Полицейский участок в Эмбаркадеро был почти пуст, когда полицейские привели туда Халдана. Было слишком рано для свозимых сюда пьяниц, но в воздухе висел их тяжелый запах. Уборщик мыл пол смоченной в дезинфицирующем растворе шваброй, запах алкоголя заглушался еще более отвратительным запахом дезинфекции. Кроме Халдана там был всего один штатский — долговязый тип в теплом полупальто, забравшийся на лавку с ногами, чтобы не мешать уборщику. Он читал томик какого-то карманного издания.

— Поймали птенчика, гражданин сержант, — доложил человеку за письменным столом один из полицейских, арестовавших Халдана.

— Имя и генетический код? — спросил сержант, окинув юношу холодным, рыбьим взглядом, каким обычно специалисты смотрят на пролетариев.

Халдан, в свою очередь спрятавшись за маской специалиста, назвал свой код.

— По какому поводу он арестован, Фроули? — спросил сержант полицейского.

— Подозрение в сожительстве и оплодотворении женщины другого класса. Девчонку мы отвезли на врачебную экспертизу. Данные поступят вечером.

— Отправьте его в камеру и составьте рапорт, — приказал сержант.

— Одну минутку, гражданин сержант. — Долговязый слез со скамьи и подошел к ним. — Могу я задать несколько вопросов арестованному?

— Конечно, Генрих, — ответил сержант, — он принадлежит обществу.

Штатский вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша. Под полупальто мелькнула блуза. Халдан успел разглядеть заляпанную пивом или соусом представительскую эмблему четвертого класса.

На лице штатского сквозь веснушки пылал нездоровый румянец. У него была рыжая шевелюра и отвратительно торчащий кадык. В уголках тонких губ скопилась слюна, а исходящий изо рта аромат виски заглушал запах дезинфицирующего раствора. Будь он собакой, за круглую форму голубых глаз его причислили бы к кокер-спаниелям. Однако он не был собакой — он был газетным репортером.

— Зовут меня Генрих, я представляю «Обсервер».

Он произнес это с таким задумчивым видом, будто его работа действительно была поводом для размышлений.

— Ну и что? — спросил Халдан.

— Я случайно услышал ваш генетический код и имя. Еще один М-5, тоже Халдан, умер в этом году второго или третьего января. Халдан-3, насколько я помню. Это что, ваш отец?

— Да.

— Ужасно жаль, что он умер. Он бы мог вам помочь. Вы не согласитесь сообщить мне имя и генетический код девушки?

— Зачем?

— Вы избавили бы меня от лишней работы. Я, конечно, могу получить информацию от сержанта, но он все узнает только поздно вечером. Если вы не скажете, мне придется ждать. Сюда не часто заглядывают специалисты. Тем более по обвинению в оплодотворении, вот вам и тема для передовицы.

Халдан хранил молчание.

— Есть другая причина, более важная, — продолжал репортер. — Я занимаюсь не только сбором материала, но и сам пишу статьи. Ваша история попадет к читателю в том виде, в каком я ее подам. Все зависит от меня. Я могу изобразить вас этаким интеллектуалом, по рассеянности забывшем об осторожности — пролетарии будут в восторге. Для них удовольствие, если специалист сваляет дурака.

С другой стороны, я могу представить вас, как положительный типаж, который избрал риск, потому что страстно желал этой девушки и решил: «К черту, ведь даже руку не подают в перчатке!». В этом случае для черни вы будете героем.

— Какое мне дело до того, что обо мне подумает чернь?

— Сейчас никакого. Но черед две недели это может иметь огромное значение. Ведь через две недели вы станете одним из них.

Откровенность и логика репортера понравились Халдану. Генрих принадлежал к К-4, категории, всего каких-нибудь десять лет назад причисленной к специалистам, и жизнь его наверняка была не сладкой. День за днем просиживать в полицейских участках, наблюдая подонков общества и пытаясь соткать для читателя многоцветное полотно, пусть не слишком красивое, но, по крайней мере — интересное.

Генрих, конечно, сочувствовал несчастным, с которыми сталкивался запах виски, исходящий от репортера, лучше всего свидетельствовал о его внутренних противоречиях.

