Несмотря на боль, Ренуар не мог лишить свою семью удовольствия присутствовать на рождественской ёлке у девочек Мане, и они отправились в особняк на улице Вильжюст. Дега, также приглашённый на ёлку, узнав о причине недуга Ренуара, поспешил сообщить ему о страшных случаях ревматических болей, иногда появляющихся после переломов. Это побудило Ренуара немедленно проконсультироваться у доктора Журниака. Врач не смог успокоить его, так как признался, что артрит пока остаётся для медиков абсолютно загадочным явлением. Тем не менее он порекомендовал принимать антипирин. Ренуар обратился также к доктору Бодо, который не мог на этот раз прописать свой излюбленный сульфат магнезии, выводящий из организма все токсины. Тот также подтвердил, что медицина пока бессильна в лечении артрита, и посоветовал лишь чаще пить слабительное. Смогут ли эти средства помочь? И Ренуар решил сам заняться собой и стал выполнять неожиданные физические упражнения. Каждое утро, прежде чем отправиться в мастерскую, он заставлял себя жонглировать. Для этого он использовал три маленьких кожаных мячика, примерно шести сантиметров в диаметре, какими играют дети. Он считал, что это упражнение тем полезнее, чем менее ловок выполняющий его: когда роняешь мячик, приходится наклоняться, чтобы его поднять, и делать другие движения, чтобы найти его, если он закатился под мебель. Он полагал также, что бильярд обладает такими же достоинствами. Нечего было и думать об игре в волан или теннис, так как эти виды спорта требуют посещения определённых мест, часто удалённых, в заранее запланированное время, что совершенно несовместимо с ремеслом художника.

В начале февраля Ренуар принимает решение поехать в Кань. Фердинанд Деконши заверил его, что он смог бы там найти потрясающие «мотивы». А его жена, в свою очередь, убедила Алину, что они встретят очень хороший приём в отеле «Савурнен», который содержали её родители. Накануне отъезда маленькие Мане пришли попрощаться с Ренуаром. Во время беседы Ренуар им признался: «Мне следовало бы иметь жену, которая вела бы меня за кончик носа». В ответ девочки осмелились спросить его, а не тот ли это случай. Ренуар, казалось, удивился и, как уточняет Жюли Мане, «некоторое время спустя сказал, что они только что позволили ему понять что-то, в чем он сам не сомневался». Ренуары провели в Кане несколько недель и убедились в том, что Деконши их не обманул. Тамошний климат способствовал ослаблению его ревматических болей, а прекрасных «мотивов» там было предостаточно… Когда Ренуар вернулся в Париж в конце февраля, он уже знал, что этот город займёт важное место в его жизни.

Пребывание в Кане позволило Ренуару несколько отдалиться от страстей, кипевших вокруг дела Дрейфуса, которые потрясали Францию уже в течение нескольких месяцев и раскололи Париж, особенно после появления статьи Золя «Я обвиняю» в «Л’Орор» 13 января 1898 года. Его возмущение приняло несколько неожиданный оттенок. Если Моне немедленно поздравил Золя: «Ещё раз браво от всего сердца за Ваше мужество и Вашу смелость», — то, к сожалению, у него не хватило времени «подставить плечо» в этой политической схватке своему другу Ренуару. Два дня спустя Ренуар в мастерской стал обсуждать дело Дрейфуса. Жюли Мане записала его высказывания по поводу евреев. «Они приехали во Францию, чтобы разбогатеть, а затем, когда нужно сражаться, они прячутся за дерево, — заявил Ренуар. — Их довольно много в армии, поскольку евреи любят прогуливаться в мундирах с брандебурами. Когда их стали изгонять из всех стран, наверное, на это была причина, и нельзя позволять им занять такое место во Франции. Требуют, чтобы опубликовали материалы процесса Дрейфуса, но есть вещи, которые нельзя обнародовать, а этого не хотят понять». Ренуар прошёлся также и по Писсарро, еврею, чьи сыновья не имеют родины и нигде не несут военной службы: «Эта еврейская нация очень цепкая, супруга Писсарро не такая, а его дети — ещё более цепкие, чем он». Как и Дега, Ренуар поддерживал жёлчные предубеждения, которые уже долгое время проповедовал Альфонс де Невиль, и антисемитизм, глашатаем которого стал Эдуар Дрюмон… Придётся смириться с тем, что Ренуар высказывал столь абсурдные и злобные взгляды, а также с тем, что Ренуар и Дега стали избегать Писсарро и не здоровались с ним. Синьяк, готовивший статью «От Эжена Делакруа до неоимпрессионизма» для «Ревю бланш», высказался тогда по этому поводу в своём дневнике: «Что могло произойти в мозгах таких интеллигентных людей, чтобы они стали настолько глупыми?»

