Александр Александрович не мечтал о короне, но когда смерть отняла отца, проявил удивительное самообладание и смирение, приняв то, что давалось лишь по воле Всевышнего.

Александр III, любя Россию искренней, сыновней любовью, прекрасно видел и понимал, что в Империи много неполадок, что многое надо изменять и усовершенствовать, но был убежден, что надо искать только национальные пути в будущее, что Россия слишком своеобразная страна, чтобы легкомысленно пытаться использовать здесь западные модели.

Мария Федоровна разделяла подобные представления. Бывшая Датская Принцесса, а теперь Русская Царица, не играла и никогда не пыталась играть самостоятельной роли в политике. Она была рядом с тем, кто принимал главные решения, кто один мог распоряжаться судьбами и жизнями миллионов подданных. Так исстари повелось. На этом принципе, базировавшимся на Божественном соизволении, веками стояла Россия.

Она знала, как бывает в других местах, при иных общественных устройствах. Ей были известны проблемы, заботы и трудности своего отца, порой сталкивавшегося в Дании со сложными политическими коллизиями, неизбежными при парламентском строе.

Брату Вильгельму в Греции приходилось еще труднее. У него там постоянно возникали неприятности, и он даже серьезно подумывал об отречении от Престола.

В России же все по-другому: тут нет этих парламентов, здесь не могут бросить в лицо Монарху обвинения и оскорбления, вполне допустимые в некоторых странах. И газеты ведут себя совершенно иначе. Они не смеют печатать всякие небылицы о жизни ее семьи, в то время как во многих прочих местах они позволяют себе невозможные вещи.

Что уж говорить о Франции, когда даже в Англии, где люди испытывают такое уважение к Королеве и к Королевской семье, и то появляются статьи, за которые приходится краснеть и переживать. Ей Алике об этом не раз рассказывала, да и сама она кое-что читала.

Александр III и Мария Федоровна поначалу проявили искреннее великодушие к вдове убитого Отца и ее детям. Старые неудовольствия предавались забвению, княгиню окружили заботой и вниманием. Мария Федоровна навещала ее, безропотно уступала ей первое место на траурных церемониях. По решению нового Монарха за ней сохранялись апартаменты в Зимнем Дворце; она до конца дней своих обеспечивалась рентой из казны.

Ей были оставлены все вещи и подарки, принадлежавшие ранее. Дочери могли рассчитывать на Царское приданое, а сын имел право получить образование за счет государства. Юрьевская недолго оставалась в Петербурге и скоро уехала за границу.

Молодая вдова вела себя неумно и вызывающе и не слишком учтиво как по отношению к Императорской Фамилии, так и по отношению к памяти своего покойного мужа. Оказавшись в Берлине, она решила нанести визит Императору Вильгельму I (дяде покойного Царя) и «просить благословения для своих детей». Но старый кайзер ее не принял, передав через адъютанта, что «не имел понятия, что Император Александр был второй раз женат».

Обосновавшись во Франции, на Лазурном Берегу, Екатерина Михайловна давала интервью, принимала без разбора различных визитеров, повествуя им о своей жизни и о своей любви к Императору. Ее имя было окружено скандальным ореолом, что чрезвычайно угнетало и расстраивало последних Царей: Александра III и Николая И.

Первые годы она нередко приезжала в Россию, и эти «турне» доставляли немало переживаний Венценосцам. По словам Марии Федоровны, «она полагала, что обладает неоспоримыми правами на нас. Но время сделало свое дело, и она не находила у нас ничего, кроме простого проявления вежливости. Тогда она стала закатывать сцены. Государь ей предложил заняться воспитанием сына, она в ответ дошла до того, что заявила, будто он не заслуживает ее доверия из-за своего отношения к ней. Она была так груба, что даже я позволила себе сказать ей несколько нелицеприятных слов, чтобы напомнить, сколько мы перестрадали из-за нее…

В один из своих приездов в Россию княгиня заявила нам, что как только ее дочери подрастут и станут выезжать в свет, она вернется в Петербург и станет давать балы. Эта затея ничуть мне не улыбалась, так как я предвидела, какие неприятности нас могут ожидать. Я ничего не ответила, но Государь, следивший за разговором, вмешался и произнес всего одну короткую фразу, которая подействовала на мечтания княгини, как ушат холодной воды. На Вашем месте, — сказал ей Государь очень спокойным тоном, — вместо того чтобы давать балы, я бы заперся в монастыре».

