Михаил Федорович работал сторожем на дальней свиноферме, но работу эту все больше Гришка исполнял, Михаил Федорович ездил только, когда погода хорошая стояла. Будка там сырая, холодная – ив первый же раз схватил Михаил Федорович жестокую простуду, опять кашель такой взялся, что стекла в рамах звенели. Анна Матвеевна тогда в сердцах накричала на мужа, сама наплакалась – и сказала, чтобы он больше ни на какие работы не устраивался, пусть сидит дома – жили как-то раньше и дальше проживем, хуже бывало. Михаил Федорович отвернулся к стене, помалкивал. Потом все-таки решили – пусть Гришка ездит вместо отца. Четырнадцатый год уже пошел, не маленький. Пусть набирает с собой книжек да учится там, нечего без дела болтаться. Так и стал Гришка добытчиком. Летом, как только приходило тепло, Михаил Федорович сам на велосипеде ездил, караулил, а в остальное время Гришка через день отправлялся – зимой на лыжах, а осенью и весной пешком. И на учебе это как будто не сказывалось. Правда, заметила Анна Матвеевна, что от Гришки стало табаком попахивать, и пошумела немножко, но потом с горечью подумала, что ему не запретишь, взрослый уже, себе на хлеб зарабатывает... И все ж таки, застав его раз с папиросой, покрутила за ухо – Гришка молчком выбросил папиросу, насупился, по-отцовски, сдвинув брови. Больше за куревом его Анна Матвеевна не заставала.

Вот так и получалось, что все домашние дела были на Анне Матвеевне да на Олюшке – тоже еще помощница, до припечка не достает. Что с нее взять? Девять лет девочке, в куклы еще играет. Правда, старательная, сама рвется помогать: «Мам, я за водой, мам, я сама подмету...» Мам то, мам се, а Анне Матвеевне жалко ее, гонит пораньше спать или уроки делать.

Потому и не ложилась Анна Матвеевна... Так вот, на ходу пересиливала боль и усталость, и опять продолжалась нескончаемая домашняя работа – хозяйство было немалое. Корова, два бычка, овцы, свиньи, куры, а ведь еще и в колхозе поработать надо, и семью накормить, обшить да обстирать. Не было конца этим делам, но не было, кажется, конца и силам Анны Матвеевны, и так же, как и все предыдущие годы, вставала она затемно и ложилась поздним вечером. И оставалось только диву даваться, откуда брались эти силы – давно уже была Анна Матвеевна такая тонкая, худая, высохшая, что казалось – дунь ветер посильнее, и упадет. Но дули ветры, приходили всякие беды – большие и малые, приезжали дочери, зятья, племянники, внуки, везли свое горе и свои напасти, и все стекалось к ней, но не гнулась Анна Матвеевна, не падала духом, утешала всех, и никогда не видели ее злой или раздраженной – всегда была приветлива, всех радушно встречала, для всех у нее находилось какое-то свое, особенное слово, ласковый взгляд.

И вот в субботний вечер перед пасхой схватила ее знакомая боль в животе, и Анна Матвеевна тут же села на скамейку, едва вытащив руки из квашни. Посидела, перевела дух, переждала боль – и снова принялась за тесто, и на следующее утро встала даже раньше обычного – в четвертом часу. Много дел было на сегодня. Придут христосоваться – надо наготовить яиц и снеди. Надо почище убраться в избе, приодеться самой – давно уже она бессменно носила засаленную кофту и грязный передник, но сегодня – никак нельзя... И, как обычно, надо накормить скотину, проверить кур, заготовить корм на вечер – короче, забот было чуть ли не вдвое больше, чем обычно, и за этими делами забыла Анна Матвеевна о своей боли, и утро шло, ничем не отличимое от других. Первым встал Михаил Федорович, минут десять откашливался, почесывал грудь, поросшую седым волосом. Натянул одежонку, сунулся щетинистым лицом к Анне Матвеевне:

– Христос воскрес!

– Воистину воскрес! – отозвалась Анна Матвеевна.

В бога они оба как будто не верили, но в переднем углу были иконы, и по ночам перед ними зажигалась лампадка. На этом их отношения с богом и кончались.

Когда целовались, Анна Матвеевна оцарапалась и чуть не задохнулась от густого запаха дешевого табака, и подумала: «Не часто же мы целуемся...»

