Великий князь Александр вернулся в Россию 1 июля. На подходе к Кронштадту «Штандарт» был встречен эскадрой русских военных кораблей. На яхте «Александрия» прибыл Императора Александр II. На борту «Штандарта» отец и сын крепко обнялись. По пути в Петергоф к ним присоединились два брата Царя: Великий князь Николай Николаевич («Дядя Низя») — Главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа — и Великий князь Константин Николаевич («Дядя Костя») — председатель Государственного Совета.

Цесаревич был в центре всеобщего внимания; его все поздравляли. В столичном обществе давно уже брак Наследника вызывал живейший интерес, а теперь, после объявления помолвки, этот интерес не стал меньше. Все жаждали узнать детали, подробности того, что произошло в Копенгагене; всех занимал вопрос, когда же жених и невеста станут мужем и женой.

В аристократических гостиных циркулировали слухи о сложных перипетиях этой партии. Как всегда, много было всяких домыслов, невероятных предположений. Некоторые же члены Императорской Фамилии сами, без помощи врагов Трона и Династии, с упоением злословили по поводу будущей жены Цесаревича и по адресу его самого.

Хозяйка влиятельного петербургского салона, шестидесятилетняя Великая княгиня Елена Павловна (вдова сына Императора Павла I, Великого князя Михаила Павловича, урожденная принцесса Каролина Вюртембергская), на следующий день после объявления помолвки нашла уместным рассказать своим гостям о неохоте, с которой поехал Наследник в Копенгаген, о его любви к Мещерской, о том, что он, во имя нее, отказывался от Престола.

Подобные утверждения, хоть и исходили от Великой княгини, производили впечатление недобросовестной сплетни, и им мало кто верил. Все, кто хоть немного знал Александра Александровича, не могли себе представить, что он способен на такие безрассудные поступки.

Сразу по прибытии на Цесаревича обрушилось множество дел и обязательств. Беззаботные дни во Фреденсборге остались сладким воспоминанием. Здесь же, на родной земле, у него не было никакой возможности проводить время не спеша, в череде приятных прогулок и бесед. Надлежало сразу же нанести визиты всем родственникам и каждому обстоятельно рассказать о происшедшем, внимательно выслушивать трафаретные поздравления, обниматься и целоваться даже с теми из родни, к кому не было расположения. Кроме того, в Красном Селе проходили ежегодные лагерные сборы и Цесаревичу, как командиру Преображенского полка, надлежало там постоянно бывать.

Его братья и сестра, большинство дядей и тетей, кузин и кузенов искренне радовались за Александра, сумевшего найти достойную, добропорядочную невесту. Дорогая Мама с младшими братьями Сергеем и Павлом находилась в Ильинском, и сын не мог обняться с ней. Отец же был рядом, не скрывал своей радости и несколько раз горячо и сердечно поздравил сына. Старые неудовольствия были забыты, и Царь ни полусловом не напомнил Александру о прошлых, но теперь таких уже далеких размолвках.

Расставшись с Датской Принцессой, Александр Александрович быстро понял, что теперь ему без нее будет трудно, ой как трудно! Она ему вспоминалась все время, и мысли о ней окрашены были такой нежностью, так согревали душу, что и представить было невозможно, как же ему теперь находиться так долго в отдалении от милой Дагмар и почти целый год ждать свадьбы!

Уже в день приезда записал в дневнике: «Так грустно без милой душки Минни, так постоянно об ней думаю. Ее мне страшно недостает, я не в духе и долго еще не успокоюсь». Довольно быстро у Александра созрел план: дождаться приезда Мама, все ей рассказать и попробовать добиться приближения срока свадьбы. Ну почему надо так долго ждать; неужели нельзя все решить хотя бы осенью? Он написал об этом Дагмар, не скрыв, что главная причина такого решения — его любовь.

Невеста ему часто писала, через два-три дня, и каждое ее послание тоже дышало любовью. Тем летом началась их задушевная, лирическая переписка, продолжавшаяся до последнего срока жизни Александра III. Став мужем и женой, они редко расставались, но иногда все-таки разлуки случались. Тогда они разговаривали письменно, доверяя листкам бумаги сокровенное, самое дорогое.

