В опустевший дом в Колеттах, где никто больше не заботился о саде, приезжали друзья, стараясь поддержать Ренуара в тяжёлое время траура. Воллар застал художника в тот момент, когда его несли в кресле Баптистен и Большая Луиза. В течение пятнадцати дней он не мог покидать дом, а теперь почувствовал потребность «прочистить глаза». Он только что начал писать, взяв в качестве модели Мадлен, одну из служанок в доме, но был вынужден прекратить работу, так как забыли установить большой зонт от солнца. Ренуар пригласил Воллара в свою мастерскую, обратив внимание на его «потрясающую» шляпу: «Я обязательно должен написать Вас… Присядьте на этот стул…» Пока сиделка готовила палитру, прикрепляла кисть к руке и вставляла в повязку большой палец художника, Воллар сел и по совету Ренуара взял на колени кошку, чтобы его руки были чем-то заняты. Воллар как зачарованный наблюдал, как художник стал «атаковать» свой холст, казалось, без малейшей заботы о предварительной композиции. Он наносил на холст пятна и снова пятна, и неожиданно из этой мешанины появился сюжет.

Воллар восхищался мастерством и самообладанием художника ещё и потому, что знал, насколько мучительными для Ренуара были ночи. Комната, в которой он останавливался в Колеттах, была по соседству со спальней Ренуара. Всю ночь оттуда раздавались жалобные стоны. Искалеченное тело Ренуара не давало ему покоя, а тревожные мысли не позволяли уснуть. А переживаний было более чем достаточно. Алина покинула Жана в госпитале, после того как ей твёрдо пообещали не ампутировать ему ногу. Ренуар поверил, что врачи сдержали это обещание, только тогда, когда ему позвонили с почты в Кане и прочли телеграмму: «Жану сохранили ногу». И напротив, ему пришлось ждать до конца года, чтобы благодаря Жозефу Дюран-Рюэлю узнать о судьбе Пьера. Пьер подвергся «очень мучительной» операции, пробыв несколько часов под хлороформом. Вскоре он сможет вернуться домой. Чтобы успокоить Ренуара, Жозеф уточняет: «Его рука пока ещё не зажила окончательно, но думаю, что это только вопрос времени». Только бы он не ошибся…

Состояние здоровья сыновей не было единственной заботой Ренуара. Его собственное положение было далеко не блестящим. В середине декабря 1915 года он признался Дюран-Рюэлю: «Уже более шести недель у меня был то насморк, то бронхит, а теперь — воспаление лёгких. Когда же всё это закончится? Я не страдаю, но вынужденное бездействие очень неприятно». Это тем более печально, что только страсть к живописи была способна отвлечь его от мучительных болей и тревоги, сдерживать их, не позволять им становиться невыносимыми. Как только он начинал писать, он начинал улыбаться, какими бы сильными ни были мучившие его боли. Писать — значит жить. Или жить, чтобы писать. Это одно и то же. И очень важно работать как можно больше ещё и потому, что, как ему кажется, он, наконец, овладел «секретом живописи»: «Ах, как жаль, что каждый шаг вперёд, который, думаешь, ты сделал, это в то же время и шаг к могиле!.. Пожить бы ещё немного, чтобы создать шедевр…» Ему так необходимо, чтобы ничто не отвлекало его от занятий живописью… В начале 1916 года он написал Альберу Андре: «Со дня смерти жены у меня не было ни минуты покоя: два нотариуса, адвокат, инвентаризация, большая сумма, которую нужно заплатить за картины, которые мне остались, и остальное. В конце концов, не стоит слишком жаловаться. Я всё ещё почти “на ногах” (как принято говорить)».