Халдан увидел, что имеет дело не с бездушным представителем журналистской братии, а с нормальным человеком, одолеваемым своими заботами, который, как щитом, прикрывается своей профессиональной, гордостью. А когда гордость не спасает, прибегает к алкоголю. Впервые в жизни юноша почувствовал симпатию к почти незнакомому человеку.

— Генрих, а почему ты так торопишься домой? — дружелюбно спросил он, отбросив официальность.

— У меня жена. Она простая женщина, но очень беспокоится за меня. Говорит, что я слишком много пью. У нее сегодня день рождения, вот я и хочу сделать сюрприз, и хотя бы разок прийти к ужину вовремя.

— Генрих, я не могу позволить, чтобы жена ждала тебя в день своего рождения.

Халдан сообщил репортеру имя и генетический код Хиликс.

— Только обойдись с ней помягче в своей статье. Доброта — единственное ее преступление.

Несоблюдение принятых форм в разговоре со специалистом было бестактностью, а просьба о сострадании, даже по отношению к третьему лицу, граничила с фамильярностью и была проявлением сентиментальности. Халдан вовсе не собирался ни о чем просить, но ощутил тайную поддержку этого худого человека.

Юноша сочувствовал репортеру — и это рождало ответное сочувствие. Журналист пожал руку молодого человека.

— Удачи, Халдан.

Возникшие симпатии не ограничились дружеским рукопожатием. Взглянув в сторону сержанта, Халдан обнаружил, что в его взгляде исчезла враждебность. Полицейский Фроули положил ему на плечо руку и почти ласково пригласил:

— Пойдем, сынок.

Он проводил заключенного до камеры, отпер дверь. Внутри были стул, нары и стол, на котором лежала Библия; стены оклеены обоями. Если бы не решетки на окнах, это был бы обычный гостиничный номер.

Халдан обернулся к Фроули.

— Как вы о нас узнали?

— Нам сообщил твой приятель, Малькольм. Позволив тебе воспользоваться квартирой, он испугался обвинения в пособничестве. Я не должен тебе этого говорить, но ты не такой, как другие специалисты. Ведешь себя, как нормальный парень.

В ушах еще звучал сомнительный комплимент полицейского, когда Халдан, усевшись на краю нар, стаскивал ботинки.

Арест явился трагедией, но два события придали юноше сил. Одно из них произошло в полицейском участке — ему удалось перебросить шаткий мостик между собой и другими людьми.

Другое событие произошло раньше, еще в квартире, когда инспектор уводила Хиликс. В последний раз взглянув на любимую, он не увидел в ее лице следов страха или беспокойства. Лишь гордость и ликование, словно ее возлюбленный был святым, и она радовалась возможности разделить с ним мученичество.

Много месяцев юноша не спал так крепко, как этой ночью, и проснувшись поутру совершенно отдохнувшим, он с аппетитом приступил к завтраку.

Для его сознания наступил второй этап ледникового периода, но Халдан очень медленно привыкал к холоду. Чувства и заботы задевали его не больше, чем мертвеца. Отчаяние без тени надежды оказалось хорошим лекарством от боли.

Через час после завтрака дверь открылась, и в камеру, словно веселый порыв ветра, ворвался молодой улыбающийся блондин с папкой. Он тут же протянул руку и представился:

— Я — Флексон-1, ваш адвокат.

Поднявшийся с нар Халдан еще пожимал протянутую руку, а Флексон уже бросил папку на стол, одновременно придвигая ногой стул и устанавливая его напротив юноши. Он уселся на него еще до того, как Халдан успел занять свое место на нарах.

В поведении защитника не было ни одного лишнего движения. Халдан подумал, что ни у кого не встречал такой координации движений.

— Прежде чем мы приступим к делу, я хочу немного рассказать о себе. От вас этого совершенно не требуется. Я встал в четыре утра, чтобы ознакомиться с полицейским протоколом и вашим досье. Вы первый специалист, чья защита мне поручена. У нас в окружном суде не часто слушаются дела специалистов.

Итак, я — Флексон-1. Мой отец служил судебным курьером в Сан-Диего, а когда я проявил юридические способности, власти решили дать мне шанс. Я был допущен к конкурсному экзамену в Университет и занял третье место из пятисот сорока двух абитуриентов. Так что перед вами основатель династии.

