Одиннадцатого марта 1894 года Ренуар проинформировал главу Департамента изящных искусств Анри Ружона о последней воле Гюстава Кайботта. Ренуар знал, чем он обязан этому чиновнику. Ведь именно Ружон в 1892 году сделал первую покупку его картины для государства. Он был неплохим, здравомыслящим человеком, но в вопросах искусства придерживался весьма консервативных взглядов.

А авторы шестидесяти полотен завещанной Кайботтом коллекции не относились к числу тех художников, чей талант Ружон мог бы безоговорочно признать. Чтобы комиссия Департамента изящных искусств могла ознакомиться с картинами, привезёнными в основном из Пти-Женвилье, Ренуар развесил их в мастерской, специально арендованной на бульваре Клиши, дом 11. Переговоры между Ренуаром и Ружоном были напряжёнными… Позже художник признался Воллару: «Ружон считал приемлемыми полотна Дега и Мане, хотя и не все, он отклонил одну или две картины… Моя живопись, напротив, вызывала у него беспокойство, чего он не пытался скрыть. Единственной моей картиной, которую он согласился принять, была “Мулен де ла Галетт”, потому что там фигурировал Жервекс. Ружон рассматривал присутствие среди моих моделей члена Института как своего рода моральную гарантию. С другой стороны, он был довольно благожелательно настроен, хотя и без особого восторга, по отношению к Моне, Сислею и Писсарро, которых в то время начали признавать “любители”. Но когда он оказался перед Сезанном…» Презрение, которое Сезанн вызывал у Ружона, было безграничным: «А этот, например, — он никогда не знал, что такое живопись!» Из-за присутствия в коллекции таких работ дар Кайботта мог быть отклонён.

Ренуар стал сомневаться в успехе переговоров с Ружоном ещё больше, так как 19 марта, в тот день, когда комиссия должна была рассматривать коллекцию Кайботта, проходил аукцион, на который была выставлена коллекции Теодора Дюре, оказавшегося в стеснённых обстоятельствах. Распродажа картин за смехотворные деньги могла бы поставить под угрозу признание ценности дара Кайботта. Но в каталоге коллекции Дюре было восемь работ Дега, шесть картин Моне и столько же Мане, три произведения Сислея, несколько работ Ренуара и Сезанна, четыре полотна Писсарро. Завершали каталог картины Берты Моризо и Уистлера. За два дня до аукциона, во время обеда у Берты Моризо Дега, Малларме, Ренуар и другие друзья дома только и говорили об этой распродаже. Дега был весь вечер «очень весел и любезен», что бывает крайне редко, как отметила в своём дневнике Жюли Мане. Однако он побелел от гнева во время посещения выставки и высказал своё возмущение Дюре. По мнению Дега, эта распродажа была недостойной спекуляцией: «Вы потеряете наше уважение и не заработаете денег». Хотя Ренуар считал, что гнев Дега обоснован, он не хотел, чтобы распродажа провалилась. Ведь её неудача лишит его аргументов в разговоре с Ружоном. К тому же эфемерной становилась надежда на то, что его картины отныне будут продаваться за такую же приличную цену, которую недавно Дюран-Рюэль выручил за несколько его полотен. На продажу были выставлены две работы Ренуара. Их отметила в дневнике Жюли Мане: «Две картины Ренуара очень хороши — пейзаж и причёсывающаяся обнажённая. Сколько грации в этой фигуре, восхитительная головка, а все тона настолько изысканные, насколько и приятные».

Вечером 19 марта Ренуар, наконец, успокоился. Хотя цены на аукционе не поднялись слишком высоко, они, по крайней мере, не были ничтожными, разочаровывающими. Особенно приободрило Ренуара то, что Ружон приобрёл для государства картину Берты Моризо «Молодая девушка на балу». Она была оценена в 4500 франков. А продажа трёх холстов Сезанна, оценённых от 600 до 800 франков, побудила критика Гюстава Жеффруа дать комментарий в номере «Ле Журналь» от 25 марта 1894 года. 20 марта Консультативный комитет национальных музеев решил принять коллекцию Кайботта для размещения в Люксембургском музее. Узнав об этом, академики пришли в ярость. Члены Института Франции гневно выступили в «Ле Журналь дез артист» 8 и 15 апреля. Один из художников Академии изящных искусств, Леконт дю'Нуй, выразил обеспокоенность, что молодые люди перестанут серьёзно работать, увидев подобные картины в Люксембургском музее. А Жером с огорчением констатировал, что наступил век анархии и слабоумия и что только в случае огромного морального упадка государство может принять подобное «дерьмо»…