Странно, но Ренуар, уверенный в том, что ему не придётся больше путешествовать, посещать музеи, пытается себя убедить, что и то и другое — совершенно бесполезные занятия. В беседах с гостями он начинает высказывать сомнение в том, что было для него, на самом деле, очень важным опытом. По поводу путешествий он заявляет: «В сущности, я могу понять желание путешествовать только у чиновников, не отрывающих зада от стула одиннадцать месяцев в году». Или, например, о музеях: «Музеи — это пустяки; там только теряешь время; из вторых рук ничего путного не узнаешь». Чтобы как-то обосновать свои противоречивые высказывания, он добавляет: «Принято считать, что мои путешествия способствовали моей эволюции как живописца; тем хуже для меня, если это правда!.. Я только очень быстро осматривал картины, а на природу смотрел намного более внимательно!»

Работы Ренуара уже представлены в английских музеях. Кроме того, он ожидает визит комиссии по закупкам картин из музея Копенгагена, а также комиссии из голландского музея… Ему сообщили, что Дега уже практически ничего не видит и плохо слышит, что в мае 1916 года он с трудом узнал пришедшего к нему Жозефа Дюран-Рюэля. Это убедило Ренуара в том, что ему нечего жаловаться…

В конце июня, впервые без Алины, он решил вернуться в Эссуа, куда позвал и скульптора Гвино. Ренуар задумал создать бюст на основе своих этюдов с сидящей женщиной… Возможно, они сыграют несколько партий в домино… В начале августа он пригласил в Эссуа Жозефа Дюран-Рюэля, при этом попросил привезти ему рулон холста, что обнадёжило торговца картинами. Тот должен был доехать на поезде из Парижа до Труа, там сделать пересадку на линию Шатийон, в Полисо пересесть на поезд до Эссуа. Оставалось только надеяться, что поезда будут следовать по расписанию, так как приоритетом пользовались военные эшелоны, из-за чего обычные составы шли с опозданием. В середине августа Жозеф Дюран-Рюэль приехал в Эссуа. Он заметил, что Ренуара во время работы донимали мухи… Когда Ренуар недовольно ворчал: «Они чуют покойника!» — никто не решался произнести ни слова. А Жозеф предложил прислать вентилятор, который должен был избавить художника от назойливых насекомых.

В середине сентября Ренуар снова уехал в Кань, не заезжая в Париж. Дюран-Рюэли хотели бы выставить в январе 1917 года 20 полотен Ренуара в галерее Нью-Йорка. Рынок произведений искусства в Соединённых Штатах пока не пострадал от ограничений, вызванных войной, но доставка картин в Нью-Йорк усложнилась, так как немецкие подводные лодки атаковали караваны судов. Но в чём Дюран-Рюэли были уверены, так это в предстоящем визите доктора Барнса, коллекционера из Филадельфии. Доктор Барнс впервые купил работы Ренуара в 1912 году, они настолько ему понравились, что он был готов покупать их ещё и ещё… В январе 1915 года в письме Дюран-Рюэлям сообщил, что в его коллекции, которую он собирается в будущем подарить городу Филадельфии, насчитывается уже 50 полотен Ренуара.

Вернувшись в Колетты, Ренуар снова начал писать. Это вызвало восхищение его старого друга Моне: «Что касается Ренуара, то он по-прежнему приводит в величайшее изумление. Говорят, что он очень болен, и вдруг видишь, как он работает, проявляя стойкость и мужество. Он вызывает восхищение». Однако спустя примерно месяц состояние Ренуара ухудшилось, и он был вынужден оставаться в комнате. 29 ноября 1916 года он сообщает Дюран-Рюэлю: «Я — совершенная развалина. У меня такое количество проблем, что это делает жизнь невыносимой: отсутствие аппетита, больные почки, другие нарушения, от которых я никак не могу освободиться. Вот уже пять недель, как я не покидаю своей комнаты, и это совсем не весело».