Первые годы Дагмар писала исключительно по-французски, и ее беглым, бисерным почерком заполнены многие сотни страниц. Большинство посланий — сравнительно небольшие рассказы о себе, о каждодневном времяпрепровождении, о нежных чувствах к милому, навсегда единственному. Позднее она начала делать значительные вставки по-русски, но перейти целиком на язык своей новой родины так и не смогла. Но обращения к дорогому адресату всегда, начиная с лета 1866 года, делала только на русском языке.

В начале июля 1866 года, находясь в загородной резиденции Короля Бернсдорфе, Дагмар писала:

«Мой милый душка Саша! Я даже не могу тебе описать, с каким нетерпением я ждала твое первое письмо и как была рада, когда вечером получила его. Я благодарю тебя от всего сердца и посылаю тебе поцелуй за каждое маленькое нежное слово, так тронувшее меня. Я ужасно грустна оттого, что разлучена с моим милым, и оттого, что я не могу разговаривать с ним и обнимать его. Единственное утешение, которое теперь остается, это письма… Мы находимся здесь со вторника, и ты понимаешь, как мне все напоминает о том дне, когда мы здесь были вместе, и главное, тот тягостный момент, когда я тебе показала это место в саду, с которым у меня связано столько дорогих воспоминаний, которые теперь мне кажутся просто сном.

Часто я спрашиваю себя, почему это должно было случиться? Значит, Бог так хотел и Его воля исполнилась. Он всегда желает нам блага. Я признательна Ему за Его Божественную волю, направленную на меня, потому что я снова счастлива. Дорогой мой душка Саша, я все время думаю о тебе, день и ночь, не проходит минуты, чтобы я не посылала к тебе мои мысли, чтобы они следовали за тобой повсюду. Ну когда же настанет день, и мы вновь увидимся?»

Получив это послание, Великий князь Александр несколько раз его перечитал, перецеловал каждую страницу и пришел к заключению, что «никогда, я думаю, невеста не писала своему жениху таких писем, как Минни пишет мне».

Александр постоянно думал о свадьбе. Наконец, 4 июля вернулась Императрица Мария Александровна. Встреча была радостной. Но в первый день поговорить один на один не удалось. Кругом были люди, нескончаемые приемы. На следующий день опять все то же самое: встречи, приемы, трапезы, разговоры с разными посетителями.

Вечером Наследник записал: «Сегодня ровно неделя, что мы покинули милый Фреденсборг. Какая перемена в жизни. Из такого рая попасть в Петербург, в смертную скуку; решительно не знаю, что делать от тоски и грусти. Единственное утешение и большое — это быть с Мама, да и то не удается мне поговорить с нею на один обо всем, что меня всего более интересует, а именно, когда будет свадьба и когда опять вернусь в милую Данию. Меня так и тянет туда! Я надеюсь на Бога, что он поможет мне устроить все как можно. О Дания! О Минни! Только об этом я и мечтаю и надеюсь, что буду там еще в нынешнем году».

Какое же счастье ему случилось, что будущая жена им горячо любима. И он любим. Цесаревич боялся, что какие-то непредвиденные обстоятельства разрушат эту такую хрупкую еще связь между ним и Дагмар.

Наконец, 10 июля в Петергофе во дворце Коттедж объяснение Наследника с родителями состоялось. Александр показал письма Дагмар, рассказал о своих чувствах, особо подчеркнув, что ему очень хотелось бы ускорить свадьбу. Мария Александровна сказала, что ей тоже этого бы хотелось, но она не знает, как бы это намерение поделикатней и получше осуществить, решив немедленно написать Королю и Королеве об этом.

Цесаревич не сомневался, что Король и Дагмар будут целиком на его стороне, но вот Королева… Здесь возникала неуверенность, так как «мама Луиза» была слишком щепетильна, слишком придавала большое значение формальной стороне дела, и не исключено, что у нее могли возникнуть возражения. В этих видах сын попросил мать составить послание в сильных, решительных тонах, что Мария Александровна и обещала. Они все подробно оговорили и пришли к заключению, что Минни могла бы приехать в сентябре, с тем, чтобы свадьба состоялась в октябре.

Затем потянулись дни ожиданий и надежд. Днем учения в Красном, по вечерам посиделки у Мама, театр и чтение романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Александра в это время и очень занимали события австро-прусской войны, принимавшей в Германии характер гражданской. Сообщения о деталях сражений, о разорении городов и целых районов, о кровавых жестокостях постоянно поступали в Россию как от дипломатических представителей, так и по иным каналам. В один из дней он узнал, что сгорел Киссинген, тихий и мирный курортный городок, где он бывал с Мама. Это известие его расстроило.