На этом полемика не закончилась. Дело в том, что пока было высказано всего лишь принципиальное согласие принять дар Кайботта. Ружон и члены комиссии настаивали на том, что они выберут из коллекции наиболее интересные работы. К тому же, если результаты распродажи коллекции Дюре ослабили их возражения, то после торгов, на которые была выставлена коллекция Танги, они стали сопротивляться с новой силой. Жюльен Франсуа Танги тоже ушёл из жизни в феврале этого года. Октав Мирбо посвятил его памяти некролог, опубликованный в «Л’Эхо де Пари» 13 февраля 1894 года. Лишь очень немногим имя Танги о чём-нибудь напоминало… Танги, бретонец, родившийся в Сен'Бриеке в 1825 году, был скромным торговцем красками. Во время Парижской коммуны он вступил в отряд коммунаров, после разгрома Коммуны был арестован, осуждён, заключён в лагерь Сатори, а затем сослан в Брест. Благодаря вмешательству депутата муниципального совета Девятого округа Парижа Жоббе-Дюваля он был помилован в 1873 году. Вернувшись в столицу в 1875 году, Танги открыл небольшую лавку на улице Клозель, дом 14. Прошло несколько лет, и он перебрался на противоположную сторону улицы, в дом 9, где торговал красками. Танги был на редкость добрым человеком, влюблённым в искусство. Несмотря на то, что жил он очень скромно, он всегда старался помочь молодым художникам. И хотя, в отличие от Кайботта, Танги никогда не владел состоянием, он занял в памяти Ренуара и его друзей не менее важное место. Октав Мирбо вспоминал: «История его скромной и честной жизни неразделима с историей группы импрессионистов, давшей прекрасных художников, замечательных представителей современного искусства. В истории импрессионизма папаша Танги занимает особое место. Он стал торговцем красками на улице Клозель в крошечной лавке, хорошо известной любителям парижских достопримечательностей. В витрине можно было увидеть работы Сезанна, Ван Гога, Гогена; а прежде, уже достаточно давно, — Клода Моне, Писсарро, Ренуара». Из года в год, начав ещё перед войной 1870 года, папаша Танги посвящал понедельник Сислею, вторник Ренуару, среду Писсарро, четверг Моне, пятницу Базилю, а субботу — Йонкинду. Распродажа его коллекции была назначена на начало июня. Мирбо отметил в своей статье: «Самой огромной радостью в его жизни был успех художников, которых он поддерживал. Когда каждый из них добивался признания, можно было сказать, что это и его личный успех». Только бы результаты продажи подтвердили это, лишив тем самым комиссию Департамента изящных искусств аргументов!..

А в настоящий момент Марсиаль Кайботт занимался подготовкой всех необходимых документов, подтверждающих дар его брата Гюстава.

Ренуар, снова страдающий от приступов ревматизма, уезжает в Сен-Шама, где живёт в апреле в отеле «Де ла Круа-Бланш». Он надеется, что климат и заботы врачей принесут ему облегчение. По пути он ненадолго заезжает в Истр. Сен-Шама очаровал Ренуара. В одном из писем он утверждает: «Это самый красивый уголок на Земле. Здесь сочетаются в одном месте Италия, Греция и Батиньоль, да ещё в придачу море». И всё же он покидает этот чудный уголок и едет в Болье, где останавливается на вилле «Квинсе». Там он напряжённо работает, пишет много этюдов. Позже он рассказывал Галлимару, что особый свет на побережье вызывал неожиданные эффекты, которые его кисть запечатлела в одном из пейзажей: «Я смог оценить это, только когда вернулся в Париж и увидел его при нормальном освещении…»

Когда Ренуар узнал о том, что государство приняло в дар картину Кайботта «Паркетчики», он написал 5 мая благодарственное письмо Ружону, а два дня спустя — министру народного просвещения, религии и изящных искусств. Он сожалел о том, что не смог посетить ретроспективную выставку работ Кайботта, организованную Дюран-Рюэлем. «Паркетчики» — единственная из 122 картин на выставке, к которой была прикреплена табличка «Люксембургский музей». Хотя «Паркетчики» были приняты, судьба всех остальных картин из коллекции Кайботта оставалась пока неясной…

Одиннадцатого мая Марсиаль Кайботт узнал о намерениях официальных лиц. Ружон, не учитывая решение Консультационного комитета, сообщил ему, что коллекция Кайботта слишком велика. Необходимо выбрать лишь некоторое число полотен. Под чьим давлением Ружон был вынужден принять подобное решение? И было ли действительно необходимо оказать давление на Ружона, неуловимого и лицемерного, чтобы он принял его?