С этой особой у нового Монарха на первых порах возникало немало хлопот. Ее статус оставался неясным. Вела же она себя слишком шумно, эпатирующие, чтобы можно было, даже во имя светлой памяти покойного монарха, долго сохранять расположение. В одном из своих писем княгиня заметила, что почти все время «находится в полусознательном состоянии». Александр III не исключал, что, может, так оно и было на самом деле. Как очень скоро убедился Император, «полусознательное состояние» являлось чертой ее натуры, а благовоспитанностью и тактом княгиня явно не блистала.

Молодую вдову обуревали страсти и желания, подаваемые с отталкивающей аффектацией. То она вдруг начинала претендовать на одну из Императорских резиденций, то требовала к себе внимания, «соответствующего вдове Императора», то выражала негодование, что ей не вернули «два канделябра», купленные ей покойным. Она могла без приглашения, совсем неожиданно, примчаться в Аничков и устроить скандал придворным, не желающим ее пускать к Императору, «которому она обязана сообщать важные вести», а затем сетовала и негодовала «на непочтительное отношение». Постоянные претензии «светлейшая княгиня» часто обосновывала «волей Того, который ушел, но который с небес все видит».

Играя на сыновних чувствах, «друг Екатерина» нередко просила Александра III о невозможном. Причем непременно ссылалась якобы на волю умершего Монарха. Так случилось, когда она потребовала себе орден Святой Екатерины (им награждались представительницы Династии и в редчайших случаях другие дамы, но лишь за выдающиеся заслуги), а затем стала настаивать на зачислении ее сына Гого в Царскую роту Преображенского полка, «как того желал его Отец». Домогательства нежеланной родственницы не находили отклика в душе Александра III.

Юрьевская рассчитывала занять прочное место возле Трона, наивно полагая, что ее ухищрения и напор могут изменить ситуацию, сделают ее «своей» в семье нового Царя. Но чем дальше, тем больше здесь она встречала холодное безразличие, лишь усугублявшееся ее претензиями. В России она год от года бывала все реже и реже, а со временем эти приезды совсем прекратились. Ее визиты были явно нежеланны, и она поняла, что на своей родине она уже никому не нужна.

Роль была уже сыграна, и ее фигура навсегда осталась в далеком прошлом, когда она любила и была любима первым человеком России, самым могущественным властелином мира.

Постепенно на имя несостоявшейся Императрицы «Екатерины III» в Царской Семье было наложено табу. Ее не только больше не принимали, но о ней не хотели и слышать.

Мария Федоровна давно уже готовилась стать русской Царицей, но не знала, когда придет этот срок. И в марте 1881 года он наступил. Теперь она должна была жить с максимальным самоотрешением, ни на минуту не забывая, что все ее дела, мысли и слова должны быть ответственными.

Она редко обсуждала с мужем политические вопросы, целиком доверяясь «своему Саше», которого считала честным и умным правителем. Он ей рассказывал о наболевшем, о трудностях, сомнениях и разочарованиях, нередко им испытываемых. Минни была внимательна и участлива, всеми силами стараясь облегчить его ношу, и одобряла решения, казавшиеся ему наилучшими. За его же широкой спиной никогда не обсуждала ничего, что хоть как-то могло затронуть его прерогативы, не попыталась навязать собственные решения, никогда не стремилась играть какую-то политическую партию…

Царица с достоинством, не ропща и не уставая, исполняла то, что должна была делать как супруга первого лица. «Для монархов не существует усталости», — не раз говорила приближенным. Приемы, балы, посещения общественных мест, парадные завтраки и обеды, благотворительные занятия. Ее личный бюджет в начале царствования составлял 200 тысяч рублей, из которых на благотворительные цели она выделяла не менее трех четвертей!

Она всегда теперь была на виду и умела делать «царское дело» так, чтобы ни у кого не возникло и тени обиды или неудовольствия.

Сложнейшее испытание ей пришлось перенести в мае 1883 года: коронование в Москве. Великое национальное событие было обставлено с имперской пышностью и величественной торжественностью. Церемониям предшествовала длительная подготовка, в которой были задействованы тысячи людей.

По случаю Коронации раздавались Царские милости, амнистировались провинившиеся, забывались старые грехи и обиды. Событие привлекло пристальное внимание в других странах: засвидетельствовать почтение Царю и Царице прибывали уполномоченные представители со всех концов света. Присутствовали герцог и герцогиня Эдинбургские, князь Черногорский, князь Александр Болгарский, Греческая Королева Ольга, принц Датский Вальдемар, принцы из Германии, Греции, Швеции и специальные послы из других стран.

