В этом году то ли Рождество наступило раньше, то ли так показалось студенту, изыскивающему пути претворения в жизнь своего проекта. Он очень удивился, узнав, что соседи украдкой уже заготовили приличный запас спиртного, для конспирации приправленного яичным желтком. Чтобы не выделяться из общей массы Халдан время от времени рассеянно напевал себе под нос рождественские песенки, но сознание его было всецело поглощено проблемой, к которой юноша испытывал уважение осьминога, наблюдающего приближение кита-убийцы.

Преодоление генетического барьера было немыслимым подвигом. Перескочить его и приземлиться в заранее намеченной точке, единственной из пятисот миллионов на североамериканском континенте, казалось трижды невозможным. Простая попытка обмана государства и личных целях могла закончиться Стерилизацией по Государственному Указу или, в лучшем случае, ссылкой на планету Ад.

Безумство наступает незаметно, однако Халдан отдавал себе отчет, что сходит с ума. Правда кое-что говорило в его пользу: сведения отца и собственная растущая уверенность, что всеведущее государство было не абстракцией, а определенным конгломератом социологов, психологов и священников, уровень которых значительно ниже уровня математика-теоретика по Шкале Интеллекта Крафта и Стэнфорда.

Озарение пришло к нему во время очередной пирушки с сокурсниками в последний день сочельника.

Целый день кто-то приходил и уходил: студенты пили грог, сыпали анекдотами и пускались в азартные дискуссии. Халдан, замкнувшись в себе, листал «Жития Пап», только что подаренные Малькольму, в то время как сам получил в подарок купальный халат. Его внимание привлекли строки, где говорилось, что именно Папа Леон, последний человек, занимавший этот пост, основал орден монахов-пролетариев «Серые братья», в который можно было вступать без университетского теологического образования. Это был чисто человеческий поступок, трудно совместимый с попыткой отлучения Файрватера от Церкви. Заинтересовавшись этим фактом, Халдан попросил:

— Старик, одолжи книжку на каникулы!

— Бери, только не забудь вернуть, все-таки рождественский подарок!

Запасы бренди кончились, и почти в тот же момент куда-то пропали все гости. Малькольм пригласил Халдана на каникулы в Сьерра-Неваду покататься на нартах.

— Отличное развлечение! Холодный ветер в лицо, скрип снега под полозьями, и вдруг хруст сломанной ноги! Мы найдем лачугу в Бишопе. А если будет скучно, слетаем в Апостольскую Столицу. Раз ты решил пребывать в воздержании, тебе легко будет найти общий язык с монахами. Может, тебе даже позволят покопаться в контурах Папы.

Халдану стало любопытно, приглашает Малькольм просто по-дружески или, памятуя антигосударственные взгляды товарища, беспокоится о его душевном состоянии.

— Спасибо за приглашение, но у меня много работы.

— Да, конечно… твоя эстетика математики… или, скорее, математика эстетики? У меня все время путается исходное и конечное.

Бреясь перед возвращением домой, Халдан вспомнил, как Хиликс еще раньше советовала поменять в его изобретении вход и выход, и понял, что работает над проектом, который переведет его в совершенно новую категорию — класс, где Хиликс будет незаменима, как шестерня в зубчатой передаче.

Он спроектирует и создаст электронного Шекспира, а это в свою очередь вызовет необходимость развития кибер-литературы.

Хиликс придется факультативно изучать кибернетику. Добриваясь, он принялся напевать под нос. Слова песенки долетали до Малькольма, и тот поинтересовался:

— Что за чушь ты поешь?

— Это песня наших предков.

— Хороши были наши предки!

Юноша пел вот такой незатейливый куплетик:

Лиза Борден, взяв топор,

Мать на сорок частей порубила,

А, увидев свой позор,

На сорок одну отца раскроила.

Его пение было неосознанным отражением внутренней тревоги. Халдан боялся субботней встречи и ответа Хиликс.

Как можно без содрогания вручить девушке топор, которым она должна убить своих духовных предков?