Ренуар, всё ещё находившийся на юге, прочёл в «Ле Мерюор де Франс» статью критика Камиля Моклера: «Я решил, месье, выразить негодование по поводу импрессионистов, потому что в настоящее время они продают свои работы, и поэтому можно, не причиняя им материального ущерба, осуждать их искусство. Эти художники живут теперь вполне комфортабельно, и я не вижу причины, по которой можно было бы стесняться напомнить им, что они не изобрели живопись, что уродство не заменяет значительность содержания, что рисунок не является излишним и что символ — это вещь, которую они вообще не понимают». Если Моклер считает возможным утверждать, что картины импрессионистов теперь продаются и поэтому на них можно нападать, не причиняя вреда их репутации, то он, очевидно, лучше осведомлён, чем Ренуар. По мнению Ренуара, начатая импрессионистами борьба далека от завершения… Заявления Моклера свидетельствовали об очевидной недобросовестности автора, притворявшегося, что он не знает о плачевных результатах распродажи коллекции Танги в начале июня. Несмотря на то, что в коллекции были собраны работы Моне, Сёра, Ренуара, Бернара, Писсарро, Синьяка, Моризо и Дюбуа-Пилле, результаты торгов были разочаровывающие — 14 261 франк за всё… «Ферма» Сезанна была оценена в 145 франков. Самая «дорогая» из шести картин Сезанна была продана за 215 франков Амбруазу Воллару, а всего он купил пять работ Сезанна на общую сумму в 900 франков… которых у него не было. Оценщик отказался принять задаток в 300 франков и предложил Воллару заплатить общую сумму позже…

В августе Ренуар почувствовал себя лучше, ревматические боли ослабли, и он решил, наконец, принять приглашение Галлимара посетить его на вилле «Люси» недалеко от Довиля. Но он был вынужден ответить отказом на следующее приглашение — от Берты Моризо, которая ждала его в Бретани. Ему нужно было срочно вернуться в Париж.

Алина должна была рожать. В преддверии этого события она пригласила приехать в Париж из Эссуа свою кузину Габриель. Алина рассчитывала, что Габриель будет присматривать за малышом и играть с ним. А уход и кормление младенца она не собиралась доверять никому. Пятнадцатилетняя Габриель ещё никогда не покидала Эссуа. Она бы заблудилась в Париже, если бы Алина не встретила её на Восточном вокзале. А Ренуар, вернувшись из Нормандии, быстро оценил, что Габриель может стать отличной моделью…

Пятнадцатого сентября, вскоре после полуночи, акушерка в одной из комнат «Замка туманов» приняла роды и показала Алине её младенца. Это был мальчик. И Алина, взглянув на него, воскликнула: «О боже, какой же он уродливый! Унесите его от меня!» Мнение Ренуара было не более радостным: «Какой рот! Настоящая печь! Да он будет обжорой!» И только Габриель, которую никто не спрашивал, прошептала: «А я нахожу его красивым!»

Приезд Габриель и рождение второго сына заставило Ренуаров перераспределить комнаты в доме. Все они были оформлены одинаково: стены выкрашены в белый цвет, а двери — в серый. Ренуар потребовал, чтобы серую краску готовили с жжёной костью, а не с персиковой чёрной. Он считал, что персиковая чёрная краска придаёт серому цвету голубоватый оттенок. В вестибюле на первом этаже дверь налево вела в гостиную, а направо — в столовую, которую Ренуар украсил мифологическими сюжетами. В самом конце коридора находились кухня и буфетная. Комната Габриель располагалась на втором этаже над кухней, а над буфетной была ванная, где на мраморных туалетных столиках стояли тазы для умывания, а ванну принимали в цинковых лоханях. Комната Алины была над гостиной, а напротив — комната Пьера. Ренуар спал на третьем этаже, где располагалась также комната для гостей.

Габриель оказалась очень бойкой девушкой, она быстро освоилась на новом месте. Она была счастлива, когда обнаружила около дома сад, в котором не было навоза. Габриель с любовью занималась Жаном, всё время брала его на руки, несмотря на замечания Алины. Она быстро исследовала район «маки» — густых зарослей, где можно было собирать улиток. Там среди колючих кустов боярышника и шиповника ютились бараки и хибары из досок и брезента. Она быстро перезнакомилась со всеми в округе, от торговки рыбой Жозефины до поэта Биби ла Пюре. Постепенно каждодневная жизнь в семье Ренуаров обрела порядок и нормальный ритм, что позволило Ренуару писать без устали. Вне всякого сомнения, он мог бы снова повторить эти фразы, написанные им четыре года назад одному из друзей: «Как только оказываешься заключённым в четырёх стенах мастерской — забываешь обо всём, и лишь самое лёгкое воспоминание о природе полезно».