Само венчание на Царство происходило 15 мая, но Александр III с Марией Федоровной и детьми прибыли в Москву еще 10 мая. Остановились в знакомом по другим приездам Петровском дворце. Затем был торжественный въезд в Москву и Царский кортеж растянулся на несколько километров. Зрелище было бесподобным по своей величественности. Красавцы лейб-гусары с плюмажами, развевавшимися на ветру, удалые наездники-казаки в залихватски заломленных шапках, представители азиатских и кавказских народов в живописно-неповторимых одеяниях, царь верхом на белом коне, золоченые кареты с Царской семьей, открытые фаэтоны с чинами Двора, членами Императорской Фамилии, высшими должностными лицами Империи, послами и почетными гостями.

Тысячи флагов развивались, гирлянды цветов обрамляли фасады и балконы домов, стояли на вытяжку шеренги полицейских и солдат, звучали колокола сотен храмов Москвы. Кругом, сколько хватало глаз, несметные толпы людей, приехавших и пришедших со всех уголков необозримой страны. Крики «ура» звучали непрестанно, а национальный гимн «Боже, Царя Храни» исполняли не переставая. Казалось, что тысячу лет стоит Россия, и еще тысячу лет стоять будет.

Мария Федоровна ехала в Царской, запряженной восьмеркой цугом, карете вместе с дочерью Ксенией, чувствуя радость и счастье несказанное. Несколько раз готова была расплакаться от умиления, но торжественность момента и присутствие дочери заставляли сдерживаться.

Самый важный момент — в Кремле. Под огромным Царским балдахином, который несли шестнадцать генералов, Александр III и Мария Федоровна прошествовали из Царских покоев в Успенский собор, где после целования креста и прикладывания к соборным иконам заняли места на Тронах.

Затем началась процедура венчания, происходившая в соответствии с древним церковным чином. Она продолжалась несколько часов, во время которых читались молитвы митрополитами, а Царем и Царицей — Символ веры, возлагались короны и прочие царские регалии. По окончании венчания певчие запели «Многая лета», а снаружи раздался 101 орудийный залп. Невзирая на дождливую, сумрачную погоду, настроение у Царицы было светлым.

Во время пребывания в Москве напряжение было огромным, и Венценосцы сильно уставали. Александр III, несмотря на свою мощную комплекцию, выматывался настолько, что вечером валился в постель почти замертво и тут же засыпал.

Мария Федоровна тоже страшно уставала, но впечатлений оставалось так много, что еще долго не могла уснуть; вспоминала и переживала заново величественные моменты. Она благодарила Господа, что Он послал ей это счастье, позволил ощутить такую радость. Сколько бы ей ни было отведено времени на этом свете, она никогда не забудет пережитого и сделает все, чтобы быть достойной этой великой чести — носить звание Русской Царицы.

Приемы следовали один за другим, а по вечерам — балы, гуляния, посещения театров. Впервые в истории Москва вечерами озарялась электричеством: 3500 «лампочек Эдисона» высвечивали неповторимые контуры кремлевских стен, башен, соборов. 28 мая 1883 года Царская Чета отбыла обратно в Петербург, в свою родную Гатчину.

Новое царствование изменило географию жизни Венценосцев. Александр III всегда не любил главную Императорскую резиденцию — Зимний дворец, а став царем, просто возненавидел это место. С ним было связано столько горького, тяжелого, невыносимого. Здесь умер его дед, здесь скончалась обожаемая матушка, здесь простился с жизнью и дорогой Папа. А эти вечера с Юрьевской, вся эта пошлость и глупость — разве можно такое забыть?

Никогда не было ощущения, что ты у себя дома. Все время казалось, что ты или на плацу, или в манеже. Толпы придворных, какой-то вечный шум и гам. И погулять некуда выйти. Разве в этот чахлый садик у западного фасада, да оранжереи внутри. Вокруг же Дворца какая-то каменная пустыня! В плохую погоду, особенно зимой и осенью, так дуло, что чуть с ног не сбивало у самого дворца.

Марии Федоровне тоже этот помпезный Дворец не нравился. Она любила природу, тишину, а здесь разве мыслимо это? Они менее двух недель прожили в Зимнем: переехали сюда через два дня после смерти Александра II и уехали сразу после его похорон. С тех пор Цари уже здесь не жили. Огромное здание в самом центре Петербурга осталось главной Императорской резиденцией, где происходили приемы и балы, но этот Дворец уже не являлся Царским Домом.