Несмотря на раскол в среде художников, вызванный делом Дрейфуса, Дюран-Рюэль добился от враждующих сторон согласия участвовать в выставке. Вечером 29 мая, в день открытия выставки, Писсарро написал сыну: «Дюран очень доволен. В залах его галереи выставлены рядом серия замечательных работ Ренуара, восхитительные картины Моне, а также Сислея, а в последнем небольшом зале — работы Пюви де Шаванна. Вся галерея заполнена живописью импрессионистов». Хотя хвалебные отзывы Писсарро о работах его друзей должны свидетельствовать об их солидарности, это всего лишь слабый проблеск. Во время одного из обедов у маленьких Мане Ренуар без колебаний заявил, что зал Моне показался ему пустым, а Писсарро «очень плох». Былое единство импрессионистов снова стало реальным лишь благодаря другому событию.

В начале июня 1898 года Общество литераторов отказалось одобрить скульптуру Бальзака, созданную Роденом. Ренуар признался Жюли Мане: «…она производит впечатление с первого взгляда, но после некоторого раздумья кажется не столь удачной. Скульптура, которую делают на века, должна быть спокойной». Но, несмотря на эту оговорку, Ренуар участвует в подписке, организованной с целью покупки скульптуры, которая должна найти своё место в Париже.

В июле семья Ренуаров и девочки Мане снова покидают Париж и отправляются в Дьеп. В начале их пребывания там было настолько холодно, что Ренуар после непродолжительной прогулки был вынужден смотреть на прибрежные скалы из окна отеля. Он недовольно ворчал, наблюдая, как волны разбивались о скалы, образуя «замысловатое кружево». Жюли Мане записала в дневнике: «Месье Ренуар не хотел арендовать здесь какой-нибудь из этих отвратительных загородных домов, но мадам Ренуар настояла, и они сняли дом». Это — ещё одно доказательство того, что если когда-либо Ренуар и сомневался в том, какое место занимает Алина в его жизни, то теперь всякие сомнения рассеялись.

Об этом же свидетельствовал и другой факт: в начале сентября они покупают дом в Эссуа, хотя сам Ренуар не имел особого желания приобрести его. Можно не сомневаться в том, насколько этого хотела мадам Ренуар, причём очень давно… Они приобрели дом, находящийся рядом с домом семьи Шариго, и превратили две комнаты на первом этаже в мастерскую, которой у Ренуара в Эссуа не было. Они ещё не успели закончить работы по оборудованию мастерской, как 10 сентября пришла телеграмма: умер Малларме, ему было 56 лет. Ренуар срочно уехал вместе с девочками Мане, чтобы присутствовать на церемонии прощания 11 сентября в церкви Саморо. На кладбище, расположенном над Сеной, выступил Ружон, воздав должное поэту. На похоронах присутствовали потрясённые друзья, среди которых были Октав Мирбо, Жозе Мариа де Эредиа, Мэри Лоран, Амбруаз Воллар, Леон Дьеркс, Альфред Жарри, Пьер Боннар, Таде и Мися Натансон и др. Все они с волнением слушали прощальное слово Ружона, особенно когда он напомнил, как Малларме старался всем помочь: «Он вам протягивал дружескую руку, закрывая свои огромные глаза ребёнка». Затем взял слово Поль Валери, но волнение было настолько велико, что он не смог говорить.