Но вдруг осенью всё снова оказалось под угрозой. Ренуар был в Версале, когда неожиданно у него начался острейший приступ ревматизма. Ему пришлось срочно вернуться в Париж. Там он оставался прикованным к постели и не смог даже присутствовать на похоронах Норбера Генетта. Этот художник, который также несколько раз был его моделью, внезапно скончался в 40 лет. Вынужденный оставаться дома, Ренуар следил за глубоким кризисом, коснувшимся как импрессионистов, так и всей Франции. Капитан Дрейфус, обвинённый в государственной измене, был осуждён военным трибуналом в декабре 1894 года. Дело Дрейфуса поделило страну на два лагеря. Одни считали, что обвинение капитана в шпионаже в пользу Германии необоснованно. Другие не сомневались в его справедливости ещё и потому, что Дрейфус был еврей. Появились дрейфусары и антидрейфусары. Ренуар, без колебаний, встал на сторону антидрейфусаров… Он очень опасался, что дело Дрейфуса вновь поставит под угрозу положительное решение правительства относительно коллекции Кайботта.

А «дело» о наследии Кайботта было ещё далеко от завершения. Это подтверждает статья Мирбо в «Ле Журналь» от 24 декабря 1894 года. Мирбо цитирует рассказ Ренуара о его встрече с Ружоном:

«— Принимаете Вы дар Кайботта или нет?

— Вы ставите нас в ужасное положение. Какая жалость, в самом деле, что господину Кайботту пришла эта злополучная идея в своём завещании выдвинуть условие! Почему бы ему не подарить свою коллекцию без всяких условий? Мы бы нашли ей подходящее место. Не было бы никаких проблем, и все были бы сегодня спокойны. А теперь, как видите, спорам нет конца. Поистине, странные идеи возникают порой у покойников.

— В конце концов, принимаете Вы дар или нет? Если количество картин в коллекции слишком велико и если Вы хотели бы придерживаться определённых правил, касающихся приёма картин одного и того же художника, что ж, тогда выбирайте те картины, какие Вам нравятся, и оставьте нам остальные.

— Но это невозможно! Мы должны взять всё или ничего!

— Так Вы берёте или нет?

— Это очень деликатный вопрос.

— Или Вы отказываетесь принять?

— Искушение велико.

— И тем не менее Вы должны остановить свой выбор на одной из этих двух крайностей.

— Какой Вы, однако! Чёрт возьми, дела никогда не принимали такой оборот! Позвольте мне поразмыслить».

Шёл месяц за месяцем. Правительство никак не могло принять окончательное решение. И наконец, в один прекрасный день Ружон пригласил душеприказчиков Кайботта.

«— Я принимаю дар, — заявил он.

— Ах, наконец!

— Да, я его принимаю. Только я помещу часть картин в Версале, другую — в Компьене, третью — в Фонтенбло и ничего в Люксембургском музее.

— Но позвольте, — возразили душеприказчики, — в завещании совершенно однозначно, ясно как день сказано: картины должны быть в Люксембургском музее или нигде.

— Но Вы игнорируете тот факт, что музеи в Версале, Компьене и Фонтенбло — всего лишь филиалы Люксембургского музея! И это не провинциальные музеи, чёрт возьми! И какие потрясающие исторические памятники! Людовик XIV, Наполеон III, Казимир-Перье!

— Или Люксембургский музей, или никакой!

— Ах! Вы просто несносны, в конце концов. Поразительно!

— Ну, так Вы окончательно решили, Вы отказываетесь?

— Я отказываюсь, не отказываясь. Я принимаю дар, не принимая! Мы снова вернёмся к этому делу лет через пятнадцать, если Вы не возражаете».