Выслушав биографию Флексона, Халдан смущенно улыбнулся.

— Примите поздравления от звезды закатившейся — звезде восходящей.

— Недопустимое легкомыслие. — Лицо Флексона стало серьезным. — Почему? Да потому, что вы не должны недооценивать серьезность ситуации. Судя по вашим словам, общественное положение вас больше не волнует. В вашем кругу специалистов второго или третьего поколения, частенько пренебрегают своими обязанностями по отношению к обществу. Мы должны все силы отдавать нашему государству. И тем не менее даже в нашем округе некоторых судей чаще можно встретить на теннисных кортах, чем в суде.

Вот возьмем вас! Наглядный пример! Несмотря на то, что государство выделило студентам столько публичных домов, вы посягнули на девушку другой категории и — клянусь льдами Ада! — даже не воспользовались противозачаточными средствами! Девушка тоже хороша! Вы оба сделали все, чтобы предстать пред судом!

— Значит, она действительно беременна?

— Да. Вы обвиняетесь в оплодотворении.

— Вы виделись с Хиликс и говорили с ней?

— Зачем? Я защищаю вас. Почему я должен беспокоиться еще о ком-то?! Возвращаюсь к нашему делу; ваша виновность не вызывает сомнения. Оплодотворение — лучшее доказательство того, что сожительство имело место. Горькая ирония вашего положения в том, что оплодотворение является только результатом, однако в данном случае, оно же — прямое доказательство совершения преступления.

Через неделю, может через десять дней, в зависимости от того, сколько дел сейчас на рассмотрении, вы предстанете перед судом. Перед процессом с вами проведут беседы четверо присяжных: социолог, психолог, священник и, конечно, математик, так как в состав присяжных всегда вводится представитель категории обвиняемого. Наша задача — настроить их приязненно по отношению к вам.

— Зачем беспокоиться о присяжных или даже о судье, если известно, что я виновен?

— Хороший вопрос. Вижу, вы начинаете думать. Моя задача — добиться для вас минимального наказания. Как говорится у нас, юристов, деклассация тоже имеет свои классы. Держу пари, вы будете приговорены к стерилизации и деклассированы в рабочие. Минимальное наказание означает теплый уголок на Земле, вместо урановой шахты на Плутоне. Ставка довольно высока.

Мой план защиты имеет две фазы. Во-первых, мы представим суду все смягчающие обстоятельства, какие удастся собрать. После этого я представлю вас суду в таком выгодном свете, что присяжные сами выступят в вашу защиту.

А теперь я хотел бы задать несколько вопросов — первый, в общем-то из любопытства, однако надеюсь из вашего ответа почерпнуть что-нибудь важное. Почему, черт побери, вы не пользовались противозачаточными средствами?

Невольно подчинившись стремительному темпу адвоката, Халдан вкратце изложил то, что произошло после похорон отца.

— Мы оказались неподготовленными, — закончил он беспомощно.

— Отлично! — обрадовался Флексон. — Это важный момент. Потеряв отца, вы были подавлены горем. Искали утешения и обратились за ним к девушке. Никакого заговора против генетических законов не было.

Согласно показаниям вашего соседа по комнате Малькольма, вы встретились с девушкой на похоронах. Раз она пришла проститься с вашим отцом, значит, была сильно к нему привязана. Естественно, вы кинулись друг другу в объятия, ища утешения и успокоения в столь горестный для вас момент.

— Весьма сожалею, что приходится разрушать такую красивую версию, но все было не так. После смерти отца я был в состоянии шока, и Хиликс действительно хотела меня утешить, но сама она в утешении не нуждалась.

— Интерпретация выводов, в силу обстоятельств, всегда субъективна. По вашему мнению, девушкой руководствовало беспокойство за вас, а не скорбь после смерти вашего отца? Я вижу это несколько иначе, и моя версия более приемлема для суда. Близость, во время которой дело дошло до оплодотворения, должна выглядеть совершенно случайной, — объяснил Флексон. — Вообще — никаких упоминаний о личных симпатиях. Это только лишнее доказательство атавизма. Уж лучше чистый секс. Дальнейшие встречи можно оправдать тем, что вы отведали чего-то нового, свежего. Девушка оказалась непохожей на женщин, с которыми вы имели дело в государственных публичных домах… Минутку! — Адвокат оборвал свой стремительный монолог. — Когда умер ваш отец?