Несколько дней спустя маленькие Мане снова присоединились к Ренуарам в Эссуа. Поскольку они лишились опекуна, Ренуар старался уделять им ещё больше внимания. Жюли Мане записала в дневнике: «Так как мы были очень грустными, он пытался нас развлечь. Он действительно очень добрый; хотя кажется, что он ни на что не обращает внимания, на самом деле он думает обо всём. Я всё больше привязываюсь к нему, особенно теперь, когда потеряла того, кто вместе с ним был лучшим другом папы и мамы. Месье Малларме и месье Ренуар были наиболее близкими друзьями, постоянными участниками четвергов в нашем доме. Ах! Кто остался из тех, кто обычно бывал на этих обедах по четвергам? Только месье Ренуар». А месье Ренуар всё работал без устали. В Эссуа он продолжал давать советы Жюли Мане, рекомендуя ей писать «натюрморты, чтобы научиться писать быстро», призывал её обращать внимание на сочетание тонов, а также набрасывать эскизы, уделяя особое место чёрному, серому и белому цветам. «“В живописи есть только чёрный и белый цвет”, — заявил Ренуар. Затем он добавил, что нужно придавать интенсивность белому, подчёркивая его тем, что его окружает».

Ренуар покидает Эссуа в начале октября и направляется в кратковременную поездку в Голландию, в Гаагу и Амстердам, в сопровождении молодого художника Абеля Февра и одного из сыновей Дюран-Рюэля. Целью поездки было посещение крупной выставки Рембрандта. Ренуар любил Рембрандта, но это не помешало ему заметить, что он находит его «немного мебельным», поскольку сам предпочитает живопись, которая «радостно оживляет стену». Не вызвал у него восторга и знаменитый «Ночной дозор»: «Если бы у меня была эта картина, я вырезал бы женщину с курицей… и разбазарил бы всё остальное». Из всего увиденного единственная картина вызвала у него восхищение: «"Еврейская невеста” — вот это Рембрандт, какого я люблю! Но до чего же занудливы все эти голландцы, за исключением трёх или четырёх великих живописцев!»

Зато во время визита в Голландию он встретил изумительную модель: «Какая у неё кожа! Вы не представляете грудь этой девушки, тяжёлую и крепкую… И очаровательная складка под ней с золотистой тенью…» К несчастью, работа мешала этой прелестной модели позировать так часто, как того хотелось Ренуару. Но он был «настолько доволен её покорностью и её кожей, которая так хорошо поглощала свет», что решил увезти её с собой в Париж. «Только бы там её сразу не лишили невинности, только бы она сохранила подольше этот восхитительный персиковый цвет кожи!» Поэтому Ренуар обратился к её матери, чтобы она доверила ему дочь, и пообещал следить, чтобы мужчины не прикасались к ней. Изумлённая мать спросила Ренуара, что же тогда будет делать её дочь в Париже, если не сможет «работать». И тогда Ренуар, наконец, понял, какой «работой» занималась эта прелестная девушка. Отказавшись от этой идеи, Ренуар принял предложение Галлимара написать для его дома в Нормандии серию декоративных панно на тему мифа об Эдипе. Хозяин остановил свой выбор на нескольких эскизах.

