Догорал роскошный летний вечер — январский, так как дело происходило в Австралии. Точнее, в Сиднее — самом крупном городе этой благословенной страны.

С запада — через неплотно задёрнутые шторы — пробивались тёмно-малиновые солнечные лучи. Форточки во всех комнатах были приоткрыты и, благодаря этому, по квартире гулял лёгкий игривый сквозняк. Пахло морской свежестью, йодом, безграничной свободой и ещё чем-то — неуловимым и страшно-романтичным. Самые обычные ароматы — для крупного морского порта…

Роберт, погуляв с собакой, сменил уличные туфли на домашние тапочки, переоделся, поужинал, расположился на плюшевом диване и, взяв с журнального столика пульт управления, включил телевизор. Лениво «пробежавшись» по двум десяткам телевизионных каналов и сладко зевнув, он констатировал:

— Совершенно ничего интересного. Полная ерунда и бред сивой кобылы в лунную ночь, перемешанные с навязчивой рекламой…. Чем заняться? Спать завалиться? Или же прогуляться немного? Например, заглянуть в ближайший бар, да и убить там час-другой? Как считаешь, Рой?

— Гав, — добродушно откликнулся чёрно-подпалый английский той-терьер , облюбовавший старенькое кресло-качалку.

— Считаешь, что спать? Мол, завтра на девять тридцать утра назначено совещание в Прокуратуре, посвящённое предстоящей международной конференции, и надо бы прибыть туда в приличном виде? По крайней мере, без алкогольного перегара изо рта? Что да, то да. Согласен. Перегар — это плохо…. Да и не нравится мне теперь посещать здешние бары и кафе без Инэс. Непривычно как-то. И ром уже не ром. Не такой ароматный, я имею в виду…

— Гав?

— Когда наша черноволосая болтушка вернётся из гастролей по городам и весям Новой Зеландии? Завтра. Самолёт приземлится примерно в полдень. Сперва она поедет в свой театр, чтобы отчитаться по итогам и казённые костюмы сдать в костюмерную. Потом, наверняка, встретится с подружками, по которым ужасно соскучилась за две с половиной недели. Ну, а к вечеру, как я полагаю, и до дома доберётся…. Всё, поговорили. Сейчас приму душ и отправлюсь спать.

Неожиданно запиликал домофон.

— Гав?

— Пока не знаю, — Роберт, покинув плюшевый диван, прошёл в прихожую, нажал указательным пальцем на белую кнопку, вмонтированную в серую пластиковую панель, и поинтересовался: — Кого там черти принесли?

— Это я, сеньор. Санти, консьерж, — зачастил — через наклонные прорези в панели — молодой смущённый голос с ярко выраженным испанским акцентом. — Извините, сеньор Ремарк, что побеспокоил. Виноват. Вы же с работы. Наверное, устали. Но…

— Говори, Санти, толком. Что случилось?

— Убийство, сеньор.

— Где — убийство?

— В нашем доме. Там такое, такое. Говорят, что всё кровью залито. Всё-всё-всё…

— Отставить, — разозлился Роберт. — Помолчи-ка, морда мексиканская, секунд пять-семь…. А теперь докладывай — что, как, почему и зачем.

— Э-э-э…. Я не знаю, честное слово, зачем и почему. Извините, сеньор…

— Отставить. На каком этаже убили? И, собственно, кого? Отвечай чётко и по делу.

— На седьмом. Толстого сеньора, э-э-э, Смит…. Смит…

— Смит-Осборна?

— Ага, его самого, — облегчённо вздохнул консьерж. — Такой милый и вежливый толстячок. Некоторые жильцы нашего дома так его и величали за глаза — «мистер Толстяк»…. А ещё, говорят, что и его дочку зарезали. Рыженькую сеньориту Джуди. Жалко. Симпатичная была. Очень…

— Кто говорит?

— Сеньора Заубер, соседка синьора Смит…, соседка покойного мистера Толстяка. Это она мне позвонила и сообщила.

— Полицию уже вызвал?

— Нет, сеньор Ремарк. Я решил сперва вам доложить. Как…м-м-м, как главному…

— Ну-ну, — усмехнулся Роберт. — Льстец смуглолицый…. Значит так. Немедленно вызывай окружную полицию. Да и про медиков-докторов не забудь. Всё, конец связи. Роджер.

Первым делом, Роберт переоделся, выбрав для такого случая неброский тёмный костюм. Как же иначе? Убийство — штука официальная, требующая к себе элементарного уважения. Поэтому и выглядеть надо было — соответствующим образом.