Они остались жить зимой в Аничковом, а с весны переезжали в Гатчину, в двенадцати верстах от имперской столицы. В 60-е годы XVIII века это было имение известного фаворита императрицы Екатерины II графа Григория Орлова, одного из главных участников переворота 1762 года, приведшего ее к власти. После смерти в 1783 году «любезного графа» усадьба была куплена императрицей, подарившей ее своему сыну — будущему императору Павлу I. Более десяти лет нелюбимый отпрыск провел здесь, деятельно занимаясь переустройством дворца и благоустройством парка. С тех пор Гатчина стала одной из загородных резиденций Царской семьи.

Казавшийся огромным Гатчинский дворец (некоторые даже находили сходство с Виндзорским замком) был устроен внутри так удобно, что масштабы здания почти не ощущались. Небольшие светлые комнаты, пологие лестницы, неброская отделка стен, удобная и уютная мебель. Дворец окружал великолепный парк с множеством павильонов, искусственных озер, каналов, мостов. Здесь было приятно жить, работать и отдыхать. Мария Федоровна особенно ценила это, понимая, что мужу очень трудно, но в Гатчине он часто может бывать на воздухе и совершать полезные для здоровья прогулки.

Император работал много и напряженно. Редко спать ложился раньше полуночи, а вставал часто еще затемно. Мария Федоровна нередко ложилась одна, Саша все еще работал в кабинете, и просыпалась, когда мужа уже не было. Она все понимала, никогда не упрекала, а только сочувствовала.

В исключительных случаясь удавалось целый день провести вместе. Это случалось лишь на короткое время или когда плавали на яхте, или когда отдыхали в Ливадии, в Спале или Беловеже. Да еще были счастливые семейные дни, когда выезжали к родителям в Данию. Там уж они были неразлучны. Однако Император не мог долго отсутствовать, погостив несколько дней у тестя и тещи, уезжал. Минни позволяла себе большую свободу и оставалась подольше, а порой наносила визиты своим многочисленным родственникам в различных частях Европы.

О муже, о своем Саше, ни на день не забывала. Она любила его, как и прежде, и это чувство с годами становилось лишь шире и глубже. Александр стал для нее всем, и с ним она в мыслях никогда надолго не расставалась. «Мой милый душка собственный Саша! Сегодня все мои мысли находятся только и исключительно рядом с тобой, с моими самыми нежными пожеланиями и мольбами, чтобы Бог осыпал тебя своими благословениями во всем и всегда, озарил твой путь и сделал твою тяжелую цель более легкой, мой дорогой и любимый Саша», — восклицала она в одном из писем в мае 1884 года.

Возвращалась в Россию с неизменной радостью и трепетала при встрече с Александром, как в далекие уже годы, когда была юной и наивной Принцессой. Теперь она — Русская Царица, и Россия ее страна, самая дорогая и близкая, где было столько уже всего пережито. Здесь она стала женщиной, познала настоящую любовь, остро и навсегда ощутила жизненные обязанности перед людьми и перед Всевышним. Тут были уже родные могилы: незабвенного Никса, малютки-сына Александра и русских родителей, дорогих Марии Александровны и Александра II.

Александр и Минни уже не имели даже мелких тайн друг от друга. Он все ей рассказывал, что его заботило и волновало. Она слушала неизменно с большим вниманием, но советы старалась не давать. Политика — не женское дело. Саша сам все сделает «как надо». Однако, чтобы находиться в курсе политических событий, Царица попросила присылать ей выписки из самых важных дел, обсуждавшихся в Государственном Совете. Несколько лет ей таковые предоставлялись, но особого интереса они у нее не вызывали.

У Марии Федоровны имелись свои заботы, собственные сферы и темы, где ее приоритет безоговорочно признавался Мужем-Императором. Ну конечно, воспитание и обучение детей. Отец так их любил, что готов был баловать и дозволять непозволительное. Мать же всегда оставалась начеку и не допускала шумных шалостей, резких разговоров, непочтительного поведения, нарушения распорядка дня.

Внимательно следила, чтобы дети себя вели просто и достойно при встречах с людьми, на церковных службах, на официальных церемониях. Радовалась, что сыновья и дочери не заставляли краснеть. Правда, младшие, Михаил («Мишкин») и Ольга («Беби»), иногда умудрялись нарушить этикет, но зато старшие вели себя почти безукоризненно. Особенно душа радовалась за первенца, Ники; такой спокойный, послушный, рассудительный и учится прилежно.

Ее заботила не только собственная семья, но и положение дел в Императорской Фамилии. По долгу Царицы она несла династическую ответственность за все, что происходило в этом небольшом, но таком противоречивом сообществе. Она обязана была выступать честным и объективным арбитром в бесконечных спорах и пререканиях, давать моральную оценку тем или иным поступкам. Здесь проблем — не перечесть, и порой трудно было понять, как их решать, и можно ли их вообще решить.