Три недели, проведённые Ренуаром в начале года в Кане, казалось, помогли ему восстановить здоровье. Это позволило ему работать весь год и даже путешествовать без особых затруднений. Но в конце декабря 1898 года он почувствовал вдруг настолько острую боль в правом плече, что был не в состоянии даже пошевелить рукой. Несколько дней Ренуар оставался без движения. Что делать? Приём назначенных лекарств не приносил облегчения. Он вынужден был смириться с тем, что они малоэффективны, и снова начать, как только это стало возможным, жонглировать тремя кожаными мячиками…

В начале 1899 года на Ренуара обрушилось ещё одно испытание. 29 января Альфред Сислей умер в Море-сюр-Луань. Он пережил свою супругу, скончавшуюся 8 октября 1898 года, всего на несколько месяцев, в течение которых рак горла подверг его невыносимым страданиям. За несколько дней до смерти Сислей пригласил Моне и попросил его позаботиться о его детях. Картины Моне, Дега и Ренуара в последние несколько лет стали продаваться по приличным ценам, тогда как работы Сислея были далеки от этого. Его детям, чьи портреты Ренуар написал ещё в 1875 году, угрожала нищета. 1 февраля состоялись похороны Сислея. Лишь немногие смогли приехать в Море-сюр-Луань, чтобы проводить его в последний путь. Моне был очень огорчен этим, несмотря на присутствие Ренуара и Писсарро. Те, забыв о распрях, вызванных делом Дрейфуса, вскоре поддержали предложение Моне устроить распродажу картин в пользу детей Сислея. Не могло быть и речи о том, чтобы сироты пострадали от последствий абсурдного поведения их отца, поссорившегося в последние годы со старыми друзьями. Об этом свидетельствует Жюли Мане в своем дневнике: «Когда месье Сислей встретил месье Ренуара, с которым он когда-то вместе жил, то перешёл на другую сторону улицы, чтобы не заговорить с ним. Он ощущал себя очень несчастным. Месье Ренуар напомнил мне, что, когда я с мамой приезжала в Вальвен, однажды мы посетили Море и встретили там Сислея. Мама пригласила его приехать к нам в Вальвен, он принял приглашение, попрощался с нами, а затем вдруг снова догнал нас и заявил ей: “Вот что! Нет, я не приеду повидаться с вами”». Оставалось надеяться, что цены на аукционе, провести который планировалось 1 мая в салонах галереи Жоржа Пти, позволят детям Сислея избежать нищеты. Вернётся ли тогда Ренуар в Париж? Он рассчитывал пробыть на юге примерно такой же срок, как и в предыдущем году.

Прежде чем уехать из Парижа, он должен был, соблюдая тайну, помочь своей дочери. В июле 1893 года, когда он возвращался от Галлимара в Эссуа, сделав небольшую петлю — Фалез, Домфронт, Ноже-ле-Ротру и Шартр, — он «тайно» присутствовал в Сант-Маргерит на свадьбе Жанны Трео с Луи Робине. Согласно брачному контракту, заверенному нотариусом, «отец и мать Жанны Трео неизвестны». Луи Робине был тогда 31 год, а Жанне, дочери Ренуара, о которой Алина по-прежнему ничего не знала, исполнилось 23. Спустя шесть лет они решили переехать в Мадре, в Майенне; чтобы купить там дом, им были необходимы 4500 франков. Об этом Ренуар рассказал только Амбруазу Воллару, к которому питал неограниченное доверие. 9 февраля Воллар сообщил мадам Робине, что по поручению месье Ренуара отправляет ей по почте перевод на 1500 франков и просит подтвердить их получение. Одновременно Ренуар пишет дочери и зятю, советуя им не спешить, чтобы «не наделать глупостей и не сожалеть об этом после»: «Вы уже достаточно взрослые, чтобы знать, чего вы хотите. Вы — единственные, кто будет нести ответственность за свои поступки. Если вы сделаете безумные расходы, тем хуже для вас». Несмотря на угрожающий тон письма, Жанна знает, что может рассчитывать на своего отца… Чтобы его отношения с дочерью оставались в тайне, Ренуар использует ещё одного посредника, своего друга Леона Фоше. Именно на его адрес, на улицу Коленкур, дом 73, Жанна может писать, если понадобится.