После этого он, пожелав Рою не скучать и вести себя достойно, покинул квартиру, вызвал лифт и нажал на кнопку с цифрой «7». Дверцы плавно и совершенно бесшумно закрылись, и лифт, печально вздыхая, начал подниматься.

— Как там высказался романтичный Санти? — пробормотал Роберт. — Мол, милый и вежливый толстячок? Однако…. Мистер Томас Смит-Осборн, на мой частный взгляд, больше напоминал своим внешним видом не в меру откормленного борова. Или такого же откормленного бегемота. На выбор. Кому что больше нравится…

Дверцы разошлись в разные стороны, и он вышел из лифта. На просторной лестничной площадке располагались — на приличном расстоянии друг от друга — три квартирных двери. И возле одной из них, украшенной табличкой «25» и слегка приоткрытой, нервно переминались с ноги на ногу двое: низенькая пышнотелая дама бальзаковского возраста в цветастом шёлковом халате и высокий костистый мужчина в чёрных брюках и светло-синей футболке.

«Здоровенький такой мужичок», — машинально отметил про себя Роберт. — «Мускулистый и жилистый. Уже явно за пятьдесят, а выглядит отменно. Дай Бог каждому — в эти-то почтенные годы…. Лицо загорелое, морщинистое и волевое, с массивной «лошадиной» челюстью. Глаза характерные — тёмные и властные, с ярко выраженной «льдинкой»…. И, тем не менее, дяденька нервничает. Вон, как пальцы рук, переплетаясь, заметно подрагивают. Достойный, короче говоря, претендент на роль убийцы…».

— Инспектор Ремарк! — обрадовалась дама в халате. — Ну, наконец-то! А у нас тут такое творится! Такое…

— Успокойтесь, милая миссис Заубер, — посоветовал Роберт. — Сейчас во всём разберёмся, — вопросительно посмотрел на костистого мужчину: — А вы, мистер, собственно, кто?

— Майкл Поспишил. Друг…э-э-э, покойного Томаса. Проживаю в соседнем доме. Надумал зайти в гости. Примерно четыре минуты назад вышел из лифта. А тут — женщина причитает. Попытался её успокоить…. Я, кстати, врач.

— Согласен, очень кстати. Уже заглядывали в квартиру Смит-Осборнов?

— Нет. Признаться, хотел. Но…

— Я не пустила, — манерно поджав узкие губы, сообщила миссис Заубер. — Не положено — без представителей закона. Да и причитать я не умею.

— А если там есть живые? — зло прищурился Поспишил. — И им необходима экстренная помощь?

— Вот, ещё! — возмущённо фыркнула почтенная дама. — Я, что же, не смогу отличить нормальных людей от покойников? У мистера Толстяка…. То есть, у старика Томаса, лицо — синюшное-синюшное. И глаза открытые и неподвижные. Ресницы совсем не моргают…. А вертихвостка Джуди — вообще. Вся-вся в кровищи, и чёрная рукоятка кинжала торчит, — ткнула наманикюриным пальчиком в солидную левую окружность собственной груди.

— Нельзя показывать на себе, — пожурил Роберт. — Беду накликать — раз плюнуть.

— Ой, правда? Без шуток? А я и не знала. Прости меня, Господи, больше никогда не буду…. Рассказать вам, старший инспектор, как оно всё было?

— Конечно. Только, пожалуйста, поподробней.

— А нет никаких особых подробностей. Всё случилось очень просто и буднично. Сижу это я в своём любимом кресле, смотрю телевизор. Никого не трогаю. Вечерние новости передавали по Шестому каналу. И, вдруг, за стеной…. Там, как раз, и располагается гостиная этих богатеев Смит-Осборнов. Причём, как легко определить по долетающим звукам, с настоящим караоке и домашним кинотеатром. Это малышка Джуди, позабыв про совесть и стыд, регулярно развлекается со своими приятелями-шалопаями. То есть, развлекалась. Извините…. Продолжаю. И, вдруг, за стеной страшно загремело и загрохотало. Ну, словно бы огромный книжный шкаф, забитый под самую завязку тяжелеными фолиантами, грохнулся на пол. У меня в буфете даже вся посуда жалобно задребезжала, а ещё и портрет Алена Делона (в молодые годы), упал с трюмо…. Ну, думаю, так не пойдёт. Надо обязательно разобраться с мистером Толстяком. Сколько же можно терпеть все эти шумные безобразия? Выхожу, значит, на лестничную площадку, а дверь в соседнюю квартиру приоткрыта. Зашла, конечно, к Смит-Озборнам. Зашла и увидела…. Трупы увидела. Ещё перепархивающие бумажные самолётики…. Вернулась на лестничную площадку. Санти позвонила и стала охранять место преступления от посторонних. Вот, например, от таких, как этот подозрительный тип с мерзкой лошадиной физиономией.