Сколько времени ещё придётся терпеть эту нерешительность? 19 января 1895 года Писсарро написал сыну: «Похоже, что государство определённо отказывается принять дар Кайботта! Что ты скажешь по этому поводу? Какая жалость, что Кайботту не пришла идея предложить своё наследие какому-нибудь иностранному государству, если Франция не захочет его принять. Это было бы увесистой пощёчиной». Слух об отказе, дошедший до Писсарро, был всего лишь сплетней. Дар Кайботта не был отвергнут. Но нельзя сказать, что он был принят… А вот что рассказал Воллар: «Когда Кайботт составлял завещание, по которому оставлял свою коллекцию Люксембургскому музею, он вспомнил те цены, какие Ренуар просил за свои полотна в то время, когда коллекционер их у него покупал. Испытывая угрызения совести из-за того, что приобрёл их так дёшево, и желая каким-то образом вознаградить художника, он завещал Ренуару, на его выбор, одну из картин своей коллекции. В это время Ренуар начал “продаваться”. Узнав, что один из коллекционеров готов заплатить 50 тысяч франков за “Мулен дела Галетт”, Ренуар, естественно, захотел взять это полотно. Брат Кайботта, его душеприказчик, заявил художнику, что коллекция должна быть передана в Люксембургский музей и будет крайне досадно, если её лишат одной из самых впечатляющих картин. Те же доводы он привёл Ренуару и относительно “Качелей”. В конце концов, так как в коллекции было много полотен Дега, брат Кайботта предложил Ренуару, чтобы тот согласился взять пастель Дега “Урок танца”. Но Ренуару быстро наскучило изображение музыканта, склонившегося над скрипкой, и балерины, поднявшей одну ногу в ожидании музыки, чтобы начать пируэт. Однажды Дюран-Рюэль сказал ему: “У меня есть клиент, ярый поклонник Дега”. И Ренуар снял картину со стены и отдал её торговцу. Когда Дега узнал об этом, он, не сдержавшись, отправил Ренуару прекрасную картину, которую тот когда-то позволил Дега унести из своей мастерской: женщина в голубом платье с неприкрытой грудью, изображённая почти в натуральную величину. Эта работа была написана Ренуаром в тот же период, что и его знаменитая картина «Улыбающаяся дама”. Я был у Ренуара в тот момент, когда ему так бесцеремонно была возвращена его картина. В ярости он схватил шпатель и стал резать им полотно. Платье уже превратилось в лохмотья, и он занёс нож над лицом. “Но, месье Ренуар!” — закричал я. Он задержал жест: “Ну, что ещё?” — “Месье Ренуар, Вы же сами говорили здесь когда-то, что картина — это как собственный ребёнок…” — “Вы надоели мне Вашими замечаниями…” Но рука его опустилась, и он вдруг заявил: “Написать эту голову мне стоило большого труда! Право, я её сохраню”. И он вырезал верхнюю часть картины… Ренуар стал яростно бросать в огонь разрезанные куски холста, а затем взял листок бумаги и написал одно-единственное слово: “Наконец”. Он положил листок в конверт, написал адрес Дега и поручил служанке отнести его на почту. Несколько дней спустя я встретил Дега, он рассказал мне эту историю и после минутного молчания спросил: “А всё-таки что он хотел сказать этим словом ‘наконец’?” — “Вероятно, что он, наконец, порвал с Вами отношения!” — “Ну и ну, только этого не хватало!” — воскликнул Дега. Он явно был в замешательстве…»

Ренуар не мог оставаться зимой в Париже. Холод и влажность здесь только усиливали его ревматические боли. Казалось, они притаились и только и ждали любого повода, чтобы стать ещё более жестокими… Поэтому в январе 1895 года он снова уехал на юг. Он присоединился к своей ученице Жанне Бодо и её родителям в Карри-ле-Руе, недалеко от Мартига. А несколько недель спустя, в феврале, он приехал к Сезанну в Экс-ан-Прованс. И снова они писали бок о бок.

Ренуар тогда ещё не знал, что неожиданно в конце февраля заболела Берта Моризо. Грипп осложнился воспалением лёгких. Берта, предчувствуя фатальный исход, написала дочери прощальное письмо и завещание. Письмо начиналось строками: «Моя маленькая Жюли, я тебя люблю, умирая; я буду продолжать любить тебя, умерев; я тебя умоляю, не плачь». А затем мать даёт ей советы и распоряжения: «Скажешь господину Дега, что, если он создаст музей, пусть выберет одну картину Мане. Одну картину — на память Моне, одну — Ренуару и мой рисунок — Бартоломе». В субботу 2 марта в 10 часов 30 минут Берта Моризо скончалась. Несколько лет спустя Жюли Мане, основываясь на рассказе Жана Ренуара, записала в дневнике: «Его отец начал писать пейзаж рядом с Сезанном, когда пришло известие о смерти мамы. Он тут же закрыл коробку с красками и помчался на поезд. Я никогда не забуду, как он появился в моей комнате на улице Вебер и крепко прижал меня к себе; я до сих пор вижу его белый галстук-лавальер с маленькими красными точками». Ренуар поделился с сыном: когда он, даже не заскочив в Жа де Буффан, оказался на вокзале, у него создалось «впечатление, что он совершенно один в пустыне».