Вечером того же дня за шахматами Халдан, пытаясь вытянуть из отца нужную информацию, вместо притворства использовал искренность.

— В «Биографии Файрватера» меня больше всего удивило, как ему разрешили жениться на простолюдинке?

— Любое положение имеет свои привилегии.

— А ты — скольких кандидаток прослушал, когда собрался жениться?

— Шесть. Это нормально для математика моей области. Мне всегда нравились женщины с Востока, и будь у меня средства на полет до Пекина, ты был бы евроазиатом.

— А почему ты выбрал маму?

— Она сказала, что умеет играть в шахматы… Не пытайся меня бесить. Все равно получишь мат!

Суббота принесла в Сан-Франциско неистовство шторма. Рашн Хилл, Ноб Хилл и Телеграф Хилл вонзались в брюхо тяжелых туч, словно лемехи в чернозем. Резкие струи дождя секли воды залива, а Алькатраз совсем скрылся за пеленой влаги.

Хиликс вплыла в комнату как воплощение гимна красоте человеческой мысли, с книгами под мышкой и блеском в глазах.

— Судебный процесс по делу Файрватера прошел в ноябре тысяча восемьсот пятидесятого, его жена умерла в феврале того же года. Согласно гало-метрике браков, ей тогда было за сорок, так что она умерла не по причине естественной старости. Вполне возможно, и даже весьма вероятно, то, что вызвало ее смерть, явилось также и причиной процесса. Если она выбросилась из окна, Файрватер совершил нечто ужасное. Ты же не станешь отрицать, что самоубийство могло иметь место?

— Возможно, если исходить из логики. Она была женой человека, идеи которою могла не разделять, поскольку даже сейчас в мире не наберется и десятка людей, до конца понимающих его теорию.

— Отлично! Теперь остается личность Файрватера-2, их сына. Есть только справка, что он появился на свет и впоследствии стал математиком. Больше ни слова. Зато мы знаем, что до двадцати четырех лет он дожил вне всяких сомнений, потому что получил статус специалиста. К тому времени его родители состояли в браке двадцать восемь лет. Статистика утверждает, что большинство покончивших с собой женщин совершали этот шаг в возрасте от тридцати до тридцати шести лет, если причиной самоубийства являлось расторжение брака. Следовательно, маловероятно, что здесь виноваты идеи мужа. Какое это имело значение, если работы Файрватера принесли ему, а следовательно и ей, всемирную славу? Остается предположить, что она покончила с собой из-за чего-то другого.

Что мог такого совершить Файрватер, чтобы его жена выбросилась из окна, а Папа попытался отлучить от Церкви? Какой проступок мог склонить лизать ударявшую его руку? Чем могло быть вызвано такое раскаяние, что Папа Леон поверил в его покорность и принял раскаявшегося грешника в лоно Церкви?

Хиликс встала с дивана, в волнении прошлась по комнате и обернулась к Халдану.

— Существует горько одно логичное объяснение: убийство. Файрватер убил собственного сына. Вспомни:

Теперь тебя не мне беречь по праву,

Я приготовлю сладкую отраву.

— Но, Хиликс! — возмутился юноша. — Ты обвиняешь в извлечении личной сиюминутной выгоды самый беспристрастный и гениальный ум Земля!

Девушка покачала головой.

— Для тебя, он — бог. Ты считаешь его святым. Я допускаю существование у нас цензуры. Наберись и ты смелости и прислушайся к голосу разума!

— В подтверждение твоей версии могу сообщить, что Папа Леон был истинным филантропом, но именно здесь логика и подставляет ножку. Если бы Файрватер убил собственного сына, он наверняка был бы отлучен.

— Но не в случае возникновения официальных сомнений, — Хиликс сделала ударение на слове «официальных», — которые обеспечили бы Файрватеру поддержку Социологии и Психологии. Юрисдикция — их удел, так же, как мораль — дело Церкви. Вот если бы, например, он напустил в бассейн пираний, не предупредив об этом сына… Улавливаешь мысль?

— Да, — согласился юноша. — Но Социология и Психология не выступили бы против Церкви из одной защиты законности!