— Третьего января.

— Но девушка только на втором месяце беременности, а сейчас у нас апрель! Вот чертовщина! Кто из вас должен был предохраняться? Вы или она?

— Она. Так это выглядело менее… нескромно…

— Не справиться с такой мелочью! Если бы не ожидающее ее наказание, готов присягнуть, она изо всех сил тащила вас на эшафот! Ну что ж, это нисколько не противоречит моей версии, просто вместо глубокой скорби у нас будет совершеннейшая глупость. Из этого ясно следует, что вы были интеллектуально неспособны составить заговор… Возможно, еще очко в нашу пользу.

Флексон, казалось, забыл о своем клиенте. Удобно откинувшись на спинку стула, он обдумывал линию защиты, которая вызывала у юноши омерзение не меньшее, чем само обвинение.

До сих пор он был убежден, что Хиликс забеременела в первый день их близости.

Неожиданно Флексон нагнулся вперед и сверлящим взглядом уставился на Халдана.

— А теперь вопрос на сто очков. Зачем вы выбросили микрофон в окно?

— Я решил, что полиция услышала достаточно. Какой смысл оглашать завещание, если все равно нет наследников.

— Вы только усугубляете свое и без того безрадостное положение, — резко произнес Флексон. — Я хочу знать правду! Зачем вы выбросили микрофон?

— Ну хорошо. Я был в бешенстве. Это случилось само собой, непроизвольно.

— Теперь уже больше похоже на правду. Возможно, сама правда окажется для нас с вами не совсем подходящей, но мы должны ее установить, чтобы придать нужную форму. Итак, прошу ответить еще раз: зачем вы выбросили микрофон?

— Из ненависти!

— Но ведь это неодушевленный предмет. Как можно испытывать ненависть к неодушевленному предмету?

— Я испытывал ненависть к тому, что он олицетворял!

— Наконец-то мы добрались до сути! Вы ненавидели микрофон как символ государственной власти. Такая правда нас не устраивает. Повреждение микрофона — тягчайшее ваше преступление. Хотя любое из них не выдвинуло бы вас на соискание премии Министерства Социологии за добропорядочное поведение.

— Это был душевный порыв, а вы ищете в нем неизвестно что, запротестовал Халдан.

— Я ничего не ищу, меня беспокоит, что подумает присяжный психолог. Эти люди думают не так, как мы. Их мысли — цепь рассуждении, объединенных по непонятному принципу.

Если бы вам было предъявлено обвинение в изнасиловании и массовом оплодотворении сорока женщин сорока различных категорий и в придачу вы имели привычку потирать руки, психолога заинтересовало бы не само насилие, а ваша привычка. И, клянусь Богом, исходя из этой привычки, он воздвигнул бы для вас величественный эшафот! Можете мне поверить — с микрофоном дело обстоит скверно! Конечно, мы еще посмотрим, что тут можно предпринять.

Флексон хлопнул в ладоши, как будто хотел покончить с этой неприятной темой, встал и подошел к окну. Какое-то время он молча смотрел на улицу.

Внезапно он повернулся, приблизился к нарам и снова сел.

— Кое-что начинает проясняться. Думаю, мы сумеем извлечь из всего этого какую-нибудь пользу, но этого мало. Ох, как мало!

Облокотившись о стену, он какое-то время размышлял, затем обратился к Халдану:

— У меня к вам предложение. Напишите, пожалуйста, подробно обо всем, что произошло между вами и девушкой с момента знакомства. Не надо ничего оправдывать или объяснять. Предоставьте это мне. От вас требуется только одно — правда, пусть даже горькая. Мне вы можете рассказать все. Я стану вашим двойником, чтобы воспроизвести нужную версию событий.

Все, что я узнаю от вас, останется между нами. Записи будут уничтожены сразу по прочтении. Еще до того, как наше сотрудничество закончится, у вас будет возможность убедиться, что я никогда не предал бы вас, подобно этой крысе Малькольму. Если бы из-за моего предательства вас сослали бы на Плутон, я чувствовал бы себя тем самым органом, из-за которого вы сидите здесь.

