одним из активнейших дипломатов Германии, руководитель национал-социалистской партии в Данциге Ферстер. В 1928–1933 годах Дирксен был послом Германии в СССР, после чего он также служил послом Германии в Японии в 1935–1938 годах.

Находясь на этом посту, Дирксен принял активное участие как «эксперт по России» в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Это он вел переговоры в Лондоне, куда был переведен из Японии послом Германии в Великобритании. В июле-августе 1939 года совместно с советником Геринга по четырехлетнему плану Вольтатом и советником посольства Кэрдтом Дирксен вел англо-германские переговоры с английским министром иностранных дел лордом Галифаксом и министром по делам заморской торговли, ближайшим советником Чемберлена Горацио Вильсоном с целью сколачивания блока империалистических государств против Советского Союза.

Переговоры преследовали далеко идущие цели: имелось в виду заключение англо-германского пакта о ненападении, о невмешательстве и распределении сфер влияния.

Вспоминая о давних днях своего пребывания генеральным консулом в Данциге, Дирксен в мемуарных записках упоминал о беседе Вольтата с Хадсоном и Вильсоном, из которой ясно, что Англия в июле-августе 1939 года настойчиво добивалась заключения договора о ненападении с Германией.

В донесениях по ходу переговоров с Англией Дирксен, в частности, писал рейхсминистру фон Риббентропу: «Тем самым… были бы подняты и разрешены вопросы столь большого значения, что ближневосточные проблемы, зашедшие в тупик, как Данциг и Польша, отошли бы на задний план и потеряли свое значение. Сэр Гораций определенно сказал господину Вольтату, что заключение пакта о ненападении дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши. Таким образом, польская проблема утратила бы значительную долю своей остроты».

Переведя эту дипломатическую казуистику на обычный человеческий язык, можно понять, что Великобританию отнюдь не заботила безопасность польских границ и что она готова была принести в жертву заключенные договора с Польшей и данные ей гарантии, Сказать больше — она толкала гитлеровскую Германию дальше на восток, принося в жертву и Данциг, и Польшу, как до этого были принесены в жертву Австрия и Чехословакия.

Главной заботой мистера Чемберлена, премьер-министра Англии, было то, что если аппетиты гитлеровцев будут еще более возрастать, «то они из благодарности к Англии и Франции повернут на восток и растерзают СССР». Об этом, кстати, пишут не советские историки, а английские публицисты супруги Уильям и Зельба Каутсы. Английские консерваторы еще перед второй мировой войной разоблачили себя как двурушники, ибо правительство Чемберлена больше заботила мысль о сохранении Великобританией ее многочисленных колоний, а не какие-либо взятые на себя по заключенным договорам обязательства.

Эти исторические факты наглядно свидетельствуют, что правительство консерваторов во время переговоров в Москве о заключении Тройственного пакта, направленного на обуздание агрессии со стороны национал-социалистского государства и его руководящей верхушки, в то же время старалось добиться за спиной СССР сделки с гитлеровским правительством.

И только заключение 23 августа 1939 года в Москве советско-германского договора о ненападении сроком на 10 лет отодвинуло нападение фашистской Германии на СССР вплоть до 22 июня 1941 года.

И последнее, что следовало бы здесь отметить на основании проанализированных документов и фактов, — это возведенную гитлеровцами в постоянно действующую систему официальную политику подпольного политиканства, исполнение внешнеполитических акций, по своему характеру подобных чемодану с двойным дном.

Наигранная политическая наивность западных стран, граничившая, если сказать точнее, с предательством, обернулась против них же самих. Особенно не надеясь на военные «теории» Шлиффена, Гитлер не мог начать войну с Советским Союзом, не обеспечив себе по возможности стратегические тылы, соответствующее материальное обеспечение и не захватив предварительно эти страны с их довольно-таки мощной индустрией и достаточно сильной военной промышленностью.

В результате, страна за страной, была завоевана почти вся Европа и даже часть Африканского континента, куда в порядке помощи фашистской Италии Гитлер направил целую армию генерал-фельдмаршала Роммеля.

К этому времени основные страны Средиземноморья были захвачены фашистами или находились под их влиянием. Естественно, как в Средиземноморье, так и в Африке, Гитлер был озабочен интересами прежде всего немецкого империализма, а отнюдь не своего союзника.

…Войдя в буфет, Шелленберг и Гиммлер заняли столик и заказали кофе, а Шелленберг еще и коньяк. От коньяка Гиммлер последнее время отказывался все чаще — как настойчиво поговаривали, из-за усиливающейся язвы желудка. Выглядел рейхсфюрер вполне здоровым, и Шелленберг, выпивавший с ним иногда и шнапса — во время их совместных выездов на охоту, — мало верил слухам об ухудшающемся здоровье Гиммлера.

