В церкви Кань-сюр-Мер, где аббат Бон произносил надгробную речь, а затем на кладбище Жан Ренуар, без сомнения, был не единственным, для кого звучал голос отца, произнёсшего как-то в конце беседы, как бы подводя итог: «Впрочем, что я такого сделал? Ведь я умел делать только одно — писать картины!» Гроб с телом Ренуара опустили рядом с гробом жены во временную могилу, а позже, выполняя предсмертную волю Алины, их похоронили рядом в Эссуа.

Теперь только творения Ренуара напоминают о нём… Из века в век сами художники решают, какие из созданных ими произведений являются знаковыми и позволяют судить об их месте в истории искусства. Историки искусства ненамного лучше его критиков… Сам Ренуар определил свои корни: «Я — продолжатель искусства XVIII века. Я скромно считаю себя не только последователем таких художников, как Ватто, Фрагонар и Юбер Робер. Я — один из них». Впрочем, он тут же лукаво добавил: «С другой стороны, при Людовике XV я должен был бы писать сюжеты. А я считаю, что наиболее важным достижением нашего течения является то, что мы освободили живопись от сюжетов». Чтобы попасть в Салон, его обнажённые должны были быть богинями или нимфами… И он их писал из года в год снова и снова. И подвижничество Ренуара не отличалось от подвижничества резчиков по камню, украшавших соборы, о которых он говорил: «Всю свою жизнь они работали над одним и тем же мотивом: Мадонна с младенцем, апостолы, четыре евангелиста. И меня не удивило бы, если бы некоторые из них ограничивались только каким-нибудь одним мотивом. Какая свобода! Не нужно больше заботиться о передаче сюжета истории, так как он уже рассказан сотни раз. Именно это важно: избавиться от сюжета, избежать повествовательности, а для этого надо выбирать что-то, что знает каждый; ещё лучше, когда вообще нет никакой истории!»

Ренуар ушёл из жизни, добившись признания в мире. И тем не менее после его смерти началось время недоразумений. В 1923 году директор Национальных музеев Франции заявил, что не может принять дар сыновей Ренуара — его картину «Большие купальщицы», отличающуюся, по его мнению, слишком яркими, кричащими красками. Жан Ренуар попытался объяснить ему: «…отец рассматривал её как вершину своего творчества. Он считал, что в этой картине он подвёл итог своим поискам в течение всей жизни, что это полотно является хорошим трамплином для поисков в будущем». Но и эти доводы сына ничего не изменили. Возмущённый Пьер Ренуар заявил, что собирается аннулировать дарение и продать картину, за которую коллекционер и искусствовед Барнс предложил 800 тысяч долларов! Но, по мнению директора Музеев Франции и членов комиссии, эта картина не относится к лучшему периоду творчества художника. Сам Ренуар не питал иллюзий насчёт членов этой комиссии. Однажды он откровенно признался сыну, что думает о них: «В тот день, когда они снимут свои фальшивые воротнички и станут обсуждать засучив рукава, они продемонстрируют всю свою беспомощность». Он мог бы сказать «некомпетентность». Засучив или спустя рукава обсуждали они эту картину в 1923 году, это не меняет дела. Как такое полотно могло претендовать на то, чтобы стать «хорошим трамплином для поисков в будущем?». Напротив, у них было определённое отношение к творчеству Сезанна и Моне. Если бы не Сезанн, не было бы кубизма, без Моне — абстракции. А без Ренуара?.. Конформизм не позволял им допустить, чтобы художник, не отказавшийся ни от изображения фигур, ни от одной из своих излюбленных тем, обнажённой натуры, мог занять какое-то место в истории модернизма.

Ренуар продолжал оставаться неприемлемым для конформистов от модернизма, так же как много лет назад, в начале своей карьеры, он был неприемлемым для тех, кто претендовал на роль защитников «чести французского искусства»… Таковы были позиции историков искусства и его критиков. Чему удивляться? Сам Ренуар любил цитировать реплику Моне: «Со времен Дидро, который изобрёл критику, они только и знали, что ошибались. Они смешали с грязью Делакруа, Гойю и Коро. И если бы они стали расхваливать нас, это вызвало бы серьёзное беспокойство!»

Остаётся добавить, что творчество Ренуара высоко ценили два художника, причём ни один из них не отказался писать ни фигуры, ни обнажённых. Это были Матисс и Пикассо.

Матисс воскликнул по поводу обнажённых Ренуара: «Самые прекрасные обнажённые, когда-либо написанные; никто не сделал это лучше, никто!» — и добавил по поводу «Больших купальщиц»: «Он работал более года над своей последней картиной: это его шедевр, одна из самых прекрасных картин, когда-либо написанных». Когда осенью 1910 года журналист, посетивший Матисса, выразил удивление, увидев, что у него на стене висит одна из обнажённых Ренуара, Матисс ответил ему: «Эта обнажённая — сокровище. Я бы не продал её, даже если бы мне предложили за неё целое состояние». Пабло Пикассо, в свою очередь, тоже купил одну из обнажённых Ренуара у Воллара в начале 1920-х годов, и эта картина стала не последним единственным приобретением коллекционера Пабло Пикассо… После смерти Пикассо в его коллекции насчитывалось семь работ Ренуара. Эти картины он неизменно отказывался продать…

…потому что эти картины, хранящие молчание, присущее живописи, озадачивают, приводят в замешательство и волнуют, делая излишними любые комментарии. Смотрите внимательно на картины Ренуара, постарайтесь проникнуть в тайну этого молчания.