Бумага у меня в папке. Можете приступать сразу после моего ухода. Я должен знать о вас как можно больше, чтобы в выгодном свете представить суду ваш характер и личность. Чем большую симпатию нам удастся возбудить в присяжных, тем менее суровым будет приговор.

Он переменил положение и оперся на локоть.

— Меньше других меня беспокоит математик. Он должен квалифицировать ваши способности — от этого будет зависеть ваша будущая профессия. Его вы должны взять на себя, потому что в этой области я совершенный профан. А вот священник…

Флексон вскочил, хлопнул в ладоши и снова подошел к окну.

— Священнику, естественно, не понравится, что вы искали утешения у светской особы. В минуту скорби должно искать утешения у Церкви. А вы Пречистую Деву заменили девушкой. Кстати, вы строго придерживаетесь церковных догм?

— Вообще-то нет.

— А, узнав о смерти отца, вы подумали о Боге?

— Я сразу пошел в университетскую часовню.

— Прекрасно! Это даже лучше, чем простое размышление о Боге. Молились?

— Я встал на колени перед алтарем, но молиться не смог.

— Отлично!

Флексон отвернулся и принялся мерить шагами камеру. Халдану бросилось в глаза, что даже случайные движения адвоката не лишены внутренней логики. Он делал пять шагов в одну сторону — ровно столько позволяла длина камеры, — разворачивался и снова делал пять шагов, на ходу не переставая говорить.

— С этой точки начнем формировать нашу правду. Вы скажете священнику, что ходили в часовню и там преклонили колена перед алтарем. Он сделает вывод, что вы молились, а мы не несем ответственности за его выводы.

Нельзя же исключить возможность, что вы действительно молились. А может, вы все-таки прочитали «Отче наш» или парочку других молитв?

— Нет. Я попробовал понять Христа, но у меня ничего не получилось. Он ведь стремился к тому, что его ожидало, а я ничего не хотел.

— Только не говорите об этом священнику! Вы относитесь к нашему Избавителю, как к своему приятелю, а Церковь любит покорность не только Богу, но и его представителям на Земле. Независимо от того, будете вы ее читать или нет, Библия пусть лежит раскрытая — только умоляю, не на Песни Соломона!

Флексон подошел к столу и вытащил из папки пачку чистой бумаги.

— Вот вам бумага. До личных бесед с присяжными у нас пять дней, но, если понадобится, я добьюсь отсрочки. Отчасти нам повезло, что девушка забеременела, иначе вас наверняка подвергли бы психоанализу, и тогда каторга на Плутоне была бы вам обеспечена. Поскольку ваш атавизм бесспорен, мы сможем представить собственную версию, а после анализа выводы делали бы психологи. Раз уж мы заговорили об этом, вас анализировали когда-нибудь?

— Один раз, в детстве…

— Чего они искали?

— Агрессии. Я столкнул с подоконника горшки с цветами, и один чуть не, угодил в прохожего. Мама упала из окна, поливая цветы, и мне показалось, что именно они во всем виноваты.

Флексон опять хлопнул в ладоши и радостно улыбнулся.

— Микрофон можно выбросить из головы!

— Почему?

— Когда вы выбросили его в окно, это было невольным рецидивом детского поступка. В данном случае Хиликс ассоциируется с вашей матерью, а микрофон, погубивший ее — эквивалентом цветам, погубившим вашу мать. Дала себя знать старая травма.

— Ваша версия кажется мне притянутой за уши.

— В этом-то вся ее прелесть. Вот послушайте, — Флексон нагнулся вперед, требуя внимания, — когда явится психолог, скажите как бы ненароком: «Давненько мне не приходилось иметь дело с представителем вашей профессии». Он, конечно, начнет допытываться о подробностях. Тут вы ему все и выложите. Психолог сам сделает нужные выводы. Мы будем ни при чем.

Адвокат достал носовой платок и вытер лоб.

— Уф! Больше всего меня беспокоил микрофон.

Халдан не сомневался в искренности слов Флексона, и его глубоко тронуло, что человек, с которым они знакомы не больше часа, проникся таким участием к его горю. Он знал, что адвокат должен защищать клиента, но в душе теплилась благодарность к человеку, который назвал Малькольма, исполнившего свой общественный долг, крысой.