Александр III получил «в наследство» две громкие скандальные истории, связанные с личной жизнью братьев покойного Императора, великих князей Константина и Николая Николаевичей. Отношение к ним требовало от Царя и Царицы особой деликатности. Самодержец, вне зависимости от возраста, считался всегда старшим, а его распоряжения надлежало строго и неукоснительно соблюдать. Конечно, можно вызвать их, отдать приказ, подвергнуть каре и даже сослать. Это было исконное право Царя. Однако в семейных вопросах силовой натиск не годился.

Александр III и Марии Федоровна жалели непутевых великих князей. Они запутались со своими любовницами-танцовщицами, имели внебрачных детей, положение которых было неопределенным. И тот и другой так слились со своими новыми семьями, что почти забыли про старые, про своих жен и детей.

Константин Николаевич без всякого стеснения ездил отдыхать с возлюбленной Анной Кузнецовой (1847–1922) в Крым, прогуливался с ней в людных местах. Марии Федоровне передавали, что он, представляя ее знакомым, говорил: «В Петербурге у меня казенная жена, а здесь — законная». Мария Федоровна была вне себя, когда о том узнала. Какое неприличие! Бедная тетя Сани, что ей только приходится переживать!

Царица хорошо знала, что жена Константина Николаевича Александра Иосифовна взбалмошная дама, с причудами. У русских это называется «с зайчиком в голове». Каждый визит к ней — жди сюрприза. Несколько раз Мария Федоровна заставала ее в странном виде: в каком-то то ли шлафроке, то ли пеньюаре, с немыслимым чепчиком на голове, с Евангелием в руках, лежавшую почти без чувств на кушетке в комнате с опущенными шторами.

Зрелище было не из приятных, и Мария Федоровна в начале испугалась, тем более что Александра Иосифовна начала говорить, что она ждет смерти, что уже «чувствует ее приближение», что жить ей осталось недолго. Когда нечто подобное Царица увидела во второй раз, то уже успокоилась, а когда примерно та же интермедия была разыграна снова, то это вызвало улыбку.

Подобная меланхолия был совершенно непонятна Марии Федоровне. Сколько же можно сетовать на жизнь и убиваться! У нее ведь пятеро детей (шестой сын, Вячеслав, умер семнадцатилетним в 1879 году). Правда, старший Николай изгнан из столицы, но ведь у остальных все благополучно. Дочь Ольга замужем за ее братом Вильгельмом и, хотя живет в Афинах, часто приезжает в Россию. У них большая и дружная семья. То же и у второй дочери тети Сани, Веры, вышедшей в 1874 году замуж за принца Вюртембергского.

А ее сын Константин? Учтивый, образованный человек. Поэт. Он читал Марии Федоровне свои стихи, и они ей понравились. Кроме того, занимается переводами Шекспира и, говорят, у него хорошо выходит. Живет вместе с матерью в Мраморном дворце, и так заботлив и внимателен. Младший же, Дмитрий, такой честный, добрый, серьезный, религиозный. Минни была бы счастлива, чтобы, когда наступит срок, подобный молодой человек стал бы мужем Ксении.

От всех них по сути отрекся отец! И во имя кого и во имя чего? Александр неоднократно рассказывал Минни, что в свое время Константин Николаевич слыл заядлым либералом, все подталкивал Папа к каким-то новым реформам и чуть ли не за конституцию ратовал. Законник! А Божеский закон преступил и уж сколько лет живет во грехе!

Второй Царский дядя, Николай Николаевич — не лучше. Мало того, что он открыто уже переехал из своего дворца в частную квартиру на Почтамтскую улицу к своей «этуаль», бывшей балерине Числовой (1845–1889), но стал добиваться от Императора разрешения зачислить своего старшего незаконнорожденного сына в гвардейский полк!

Дядя Низи вообще очень изменился. Раньше был серьезным и деликатным, а в последние годы сделался просто невозможным. Куда делись манеры, благовоспитанность! Теперь это какой-то лавочник: грубый и вульгарный. Разговаривая с ним, все время кажется, что ты в кухмистерской! И это сын Императора! Не зря же существует поговорка, что если хочешь услыхать грубую брань, то женись на кухарке. Какие позволяет высказывания о своей законной жене Александре Петровне! Невозможно даже повторить эти мерзости. Но ведь надо что-то делать!