Каким бы вниманием и трогательной заботой ни окружали Ренуара в Колеттах, этого было недостаточно. В январе 1917 года к нему приехали Альбер и Маргерит Андре. Их «приятная компания» была существенной поддержкой и утешением художника, особенно потому, что его здоровье не улучшалось. Ренуар был измотан как своим состоянием, так и бесконечными просителями, обращавшимися к нему. 28 апреля 1917 года он написал Дюран-Рюэлю: «Я немного одурел от беспрестанных просьб, которыми мне досаждают, и я не знаю, как со всем этим разобраться, так как я бесконечно устал. И мне придётся, вопреки собственному желанию, умереть через какое-то время». Поразительна щедрость Ренуара по отношению ко всем жертвам войны. В марте он подарил одну из картин, названную Дюран-Рюэлем «великолепной», Братству художников, в мае такие же прекрасные холсты подарил Синдикату прессы, а также Обществу инвалидов, ослепших во время войны. На благотворительной выставке французского искусства XIX века в пользу Генеральной ассоциации жертв войны, представленной в июне и июле в галерее Розенберга, было 16 полотен Ренуара…

В мае Ренуар отклоняет приглашение братьев Дюран-Рюэлей приехать в их поместье в Балане, где они развернули такое строительство, что их отец Поль не узнал эти места. Свой отказ он объяснил трудностью достать бензин для автомобиля. Ренуара возмутило также вмешательство мисс Кэссет, недавно посещавшей его, в дело, которое её совершенно не касалось. Она советовала Дюран-Рюэлям убедить Ренуара приехать, написав заранее в отели, где он будет останавливаться по дороге, чтобы они подготовили «всё необходимое». Настойчивость Дюран-Рюэлей была ему особенно неприятна ещё и потому, что они должны были бы с полуслова понять его фразу: «Я чувствую себя неплохо, но стал стареть намного быстрее обычного».

Если он покидает Кань, то только для того, чтобы снова приехать в Эссуа. Это было недалеко от Шампани, где служил Жан, который должен был вскоре получить отпуск. В Эссуа Ренуар начал писать несколько пейзажей. Там его посетил Жорж Дюран-Рюэль. Он рассказал Ренуару, что его брат Жозеф вернулся из Соединённых Штатов в начале июля на трансатлантическом пароходе, перекрашенном в серый цвет, как военный корабль, и снабжённом пушками и пулемётами. В течение двух последних ночей пассажирам было запрещено ложиться спать и раздеваться, чтобы они были готовы, в случае атаки подводной лодки, пересесть в шлюпки. Тысяча человек, включая экипаж, должна была там разместиться вместе с 450 солдатами и офицерами. Ренуар, зная, что эти солдаты, высадившись на берег, перейдут в окопы, пробурчал снова: «Какая дурацкая война; вместо того чтобы заставлять погибать в этих дырах такое количество молодых людей, следовало бы отправить туда стариков, калек; это нас нужно было бы послать туда». Вероятно, во время этих вечерних бесед Ренуар дал Жоржу прочесть письмо, подписанное группой английских художников и коллекционеров. Вдохновила их на это послание картина Ренуара «Зонтики», выставленная в Национальной галерее в Лондоне: «Как только Ваша картина появилась среди шедевров старых мастеров, мы с радостью осознали, что один из наших современников занял достойное место среди выдающихся мастеров европейской традиции». Однако, по мнению Ренуара, такое письмо было менее важно, чем присвоение звания лейтенанта его сыну Жану, служившему пилотом в эскадрилье уже в течение нескольких месяцев… Но он очень опасался, что повышение в звании побудит Жана идти на бесполезный риск.