— Кха-кха-кха, — возмущённо закашлялся Поспишил. — Ну, знаете ли…. А о каких бумажных самолётиках вы, мадам, толкуете?

— О каких надо, мужлан неотёсанный, о тех и толкую. Сперва, господин Лошадник, выучи наипростейшие правила вежливости, а уже после этого и обращайся с вопросами к приличным женщинам…

— Отставить, — велел Роберт. — Прекращайте, господа и дамы, дурацкую пикировку…. Значит, так. Вы, миссис Заубер, оставайтесь здесь: бессовестных зевак отгоняйте прочь, а также встречайте представителей полиции и медицины. А мы с доктором…. Кстати, господин Лош…. Извините, уважаемый. Короче говоря, а у вас при себе имеются какие-либо документы? Удостоверение личности, например? Или же водительские права?

— Пропуск на работу подойдёт? Он с фотографией.

— Давайте…. Эге, американский широкопрофильный медицинский холдинг с мировым именем. Главный анестезиолог. Внушает…. Пойдёмте, док, взглянем — что там и как.

— Из холла сразу поворачивайте в правый коридор, — любезно подсказала скандальная дамочка. — Там она и будет, шикарная гостиная.

— Спасибо за важную информацию, миссис Заубер. А также за бесценную помощь, оказанную следствию. Вы — кладезь самых разнообразных талантов и достоинств…. Доктор, за мной. И давай-ка перейдём на нормальное общение, безо всяких там официальных сюсюканий и аристократических экивоков…

В просторном, почти квадратном холле, благодаря включённой пятирожковой люстре, было очень светло.

— Ой, ч-что это? — хриплым и чуть подрагивающим голосом спросил Поспишил. — Почему они…ш-ш-шевелятся?

— Кажется, японские бумажные журавлики, — невозмутимо пожав плечами, сообщил Роберт. — Десятка два с половиной. Сложены из разноцветных бумажных листов и беспорядочно разбросаны по эвкалиптовому паркету. Совершенно, на мой частный взгляд, ничего страшного…. Почему они шевелятся? А иногда даже, отрываясь от пола на несколько сантиметров, перемещаются с одного места на другое? Так бумага-то очень тонкая и почти невесомая, а по квартире сквозняки гуляют…. Ладно, господин эскулап, поворачиваем в правый коридорчик. Только осторожней шагай, чтобы хрупких бумажных птичек не передавить…

Через несколько секунд они оказались в гостиной Смит-Осборнов.

«Солидное и богато-обставленное помещение», — мысленно прокомментировал увиденное Роберт. — «Элегантная стильная мебель. Наборной паркет ценных пород дерева. Картины в позолоченных рамах на стенах. И с профессиональным караоке миссис Заубер не ошиблась. И с навороченным домашним кинотеатром…. Теперь по делу. Возле широкого дивана, облицованного дорогой тёмно-кремовой кожей, лежит рыжеволосая женщина в летнем сарафане. Подол слегка задрался, обнажив смуглые коленки. Из груди торчит чёрная рукоятка ножа. Одежда, руки и плечи испачканы в крови. Да и на полу хватает бесформенных красно-бурых луж. А ещё и бумажных японских журавликов — и на диване, и на мёртвом теле, и в кровавых лужицах…. Это мисс Джуди? Не стоит, пожалуй, торопиться с выводами — лицо полностью закрыто густыми волосами…. Теперь о мистере Толстяке. Да, цвет лица — характерно-синюшный. И никаких ран на теле не наблюдается. Может, у него — просто-напросто — инфаркт приключился? Ага, брелок с ключами зажат в кулаке правой руки. Навевает…».

— Что же это такое? Ик! Почему? — потерянно забормотал стоявший рядом Поспишил. — Ведь, уже столько лет прошло. Ик…

— Прекращай, док, истерить, — велел Роберт. — Я всё понимаю, мол, погибли друг и его дочка. Но и ты — не юноша нежный, а матёрый мужик с холодно-льдистыми глазами. Давай, успокаивайся уже. Подёргай-ка себя за нос. Ещё подёргай. Сильнее…. Молодец. Ну, как? Полегчало?