Александр III не раз обсуждал скандальное положение с Марией Федоровной. Император не хотел обижать своих дядей, но не мог оставить все по-прежнему. Когда в свое время его отец узнал об этих историях, то ужасно негодовал. Потом смирился, и история с Юрьевской наверное была причиной того. В конце концов Александр III принял решение, порадовавшее «дядю Коко» и «дядю Низи». Их гражданским женам и детям были пожалованы дворянские права и новые фамилии: Князевы (семье Константина Николаевича) и Николаевы (семье Николая Николаевича).

Венценосную чету, но в первую очередь Марию Федоровну, занимали и другие темы, волновали иные истории, привлекавшие внимание высшего общества и затрагивавшие интересы фамилии, престиж Династии.

Александр III вступил на Престол, когда не были женаты три его брата, а несколько кузенов и кузин подходили к порогу брачного возраста. Согласно закону и традиции, на каждый брак лица Императорской Фамилии надлежало получать согласие старшего в роду — Царя. Одобрение чаще всего давалось. Но прежде Александр III очень внимательно выслушивал мнение Минни. Она была строга в оценках, но неизменно сердечна и участлива и чрезвычайно симпатизировала брачным партиям, возникающим по взаимной любви.

Она искренне радовалась за Великого князя Константина Константиновича, когда тот решил соединить свою жизнь с принцессой Елизаветой Саксен-Альтенбургской. Свадьба состоялась в апреле 1884 года в Петербурге, и новая Великая княгиня получила имя Елизаветы Маврикиевны. В кругу Романовых ее заглазно стали называть «Маврой». Новая родственница не очень нравилась Царю, который в узком кругу ее называл «уродиной». Однако Костя настоял на своем выборе.

И тетя Сани была рада: невестка ей нравилась, она была так внимательна.

Много внимания Царь и Царица уделяли браку Великого князя Сергея Александровича. Это был сын умершего и брат правившего Монарха. Минни прекрасно знала, что Саша очень любит своих младших братьев Сергея и Павла. Когда она приехала жить в Россию, то это были еще дети. Сергею тогда исполнилось девять лет, а Павлу — шесть.

Теперь это уже взрослые молодые люди и надлежало подыскивать соответствующие их положению партии. Но Павлу еще рано, а вот Сергею не мешало бы серьезно над этим задуматься. Но тот не проявлял желания вступать в брак. Он служил в Преображенском полку, ему нравилась служба, и однажды сказал, что он еще подождет, пока брат «Алексей женится». Но Александр и Мария Федоровна знали, почему Алексей Александрович живет холостяком. Он все еще любил милую Сашу Жуковскую, с которой расстался по воле отца.

Для Сергея была на примете невеста: вторая дочь Гессенского герцога Людвига IV Елизавета (Елизавета-Александра-Луиза-Алиса), родившаяся в 1864 году. Александр III хорошо знал Гессенскую семью, так как из этого владетельного дома происходила его мать. Неоднократно и с родителями и с Минни посещал Дармштадт и видел всех детей Людвига, приходившего Императрице Марии Александровне племянником, и его супруги, урожденной Английской Принцессы Алисы. У них была такая добрая и сердечная атмосфера в семье. Покойная матушка однажды, уже почти на смертном одре, выразила свою мечту, чтобы ее любимый сын Сергей со временем женился на Елизавете.

Сергей Александрович, боготворивший мать, несколько лет не решался на ответственный шаг. В пользу этого брака была очень расположена сестра, герцогиня Эдинбургская, писавшая без обиняков Царю в 1882 году: «Сергей будет просто дурак, если не женится на ней. Красивее и милее принцессы он никогда не найдет». После длительных переговоров и уговоров в ноябре 1883 года в Дармштадте состоялась помолвка. Великий князь Сергей сообщал брату-императору: «Я счастлив и доволен». Елизавета любила Сергея и во имя него отвергла предложения других претендентов, среди которых был принц Прусский Вильгельм (будущий Германский Император Вильгельм II) и принц Баденский.

Александр III и Мария Федоровна тоже были довольны. Невеста князя Сергея прибыла в Россию в конце мая 1884 года, а 3 июня состоялась их свадьба. Это было по-настоящему Царское торжество. Такого парада великолепия и роскоши давно никто не видел. Новая Великая княгиня получила имя Елизаветы Федоровны, а в фамильном кругу ее называли «Элла». Вместе с ней в Россию приехали ее отец, брат и сестры. Среди них была и юная серьезная девочка, с распущенными белокурозолотистыми волосами, смотревшая на мир умными и грустными глазами.