Пятого марта состоялись похороны Берты Моризо, на которых присутствовали все импрессионисты, за исключением Сезанна, оставшегося в Эксе. Перед смертью Берта высказала пожелание, чтобы Ренуар позаботился о её дочери Жюли, которой было всего 17 лет, её племянницах Жанни и Поль Гобийяр. Поль, самая старшая из троих, взяла на себя обязанности по «дому Мане», как называли Ренуары особняк на улице Вильжюст, дом 40. «Маленькие Мане» хотели, несмотря на траур, чтобы их дом оставался открытым для гостей; в нём Ренуар мог бы, помимо других друзей, встречаться, в частности, с Малларме. Кто знает, возможно, они тоже окажутся наделёнными талантами Берты Моризо: «Рядом с ней даже Дега становился любезным». Ренуар скрупулёзно выполнял последние желания своего друга. Тогда, в марте 1895 года, он ещё не знал, что Берта Моризо говорила о нём Амбруазу Воллару. А в данный момент он окружал заботой «маленьких Мане», чтобы, несмотря на траур, они почувствовали ласку, которая облегчила бы их боль. Он отправил девочек с Алиной в Эссуа. По желанию Берты Моризо Ренуар и Дега были назначены членами семейного совета для ведения дел Жюли Мане, а Малларме стал её опекуном. Таким образом, эти обязательства добавились к тем, которые Ренуар должен был выполнить по завещанию Кайботта.

Вскоре Ренуару пришлось смириться с тем, что не удастся передать государству коллекцию Кайботта целиком. Ружон настоял на том, что будет отобрана только часть из шестидесяти семи картин, завещанных Кайботтом. С этой целью стали приглашать каждого художника, что вызвало сильное раздражение многих из них. Так, Писсарро, приглашённый высказать своё мнение по поводу шести своих картин, отобранных администрацией, вспоминал: «Какое сборище ослов! Я ответил, что смогу это сделать, когда приеду в Париж и увижу эту коллекцию, которую не видел уже около пятнадцати лет». Неделя шла за неделей, художники, один за другим приглашаемые «сборищем ослов», были вынуждены давать своё согласие. В результате было отклонено 29 картин. Среди тридцати восьми работ, принятых государством, были две картины Мане, две — Сезанна, семь — Дега, столько же — Писсарро, шесть — Сислея и шесть работ Ренуара. Лучше всех был представлен Моне: было отобрано восемь его работ. Но надо было ещё дождаться, когда полотна будут в конце концов развешаны на стенах музея… Руководство музея стало доказывать, что в его помещениях недостаточно места для картин и придётся соорудить пристройку. Ренуар прекрасно сознавал, что следует не терять бдительности. До тех пор пока картины не будут размещены, официальные власти могут снова изобрести какой-либо предлог, что позволит им рассредоточить полотна по разным провинциальным музеям. И только если настанет день, когда картины будут висеть в Люксембургском музее, Ренуар будет считать, что выполнил свой долг душеприказчика.

В ходе этих продолжительных демаршей Ренуар очень сожалел о том, что не заручился поддержкой такого крупного политика, как Клемансо. 10 мая 1895 года в галерее Дюран-Рюэля открылась выставка серии картин Клода Моне с изображением Руанского собора, на которых художник стремился передать разную степень освещённости собора в различное время дня. Десять дней спустя в «Ла Жюстис» появилась статья Жоржа Клемансо «Революция соборов». В ней он даёт настоятельный совет президенту Франции Феликсу Фору: «Поскольку Вы не лишены фантазии, обязательно посмотрите эту серию соборов… не спрашивая мнения ни у кого. Возможно, Вы поймёте, а, учитывая, что Вы представляете Францию, может быть, Вам придёт идея одарить нас этими двадцатью полотнами, которые, вместе взятые, представляют собой настоящее событие в искусстве…» Наказ Клемансо остался без внимания. Писсарро констатировал с сожалением: «Во вторник 4 июня выставка будет закрыта, и двадцать “Руанских соборов” будут распроданы… Очень жаль, так как эти “Соборы” вызвали большой интерес и были высоко оценены Дега, мной, Ренуаром и другими». Эта выставка Моне стала поводом для новой волны нападок на импрессионистов. При этом использовались не только традиционные аргументы вроде того, что старые мастера не писали на пленэре. Но что было новым — так это резкая критика со стороны молодых художников. Всё это побудило Ренуара стараться быть, как никогда, импрессионистом.