— Нет? Как бы не так! — вскипела девушка. — Что для них жизнь одного полукровки-работяги? Ничего! А для Церкви его смерть дело принципиальное! Теперь предположим, что Социология и Психология выступили не столько в защиту Файрватера, сколько для того, чтобы сокрушить Церковь! И что, если они выступили против осуждения, как против дела, сфабрикованного Церковью, а остальное нужно было, как предлог? Какие выгоды они из этого извлекали?

На то же самое намекал и отец, знавший значительно больше Хиликс. Любопытство Халдана достигло апогея, когда Хиликс подошла к дивану и взяла в руки книгу.

— Я отметила здесь один абзац. Вот послушай:

«Конклавом в феврале тысяча восемьсот пятьдесят второго года произведено следующее разделение власти: Церковь обретает полную духовную власть над иноверцами…» Ты, наверное, знаешь, что в первой половине девятнадцатого века еще оставалась маленькая кучка буддистов и фарисеев?.. «Полицейская власть отходит к Министерству Психологии, а судопроизводство будет в ведении Министерства Социологии.» Эта перестановка скорее всего была прямым следствием процесса Файрватера.

Юноша откинулся на спинку дивана. Хиликс все разложила по полочкам, но интуитивно, по-женски. Она сначала выдвинула версию, и только потом искала аргументы в ее защиту, вместе того чтобы собрать факты и тогда делать выводы.

— Все созданное Файрватером говорит о том, что он был величайшим гуманистом, — настаивал юноша. — Такой человек не способен убить!

— Гуманистом?!

Хиликс присела на край стола против Халдана, словно уговаривая прислушаться к смыслу ее слов.

— Когда мы были детьми, нас заставляли смотреть приземления и отлеты кораблей на Ад. Ты помнишь те серые глыбы металла, падающие с неба? Помнишь пилотов, шагающих прямо на кинокамеры, угрюмых и подавленных, похожих на доисторических ящеров? Помнишь прячущих под капюшонами лица Серых Братьев, которые, голося литургии, провожали живые трупы по длинному трапу корабля? Помнишь тот глухой стук, с которым, словно могильная плита, закрывался люк? Помнишь те счастливые минуты нашего детства? Маленькие прививки страха, телевизионные программы, которые нас заставляли смотреть, хотя потом мы с криком просыпались среди ночи. Эти корабли с их экипажами — все это придумал Файрватер. И ты называешь его гуманистом?

— Хиликс, — примирительно возразил Халдан. — Ты смотришь исключительно с точки зрения маленькой напуганной девочки. Даже ребенком я никогда не боялся смотреть на корабли, потому что для меня это были не корабли на Ад, а корабли к звездам. Файрватер создавал их не для ссылки узников. Он подарил их человечеству, как трамплин к звездам. Однако Три Сестры Социология, Психология и Церковь — запретили полеты. Файрватер сделал единственно возможное: спас корабли и остатки команд. Эти отвратительные для тебя астронавты — духовные братья поэтов-романтиков. Корабли «Харон» и «Стикс», проходящие сквозь волну времени между Землей и Арктуром — вот наследство Файрватера. Если когда-нибудь мы отважимся на то, на что отважились наши предки, эти корабли вознесут нас к звездам!

— Халдан, ты чудесный и удивительный парень, но ты не можешь объективно судить о Файрватере.

— Предположим, пусть так… Я принимаю твою версию, что Файрватер убил сына. А ты можешь тоже быть объективной?

— Конечно.

Он медленно заманивал ее в ловушку.

— И ты способна трезво мыслить о собственной смерти?

— Не хуже любого мужчины!

— Со всем своим знанием романтической любви, ты поверишь мне, если я скажу, что люблю тебя и готов за тебя умереть?

— Это одна из доктрин любовного культа. Я, конечно, верю тебе, но не хочу, чтобы ты доказывал это.

— И ты способна на самопожертвование?

— Думаю — да, и честно призналась бы, будь это не так.

Своими ответами она сама загнала себя в ловушку софистики, и Халдан захлопнул дверцу.