В том месяце дни тянулись для Александра необычайно медленно. 27 июля был день рождения Императрицы Марии Александровны — ей исполнилось 42 года. А накануне прибыл гонец из Копенгагена, полковник О. Б. Рихтер (1830–1908), с письмами и с долгожданным известием о том, что Датские Король и Королева согласны, чтобы свадьба состоялась осенью. Радость была великая у Цесаревича. Он получил несколько фотографий Минни и с удовольствием их показывал близким, и не мог не заметить, что особенно пристально и долго их изучает отец.

Дагмар написала и Александру, и Императору. Своему жениху она сообщала: «Я надеюсь, что ты доволен и что ты мне признателен за то, что я готова без промедления, в любой момент покинуть родительский дом только ради тебя, моя душка. Твое письмо так тронуло меня. Видя, как нежно ты меня любишь, я могу быть бесконечно признательна за это Богу, за все то добро, которое Он послал мне. Ты, конечно, можешь понять, мой ангел, насколько это грустно для меня так быстро собраться и покинуть отцовский дом. Ведь я надеялась остаться здесь еще на зиму. Но я уверена, что найду настоящее счастье подле тебя, милый Саша!!!!»

Письмо Датской Принцессы Царю было выдержано в несколько иной тональности, но общий смысл его был тот же: «Мое сердце теперь разделено на две равные части. Счастье для меня — побыть еще несколько месяцев в родительском доме. Сначала Вы позволили мне лелеять эту надежду, но затем своими письмами внезапно отняли ее. В то же время желание оказаться в среде моей новой семьи, которое я уже лелеяла в себе давно, наполняет меня какой-то тягостной неуверенностью. Но так как решение уже принято, я с радостью и счастьем думаю о будущем и надеюсь, что Вы найдете во мне дочь, достойную Вас».

Последующие недели были для Цесаревича полны разнообразных забот. К тому, что было раньше: встречи, военные учения в Красном, присутствие на докладах у императора, вечера у императрицы, беседы с друзьями, чтение, прибавились и новые. Они были связаны с будущей семейной жизнью.

До того Александр жил вроде бы и самостоятельно, но под крылом родителей, а теперь надлежало готовиться к устройству семейного гнезда, собственного дома, куда он должен привести свою Минни. Александр II и Мария Александровна договорились с сыном, что ему переходит Аничков Дворец. Это было большое здание в самом центре Петербурга на берегу реки Фонтанки. Дворец боковым фасадом выходил на главную магистраль столицы — Невский проспект и был окружен тенистым парком. Это здание очень нравилось Александру, и он с энтузиазмом принялся за обустройство.

Дворец несколько обветшал, требовалось быстро и основательно его отремонтировать. Большое значение новый хозяин придавал оформлению церкви и это важное дело поручил своему учителю рисования художнику Алексею Петровичу Боголюбову (1824–1896), известному своими пейзажами и картинами сцен морских сражений.

По заданию Императора Александра II Боголюбов написал серию картин по истории русского флота, весьма понравившихся венценосцу. Позднее в городе Саратове организовал картинную галерею имени известного вольнодумца XVIII века Александра Радищева, которому приходился внуком.

Александр Александрович весьма ценил этого живописца, оказывая много лет ему высочайшее покровительство, покупая его работы для собственной коллекции. Этому художнику суждено было стать и одним из учителей рисования будущей жены Наследника Престола.

Но в Аничков Дворец они переедут на зиму, а первое время будут жить в Царском Селе, в Александровском Дворце, который был построен по распоряжению императрицы Екатерины II для ее любимого внука Александра, будущего императора Александра I. Здесь родился и сам Александр Александрович, и сюда он привезет свою Минни. Это будет их первый дом. Дворец уступал в размерах Большому Царскосельскому Дворцу (Екатерининскому), где часто летом жили родители. Александровский же находился несколько в удалении от главных царскосельских артерий, тут было значительно тише и можно было наслаждаться покоем и уединением. Здесь они проведут свой медовый месяц и здесь появится их первенец — сын Николай.