Михаил Федорович спросил:

– Чем помочь-то тебе?

Анна Матвеевна велела ему вынести помойное ведро, принести дров, выпустить на улицу бычков – все это Михаил Федорович исполнил живо и сел на широкую лавку у печки, поглядывая на буфет.

Анна Матвеевна как будто не замечала его взгляда и ожидающего покашливания. Наконец Михаил Федорович нерешительно произнес:

– А не того ли нам, мать... помаленечку?

– Чай, не время еще, – недовольно бросила Анна Матвеевна.

– Так ведь по махонькой, – уже решительнее сказал Михаил Федорович. – И тебе с устатку полезно.

Анна Матвеевна выдержала еще какое-то время, милостиво разрешила:

– Ну, разве что маленько.

– Ни-ни, Анюта, – даже замахал руками Михаил Федорович. – По самой махонькой.

Откуда-то сразу явился стакан, прочно утвердился в одной руке Михаила Федоровича, а другая рука проворно потянулась к буфету, вытянула бутылку самогона, а следом – графинчик домашней наливки для Анны Матвеевны.

Не спеша выпили, еще раз похристосовались.

– Побрился бы хоть, – недовольно сказала Анна Матвеевна. – Чай, праздник, люди христосоваться придут, а ты как рашпилем их.

– Ладно, мать, – с готовностью согласился Михаил Федорович. – Подымлю вот и начну скоблиться.

Анна Матвеевна опять пошла к печке, а Михаил Федорович – в сенцы, покурить. Потом повскакали ребятишки – Анна Матвеевна сунула им по сдобе и выпроводила на улицу, чтобы не мешали. Она продолжала стряпаться и все думала – приедет ли кто-нибудь? Ирка как будто обещалась с детишками. А то хорошо бы Андрей с женой. Вот радость была бы... И Лешку бы еще. Небось тут не будут друг на друга коситься, не позволит она им этого...

Ждала она долго и все не звала садиться за стол, ребятишки уже несколько раз прибегали перехватить чего-нибудь. Наконец Анна Матвеевна перестала ждать и принялась собирать на стол.

Богатый вышел стол – не стыдно и большого человека пригласить. Ешь – не хочу. Готовила Анна Матвеевна отменно, всегда гости похваливали. Сейчас гостей не было – а своим-то что хвалить? Уминали за обе щеки да запивали молоком и компотом. Михаил Федорович глянул было в сторону буфета, кашлянул, выразительно посмотрел на Анну Матвеевну – видно, хотелось ему еще «по махонькой», но она нахмурилась, и он даже заговаривать об этом не стал. А побриться так и забыл, черт дохлый, отметила про себя Анна Матвеевна и вздохнула – все-таки жалко было, что не приехал никто. Без гостей и стол не стол, и праздник не праздник. Вот Андрей был бы – она уж его как следует накормила бы, не то что в столовой или что жена приготовит. Больно уж молоденькая она у него – что умеет? Или Ирка бы с детишками – уж внучек-то Анна Матвеевна сумела бы побаловать, завизжали бы от радости.

И она все посматривала в окно, на часы, прикидывала расписание поездов.

Но никто не ехал, и Анна Матвеевна погрустнела. Что-то реже стали ездить к ней. Дочери раньше чуть не каждый месяц наведывались. Скучали по дому да и увозили отсюда кое-что – свеженьких яиц, масла, меду... А теперь – раз или два в год, по праздникам. Ну, Ирке простительно – и живет неблизко, в Стерлитамаке, и детей уже двое, да и Петро, муж, не больно-то пускает. А Варвара-то что? Тут и езды-то всего два часа поездом, а из Давлеканова всегда можно попутку поймать. И девчонку есть на кого оставить, могла бы в любое воскресенье приехать, чуток помочь матери – побелить там или простирнуть, в огороде прополоть. Такая кобыла вымахала, кофта на грудях трескается – тяжело ей, что ли? Лешка и то чаще приезжает, не забывает. Совсем недавно был. Новую проводку в сараях сделал, крышу перекрыл, коровник дочиста выскреб. Хозяйственный мужик. Еще мальчишкой был – во всем доме фокусов разных понаделал: и счетчик у него полмесяца в одну сторону крутился, полмесяца – в другую, и на отопление почти не расходовались – соорудил какого-то «козла», к нему и подойти-то страшно, так жаром и пышет, за полчаса в доме такая теплынь – не продохнешь. Насос к колодцу пристроил. Андрей – тот и гвоздя как следует в доску не вобьет, кроме книжек ничего и знать не хочет. Варвара рассказывала – надо было в новой квартире замок врезать, так и то соседа приглашал. Но это уж кому что. Лешка вон десятилетку с грехом пополам закончил, и то, когда уже женат был, нужда заставила.