— В таком случае, я прошу тебя о таком же самопожертвовании. Призови в свидетели объективность, которой так гордишься, и выслушай меня.

Холодным и бесстрастным голосом он представил ей свой план, как связать их категории и пожениться. Юноша впервые детально излагал Хиликс свою математическую теорию эстетики применительно к литературе. В самом начале, заметив беспокойство и грусть в глазах девушки, он сообразил, что Хиликс отлично понимает смысл теории. Несмотря на обилие математических терминов, девушка слушала внимательно и сосредоточенно. Только однажды, когда он объяснял математические эквиваленты частей речи, она прервала его, спросив глухим, придушенным голосом:

— Какие понятия ты отводишь для независимых знаменателей?

Халдан ответил и тут же перечислил дисциплины, необходимые ей для степени магистра, а затем и доктора, чтобы связать категории и создать принципиально новую. Его монолог длился полтора часа.

Хиликс отвернулась и глядела в окно на залив, купающийся в сиянии солнца, омытого дождем.

— «Темно, темно, хоть яркий полдень».

Она с печальной отрешенностью обернулась к Халдану.

— Я хотела распахнуть перед нами двери. Хотела подарить этой старой, измученной планете последнюю светлую любовь. Думала, что хоть ненадолго любовь зацветет в пустыне. Но в оазисе прятался тигр… Для нас, поэтов, на Земле давно слишком холодно. Ничего удивительного, что угас огонь, согревавший нас. Я сама виновата. Разожгла в тебе пламень, ища вдохновения, а теперь чувствую, как сама сгораю в нем.

Могу ли я отречься от праха моих предков и храма моих богов? Да, потому что не собираюсь ради удовлетворения гордости попирать чувства. А ты… Если твой план провалится, будешь сослан на Ад. А если удастся, машины заменят очередную группу людей.

— Но если он удастся, мы с тобой будем вместе до самой смерти.

— Я люблю тебя всем сердцем и душой и не могу руководствоваться одним холодным рассудком. Это вопрос моей жизни. Я согласна.

Обошлось без церемониального поцелуя. Халдан с облегчением откинулся на спинку дивана. Свершилось! Система сработала, однако к чувству облегчения примешивалась грусть. То же самое, вероятно, чувствовал Колумб, пройдя Геркулесовы Столбы, или Иванова, когда смотрела на уменьшающуюся родную планету — неотвратимость, приправленную страхом.

Он решительно взглянул Хиликс в глаза.

— Я должен кое-что разузнать. Имеет ли право основатель новой категории сам устанавливать генетические критерии? Теоретически так должно быть, но если это не так, нам остается только проклясть Бога и умереть.

— Как ты узнаешь?

— Спрошу отца.

— Если раскроется наш план, он запретит тебе со мной встречаться, предупредила девушка. — И тогда последние влюбленные в мире так и не познают любовной услады.

В тот день, занятый своими мыслями, он не обратил внимания на предупреждения Хиликс. Только много позже, во время рождественской разлуки, он вспомнил все сказанное ею и обнаружил в ее словах страсть и обещание.

Хиликс прислала его отцу из Сосолито рождественскую открытку с пожеланиями всего наилучшего, тем самым давая понять юноше, что все время думает о нем. Сам Халдан подарил отцу бутылку джина, и этим закончились его рождественские приобретения. Неделю перед Рождеством и неделю перед Новым годом Халдан провел за чтением.

Он перечитал все произведения Милтона, помня язвительное замечание Хиликс: «Этот невозможный Джон Милтон» — и, испытывая интерес к поэту, вызвавшему ее пренебрежение. Халдану доставили удовольствие возвышенные фразы и высокопарный слог той эпохи, а образ Люцифера в «Потерянном рае» просто восхитил. Это был истинный герой!

Не вызывало сомнений, что сейчас подобное произведение было бы попросту запрещено, но Милтон писал свой эпос задолго до того, как Линкольн добился политического приоритета Объединенных Наций. Тогда еще было преждевременно применять к поэме такие эпитеты, как «измена» или «идеологические отклонения», и она был причислена к классике, а Сатана сохранил за собой статус Князя Тьмы.