По возвращении в Кань Ренуар получил телеграмму от 27 сентября, сообщающую о смерти Дега. «Дега скончался этой ночью вследствие кровоизлияния в мозг». К сожалению, Ренуар был не в состоянии проделать долгий путь в Париж, чтобы присутствовать на его похоронах… Положение Ренуара не настолько безысходное, какое было у Дега в последние месяцы, и он ещё находит в себе силы склонить своего третьего сына, Клода, к занятию керамикой… А когда наступает вечер, время, которое больше всего угнетает Ренуара, он всегда с большим удовольствием принимает Бенини, чиновника, пытающегося навести порядок в его хозяйстве, в частности в саду, заброшенном после смерти Алины. С неменьшим удовольствием он принимает и доктора Пра: «Стоит только увидеть его сияющие глаза над бородой бриара, и я чувствую себя намного лучше…» Иногда его навещает Фердинан Деконши, с 1912 года ставший мэром Кань-сюр-Мер; именно ему художник обязан открытием этого чудесного уголка. А несколько недель спустя после смерти Дега Ренуар получил печальное известие о кончине Родена, произошедшей 17 ноября. Его отношения с Гвино становились всё более напряжёнными. 28 декабря он попросил молодого скульптора покинуть Колетты.

Три дня спустя, 31 декабря 1917 года, Ренуар впервые принимает «фовиста» Анри Матисса, которому именно в этот день исполнилось 48 лет. Первый визит разочаровал Матисса. Сначала Матисс должен был в компании Альбера Андре ждать, пока Ренуар проснётся. Ожидание продлилось несколько часов, и за это время Андре не пригласил Матисса посетить мастерскую Ренуара. Огорчённый Матисс написал в тот же вечер жене: «Я видел Ренуара, но не видел его живописи. Столько интриг вокруг этого человека, и никогда не знаешь, чего ожидать». Испытанное разочарование не помешало ему приехать снова 15 дней спустя. А между тем Альбер Андре уехал из Колетт. Он готовил предисловие, заказанное ему Жоржем Бессоном для одного из томов «Кайе д’ожурдюи», посвящённого Ренуару Его продолжительные беседы с Ренуаром должны были помочь ему в этой работе.

Ренуар с удовольствием продемонстрировал свою живопись Матиссу ещё и потому, что отправил Воллару письмо, очень любезное, но твёрдое, сообщавшее о том, что он больше не хочет иметь дела с Гвино. У Ренуара не было претензий ни к творческим способностям Гвино, ни к его человеческим качествам, так как он делал всё, чтобы удовлетворить художника; просто ему было уже достаточно этого опыта. Пусть Гвино найдёт себе другое место. В конце беседы с Матиссом Ренуар попросил его показать свои работы. Три дня спустя Матисс пришёл снова со своими пейзажами и портретами. Ренуар не скрывал своего энтузиазма: «Какая строгость, какая точная и глубокая экспрессия при изображении комнаты в отеле в Ницце! Ваша синева моря должна была выделяться, и она на своём месте!»

В описи коллекции Дега, подготовленной Жозефом Дюран-Рюэлем и Волларом, фигурирует поясное изображение женщины. Это «Портрет мадам Анрио», написанный Ренуаром в 1874 году. Никто не сомневался, что на распродаже, которая состоится 26 и 27 марта, он будет высоко оценён. Холст Ренуара был куплен Розенбергом за 33 тысячи франков. Матиссу очень хотелось приобрести какую-нибудь недавнюю работу Ренуара, но у него не хватало денег. Матисс признался Ренуару, что он даже не осмеливается заговорить с ним о такой покупке, потому что знает, что Ренуар не хочет продавать. Несколькими неделями ранее Ренуар отказал торговцу картинами Рене Жимпелю: «Нет, в данный момент я ещё оставил недостаточно картин своим детям; посмотрим через год». Жимпель не настаивал. Но для своего нового друга Матисса Ренуар сделал исключение, заявив ему: «С Вами я хотел бы обменяться работами». Матисс сообщил жене подробности разговора с Ренуаром, произошедшего в Колеттах 23 июня 1918 года: «Я ему ответил: “Я необычайно тронут, но не могу согласиться, так как считаю себя недостойным этого”. Ренуар заявил: “Пусть будет, как Вы хотите. Я выберу несколько Ваших работ, а Вы, в свою очередь, возьмёте то, что Вам понравится”. Я ответил: “Месье, я принесу Вам свои работы”». Причиной такой перемены в поведении Ренуара явилось не внезапное весеннее продвижение немецких армий, которое помешало ему перевезти свои холсты, оставшиеся в Эссуа, к друзьям в Париж или в квартиру в Ницце, где большие полотна лежали, свернутые в рулоны, а то, что он оценил качество живописи Матисса. Когда Воллар сообщил ему, что работы Матисса не взяли на Осенний салон, он заявил: «Прискорбно, когда отвергают людей, если находят в их живописи признак таланта».