В августе он с семьёй и девочками Мане уезжает в Понт-Авен. Жюли Мане подробно фиксирует в своём дневнике все события: визиты, купания или прогулки. Жюли отмечает, что Ренуар пишет «восхитительный этюд в тени деревьев, где использует всё богатство палитры, чтобы передать необычайное разнообразие красок под деревьями в этот знойный день, а в глубине — ярко сверкающее синее море». Она записывает также высказывания художника: «Живопись — это ремесло, которому следует научиться», «У меня большие амбиции, я считаю, что лучше не писать вообще, чем быть заурядным художником». Во время летнего отдыха Ренуар заставлял маленького Жана барахтаться в море, давал советы Жюли, занявшейся живописью, и объяснял ей, как поместить вертикально дома в пейзаже…

В начале октября он ненадолго приезжает в Париж, а затем отправляется в Нормандию, в Дьеп к Берарам. Пробыв там непродолжительное время, он возвращается в Париж, где вскоре встречается с Амбруазом Волларом.

Высокий тощий господин с небольшой бородкой обратился к Габриель через изгородь «Замка туманов». Одет он был неважно, пиджак выглядел поношенным, на очень смуглом лице выделялись белизной белки глаз. Он был похож на бродягу и не внушил доверия Габриель. Она приняла его за торговца коврами и ответила, что здесь в его товарах не нуждаются. В этот момент появилась Алина Ренуар, которая расслышала, что это торговец картинами: «Как? Вас не пригласили в дом? Габриель!» Она провела Воллара в столовую. «Он выглядел настолько жалким, что хозяйка предложила ему бисквиты с изюмом и чай». Сам Воллар, похоже, не вспоминал об этом… Алина отправилась предупредить Ренуара, который работал в мастерской с моделью. Воллар в ожидании рассматривал две картины с обнажёнными на стене столовой. Его внимание привлекли также «небольшой кофейный сервиз и два подсвечника из фарфора, расписанные от руки, как это делают только прилежные молодые девушки». Наконец спустился «хозяин». Он произвёл на Воллара впечатление далеко не ординарного человека: «Худощавый мужчина с пронизывающим взглядом, настолько нервный, что, казалось, не может оставаться на месте». А Воллар, по мнению Ренуара, имел «утомлённый вид карфагенского генерала». Вместе они поднялись в мастерскую под крышей. Воллар был поражён обстановкой в мастерской: «Меня восхитили порядок и чистота в ней. Палитры, кисти, тубы с краской, сплющиваемые и свёртываемые по мере того, как краска расходовалась, — всё это производило впечатление почти женской опрятности». Начался разговор. Ренуар признался Воллару, что замеченный им кофейный сервиз — единственное, что сохранилось от его прошлого ремесла, когда он расписывал фарфор. В ответ на восхищение Воллара двумя полотнами с обнажёнными на стене столовой Ренуар объяснил, что писал их со своих служанок. «Некоторые из них были замечательно сложены и позировали, словно ангелы. Но следует добавить, что я нетребователен… Меня вполне устраивает первая попавшаяся замарашка…» Ренуар демонстрирует своему гостю несколько других полотен. Этот показ также является своего рода испытанием для Воллара, в чём, разумеется, он не сомневается и мирится с этим. После того как Воллар удалился, Ренуар оценил гостя: «Люди обычно рассуждают, сравнивают, излагают всю историю живописи, прежде чем высказать своё мнение. Этот молодой человек вёл себя перед картиной как охотничья собака, почуявшая дичь». Предчувствие, что настанет день, когда он станет «дичью» этого молодого человека, не раздражало Ренуара. Только бы это не особенно огорчило Дюран-Рюэля. К тому же в ходе этого первого визита Амбруаз Воллар объявил, что в конце года собирается организовать в своей галерее на улице Лафит первую персональную выставку Сезанна.

В день открытия этой выставки Воллар увидел, как в его галерею вошёл господин, похожий на «крупного землевладельца», и, не торгуясь, купил три картины. Воллар даже мечтать о таком не мог. А купил картины Клод Моне. И он не был единственным покупателем. Писсарро сообщил сыну в письме от 19 ноября: «Дега и Моне купили великолепные холсты, а я обменял жалкий эскиз Лувесьенна на замечательную маленькую картинку с купальщицами и один из его автопортретов». Два дня спустя он снова пишет сыну: «Любопытно, что пока я восхищался интересными приёмами Сезанна, вызывавшими у меня некоторое замешательство в течение ряда лет, появился Ренуар. Мой энтузиазм не шёл ни в какое сравнение с тем восторгом, какой испытывал Ренуар. Сам Дега был покорён этим утончённым дикарём, как и Моне и многие другие… Неужели мы заблуждались? Не думаю… Единственными, кто не оказался в плену очарования, были другие художники и коллекционеры, которые продемонстрировали, насколько несовершенны их вкусы. Впрочем, они вполне логично указывают на недостатки, которые видим и мы, они бросаются в глаза, но очарование… Они его не видят… Как очень справедливо заметил Ренуар, в работах Сезанна есть какая-то аналогия, не знаю, какая именно, с вещами Помпей, такими же примитивными и такими же восхитительными».