Несколько дней спустя после приезда на юг в начале февраля 1899 года Ренуар пишет Дюран-Рюэлю, пытаясь успокоить его: «Я не говорил Вам о своём здоровье, так как это довольно сложно. День хуже, день лучше. В общем, я думаю, что мне нужно к этому привыкнуть и смириться. По-прежнему у меня распухают ноги. Я когда-то давно предсказал, что когда я, наконец, стану зрелым живописцем, меня покинут силы. Но не стоит жаловаться, могло бы быть и хуже». Однако лучше не становилось. Три недели спустя из отеля «Савурен» он пишет одному из друзей: «Пока я написал мало, сначала я занимался лечением. Здесь чудесные места и такие возможности для увлекательных прогулок. Я очень доволен. Во время прогулок меня часто сопровождает Жанна Бодо». Месяц спустя, 28 марта, он сообщает, что его состояние практически не улучшилось: «Когда я говорю о своём здоровье, я думаю, что мне нужно привыкнуть жить с моими болями, и если они не усилятся, я должен буду поздравить себя». Ренуар трезво оценивает ситуацию: «Я чрезвычайно расстроен. Местный врач предупредил меня, что на моё лечение уйдёт не меньше восемнадцати месяцев. Как видите, мне не дают соскучиться, если только это не слишком преувеличено». Перспектива столь продолжительного курса лечения угнетала Ренуара…

В середине апреля он возвратился в Париж. Ренуар должен был обязательно присутствовать на выставке, открывающейся в галерее Дюран-Рюэля. На ней картины Сислея были окружены работами Писсарро, Моне и Ренуара. Такая выставка должна была способствовать успеху распродажи картин в пользу детей Сислея, назначенной на 1 мая, повышению стоимости произведений, представленных на аукционе. 42 картины Ренуара вызвали в прессе многочисленные хвалебные отзывы. В номере «Ле Тан» от 17 апреля Франсуа Тьебо-Сиссон выступил со статьёй «История импрессионизма». Он закончил её следующим утверждением: «Я предпочёл написать о Ренуаре в конце, так как талант Ренуара — это явление исключительное. Выдающаяся личность Моне не подавляет его. Ренуар — прежде всего “художник фигур”, но он пишет и пейзажи, когда ему этого хочется, и делает это крайне непринуждённо. В отличие от Моне, Писсарро и Сислея он не подчиняется эффектам, которые предоставляет случай, он их покоряет собственным фантазиям колориста с лёгкостью, порой смущающей и всегда настолько пленительной». Тем не менее эта восторженная статья завершается сдержанным замечанием: «Но так как он никогда не удовлетворён своей работой, а его очень чувствительная натура ставит его в прямую зависимость от его нервного состояния, то его творчество в высшей степени неравноценно. Добавьте к этому, что он ошибался, когда увидел в импрессионизме нечто иное, чем процесс живописи на пленэре: он стал использовать его в интерьере, что привело к утрате одновременно и гармонии, и самого ценного качества — очарования». Подобные комментарии намекают на то, что эволюция творчества Ренуара позволила отличить «удачные» годы от других, которые были менее успешными, и началась классификация по годам богатейшего урожая созданных им работ. Жюльен Леклерк отметил в опубликованной в «Ла Газетт де Боз-Ар» статье, посвящённой Сислею: «Посмотрите на Ренуара, на его отличную работу, написанную 15 лет назад. Она светится, чувственная и нежная, с почти прозрачной плотью и румянцем на лицах; она написана легко и непринуждённо. Нет ли в этом особенном художнике, пишущем женщину-ребёнка, одетую или обнажённую, больше свободы, чем в таких картинах Фрагонара, как “Снятая сорочка”, “Уснувшая вакханка”, “Купальщицы” и “Урок музыки”?» Это желание отделить зёрна от плевел в творчестве Ренуара возникает даже у такого художника, как Синьяк, отметившего в своём дневнике: «Посмотрел выставку у Дюран-Рюэля. Это настоящий апофеоз импрессионизма: один зал — Ренуара, один — Моне, один — Сислея и один — Писсарро. Именно у Ренуара — подлинный триумф. Поиски различных стилей и методов. Широкое разнообразие композиций. Всё гениально. В этом зале можно думать только о Веронезе. Удивительно, что прежде что-то могло шокировать в его работах. У меня создалось впечатление, что я нахожусь в одном из залов Лувра. Период в его творчестве, который я предпочитаю, — это с 1878 по 1882 год. “Гребцы” и “Буживаль” — кажется, что он написал их с помощью цветов».