— Теперь вот что. Социолог является главным присяжным, — продолжал Флексон. — Его функция в основном административная; другие присяжные принимают решение, а он его оглашает. Короче говоря, его принцип — меньше раздумий, больше слов. Речь его зачастую так длинна, что прежде чем он огласит постановление, никто не помнит, в чем там дело. Но не следует его недооценивать. Если вам покажется, что он хочет выглядеть остроумным, улыбайтесь. Если будете в этом совершенно уверены, громко смейтесь. Он представляет серьезное Министерство, значит, ему нужно немножко подыграть.

Но самое главное, помните: вы — специалист, и пока не вынесен приговор, к вам должны относиться соответственно вашему положению. Ведите себя естественно и непринужденно. Не замыкайтесь в себе, но по собственной инициативе не рассказывайте присяжным ничего лишнего. У них и без того будет над чем задуматься.

Подойдя к зарешеченному окну и выглянув наружу, Флексон подытожил:

— В общем, не так плохо. Вы интеллигентны, не лишены обаяния, к в момент совершения преступления переживали серьезный эмоциональный кризис. Есть шанс убедить присяжных, что ваше преступление не является следствием атавизма.

Он отвернулся от окна и с укором взглянул на юношу.

— Откровенно говоря, судя по страсти, какой вы воспылали к этой девушке, в вас действительно есть что-то от пещерного человека. Но мне это нисколько не мешает. Я и сам замечаю за собой некоторые регрессивные тенденции.

Адвокат улыбнулся.

— Ну, за работу! Я зайду утром и заберу все, что вы напишете. Помните, чем больше фактов будет мне известно, тем легче будет выбрать те, которые представляют вас благородным и законопослушным юношей.

Он энергично пожал руку Халдана и секундой позже захлопнул за собой дверь камеры.

Юноша сложил листы бумаги и сел за работу. Он был немало удивлен, обнаружив способность разумно мыслить у людей, представляющих малопрестижные специальности. Как юрист, Флексон проявил блистательный ум, исключительную проницательность и человечность.

Халдану понравился этот человек. Во время разговора его лицо то улыбалось, то хмурилось, то становилось задумчивым. Однако ни разу оно не приобрело бездушного выражения специалиста.

Халдан принялся по порядку описывать все, что приключилось с ним с момента встречи в Пойнт-Со до самого ареста. Он писал, когда принесли обед, писал, когда принесли ужин, и лег спать только, когда кончилась бумага.

Утром он приветствовал Флексона словами:

— Мой добрый гений, мне нужна бумага!

Адвокат оказался готов к этому. Он достал из папки новую пачку, похвалил юношу за красивый почерк, забрал исписанные листки и ушел.

Работая над воспоминаниями, Халдан снова упивался счастливыми мгновениями, проведенными рядом с Хиликс. Он отчаянно старался придерживаться только фактов, но когда дело касалось его страстной любви, чувства безудержно выплескивались на бумагу. Со временем он понял, что пишет последнюю на Земле повесть о любви, которую прочитает всего один человек.

Разбор записей, вероятно, отнимал у Флексона больше времени, чем само их написание. Выглядел адвокат таким же энергичным, но на лице появились следы усталости, а под глазами темнели круги.

— Только не говорите священнику, — наставлял он, — что вы отказались от эпической поэмы о Файрватере из-за невозможности ее опубликования. Уж лучше скажите, что отказались от проекта, когда узнали о запрете, наложенном на биографию. Ведь так и было на самом деле, а священник будет пребывать в уверенности, что вами руководили религиозные взгляды.

Своими чисто дружескими советами адвокат снискал себе еще большее расположение юноши. Например, он советовал:

— Не говорите с математиком о подробностях вашей математической теории эстетки. Возможно, это ценная идея, над которой вы решите поработать уже будучи пролетарием. А так, этот тип похитит вашу идею, и через какие-нибудь двадцать лет теория объявится под его собственным именем.

К любой проблеме Флексон подходил с разных сторон.

— О своей теории лучше расскажите социологу. Ему понравится ваше стремление ликвидировать гуманитарную категорию.