И затем, став Императором — последним Императором в истории России, — Николай II здесь же будет проводить дни своего медового месяца с Гессенской Принцессой Алисой — Императрицей Александрой Федоровной. Пройдут еще годы, и Дворец, построенный архитектором Джакомо Кваренги, станет первой тюрьмой для Семьи последнего Русского Царя. Но от благословенного 1866 года до трагического 1917 года еще было очень далеко.

Однако заниматься только устройством семейных дел Цесаревич не имел никакой возможности, прекрасно понимая, что теперь уже вряд ли когда и сможет жить в соответствии лишь со своими желаниями. Тем летом отец назначил сына членом Государственного Совета, и он обязан был теперь регулярно присутствовать на заседаниях этого высшего законодательно-совещательного органа империи. А в августе Наследник совершил большую поездку по стране.

Царь и царица решили, что Россия должна хорошо знать Наследника престола. Тремя годами ранее она лицезрела другого сына Императора, а теперь наступила очередь Александра предстать перед заинтересованными взорами старых и малых.

Свита подобралась по вкусу Наследника: брат Владимир, художник А. П. Боголюбов, который должен был зарисовать и сохранить для потомков наиболее примечательные эпизоды, знаток русской старины И. К. Бабст (1824–1881), профессор К. П. Победоносцев, князь В. П. Мещерский, граф Б. А. Перовский и некоторые другие.

В Тверь прибыли по железной дороге 9 августа. Торжественная встреча в присутствии всех высших чинов губернии, хлеб-соль, почетный караул. Затем представление дворянства и служащих, посещение учебных и лечебных заведений, богоугодных учреждений, храмов, монастырей, торговых и промышленных предприятий. Вечером посещение бала в дворянском собрании, фейерверк, а к концу дня — полное изнеможение. И звучали здравицы, и гремело «ура», и гимн «Боже, Царя Храни!» исполнялся множество раз.

На следующий день сели на пароход «Наяда» и отправились на Восток. Маршрут пролегал через Рыбинск, Углич, Ярославль, Кострому — на Нижний Новгород и Казань, а оттуда обратно в Петербург через Москву. Это было, как выразился один современник, «первое свидание» будущего Царя с Россией.

Везде — торжественные встречи, приемы, молебны, осмотры исторических реликвий и местных достопримечательностей. Цесаревич Александр оказался в центре внимания огромного количества народа, и один раз дело чуть не закончилось бедой. В Угличе, когда Престолонаследник в коляске ехал в собор, то собралась такая многотысячная толпа, что ему невозможно было проехать и пришлось буквально продираться через людское море.

Когда же наконец добрались до церкви, то пришлось закрывать двери храма. Энтузиазм желающих увидеть будущего Царя был столь сильным, что рухнула церковная ограда, а церковные двери трещали под напором толпы, грозя в любой момент быть сорванными с петель. Храм стоял на высоком берегу, над оврагом, и возникло опасение, что когда Цесаревич выйдет из церкви, то люди могут упасть с крутого обрыва. Чтобы избежать несчастья, настоятель храма посоветовал вернуться на пристань через подземный ход, которым Цесаревич со спутниками и воспользовались.

Александр был потрясен увиденным. Особенно его удивило, что в России так мало полиции, что казалось совершенно невероятным при таком множестве народа. В Угличе нашлось лишь два полицейских чина, которые и прокладывали будущему Царю дорогу в людском море, и которых самих толпа чуть не затоптала.

Когда вскоре после «угличского столпотворения» он встретился с Ярославским военным губернатором вице-адмиралом И. С. Унковским (1822–1866), то тому и адресовал этот вопрос. Ответ оказался неожиданным по своей простоте. «Полиция в России имеет значение чисто символическое; она ничего не охраняет, потому что не может ничего охранять: она существует лишь для свидетельствования о силе русского Бога над Россией и над каждым ее уголком. Как сила полиция есть только насмешка над силою, эта такая же полиция, как та, которая фигурирует в иных пьесах в театрах. Но в то же время, чем же держится благоустройство в России, чем охраняются права жизни, собственности, как не силою русского Бога!»

Губернатор сказал то, что Цесаревич уже слышал не раз от разных людей, и не только из уст учителей истории и гражданского права, но что воочию предстало перед ним лишь во время его путешествия…

Яркие впечатления у Александра остались от Нижнего Новгорода. В этом крупнейшем торговом городе Поволжья, центре Всероссийской ярмарки, встречи и церемонии отличались особой торжественностью и многолюдьем. Здесь провели пять дней, и почти не было ни одной свободной минуты. Бесконечные представляющие, поток просьб, адресов, тостов, рапортов. Много надо было осмотреть и в самом городе, и на ярмарке.