Прошла распродажа с торгов коллекций Дориа и Шоке. Результаты продажи картин Ренуара из этих коллекций успокоили художника. Одно из полотен 1877 года, которое назвали «Размышление», было продано за 22 100 франков в ходе первого аукциона. А 1 июля состоялась распродажа коллекции Виктора Шоке. Жюли Мане отметила в дневнике: «Цены на работы Ренуара растут, одна из картин “Ла Гренуйер” была продана за 20 тысяч франков». Такие высокие цены после стольких лет неудач тем не менее оставляют Ренуара равнодушным. Это происходит по двум причинам. Во-первых, он теперь совершенно игнорирует критику: «Я не знаю, плохо или хорошо то, что я делаю. Что я знаю определённо — это то, что я всегда писал как хотел». Второй причиной было его глубокое отвращение к тому, что живопись превратили в предмет купли-продажи, как будто художники пишут только для того, чтобы продать свои произведения, а не в силу присущей им потребности творить. Жорж Ривьер свидетельствует: «Если Ренуар продавал картину, это позволяло ему нанять натурщиков, чтобы написать новые картины, что приносило ему удовлетворение. Когда он добился успеха, его отношение к делу не изменилось».

В начале лета 1899 года Ренуар покидает Париж. Ему 58 лет. Он решил пожить в Лувесьенне. Там он принимает друзей. К нему приехала Жюли Мане. Он пишет её портрет, беседует с ней о живописи, подтверждает ей, что «живописи обучаются скорее, внимательно рассматривая картины, нежели когда рассматривают природу…». Он работает над автопортретом. Жюли Мане отметила в дневнике: «Он заканчивает автопортрет, очень удачный. Сначала он изобразил себя довольно суровым, с большим количеством морщин. Мы потребовали, чтобы он убрал часть морщин, и теперь он больше похож на себя. “Мне кажется, что глаза похожи на глаза теленка”, — заявил он». Возможно, он таким изобразил себя потому, что состояние его здоровья не улучшалось? 4 августа Жюли Мане сделала запись: «Здоровье месье Ренуара меняется каждый день, порой он выглядит хорошо, затем его ноги и руки опухают. Эта болезнь чрезвычайно раздражает его, и он, такой нервный, переносит её с огромным терпением. Он весел, очень добр со всеми, а говорит он настолько интересно! Какой интеллигентный человек!»

Ренуару рекомендовали лечение водами в Италии, но он отказался от этой идеи и, наконец, решил поехать в Экс-ле-Бен в середине августа 1899 года. Он отправляется туда только затем, чтобы его прекратили упрекать в том, что он не следует советам, которые ему дают. Так как Алина предпочла остаться в Эссуа, он решил взять с собой Габриель: «Если лечение мне слишком надоест, я заставлю Габриель принимать процедуры». Остаётся добавить, что ему было невыносимо чувствовать себя ущербным, когда по утрам не хватало сил повернуть ручку двери, когда он был вынужден пользоваться инвалидной коляской, чтобы «прибыть на обед к Дюран-Рюэлю с месье Дега».