В конце концов, Ренуар согласился продать несколько полотен Жимпелю, но дорого. Когда Жимпель попытался возражать, Ренуар объяснил ему, что не собирается снижать цену: «Я издавна в долгу только перед Дюран-Рюэлем; он единственный, кто помогал мне, когда я жил впроголодь». Ренуар прекрасно знал себе цену. Однажды Амбруаз Воллар купил у него несколько полотен, одно из которых называлось «Две рыбы». Он выразил удивление, так как ему показалось, что там три рыбы. На это Ренуар ему ответил: «Нет, я не ошибся, здесь действительно две рыбы. То, что Вы приняли за третью рыбу, — всего лишь складка материи. Если бы рыб было три, картина стоила бы намного дороже!»

Теперь Ренуар был состоятельным человеком и прекрасно осознавал это. Письмо Дюран-Рюэля от 26 августа 1914 года информировало его о том, что к 81 050,35 франка на его счету прибавилось ещё 40 тысяч франков за картины, недавно доставленные в Париж.

Ренуар, изуродованный болезнью, сильно переживает из-за того, что в таком состоянии производит на окружающих отталкивающее впечатление. Несмотря на горячие возражения близких, убеждающих его, что всё в порядке, он повторяет: «Я стал внушать отвращение». Вид его действительно шокирует посетителей. Он весь состоит из сплошных углов, под тонкой кожей выпирают кости. Его пальцы скрючены, прижаты к ладоням исхудалых рук, похожих на куриные лапки, которые кажутся двумя страшными обрубками. Спина его сгорблена, лицо бледное и худое. Вид его, по словам Рене Жимпеля, был на самом деле «ужасен».

Это израненное тело причиняло только страдания. Одно время врачи опасались, как бы не было гангрены, и хотели провести операцию, но затем отказались от этой мысли, так как хирургическое вмешательство могло стать фатальным. И ничего не менялось. В конце июля Ренуар пишет: «Мне причиняют страдания мои ноги, жара, мухи и комары. Помимо этого, всё хорошо, но я ничего не могу делать. Все эти мошки лезут в глаза и нос, есть совсем не хочется. Я всё больше лишаюсь округлостей». В это время Матисс стал регулярно посещать Ренуара. Он был поражён стойкостью и целеустремлённостью, которую продолжал проявлять Ренуар, несмотря на своё физическое состояние. Как только наступало малейшее облегчение, он требовал немедленно просунуть кисть в тампон у большого пальца. Когда Матисс спрашивал его, почему он продолжает так мучить себя, когда может быть удовлетворён уже достигнутым, Ренуар повторял, глядя на него, словно «бунтовщик»: «Страдания проходят, Матисс, а красота остаётся. Я совершенно счастлив, и я не умру, пока не закончу свой шедевр», — а затем добавлял: «Я не умру, пока не создам самое лучшее своё творение». Урок, который преподал Ренуар, Матисс не забудет никогда…

В сентябре 1918 года Ренуар снова продемонстрировал своё желание продолжать работать, когда отправил Луи Морелю письмо с приглашением: «Если вдруг у Вас есть желание приехать ко мне, я с радостью приму Вас и оплачу Ваш проезд, и мы станем работать над скульптурой, Я подразумеваю желание или возможность». Именно с Морелем он вскоре начнёт работать над созданием статуи «Венера-победительница». Победа… Она поможет ему больше не опасаться за жизнь Пьера и Жана… Наконец, 11 ноября 1918 года зазвонили колокола в Кане, как и во всех церквях Франции, извещая об окончании войны…