В процессе знакомства с Милтоном, Халдан наткнулся на строку «Темно, темно, хоть яркий полдень» и вспомнил, как ее произнесла сраженная его предложением Хиликс. Захотелось позвонить и осведомиться сладким голосом:

— Зачем прибегать к помощи поэта, которого терпеть не можешь?

С отцом Халдан вел себя очень осмотрительно, был на удивление послушным и кротким, постоянно играл в шахматы и проигрывал десять процентов всех партий. Наконец в воскресный вечер после Нового года, накануне возвращения в Университет, он решил, что настала пора сполна получить по чеку за свое примерное поведение.

— Папа, бывают случаи, когда генетики смешивают категории? — спросил он за партией в шахматы.

— Если возникнет необходимость. Помню, у нас были серьезные неприятности с межпланетными космонавтами, которые подхватили космическое сумасшествие. Тогда генетики скрестили женщину-математика и бегуна на длинные дистанции, частота пульса которого была вдвое меньше, чем у нормального человека, а нервная система — как у черепахи. В результате селекции должен был получиться некий апатичный математик. Их спаривали трижды, и каждый раз рождалась нервная черепаха. Самка так привязалась к своим отпрыскам, что покончила с собой, когда последнего усыпили, а производитель гак и продолжал заниматься бегом.

Халдан на мгновение задумался и походил конем.

На доске сложилось такое положение, что он мог дать отцу мат в три хода и, несомненно, отец это видел — он попытается связать коня, когда главную угрозу несет слон, до сих пор стоящий на исходной позиции.

Как и предполагал Халдан, отец сделал ход, защищаясь от коня.

Халдан выдвинул слона.

Старик начал лихорадочно искать способ отразить атаку сына.

— А ты ничего не слышал о смешении категорий по личному желанию специалиста? — спросил Халдан, воспользовавшись замешательством отца.

— Файрватер — единственный известный мне случай.

Старик, оставив сына ни с чем своим ответом, вновь задумался над ситуацией.

Халдан подступил с другой стороны.

— А если бы два челна одной группы, но разных категорий, для пользы дела должны были быть в тесной спайке…

— Социологи знали бы об этом!

— …удовлетворили бы они просьбу этих специалистов?

Вопрос прозвучал. Халдан задал его напрямик, но как бы небрежно. Ответа пришлось ждать безумно долго, к тому же он оказался неполным:

— Возможно. Все зависит от обстоятельств.

Отец защитился от слона.

Халдан походил конем.

— Шах!

Халдан-3 облизнул сухие губы и задумался над следующим ходом. У него был единственный выход. Надо было жертвовать ладью и выводить королеву, делая шах королю сына, тогда тому придется жертвовать коня.

Халдан с нетерпением ждал мимолетной полуусмешки, свидетельствующей, что отец нашел решение. Как только она появилась, он задал свой вопрос:

— А если бы антрополог наткнулся на что-нибудь из области примитивной культуры, что, по его мнению, могло бы внести существенный вклад в науку? То есть, если бы его исследования затронули область социальной антропологии, мог бы он получить разрешение на брак со специалисткой по социологии?

— Если бы! Если бы! Куда ты, черт возьми, клонишь?

Внимание Халдана-3 переключилось с шахмат на сына: лицо побледнело, глаза загорелись гневом.

— Ради бога, папа, я задаю тебе чисто гипотетический вопрос, а ты сразу приходишь в бешенство!

— Ну так я дам тебе чисто гипотетический ответ. Если бы просьба вытекала из настоятельной государственной необходимости, она была бы рассмотрена. Однако, если бы возникла хоть тень сомнения, что причиной просьбы является личная заинтересованность одной из сторон, было бы произведено тщательное расследование, дабы выяснить, нет ли здесь регрессивных тенденций. Если атавизм специалистов обнаружится, они будут деклассированы и подвергнуты Стерилизации по Государственному Указу.