После трёх недель лечения в Экс-ле-Бен, где Ренуар очень скучал, он поехал в Грасс и остановился в отеле «Мираур». Оттуда он написал Дюран-Рюэлю и попросил его отправить одну из картин в Лимож. Это был портрет сына, Жана Ренуара. Городские власти Лиможа, родины Ренуара, обратились к нему с просьбой подарить городу одну из своих работ. Этот знак внимания, возможно, несколько облегчил его печаль, вызванную новой ссорой с Дега. Ренуар продал Дюран-Рюэлю одну из пастелей Дега, которую тот подарил ему несколько лет назад. Узнав об этом, возмущённый Дега написал Ренуару резкое письмо. Жюли Мане, знавшая, что они уже неоднократно ссорились, отметила, что эта ссора была как никогда «очень серьёзной». Оставалось надеяться, что предстоящая выставка «Сто лет французского искусства» в рамках Всемирной выставки в Париже в 1900 году сможет как-то примирить их…

В начале 1900 года к Ренуару на юге присоединилась Алина, и они сняли виллу «Рейно» недалеко от Маганьоска. В то время Ренуар ещё не знал, что Моне принял твёрдое решение не участвовать в этой выставке, о чём он уведомил её организаторов и подтвердил своё решение Дюран-Рюэлю. Писсарро, как и Моне, тоже не поддержал этот проект. Ренуар оказался менее непреклонным. 4 января он написал Дюран-Рюэлю: «У меня нет определённой линии поведения в отношении предстоящей выставки. Я знаю, что собираются организовать выставку “Сто лет французского искусства”. Адриен Маркс говорил с Галлимаром, назначенным членом комиссии вышеупомянутой выставки. Они собираются поместить на выставку мои картины, но так как меня не будет в Париже, я именно Вам доверяю представлять мои интересы, хотя мне совершенно непонятно, в чём они состоят. Мне кажется, что лучше всего было бы устроить выставку у Вас, но сейчас я ни на что не могу решиться. В сущности, я не знаю, чему отдать предпочтение. Ведь картин так много! Я Вас очень прошу, где бы выставка ни была, у Вас или в другом месте, сходите посмотреть портрет мадам Шарпантье с детьми и узнайте, не согласится ли она одолжить его на выставку. Но, пожалуйста, не настаивайте, если заметите, что это её раздражает. Чего я в первую очередь хотел бы от Вас, так это чтобы Вы сообщили мне Ваше мнение о качестве вещи. Я сам не знаю, хороша она или плоха. Там есть также “Женщина с чашкой кофе”. Короче, мы поговорим об этом позже, а сейчас я Вас только прошу внести ясность в этот вопрос. Как Вы скажете, так я и поступлю». Похоже, что ни колебания Ренуара, ни гнев Моне и Писсарро больше не имели никакого значения. Ренуар больше не сомневался. 23 февраля он отправил Дюран-Рюэлю письмо, смирившись с ситуацией: «Чего Вы хотите, следует покориться. Я понял, что это “обязательная выставка”. Если бы официальные лица объяснили это сразу, у Вас было бы меньше хлопот, а мы выглядели бы не столь нелепо. Вот и всё. Обидно, но придётся это принять. Я не вижу другого выхода. Теперь, независимо от того, выставляемся мы или нет, мы выглядим смешно. О нас будут злословить по тому или иному поводу Моё предварительное мнение было — выставляться без шума, без сплетен. Несколько картин среди огромного количества других прошли бы незамеченными. Теперь же будут насмехаться. Ну, что ж, я не вижу других возможностей. Придётся выставляться, чтобы не вызвать гнева “высоких инстанций”».

А между тем картины Ренуара, как и его друзей, продолжали экспонироваться в различных галереях… В феврале 68 его работ были представлены в галерее Бернхейм-Жён. А в апреле ещё 21 его картина была представлена галереей Дюран-Рюэля в Нью-Йорке на выставке, названной «Живопись Клода Моне и Пьера Огюста Ренуара».