Знакомство с «карманом России», с крупнейшим торжищем Империи, произвело на Наследника сильное впечатление. Он еще никогда не видел такого скопления товаров, подобного коммерческого размаха, как на обширной территории ярмарочного комплекса. В меховых рядах ему приглянулась богатая шуба из черно-бурой лисицы, которую он и купил для Минни.

Александр опять ощутил, коль велико почитание и любовь, которыми он, как сын Императора, пользуется среди народа.

Толпы мужчин и женщин на всем пути следования и радость на всех лицах, как только он покажется. Некоторые всю ночь дежурили у его нижегородской резиденции, лишь бы только утром одним глазком посмотреть на Государя Цесаревича. А приехали вечером в театр, так казалось, не прекратятся никогда овации, крики «ура», а гимн исполняли раз шесть.

Однако Наследник сталкивался не только с парадной стороной жизни. Ему пришлось впервые так близко наблюдать темное и страшное. В больницах, в холерных отделениях, видел умирающих, а в женском отделении впервые довелось встретиться с публичными женщинами. Такие молодые и простые лица, и кто бы мог подумать, что они уже падшие и больны нехорошими болезнями. Все они «работали» на ярмарке, и ему рассказали, что в летние месяцы туда съезжалось до трех тысяч подобных особ со всей России.

Из Нижнего по железной дороге 27 августа прибыли в Москву. На вокзале с многочисленной свитой встречал генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков (1810–1891), только в прошлом году назначенный на этот важный административный пост. По пути в Кремль остановились у Московской святыни — Иверской часовни, где помолились у иконы Иверской Божией Матери. Затем, уже во дворце, опять — «пропасть представляющихся».

Потом посетили Успенский собор и Чудов монастырь. В этот же день осмотрели подробно царскую сокровищницу — Оружейную палату. Троны Московских Государей, старое оружие, усыпанные драгоценными камнями царские одеяния. В Москве не ночевали и вечером отбыли в Петербург, в Царское Село.

Цесаревич все время много думал о предстоящем в его жизни важном событии, а по мере приближения к столице эти мысли становились все настойчивей, все тревожней. Как там все будет обставлено, ведь Минни уже через три недели должна прибыть в Россию. Он не сомневался в том, что любит ее; он уже был уверен и в ее чувствах, но как все будет на самом деле — этого не знал никто. Они ведь все еще так мало знакомы, а Дагмар, выросшая совсем в другой обстановке, сможет ли она понять его, его страну? Сумеет ли стать не только нежной женой и матерью, но и Русской Цесаревной, а в будущем, возможно, и Русской Царицей.

Перед глазами был пример Мама, которая тоже приехала молодой иностранкой, но очень быстро сумела всему обучиться, все понять и почувствовать, и сейчас она пользуется таким уважением! И в прошлом были такие же случаи. Вот, например, супруга Императора Павла I Императрица Мария Федоровна, урожденная София-Доротея, принцесса Вюртемберг-Штутгардская. После трагической смерти Императора Павла Петровича она так много сделала добрых дел, так истово и страстно занималась благотворительностью, сумев оставить о себе добрую память. А его Мария? Сможет ли она всей душой принять новую веру, иную жизнь? Господь не оставит! Да и он сам будет помогать всем, чем сможет.

1 сентября 1866 года в Копенгаген отбыла на Царской яхте «Штандарт» представительная русская делегация под руководством флигель-адъютанта и контр-адмирала графа Л. Л. Гейдена (1806–1901), которая должна была сопровождать в Россию Датскую Принцессу.

Через две недели, 14 сентября, Цесаревич уже встречал свою невесту. Стояла удивительная погода. Было по-летнему тепло (более 20 градусов в тени), и небо было каким-то особенно голубым и бездонным, что необычайно редко случалось в «Северной Пальмире».

За несколько дней по пути в Россию Дагмар многое пережила и многое перечувствовала. Она давно знала, что ей предстоит покинуть отчий дом и навсегда переселиться в далекую, неведомую страну. Лишь когда настал день прощания с близкими, когда она, обливаясь слезами, целовалась с отцом и матерью, то лишь тогда тяжесть неизбежного стала ощущаться со всей силой. Она уже никогда не будет той, что была, она навсегда прощается со своей юностью и уезжает навстречу трудной судьбе.