Любой специалист, подавший такого рода прошение, все равно что подписывает себе смертный приговор. Риск удваивается, если речь идет о связи с особой другой категории. И утраивается, когда один из них специалист по точным наукам, а другой — гуманитарий. Деклассация и Стерилизация были бы предрешены, если в игру оказались замешаны математика и поэзия!

Итак, отец знал!

Все прежние обиды на отца зашевелились в душе юноши, но осторожность взяла верх.

— Это довольно подробный ответ на гипотетический вопрос, — проговорил он как можно равнодушнее.

— Я не люблю, когда человек юлит. Твоя мать считала меня упрямым ослом, а я всего-навсего был слишком добрым. Поэтому прислушайся к моему доброму совету: забудь о Хиликс!

— При чем здесь она?

— Не строй из себя невинность! Неужели ты действительно думал, что меня не удивит твой внезапный интерес к поэзии и знаки внимания ко мне, как раз тогда, когда эта Сафо со счетами под мышкой прямо-таки вломилась в мой дом? Эпическая поэма о Файрватере — ловкий ход!

Сарказм в голосе отца сменился заботой о сыне.

— Послушай меня, сынок. Генетические законы охраняют всех нас. Если бы не они, юные соплячки, разомлевшие от нежных слов любого носителя спермы, непрерывно рожали бы дефективное потомство! Мы и так по горло сыты их внебрачными ублюдками.

Генетические законы охраняют тебя. Кустарное производство не может составлять конкуренцию автоматизированной линии, и тот, кто идет за шерстью в овчарню, втридорога платит за третьесортный товар.

Закон охраняет и меня. Я не хочу, чтобы династия Халданов заканчивалась красным иксом только потому, что мой сын никудышный купец на рынке невест.

Халдана возмутило, что человек, способный променять алмаз на пятнадцатицентовую побрякушку, судит о его покупательских способностях.

— Ты, кажется, больше беспокоишься о династии, чем обо мне!

— Конечно! И ты, и я — всего лишь частички континуума, но наша фамилия кое-что значит.

— А может, я совсем не хочу быть цифрой в числовом ряду? Может, я хочу быть их суммой?

— Боже мой, какая самонадеянность! Будь ты ребенком, меня позабавил бы твой лепет. Если у тебя нет ни капли уважения к своей династии, подумай хотя бы о своем разуме! Будет преступлением против человечества, если ты собственноручно лишишь общество его услуг!

— У меня есть серьезные сомнения в справедливости этого общества. Получается, все, что я ни сделаю для него, будет преступлением против меня самого!

— «Серьезные сомнения»! Да кто ты такой, чтобы ставить под сомнение справедливость общества? Тебе только двадцать лет. Не эта ли соплячка вбила тебе в голову подобные бредни?

Халдан, бледный как полотно, поднялся, едва владея собой.

— Не называй ее соплячкой!

— Сказать тебе, какое слово для нее больше всего подходит?

Халдан тихо отступил от стола. Без слов задвинул стул на место. Молча ушел в библиотеку, собрал свои книги и сложил их в ровную стопку. Потом крепко перевязал их, соорудив из ремня подобие ручки.

После этого он достал из шкафа свой плащ, взял книги и направился к выходу.

Отец поднялся и пошел следом.

— Ты куда?

— Надо поскорее убираться отсюда, пока я не свернул тебе шею.

Халдан-3 неожиданно смягчился.

— Послушай, сынок. Прости мой гнев. Я не имею ничего против этой девушки, но то влияние, которое она на тебя оказывает… Мне самому было приятно ее общество, но она не такая, как мы. Она еще не старая, но она, я знаю это, никогда не была молодой. В своей доверчивости ты позволил ей завладеть собой, как Самсон Далиле. Я боюсь за тебя. Ты — мой сын, единственный наследник.

— Отец, мы никогда не договоримся. Да, я твой наследник. После меня придет следующий Халдан с очередным порядковым номером. Мы — детали компьютера! Гуманизм Файрватера проявился в иронии, когда он сделал богом гигантский компьютер!