Когда Лешка приехал к ним в первый раз после отцовских похорон, Анна Матвеевна встретила его неприветливо. Не лежала у нее душа к Алексею после того, что он на отца наплевал своим поганым языком. Лешка робко остановился на пороге, снял шапку.

– Ну, чего явился-то?

– Да вот, проведать, тетя Аня...

– Проведать? – Анна Матвеевна немного подумала. – Ну проходи, коли уж здесь. Только разговаривать мне с тобой некогда, да и охоты нет. Оля, собери-ка на стол.

– Да я не хочу есть, тетя Аня.

Но Анна Матвеевна будто не слышала его и вышла.

С тех пор Алексей зачастил. Он купил себе мотоцикл и летом приезжал чуть ли не каждое воскресенье, помогал по хозяйству, на сенокосе, осенью – на уборке. Анна Матвеевна понемногу оттаивала. И не потому, что Алексей много помогал ей.

Разные думы одолевали ее. То вспоминала, как плакал Егор, когда узнал, что наговорил на него Лешка, обиженный завещанием, и как подговорил мать подать в суд, когда Егор был уже при смерти, – и тогда видеть не могла Алексея, не разговаривала с ним, с ожесточением гремела ухватами. То другие мысли шли ей в голову – ведь и Алексей обижен, сколько его труда в дом вложено, а Егор все отписал Андрею. Но тут же вспоминала – Андрею еще пять лет учиться надо было, потому Егор и завещал ему дом и просил Анну Матвеевну помочь продать его, а деньги – Андрею, ведь Лешка и тогда уже немало зарабатывал, и жена его работала, и жить у них было где – чего они позарились на дом? Да еще наговорили вместе с Катькой такого, что до сих пор уши вянут, – и изверг, и мерзавец, и кобель, и такой, и сякой... Это на родного отца-то?! Но когда увидела Анна Матвеевна, что и сам Лешка мучается своей виной перед отцом и с матерью из-за этого рассорился, – помягчела и стала все сваливать на слабохарактерность Алексея да на этих баб – Катьку, жену да на эту суку-спекулянтку, тещу. Охмурили они Лешку в три голоса, немудрено тут и голову потерять. Когда бабы что задумают – трудно против них устоять. А характер у Лешки кисельный, не отцовский – сегодня одно, завтра другое. Потому и не любила Анна Матвеевна Ирину, Лешкину жену, не приглашала ее к себе, не слала поклоны. Только просила Лешку привезти Игорька, сына. Лешка привез. Игорьку шел уже пятый год, был он толстый и тихий – и не понравился Анне Матвеевне. «Не Егорова порода», – решила она. Но обошлась с Игорьком ласково – ребенок ведь, он-то виноват?

Воспоминания о племянниках всегда приводили Анну Матвеевну к одной мысли – надо помирить братьев. До сих пор это не удавалось ей. После смерти отца Андрей начисто отказался знаться с Алексеем – и так продолжалось уже пять лет. Рассказывала Варвара, что Алексей звал Андрея к себе – тот не шел, и сам ходил к нему – дальше порога Андрей не пускал. На заводе встречаются – ни здравствуй, ни прощай. Характер у Андрея оказался почище отцовского – ни согнешь, ни сломаешь. Но Анна Матвеевна все еще надеялась примирить их. Да и Лешка очень хотел этого, просил Анну Матвеевну как-нибудь свести их. И она зазывала к себе Андрея и подгадывала так, чтобы и Алексей в это время был здесь. Но Андрей не приезжал, а в те два раза, что был здесь, – как нарочно попадал, что Лешка только-только уехал. Так пока ничего и не получалось...