«Вряд ли, — думал бригаденфюрер, — больной человек может позволить себе такое… Да он, кажется, и ни на что не жалуется…»

Пили сначала молча, но Шелленберг ждал удобного момента, чтобы вызвать Гиммлера на откровенный разговор — выяснить его, Гиммлера, личное мнение о той части высказывания фюрера, где тот так пренебрежительно касался предстоящего вторжения экспедиционных сил антигитлеровской коалиции во французскую метрополию, в частности, в «Оверлорд» — в северную часть страны, — и в «Энвил» — в Южную Францию.

— Рейхсфюрер, — начал Шелленберг как можно осторожней, стараясь придать голосу наиболее дружескую интонацию, — неужели вы согласны на любые решения, которые примет фюрер? Меня интересует, я бы даже сказал беспокоит, это вторжение. Это ведь вам не Африка, не готтентоты с пиками и стрелами… на которых достаточно роты солдат. Речь идет о вторжении современной, превосходно вооруженной армии…

— Партайгеноссе Вальтер! Я бы вам не советовал заниматься прогнозами, ибо на этом можно обжечься. Это все равно что предсказывать погоду на месяц вперед, то есть в общем-то неблагодарное занятие! Что я никому своих мыслей не доверяю, вы знаете. Однако в знак дружеского к вам расположения могу сообщить: всего лишь одна англо-американская операция, такая, например, как «Торч», обошлась нам более чем дорого… Ром-мель зализывает свои раны в рейхе, а остатки его бравых вояк Паулюс бросил у стен Сталинграда, бросил, кстати, навечно… Монтгомери же получил от короля Великобритании очередную награду и катается теперь на американском «шевроле» по Северной Африке. Мне думается, то же будет с нами и во Франции. Только здесь мы продержимся дольше за счет укреплений Мажино и Зигфрида, которые сейчас спешно приводятся в порядок. Англичане здесь, несмотря на неумеренное хвастовство Черчилля, получат по зубам, чего им от всей души и желаю.

— Мне все ясно, рейхсфюрер, благодарю за доверие, вы выдали мне такой ворох информации, переварить который сразу невозможно. С вашего позволения, посмею задать вам еще один немаловажный вопрос: какого черта гросс-адмирал Дёниц возражает против передачи чертежей на ФАУ-1? Ведь они для нас теперь… просто хлам! Я, откровенно говоря, ничего тут не понимаю…

— Тут дело вот в чем, Вальтер. Дёниц почему-то считает, что раз уж мы объявили всем неограниченную подводную войну, то нас должны бояться не только враги, но и союзники тоже. Все, к тому же, обязаны выказывать нам всяческое послушание. Однако с японцами здесь нашла коса на камень. Их, японцев, военно-морской штаб считает, что, имея второй по могуществу флот в мире, они, японцы, и сами с усами… Что они этого ca-мого герра Дёница, как человека не очень воспитанного, могут послать куда-нибудь подальше… Так оно, собственно, и получилось, когда он, Дёниц, сделал свой официальный запрос на человека-торпеду «Кайтен». Название это в переводе с их языка означает, как ты знаешь, «Повернуть судьбу». Не знаю, право, куда они с ее помощью и что там поворачивают, но, если штуковина эта угодит в цель, уверяю вас, дорогой Вальтер, она, эта цель, действительно поворачивается… Вернее — переворачивается и тонет. Правда, от человека, находившегося в ней, не остается ни клочка… Насколько я знаю, фюрер был против этого оружия. Тем более, Вальтер, я не из тех, кто фанатично и слепо поклоняется разного рода символике… Символы — это, выражаясь мягко, для простодушных, а мы с вами к категории таковых не относимся. Спасибо еще, что Дёница выручил князь Боргезе. Он не только прислал инструкторов подводного плавания (их на современный лад величают аквалангистами), но и принял участие в известных вам событиях, вернее, в том мелком инциденте, где мы потрясли кое-кого на английской базе в Скапа-Флоу. Пусть он будет доволен и этим и, по возможности, совершенствует подводную службу, приспосабливая ее к подрыву кораблей ваших бывших и наших тоже, — сказал он, улыбнувшись, — «закоренелых друзей»…

Вызванный к прямому проводу Гитлер все еще не возвратился, когда, сильно хромая, в кабинет вошел рейхсминистр пропаганды Германии доктор Геббельс. Увидев Геринга, он направился к нему и сел рядом. Затем, минуту спустя, появился министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Всегда надменный и тщеславный, он и теперь постарался занять кресло поближе к председательскому, рядом с фюрером.