Девятнадцатого февраля 1919 года Ренуару было присвоено звание командора ордена Почётного легиона. Дюран-Рюэль вскоре поздравил его с высокой наградой. Ренуар поблагодарил его: «Я был очень тронут тем, что Вы взяли на себя труд написать мне лично, зная, насколько нелегко Вам это делать. Это свидетельствует о той глубокой симпатии, которую Вы питаете ко мне, и поверьте, что я очень благодарен Вам за это». Уже 40 лет они были верны друг другу… Галерея Дюран-Рюэля организовала 33 выставки работ Ренуара как в Европе, так и в Соединённых Штатах. 35 его картин будут представлены в Нью-Йорке в ближайшем апреле… Хотя в каталоге было указано, что наиболее ранняя из этих работ датируется 1878 годом, Жорж Дюран-Рюэль признавался, что не может точно указать время создания многих картин, так как Ренуар, по его словам, не может удержаться от того, чтобы не ретушировать ту или иную работу, прежде чем предоставить её на выставку… Знак отличия командора ордена Почётного легиона был вручён художнику 2 марта. Он гордился этим, но в то же время ответил одной даме, спросившей, счастлив ли он быть удостоенным этой чести: «Нет… Разве что когда разъезжаю… Это показывает людям, что я — не последний человек».

Ренуар ценил то, что окружающие старались не подчёркивать его беспомощность и всячески проявляли дружеское участие. В мае он получил книгу, опубликованную редакцией «Кайе д’ожурдюи», посвящённую его творчеству. Ренуар написал Альберу Андре, автору вступительной статьи: «Читая Ваше предисловие, я вижу только одно: оно написано с любовью ко мне. Не каждый мог бы сказать так же. Вы видите меня сквозь розовую и позолоченную дымку, но видите именно так. Я не из тех, кто стал бы жаловаться, что невеста слишком хороша собой». Возможно, фраза «не каждый мог бы сказать так же» намекала на то, что книга, которую готовил Воллар, не будет того же уровня. Ренуар не запретил Воллару писать о нём, но выдвинул, по крайней мере, одно требование: «Пишите всё что хотите, Воллар, но, прошу Вас, ни одного слова о моей живописи. Я даже сам затрудняюсь её объяснить». По словам Жана Ренуара, отец прочитал книги, написанные Волларом, и заявил: «В этих книгах превосходно описана незаурядная личность, некий Воллар». По словам самого Воллара, когда Ренуар прочёл рукопись книги, посвящённой ему, он заявил: «Ну, что же! Вы можете похвастаться, что Вы меня “поимели”. Я видел, как Вы старательно записывали на клочках бумаги то, что я говорил. Вы считаете, что это может кого-то заинтересовать? К счастью, Вы не заставили меня говорить слишком много глупостей».

В мае в Эссуа Ренуар, казалось, чувствовал себя настолько хорошо, насколько позволяло его состояние. Его сыновья смогли, наконец, приехать к нему, и дом снова оживился. На несколько дней заглянул также Жорж Ривьер. Он обратил внимание на то, что хотя Ренуар и писал каждый день, но сеансы регулярно прерывались для отдыха. Художник прекрасно осознавал, насколько он ослаб. В августе Ренуар приехал примерно на десять дней в Париж. Там его снова навестил Жорж Ривьер. Ренуар сообщил ему, что в сентябре будет в Эссуа, куда отправится вместе с директором Департамента изящных искусств Полем Леоном. Леон предложил Ренуару организовать выставку, где будут представлены его основные, принципиальные работы по его собственному выбору. Этот проект понравился Ренуару. Но несколько дней спустя он написал Ривьеру, что решил отказаться от этой выставки. Подобная манифестация «могла бы рассматриваться как желание стать звездой, что всегда вызывало у Ренуара отвращение». И напротив, он принял приглашение посетить Лувр, который будет «открыт только для него одного».