— Ага, отпустило.

— Тогда нужен твой совет.

— Помогу, конечно.

— Есть у меня, док, некие предварительные намётки. Слушай…. Допустим, старина Томас приходит домой, звонит в дверной звонок, а ему никто не открывает. Тогда он достаёт из кармана ключи, отпирает замок, распахивает дверь, заходит в квартиру. И тут слышит, что в гостиной стонет женщина. Мистер Толстяк тут же, даже не заперев входную дверь, бросается в гостиную. Видит там смертельно-раненую дочку и, заполучив острый сердечный приступ, умирает. Ну, и девушка — за ним следом…. Как тебе такая версия?

— Не знаю. Не уверен…

— В чём — не уверен?

— Во многом, — громко сглотнув слюну, признался Поспишил. — Можно, я подойду туда? — указал рукой в сторону дивана.

— Подойди, — разрешил Роберт, а про себя засомневался: — «Нетипично, всё-таки, ведёт себя мистер Лошадник. Для опытного врача-анестезиолога, я имею в виду…. Или же он, вовсе, и не нервничает, а чего-то смертельно боится? Или же кого-то? Интересное кино…».

Оказавшись возле неподвижного женского тела, Поспишил вновь повёл себя странно. Взял с диванной спинки ярко-зелёного журавлика, рассеянно повертел в ладонях, тщательно осмотрел и, брезгливо поморщившись, отбросил в сторону. Потом подобрал из красно-бурой лужи второго журавлика — светло-лилового, в кровавых пятнах. Осмотрел, обнюхал, лизнул пару раз, выронил. После этого нагнулся, ткнул указательным пальцем в женскую загорелую коленку, выпрямился и — механическим голосом — вынес вердикт:

— Это не Джуди. Да и, вообще, не женщина.

— А кто же тогда?

— Манекен. Только очень качественный. Наверное, из очень дорогого бутика. И кровь, вовсе, не кровь. А самый обыкновенный томатный кетчуп.

— Вот же, дела, — меланхолично помотал головой Роберт. — Натуральные чудеса в решете…

Со стороны холла негромко проскрипели дверные петли, а ещё через пару секунд сердитый мужской голос объявил:

— Не ожидал я, Ремарк, от тебя такого. А ещё и приличным человеком все эти годы прикидывался…. Зачем же — без официальных указаний — залезать на чужую территорию? А?

Придётся сделать лёгкое и маленькое отступление — для объяснения некоторых местных особенностей.

К Роберту в Сиднее относились хорошо — и коллеги по работе, и соседи по дому и, вообще, жители-обыватели. То бишь, уважали, симпатизировали и даже — местами — любили. Как же иначе? Симпатичный молодой человек «чуть за тридцать», коммуникабельный, спортивный, крепкий, слегка загадочный, разговорчивый, мечтательный. Песенки всякие и разные поёт, сам себе аккомпанируя на рояле или же на гитаре. Кровавых маньяков изредка ловит. В том плане, что двух-трёх за год, о чём исправно сообщалось в австралийских газетах, по телевизору и на профильных сайтах. Но…. Но существовали и некие нюансы….

Сидней — город особенный, разделённый на тридцать восемь округов, практически независимых друг от друга. Причём, в каждом таком округе имеется собственный полновластный мэр. А, вот, единого «общегородского мэра» нет и в помине. Да и не было никогда…. Кому подчиняются главы этих тридцати восьми городских округов? Напрямую — Правительству штата Новый Южный Уэльс. Это — хорошо? Или же, наоборот, плохо?

Тут, уж, кому как.

Окружным криминальным инспекторам и следователям, к примеру, плохо. И даже очень.

Почему — плохо? Потому что — тесно…

Представьте себе такую ситуацию. Маленький окружной офис, где расположены все окружные службы: мэр с его аппаратом, разнообразные окружные чиновники, полиция, следователи, прокурорская братия. Кабинет окружного криминального инспектора, а напротив — кабинет его непосредственного руководителя. Этажом ниже — Прокуратура. Этажом выше — мэр с заместителями. С ума запросто можно сойти от такого нездорового обилия — непосредственно рядом с рабочим местом — вредного и строгого начальства.