Через много лет она скажет, что те несколько дней по пути в Россию были «очень тяжелыми днями ее жизни». Ей надо было на глазах у всей Европы выдержать серьезное испытание, сдать самый трудный экзамен. В Россию ее сопровождал брат Фредерик, который должен был пробыть с ней несколько недель, что несколько поднимало настроение.

Она знала, ей об этом рассказывали отец и мать, что за ней будут следить внимательно не только в Дании и России, но и во многих других странах и столицах. Но самое главное было не это. Больше всего страшила неизвестность жизни в новой, такой незнакомой стране. Нет, кое-что она уже успела узнать, у нее были специальные уроки по русской истории, по истории Православия, она даже освоила несколько русских слов и фраз. Но этого было бесконечно мало. Что-то ей рассказывал Никс, а потом Саша, но все это было скоротечно, так отрывочно, что не могло походить на серьезное знание.

Дагмар понимала и другое: она ведь бесприданница. Своему жениху она ничего не могла привести, даже сколько-нибудь дорогой подарок. Принцесса дарила лишь свое сердце, свою любовь. Дания, разоренная и ограбленная войной 1864 года, с трудом сводила концы с концами, и бюджет Королевского Двора еле покрывал текущие расходы семьи. Экономили буквально на всем. Но эта королевская нищета никого не обескуражила в России. Датскую Принцессу любили, о ней думали, ее ждали.

Встречать в Кронштадт Дагмар выехали Царь, Царица и их дети: Владимир, Алексей, Мария, ну и, конечно, Александр. Навстречу королевскому «Шлезвигу» вышла Императорская яхта «Александрия» с членами Царской Семьи, а по периметру акватории стояла русская военная эскадра из более чем 20 судов. Все было исполнено высокой торжественности.

На палубе «Шлезвига» Александр наконец-то обнялся с Минни. Оба прослезились. Затем датчане перешли на катер и поехали на Царскую яхту. Здесь ждала шумная встреча. Объятия, поцелуи, вопросы, рассказы. Две компаньонки-служанки принцессы мадемуазель де Билли и мадемуазель де Эскайль были поражены теплотой и сердечностью, с которыми встречали в России. Им представлялось, что здесь все будет чопорным и холодным.

«Александрия» отбыла в Петергоф, и ей салютовали корабли и орудия прибрежных фортов. На петергофской пристани творилось что-то невообразимое; такого количества народу здесь давно никто не видел. Сюда собрались не только жители этого столичного пригорода, но многие специально приехали ради такого события из Петербурга. Дагмар впервые сошла на Русскую землю в Петергофе. Императрица Мария Александровна сразу взяла под свое покровительство Принцессу, посадила ее с собой рядом в открытый экипаж, который скоро двинулся по направлению Царского Села.

Вдоль всей дороги стояли войска: Учебный батальон, Уланский и Конно-Гренадерский полки, Конная Гвардия, Гвардейский экипаж, Атаманские и Уральские казаки. Впереди живописно гарцевали всадники из лезгин и грузин. Кортеж двигался более часа и в половине второго часа прибыл к Александровскому Дворцу, у которого в тожественном почтении замерли служащие. Здесь был отслужен благодарственный молебен, а духовник Наследника священник В. Б. Бажанов (1800–1883) произнес приветственную речь на немецком языке.

Затем Александр проводил свою невесту до ее апартаментов, где ее приветствовала вся Императорская Фамилия. После краткой церемонии представления дорогих датских гостей оставили отдыхать. В тот день Дагмара записала в своем дневнике: «Никогда не смогу забыть ту сердечность, с которой все приняли меня. Я не чувствовала себя ни чужой, ни иностранкой, а чувствовала себя равной им, и мне казалось, что то же чувствовали и они ко мне. Как будто я была такой же, как они! Я не могу описать, что происходило во мне, когда я впервые ступила на русскую землю. Я была так взволнована и более чем когда-либо думала о моем усопшем ангеле и отчетливо чувствовала, что в тот момент он был рядом со мной».