Какова наша цель? Куда мы идем? Неужели мы — члены лучшего общества на лучшей из планет!

— А ты разве не веришь в это?

— Теперь нет.

Халдан-3 опустился на диван. На его лице отразилась растерянность.

— Это она тебя одурманила.

— Ничего подобного. Она только задавала вопросы, а ответы я находил сам. Общество, эта счетная машина, обесчеловечила все, даже наши с тобой отношения. Но я одолею эту машину. Файрватер смог это сделать, значит, смогу и я!

— Сядь! Я должен тебе кое-что рассказать.

Несмотря на внешнее спокойствие, с каким это было сказано, в голосе отца было нечто такое, что заставило юношу подчиниться.

— Ты думаешь, последним честным человеком был Файрватер? Папа Леон-35 вот последний честный человек.

Старик замолк, собираясь с мыслями. Взгляд его уткнулся в какую-то далекую точку, дыхание стало прерывистым.

— Я открою тебе государственную тайну. У Файрватера с той простолюдинкой родилось чудовище — Файрватер-2, принесший Земле больше зла, чем любое бедствие со времен Голода. Несмотря на то что Файрватер-2 был подлым и злым негодяем, Папа Леон хотел отлучить от Церкви его отца за то, что тот отдал сына в руки полиции.

Какое-то время слышалось только неровное дыхание Халдана-3. Наконец старик продолжал:

— Я хочу, чтобы ты знал об этом, потому что если это не пустая бравада, и ты действительно собираешься повторить подвиги Файрватера, то должен знать, кого выбрал в кумиры.

Папа считал поступок Файрватера преступлением против морали. Он выступил против этого человека из истинно гуманных побуждений. Социологи и Психологи возражали, дескать Файрватер ставил общественный долг выше морального. И они выиграли. Папа проиграл. А Файрватер-1 отправил на Ад собственного сына!

— Откуда ты знаешь?

Халдан-3 внезапно преобразился; его лицо приобрело холодное надменное выражение специалиста.

— Студент, ты подвергаешь сомнению сведения члена Министерства?

— Член Министерства, я имею право сомневаться, когда в таком чудовищном злодеянии обвиняют самого Файрватера!

— Пошел вон! — взревел Халдан-3 голосом, не терпящим никаких возражений.

Халдан схватил книги и бросился из гостиной, но у самых дверей обернулся. Внутри все клокотало от ярости и бешенства.

Напротив него сидел враг — несгибаемый, бескомпромиссный. Злой старик, который только лакал джин и бездарно играл в шахматы. Он ненавидел Хиликс. Ненавидел свою жену. Ненавидел сына. Ненавидел саму память о Файрватере!

Чувствуя, что мысли путаются в голове, Халдан громко спросил:

— Скажи, мать действительно случайно упала из окна, или она выбросилась?

Старик съежился на диване. Гнев сменился болью. Поверженный Халдан-3 закрыл глаза и, когда сын захлопнул за собой дверь, с обреченным видом махнул рукой.

На обратном пути к Университету ярость Халдана остыла. Он вдруг осознал, что сегодняшний взрыв был последней тропической бурей перед ледниковым периодом его мышления. Король умер! Халдан понимал, что все, сказанное отцом о Файрватере, правда, и Хиликс представлялась ему теперь снежной королевой, затерявшейся среди ледяного тумана. Файрватер оказался не простым детоубийцей, но, что гораздо хуже, лизоблюдом, создавшим Папу, дабы снискать помилование Церкви.

Юноше захотелось молиться, но он не знал кому — среди огромной пустыни хохотали только тени ушедших богов. Он еще приспосабливался к субарктическому состоянию духа, когда внутри замерцало северное сияние и через мгновение взорвалось ослепительным блеском, от которого закипела в жилах кровь.

LV^2 /-Т/

Если он сможет доказать это, не понадобится молиться никаким богам!

Но сияние было недолгим. Он был уверен в правильности идеи, но ни одна лаборатория Земли не располагала необходимым оборудованием, чтобы он мог доказать свою теорию на практике.

Мысли Халдана вернулись в область полярных льдов.