Это была младшая сестра Елизаветы — Алиса, но все на немецкий манер ее звали Алике. Ей было всего двенадцать лет. Самый способный провидец не рискнул бы предположить тогда, что этой прелестной девочке суждено стать последней Русской Царицей и через тридцать четыре года погибнуть вместе со своим мужем и детьми в тесном подвале на далеком Урале. Но никто не знал своей судьбы.

Жизнь была еще увлекательной книгой, страницы которой хотелось быстрей и быстрей перелистывать. Именно в том мае Алиса впервые увидела того, кто стал ее обреченным счастьем. Это был Наследник Престола Николай Александрович. Красивый, воспитанный юноша, выполнявший обязанности шафера на свадьбе своего дяди Сергея. Цесаревичу только исполнилось шестнадцать лет. Гессенские барышни ему чрезвычайно приглянулись. Сначала очень понравилась Элла, но через некоторое время его симпатии целиком были отданы Алисе.

Царь и Царица чрезвычайно были внимательны по отношению к княгине Элле. Тут никак не сказывались этнические предубеждения, хотя Марию Федоровну многие считали «ярой германофобкой».

В жилах самой Марии Федоровны текла германская кровь, но она никогда не имела собственно прогерманских настроений. Стойкую неприязнь вызывало Прусское королевство, но после 1871 года, когда была провозглашена Германская Империя под главенством Династии Гогенцоллернов, Пруссия стала олицетворять в глазах многих всю Германию.

С такой подменой не могла согласиться Мария Федоровна, всегда проводившая грань между собственно Пруссией и Германий. Ее антипатии распространялись лишь «на пруссаков». Уже в годы Мировой войны, в одном из писем призналась, что «в течение пятидесяти лет я ненавидела пруссаков, но теперь питаю к ним непримиримую ненависть». К Гессенскому же Дому нерасположения не было. К тому же Элла была наполовину англичанкой, внучкой Королевы Виктории, что тоже требовало соответствующего уважения.

Первые годы своего пребывания в России Великая княгиня Елизавета Федоровна — дорогой и желанный гость Царского Дома. Минни охотно с ней общалась неофициально: вместе жили в Гатчине, гуляли, рисовали, играли на фортепьяно. Отношения между двумя женщинами серьезно ухудшились через несколько лет, и от былой задушевности не осталось и следа. Причиной тому стал вопрос о женитьбе Наследника Престола.

Александр III питал к новой родственнице неизменно теплые чувства и всегда был рад видеть эту добрую, улыбчивую и, как казалось, совсем бесхитростную жену брата Сергея. Император испытал просто радость, когда она, по доброй воле, приняла в 1891 году решение присоединиться к Православию. Через три дня после этого события Царь писал Сыну-Цесаревичу Николаю: «Я должен сознаться, что был глубоко проникнут серьезностью и знаменательностью этого события, и чувствовалась близость и участие чего-то таинственного и присутствие самого Господа!» У княгини Эллы был выбор, и она могла сохранить преданность лютеранской конфессии, но сердце подсказало иное: путь, приведший ее к Православию.

Марии Федоровне приходилось не только заниматься обсуждением и решением важных брачно-династических проблем. Ей нередко приходилось участвовать и в государственно-дипломатической деятельности. Встречи и отношения с иностранными Монархами, послами и визитерами являлись непременной обязанностью Царицы. Никаких «шагов» и «демаршей» в вопросах внешней политики России она не предпринимала, но ее взгляды, высказывания, поведение, ее «куртуазность» волей-неволей налагали отпечаток на атмосферу межгосударственных отношений и служили отражением характера самих этих отношений.

С Германией у России связи все более становились прохладными. Когда Императрице приходилось проездом бывать в Берлине, то непременно случались встречи и визиты, избежать которые было невозможно и которые приходилось терпеть «стиснув зубы». К Императору Вильгельму I Царица особой любви не питала, но и неприязни не выказывала.

Когда в мае 1884 года, проезжая через Германию, Император посетил ее в поезде, то она была тронута и писала Царю, что «нашла его очень старым и неуверенно держащимся на ногах до такой степени, что я боялась, как бы он не упал в вагоне. Он был очень вежлив и разговорчив, все время спрашивал о тебе». Старику было почти девяносто лет, и одно это обстоятельство обязывало к учтивости.