Ренуар возвращается в галерею Воллара 29 ноября. Жюли Мане описывает этот визит: «Вместе с Дега и Ренуаром мы отправились к Воллару, где была выставка Сезанна. Натюрморты мне понравились несколько меньше тех, что я видела раньше, тем не менее там были очаровательные яблоки и кувшин. Обнажённые фигуры, завуалированные голубым, под зелёными деревьями с нежной и лёгкой листвой. Дега и Ренуар выбрали очаровательный натюрморт с грушами, написанный акварелью, и маленькую картину, изображающую убийство на юге, но в ней не было ничего ужасного. Фигуры в красном, синем и фиолетовом чётко выделялись на фоне пейзажа, напоминающего Бретань или юг: деревья с густой кроной, участки земли на фоне синего моря, а вдалеке — острова. Ренуару также очень понравилась эта картина, и я купила её, надеясь, что не сделала глупость. “Только посмотрите на эту маленькую коллекционерку!” — сказал Дега, взяв меня за подбородок».

А 30 ноября 1895 года, на следующий день после этого посещения галереи Амбруаза Воллара, в еженедельнике «Л’Арт интернасьональ» появилась статья, подписанная главным редактором Леоном Акманом, посвящённая выставке Мюрера в Бодиньере. Это был гимн во славу «кондитера» Мюрера. Ренуара позабавило смехотворное утверждение о том, что Мюрер — «кондитер, заслуживший прекрасную репутацию, тогда как столько его критиков только и делают, что “пирожные”… к тому же неудачные». Но Ренуар буквально подскочил от изумления, когда прочёл следующее: «Ренуар вручил ему кисти и был одновременно и его вдохновителем, и соперником. Мюрер, заражённый манерой письма и идеями Ренуара, послушно подчинялся своему учителю. И в течение десяти лет мэтр и ученик, два мастера, двигались бок о бок, рука об руку. Ренуар вёл Мюрера к абсолютной красоте, открывая по дороге вечные законы “синтеза” искусства, которые создавали мастера примитива и которые были утрачены веками…» Но хотя эта ложь и огорчила Ренуара, она долго не занимала его. Если Эжен Мюрер, автор этой идиотской статьи (в этом нет сомнения), хочет верить, что его имя будет среди тех, «кем будут возмущаться завтра так же, как нападали на Моне, Сислея и других лириков живописи», на здоровье!

Вместо того чтобы терять своё время на обиды, Ренуар предпочёл в декабре 1895 года встретиться с Дега и Малларме у девчушек Мане; там он позировал для Дега, который, по словам Жюли, увлёкся фотографией. Жюли забавляли вспышки Дега по поводу критиков: «Ах, эти критики! Это они теперь командуют, живопись принадлежит им, так как они судят о ней, ничего в этом не понимая». Дега не умолкает перед Малларме. Ренуар сияет, так как, по словам Жюли, «его мнение о критиках совпадает с мнением Дега». Малларме, выслушивая его высказывания, особенно не противоречит; дружба, связывающая этих двух людей, глубоко уважающих друг друга, удерживает его от возражений. Ренуар и Малларме вместе позируют для Дега. Поль Валери уточняет: «Возле большого зеркала виден Малларме, опирающийся на стену, Ренуар сидит на диване. А в зеркале отражаются, словно привидения, Дега и фотоаппарат, мадам и мадемуазель Малларме. Девять керосиновых ламп и ужасные четверть часа неподвижности снимающихся были необходимыми условиями этого шедевра».

Снова все встретились в связи с первой годовщиной смерти Берты Моризо. Ренуар старается сделать всё, что в его силах, чтобы выставка Берты Моризо стала достойной её памяти. В то же время он очень обеспокоен тем, что не успеет подготовить свою собственную выставку к весне. И он не перестаёт писать маленького Жана на руках у Габриель, а также их игры с фруктами и деревянными игрушками… Марсиаль Кайботт предлагает ему двойной портрет его детей. Будет ли этого достаточно?

Наконец, в начале 1896 года завершились хлопоты по делу Кайботта. Декрет, подтверждающий, что государство принимает дар Кайботта, появился в номере «Журналь офисьель» от 26 февраля 1896 года. Дело прекращено. Разумеется. Но картины всё ещё не появились на стенах Люксембургского музея…