На следующий день после окончания войны в пустой Лувр были возвращены коллекции, которые в период боевых действий были убраны в безопасные места. Ренуара переносили из одного зала в другой в кресле-носилках. Порой некоторые картины малого формата снимали, чтобы Ренуар мог лучше их рассмотреть, как, например, «Интерьер собора в Шартре» Коро или «Комната господина де Морнэ» Делакруа. Он шептал: «Какое чудо! Ни одно большое полотно не сравнится с этими двумя маленькими картинами». Тем не менее большой холст Веронезе «Брак в Кане» привёл его в восторг. Он вспоминал об этом несколько недель спустя, восклицая в присутствии Альбера Андре: «Я видел “Брак в Кане” во всю стену!» А Ривьеру он заявил: «Эх! Если бы я явился в Лувр в инвалидном кресле лет тридцать назад, меня бы живо выставили за дверь! Видишь ли, нужно жить долго, чтобы дождаться такой перемены. Мне повезло». Ему также повезло увидеть на стене в зале ла Казе «Портрет мадам Шарпантье», написанный им в 1876-1877 годах. Эта картина была подарена Обществом друзей Люксембургского музея. Сам Ренуар позже признался искусствоведу Эли Фору, что этот портрет «неплохой, но немного пустоват». Несмотря на это, он был в Лувре… Возможно, Ренуар подумал тогда, что когда-нибудь к этому портрету присоединятся его «Купальщицы», над которыми он работал в это время…

Вернувшись в Колетты, Ренуар не замедлил снова выказать свои творческие намерения. В ноябре он завершил совместную работу со скульптором Луи Морелем и пригласил к себе Марселя Жимона. У него родились новые проекты… Этот молодой человек, проводивший зиму в Вансе, начал лепить его бюст. Он должен был также помочь Ренуару создать фонтан, о котором тот мечтал. К несчастью, Ренуар простыл, когда несколько дней назад писал в саду пейзаж, и его начало знобить. Пригласили доктора Пра и доктора Дютила. Оба поставили один и тот же диагноз — воспаление лёгких. Ренуар не питал никаких иллюзий: «Я пропал». На следующий день, 1 декабря, он стал позировать Марселю Жимону, а сам продолжил писать натюрморт с двумя яблоками, начатый накануне. 2 декабря он попросил принести ему ящик с красками и кисти. Он решил написать анемоны, которые только что сорвала Ненетт, одна из служанок. В течение нескольких часов он работал над этим натюрмортом и настолько увлекся, что забыл про болезнь. Когда Большая Луиза наклонилась к нему, чтобы вынуть кисть из его руки, она расслышала, как он пробормотал: «Мне кажется, что я начинаю что-то понимать…» Стоявшей рядом с ней сиделке показалось, что он сказал: «Сегодня я что-то постиг…» Это не столь уж важно. Ренуар всегда приходил в восторг, когда ощущал, что добился прогресса.

Затем он задремал и вдруг стал хрипеть. Сиделка срочно вызвала доктора Пра. Он немедленно прибыл из Ниццы. Его сопровождал доктор Дютил. Ренуар приоткрыл глаза и прошептал: «Дайте мне палитру… Эти два бекаса…» Перед этим доктор Дютил рассказывал о том, что убил на охоте двух бекасов. У Ренуара начался бред: «Эти два бекаса… Поверните налево голову этого бекаса… Дайте мне палитру… Я не могу писать его клюв… Скорее, дайте краски… Поменяйте местами этих бекасов…» Когда срочно прибыл из Ниццы Жан Ренуар, доктор Пра не мог сказать ему ничего обнадёживающего. Ренуар с трудом дышал. Это конец.

В два часа утра в среду 3 декабря 1919 года сердце Ренуара остановилось. Он угас.