Во многих же других случаях вела себя по-иному. Когда за три месяца до того на Царском балу в Петербурге появился секретарь германского посольства, недавно прибывший сын всесильного канцлера князя Отто Бисмарка (1815–1898) Герберт Бисмарк (1849–1904), то Императрица откровенно его игнорировала. Дело доходило то того, что когда Бисмарк-младший оказывался рядом, то Царица демонстративно поворачивалась к нему спиной. Министр иностранных дел Николай Карлович Гире (1820–1895) умолял оказать германскому представителю знаки внимания, но Царица оставалась непоколебимой.

Только вмешательство обер-церемониймейстера князя A.C. Долгорукова (1842–1912) возымело действие. Он убедил Императрицу, что «это нужно Императору». Лишь тогда она подошла к Бисмарку и мило с ним побеседовала.

Еще больше шокировали многих германофилов при Русском Дворе события лета 1890 года, когда в гости к Царю собирался приехать молодой Германский Император Вильгельм II. Александр III не питал расположения к этому напористому «несносному мальчишке», а Мария Федоровна заняла еще более резкую позицию.

Ей неоднократно намекали различные лица, что с ее стороны уместно было бы послать приглашение Императрице Августе (урожденной принцессе Шлезвиг-Гольштинской), приходившейся к тому же родственницей Марии Федоровне. Но Царица — «как оглохла». Наконец, Великая княгиня Ольга Федоровна, одна из самых ярых германофилок, в открытую поговорила с Минни и та неожиданно, с обескураживающей легкостью ей сказала, что не собирается этого делать, так как «это было бы очень скучно».

Представителям других держав царица уделяла куда больше внимания. Это касалось и гостей с Британских островов. Хотя официальные отношения между Лондоном и Петербургом все еще были далеки от дружеских, но тенденция к сближению несомненно уже просматривалась. Это стало ясно во время визита влиятельного британского политика, занимавшего одно время ключевой пост канцлера казначейства в консервативном кабинете Роберта Солсбери сэра Рандольфа Черчилля (1849–1895). Он прибыл вместе с женой Дженни (урожденная Джером) 11 декабря 1887 года.

Супруги провели в Петербурге несколько недель. Никакой официальной миссии визитеры из Англии не выполняли, но гостям был оказал радушный прием. Уже на третий день по приезде они были приняты в Гатчине Царем и Царицей. Причем Мария Федоровна была невероятно обворожительна и покорила Черчилля и его жену.

Затем были другие приемы в Царских дворцах в кругу самых избранных, а на интимных ужинах Черчилль непременно приглашался за стол Императрицы, что было необычно и непривычно. Кто такой этот господин, что он удостаивается подобной чести? Этот вопрос в те дни чрезвычайно занимал столичное общество. Александр III был скуп на публичное выражение эмоций, а Минни не стеснялась хвалить английских гостей, в том числе эту даму, которая была американкой, что, по представлениям аристократии, было синонимом почти дикарки!

Черчилль же остался в восторге от приема, от Петербурга и неоднократно заявлял о своей симпатии к России и о нелюбви к Германии. Эти речи доставляли удовольствие в столице Российской Империи многим, в том числе и Венценосцам. Черчилль уезжал из России как друг Царя и Царицы.

Мария Федоровна, став Царицей, не могла отказаться от своей давней привязанности к балам. В первые годы она нередко «позволяла себе забыться»; танцевала и танцевала и порой до пяти часов утра не сходила с паркета. Однажды призналась, что особенно любит бывать на балах у других, так как там «чувствует себя свободней».

Иностранные принцы, послы, высшие придворные чины, офицеры свиты и гвардии были счастливы исполнить тур с Царицей, и кавалеров на балах у нее всегда было вдоволь. Она была первой Царицей, которой довелось танцевать при электричестве: первый подобный бал состоялся в Зимнем Дворце 15 января 1887 года, и «море солнца» обеспечивало несколько сот ламп, дававших столько света, сколько могли дать 160 тысяч восковых свечей.

Александр Александрович, уставая за день, порой с большим трудом выдерживал эту «светскую муку» и не знал, как остановить супругу, потерявшую счет времени. Однажды в феврале 1883 года на балу в Аничковом он несколько раз передавал Царице, что «пора заканчивать», но та все хотела исполнить «еще один танец».

В конце концов, Император не выдержал и приказал оркестрантам покинуть зал. Они стали по одному уходить, так что около четырех утра Мария Федоровна заканчивала контрданс лишь под скрипку и барабан. Об этом случае немало говорили с улыбкой в Петербурге, но никто не мог обвинить Марию Федоровну ни в чем предосудительном.

Она радовалась жизни, наслаждалась ею, как будто предчувствуя, что во вторую половину своего земного срока у нее будет мало счастливых и беззаботных минут, а со временем они совсем исчезнут.