Четырнадцатого апреля 1900 года Всемирную выставку открывал президент Французской Республики под звуки «Торжественного марша» Жюля Массне. Выставка «Сто лет французского искусства», где были представлены и работы импрессионистов, была организована в Гран Пале. Ренуар не сожалел об этом. 11 его работ были повешены в зале 17 на первом этаже Гран Пале вместе с работами Писсарро, Сислея, Берты Моризо, Дега и Моне. Не стало ли это официальным признанием импрессионизма? Трудно сказать… Во время торжественной церемонии открытия экспозиции, когда официальные лица направились к их работам, Леон Жером якобы воскликнул, раскинув руки: «Остановитесь, господин президент, здесь позор Франции!» Если постоянный секретарь Академии изящных искусств мог обратиться с такой фразой к главе государства (что, впрочем, не подтверждается ни одним документом), это доказывает, что для импрессионистов, получивших своё прозвище четверть века назад, борьба была далека от завершения…

А в настоящий момент единственным приоритетом Ренуара была борьба с ревматизмом. Он смирился с тем, что ему предстоит новый курс лечения в Экс-ле-Бен, и остановился в отеле «Даверни» в небольшом городке Сен-Лоран-ле-Бен по соседству с Экс-ле-Бен. Перед этим он провёл с Алиной несколько дней в отеле «Крильон» в Авиньоне.

По возвращении в Париж Ренуар узнал, что правительство решило возвести его в кавалеры ордена Почётного легиона, и на сей раз он не стал отказываться от него. Но его волновала реакция друзей, в первую очередь Клода Моне, принципиального противника любых официальных наград. И он пишет Моне: «Мой дорогой друг, я согласился принять награду. Поверь, что я пишу тебе не для того, чтобы ты сказал мне, прав ли я или совершаю ошибку. Я боюсь, как бы этот кусочек орденской ленты не стал поперёк нашей давней дружбы. Ты можешь говорить мне любые дерзости, самые неприятные слова, мне всё равно. Но, без шуток, сделал ли я глупость или нет, я очень дорожу твоей дружбой. Что до реакции остальных — мне наплевать. Твой Ренуар». Моне был огорчён поступком друга и поделился своим разочарованием с Жеффруа: «Вы, несомненно, в курсе награждения Ренуара. Я крайне огорчен, и Ренуар это чувствует, так как написал мне, бедняга, как бы извиняясь за свой поступок. В самом деле, очень грустно, когда человек его таланта после стольких лет борьбы и такого мужественного завершения этой борьбы, несмотря на козни официальных лиц, соглашается принять награду в возрасте шестидесяти лет! Какое огорчение! А ведь было бы так шикарно остаться без всякой официальной награды. Хотя, кто знает, возможно, я единственный сохраню такое положение, если только не впаду в маразм». В тот же день, когда Моне писал это Жеффруа, Ренуар счёл необходимым снова обратиться к старому другу: «Сегодня (а, может, быть, и раньше) я понял, что написал тебе дурацкое письмо. Я страдал, был раздражён, измучен. В такие минуты никогда нельзя писать письма. Я спрашиваю себя, что тебе до того, награждён я орденом или нет. Что касается тебя, то у тебя изумительная линия поведения. А я никогда не мог добиться того, чтобы знать накануне, что я буду делать на следующий день. Ты должен знать меня лучше, чем я, раз я знаю тебя лучше, чем ты сам, по всей видимости… Не будем больше говорить об этом, и да здравствует любовь».

«Я страдал…» Второй курс лечения в Экс-ле-Бен оказался не более эффективным, чем первый. Приступы случались всё чаще, были всё более болезненными. Ренуар больше не мог передвигаться без трости. Но как держать трость руками, которые всё больше деформировались болезнью? Движения рукой становились затруднительными, и он больше не мог заниматься гимнастикой, жонглируя своими мячиками. Лишь изредка наступало кратковременное облегчение, но Ренуар больше не питал иллюзий. В ноябре 1900 года он покинул Париж и уехал в Маганьоск, недалеко от Грасса. Шли недели, одна за другой, а он, несмотря на страдания, не расставался с живописью, продолжая работать с моделями…