И только Роберт Моргенштерн (он же — Роберт Ремарк), находился в ином, насквозь противоположном, привилегированном и вольготном положении. И виной тому была его редкая и экзотическая должность — «старший инспектор по особому разделу». Что в переводе с бюрократического языка на нормальный общечеловеческий означало — «старший инспектор по «маньячным» делам». То бишь, Роберт подчинялся — напрямую — Прокурору штата Новый Южный Уэльс. А рабочий офис Роберта — при этом — располагался в здании, где квартировало Правительство штата, то есть, в трёх кварталах от Прокуратуры. Удобство — без конца и без края. И если среднестатистический криминальный инспектор видел своё прямое многочисленное начальство раз по тридцать-сорок на дню, то инспектор Ремарк (он же — Моргенштерн), в пределах трёх-четырёх раз в месяц. А иногда и того реже. Согласитесь, что вполне весомый повод для нездоровой и жгучей зависти…. А, с другой стороны? Мол, у каждой полноценной медали сторон — ровно две? С другой стороны, все окружные криминальные инспекторы и следователи Сиднея только и мечтали — «сбросить» на Роберта все самые «тухлые» дела. Мол: — «Маньяками — за милю морскую — попахивает. Вот, пусть Ремарк и разбирается. Это конкретное преступление, честное и благородное слово, по его «маньячному» профилю…».

Итак, сердитый мужской голос выдвинул ряд серьёзных претензий.

Роберт вернулся в холл и непроизвольно улыбнулся — перед ним стоял самый натуральный хиппи. Вернее, Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель (ну, тот самый, из знаменитого романа Жуль Верна — «Дети капитана Гранта»), облачённый в типичную «хипповую» одежду: неухоженные лохматые и растрёпанные космы, профессорские очки с правой дужкой, перемотанной красной изолентой, нежно-голубые джинсы, рваные на коленях, старенькие мокасины оленьей кожи и бесформенная холщовая блуза-футболка с пафосной надписью — «Только Любовь — спасёт этот долбанный Мир…».

Лохматый хиппи звался — «Иван Габов» (в десятилетнем возрасте переселился с родителями из России в Австралию), а занимаемая им должность официально именовалась — «старший криминальный инспектор округа «Круговая пристань» города Сиднея, Австралия, штат Новый Южный Уэльс».

— Привет, Ремарк! — непринуждённо поздоровался Габов. — Рад, старый пьяница, видеть тебя в добром здравии.

— Аналогично, старина, — отвечая на крепкое рукопожатие, откликнулся Роберт. — Только наезжаешь ты на меня, приятель, совершенно напрасно. Даже и не думал — заходить на твою окружную «поляну». Я здесь, собственно, присутствую не в качестве работника Прокуратуры штата, а как сосед покойного Томаса Смит-Осборна. Он проживает…, то есть, уже проживал, на седьмом этаже этого подъезда, а я под ним — на третьем.

— Ха-ха-ха! — развеселился Иван. — Да ты, брат, совсем разучился фишку рубить. В том плане, что с тех самых пор, как залез под каблучок симпатичной Инни Сервантес…. Я же просто пошутил. Да любой окружной инспектор спит и видит, как знаменитый инспектор Ремарк забирает у него очередное нераскрытое дело об убийстве…. Ну, рассказывай, рассказывай, что тут и как. Рули, короче говоря. Поработаем вместе…

И они, конечно, поработали. Ничего особенного, сплошная следственная рутина: оформление протокола, опрос соседей, надзор за работой экспертов-криминалистов и фотографов, препирательства с вредными и нетерпеливыми медиками.

Примерно через полтора часа Ремарк и Габов, решив перекурить, спустились на лифте на первый этаж.

— Как там, сеньор? — поинтересовался из своей стеклянной будочки консьерж Санти.

— Лучше и не спрашивай, — хмуро поморщился Роберт. — Сплошная полутьма — вязкая и непроницаемая…. Кстати, а ты не в курсе, где сейчас находится мисс Джуди?

— А разве…

— Жива она, жива. Но её мобильник почему-то молчит.

— Не знаю, сеньор Ремарк. Я на суточное дежурство в восемь утра заступил, как и всегда. Но сеньориту сегодня не видел…. Наверное, где-то с друзьями и подружками отрывается. Возможно, к утру приедет…. Хотите, я завтра, после завершения дежурства, погуляю с вашим Роем?

— Спасибо. Но пока не знаю. Если что — позвоню…

Они, спустившись по короткой бетонной лестнице, вышли во внутренний дворик, заставленный разномастными легковыми автомобилями, и закурили.

— Что это у вас — с кадровым составом? — спросил Иван. — Дом солидный, с богатыми жильцами, а консьерж — с трёхдневной угольной щетиной. Не понимаю таких раскладов.