Неплохо было бы рассказать об этом и психологу. Он решит, что сотрудничество с девушкой над таким проектом было вызвано главным образом вашим суперэго. И все случайно сорвалось из-за того, что вы не справились с собой.

Мозг Флексона непрестанно анализировал записи Халдана.

— Социолог ни в коем случае не должен заподозрить, что вы не боялись «кораблей скорби». Но Министерство затратило столько времени, средств и усилий на культивацию ужаса, что случай с вами его явно не обрадует.

Как-то раз Флексон поведал нечто, надолго распалившее воображение Халдана.

— С вашим знанием механики Файрватера из вас получился бы прекрасный судовой механик. При рассмотрении вашей кандидатуры не возникло бы ни малейших трудностей с получением работы на «Хароне» или «Стиксе».

Однако хотя отношения между ними складывались все более дружественные, адвокат отказывался узнавать что-либо о Хиликс.

— Если я буду о ней справляться, — объяснял он, — станет понятно, что я действую по вашей просьбе, а это может вам повредить. К тому же, приговор девушке всецело зависит от вашего, хотя, несомненно, будет менее суров. Согласно кодексу, вину за оплодотворение несет прежде всего мужчина, так как роль женщины здесь пассивна.

Два часа в день Флексон отводил совместному обсуждению сделанных им замечаний. Прочитав очередную порцию воспоминаний юноши, адвокат учил его, что говорить и как себя вести.

— Несколько слов о девушке: я был растроган, читая ваши признания. Не сомневаюсь, она именно такая, какой вы ее описали. Нарисованный вами портрет прекрасен, несмотря на то что он субъективен и атавистичен. Вы покорили меня ею, как я собираюсь покорить вами присяжных. Но, предупреждаю, они не должны догадаться, что между вами и девушкой было нечто большее, чем мимолетная связь. Связь понять они способны. Способны понять и более глубокие чувства, но это будет уже не в нашу пользу.

Из создаваемого Флексоном образа Халдана-4 поочередно стирались самые чистые стремления и чувства юноши.

Не меняя фактов, адвокат лепил образ, в котором священник увидел бы набожного молодого человека, математик — весьма талантливого, но ортодоксального математика, социолог — веселого, общительного юношу, планировавшего убрать неудобную категорию, а психолог — личность с весьма посредственным суперэго, сломленным исключительно сильным либидо.

По прошествии пяти дней и после нескольких проб, молодые люди решили, что главный герой готов к выходу.

— Завтра начнется собеседование, — наставлял Флексон. — Я еще сегодня сожгу вашу исповедь и загляну завтра узнать, как продвигается дело. Вы берете на себя присяжных, а я — судью. Моя задача полегче.

На прощание они обменялись рукопожатием.

Позже, лежа на нарах, Халдан впервые за много месяцев почувствовал себя уверенно. У него отличный защитник, который сделает все, что в его силах. Правда, сам подзащитный вовсе не жаждал мягкого приговора: он намеревался избрать самую тяжелую работу из того перечня, что предоставит ему суд.

Тогда, в первый ледниковый период его сознания, весь во власти ожесточения, он понял, что взгляд Файрватера на уравнение S2/LV/ был односторонним. Но больше о своем открытии он не думал, все внимание поглотили текущие дела. Кроме того, он прекрасно сознавал, что никакая земная лаборатория не располагает необходимым оборудованием, чтобы экспериментально доказать теорию Халдана: LV^2/-Т/.

И все же лаборатория, оснащенная необходимым оборудованием, существовала, правда не на Земле, и теперь она становилась доступной как никогда.

Казалось, высшие силы с какой-то неведомой целью управляют его судьбой, но юноша давно перестал верить в существование высших сил.

Своим открытием он снимет с себя бремя вины за смерть отца и смоет проклятое пятно, составляющее главное свидетельство позора, а Три Сестры будут низвержены!

Церковь охотно раскроет объятия навстречу самому кающемуся из инсеминаторов со времен возникновения Святого Израильского Царства, а университетские товарищи утратят дар речи, когда узнают, что Халдан-0, бывший Халдан-4 и светский лев, по выражению Поля Баньяна, избрал воздержание судового механика в лазерном отсеке космического корабля.