Несколько дней Дагмар провела в Царском Селе, ежедневно встречаясь с Царской Семьей. Со своим милым Александром лишь несколько раз недолго удалось побывать наедине и украдкой поцеловаться. Цесаревич был счастлив и благодарил от всей души Бога за то, что дождался «той минуты, когда моя милая душка Минни приехала к нам в Россию. Да будет благоволение Божие над нами».

Дагмар, насколько было возможно, обживалась на новом месте, внимательно и заинтересованно приглядывалась к укладу жизни и поведению при Русском Дворе. Она изучила церемониал въезда в столицу и хорошо запомнила все обязанности. Принцесса сильно переживала, но умело скрывала волнение. Брат Фреди очень помогал. Он был уже своим среди Царской родни, и к нему относились совсем по-дружески.

У нее тоже сразу же возникли свои особые симпатии. Конечно, сам Царь был очень внимателен и любезен, но и Императрица Мария Александровна оказалась такой милой и доброй, а Принцессе становилось всегда легко рядом с ней. Возникли и другие симпатии: к братьям жениха Великим князьям Владимиру и Алексею, а также к их кузине Ольга Константиновне, которая очень скоро выйдет замуж за ее старшего брата Вильгельма («Вилли») — греческого короля Георга I.

В один из дней Александр отвез Дагмар к памятнику Никсу, поставленному в Царскосельском парке. Скульптурное изображение было очень похожим, и в душе Дагмар опят ожила рана. На второй день по прибытии вечером на царскосельских озерах был устроен великолепный праздник, с катаниями на лодках, с хорами песенников и с фейерверком.

Наступило 17 сентября — торжественный въезд невесты Цесаревича в столицу. День был ясный, солнечный, и многие удивлялись: что это за итальянская погода так долго держится в Петербурге! И какой контраст во всем через полвека, когда Русская Царица Мария Федоровна серо-безликим днем, без всяких торжественных церемониалов, выедет в своем поезде из Петербурга (к тому времени переименованного уже в Петроград) в Киев. Ей думалось, что она ненадолго отлучается из столицы, а окажется, что — навсегда.

Она всегда свято верила в предначертанность жизненного пути. На пороге своего сорокалетия написала: «Это все Божия милость, что будущее сокрыто от нас, и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой». К этому времени она уже была умудрена жизненным опытом, перенесла немало невзгод. Но в 1866 году она о своем далеком будущем ничего не знала, и горькие мысли и мрачные предчувствия ее не занимали.

Датская Принцесса вместе с Императрицей Марией Александровной ехала в золоченой карете в Петербург и поражалась пышности церемонии, атмосфере праздника, которой была захвачена многочисленная публика на всех дорогах. Ей кричали «ура», махали руками и головными уборами. Некоторые, особенно ретивые, посылали воздушные поцелуи, и видя это, она с трудом сдерживала улыбку. С левой стороны кареты ехал Цесаревич и время от времени отдавал какие-то распоряжения. Почти через два часа доехали до центра Петербурга и у Казанского собора, Фамильного собора Династии Романовых, сделали остановку. Вышли из экипажей, приложились к образу Казанской Божией Матери. Затем тронулись дальше и через небольшое время прибыли к Зимнему Дворцу — главной императорской резиденции.

В Зимнем неспешно поднялись по парадной лестнице, прошли по нарядным залам и вошли в церковь. Здесь был молебен. Затем — завтрак в покоях Императрицы, но Дагмар почти ничего не ела, и Царица просто заставила ее хоть немножко подкрепиться. После трапезы Принцессу проводили в отведенные ей комнаты, где она смогла перевести дух. Вечером в окружении Царя, Царицы, Цесаревича и почти всех членов Фамилии Дагмар была на иллюминации. Толпы народа приветствовали высоких особ. Крики «ура» почти не смолкали. И взоры всех были обращены в первую очередь на невесту.

Ее внимательно наблюдали и придирчиво оценивали. Одним она показалась очень миловидной, другие нашли, что она слишком простовата, третьи решили, что она красавица. Умный и язвительный министр внутренних дел граф П. А. Валуев (1815–1890) записал в дневнике: «Торжественный въезд состоялся при великолепной погоде с большим великолепием земного свойства. Да будет это согласие неба и земли счастливым предзнаменованием. Видел принцессу. Впечатление приятное. Есть ум и характер в выражении лица».

Общее мнение несомненно было в пользу будущей Цесаревны. У Дагмар началась новая жизнь; она ступила на тернистую дорогу своей русской судьбы.