— Пытались воздействовать, но, увы, ничего не получилось. У Санти справка — о сильнейшей кожной аллергии. Мол, бриться «наголо» нельзя, а бороду отращивать он не хочет. Просто регулярно ровняет-подстригает щетину специальной машинкой…. Уволить? По закону нельзя. Круглый сирота, понимаешь. Его родители — выходцы из Мексики — много-много лет тому назад погибли в Испании, от рук баскских сепаратистов. Случайно оказались «не в том» рейсовом автобусе. В нашей человеколюбивой и толерантной Австралии к таким вещам относятся с особым трепетом…. И вообще, Санти, он парнишка нормальный, с правильными понятиями. Вежливый, тихий, исполнительный. Даже иногда, когда у меня образуется запарка со временем, гуляет с Роем. Доплачиваю слегка, не без этого…

— Хорошо и доходчиво объяснил…. А что ты думаешь про сегодняшнее…э-э-э, происшествие? Мол, убийство? Или как?

— Я же не Верховный судья штата, — хмыкнул Роберт. — Пусть на такие вопросы отвечают люди в мантиях. Это — их работа. Причём, высокооплачиваемая. Мол, является ли сердечный приступ результатом чьего-то злого и коварного умысла? Или же имела место быть чья-то неуклюжая шутка, не имевшая такового умысла? Заранее спланированное убийство? Или же досадная непредвиденная случайность?

— С этим-то, как раз, всё понятно, — проявил настойчивость Габов. — Но хотелось бы, честно говоря, услышать и твое, опытный «маньячный» инспектор, частное мнение.

— Конечно, убийство. Причём, спланированное. Без вопросов…. Как вычислить коварного убийцу? Элементарно. Кандидат на эту роль должен соответствовать следующим критериям. Во-первых, он, безусловно, люто ненавидел мистера Толстяка. То есть, «имел на него зуб». Во-вторых, прямо-таки обязан знать о слабом и больном сердце покойного. В-третьих, у убийцы, судя по всему, были ключи от квартиры Смит-Осборнов. В-четвёртых, манекен. Здесь установлено достаточно много видеокамер, снимающих как внутренности различных помещений, так и придомовую территорию. Наверняка, человек, несущий женский манекен, попал в их поле зрения. По крайней мере, хотелось бы надеяться на это…. Ключи и видеосъёмки — вот, краеугольные моменты данного расследования. Кому Томас Смит-Осборн мог доверить ключи от квартиры? Ну, мало ли. Например, вздорной соседке, чтобы она изредка поливала цветы. Или же якобы надёжному другу…. А может, это и не мистер Толстяк отдал кому-то ключи, а его дочка-вертихвостка? Например, очередному любовнику? Так что, на лицо — обширное поле для предстоящей деятельности. Копать и не перекопать, образно выражаясь…

Раздалась мелодичная трель. Роберт достал из кармана пиджака тёмно-синий брусок мобильника и поднёс его к уху.

— Моргенштерн? — поинтересовался бархатистый и вальяжный баритон.

— Да, это я. И вам, господин Прокурор штата, доброй ночи.

— Спасибо, инспектор…. Мне тут доложили, что в вашем доме произошёл…э-э-э, несчастный случай. И, более того, выяснилось, что вы лично принимаете участие в расследовании…м-м-м, этого досадного происшествия…. На каком, собственно, основании?

— На месте преступления обнаружено более ста бумажных журавликов-оригами, сложенных из японской рисовой бумаги, — сообщил Роберт. — И это, на мой взгляд, является полноценным и весомым поводом для того, чтобы предположить…

— Не продолжайте, — в баритоне ожидаемо прорезались жёсткие стальные нотки. — Один раз — не в зачёт. Вот, когда эти птички-оригами будут найдены на месте следующего преступления, тогда мы с вами и поговорим о возможной «маньячной» составляющей…. Вы, Моргенштерн, случаем не забыли, что завтра в тринадцать ноль-ноль начинается международная конференция по серийным убийцам? Прилетели гости и участники из тридцати пяти стран. Вам, милостивый государь, предстоит сделать развёрнутый тематический доклад…. Помните об этом?

— Так точно.

— Тогда незамедлительно прекращайте заниматься самодеятельностью и отправляйтесь спать. Незамедлительно. Я сказал. Спокойной ночи.

— Спокойной…

Естественно, что у читателей и читательниц возникли закономерные вопросы. Мол, почему одни персонажи романа называют Роберта — «Ремарком»? А другие — «Моргенштерном»?

Это отдельная история. Рассказываю…