Вот об этом и думала Анна Матвеевна, хлопоча у стола, поглядывая в окно, но видно, никто уже не приедет сегодня, и грустно ей стало, и праздник показался не в праздник. Скоро должны прийти христосоваться соседи, но это ж и сравнить нельзя с приездом Андрея или Ирки с внучками. И как-то сразу почувствовала она усталость. Ничего-то больше не хотелось делать, захотелось лечь и лежать – долго, пока не надоест и не заболят бока. Но ложиться нельзя было – дел оставалось до самого вечера, и Анна Матвеевна все ходила, убирала что-то, мыла.

Проходя через сенцы, поглядывала на Михаила – что-то грустен он нынче. Правда, веселым он и так редко бывал, но сегодня особенно затосковал. Тоска эта стала наваливаться на него после войны, и такое лицо у него иногда делалось, что Анне Матвеевне не по себе становилось. Пыталась она расспрашивать Михаила – о чем думает? Он не всегда и услышит-то ее, а то и вздрогнет, вздохнет и отговорится: «Да так, мать, ничего...» И снова как будто в какую-то нездешнюю жизнь мыслями уходит...

Догадывалась Анна Матвеевна – о войне, о плене вспоминает Михаил. Иногда он страшно кричал по ночам и просыпался с таким ужасом на лице, что и Анне Матвеевне жутко становилось. Не раз, особенно в первые годы после возвращения, просила его Анна Матвеевна:

– Миша, да не держи ты все в себе, поделись со мной, легше ведь станет.

Но ничего не рассказывал Михаил, однажды только угрюмо ответил:

– Ты лучше не трогай этого, мать. Там не жизнь была, а хуже всякой смерти, рассказывать об этом не к чему.

И Анна Матвеевна смирилась, не расспрашивала больше.

И вдруг опять пришла эта знакомая боль в животе – такая сильная, что Анна Матвеевна невольно охнула и даже не сумела добраться до лавки – опустилась тут же, на пол, прижимая руки к животу, и закусила губу – так хотелось ей закричать. Михаил Федорович молча подошел к ней, обхватил за плечи и стал поднимать, и Анна Матвеевна все-таки вскрикнула – так велика стала эта боль. Михаил Федорович растерянно отпустил ее, повернул страшное лицо к ребятишкам:

– Ольга, за фершалом, живо! Гришка, иди сюда!

Олюшка опрометью кинулась из избы. Михаил Федорович с помощью Гришки кое-как перенес Анну Матвеевну на кровать. Она уже не кричала, только стала вся белая, и глаза закатывались на лоб. Михаил Федорович и Гришку погнал к фельдшеру, а сам остался у кровати и не знал, что же ему делать, – и только держал Анну Матвеевну за руку и говорил:

– Да ты крепись, мать... Сейчас фершал придет, потерпи немного.

Но и сам он знал, что фельдшер ничем не поможет, знала это и Анна Матвеевна – и приготовилась терпеть эту боль, как терпела до этого много всяких болей – и ту боль, когда рожала детей, и когда умирал ее первый сын. Колюшка, и когда видела посиневшие от холода и голода лица своих малышей, и ту боль, которую испытала она, прочитав серую бумажку со словами: «Ваш муж, Прокофьев Михаил Федорович, пропал без вести». И эта, нынешняя боль, казалась страшной и нестерпимой только потому, что она есть, еще не прошла, но на самом-то деле она ничуть не страшнее всех тех болей, что уже бывали у нее, и пройдет точно так же, как прошли все прежние боли, и опять будет обычная жизнь со всеми ее заботами и радостями. Все это знала Анна Матвеевна – и не боялась, просто терпела, потому что только это она и могла сейчас – терпеть.

Наконец пришел фельдшер – длинный мужчина с унылым лицом. По случаю христова праздника был он навеселе, только что не пошатывался. Он долго мыл руки, расстегивал свою сумку, что-то крутил в руках – и был как будто в растерянности. К этому фельдшеру Анна Матвеевна уже обращалась – он мял, щупал ей живот, давал порошки, уверенным голосом говорил: «Пройдет». Проходило. Осенью, по случаю, заходила Анна Матвеевна в давлекановскую больницу, выстояла полдня в очереди – осмотрели ее доктора и велели тяжелой работы не делать, самое главное – ничего не поднимать и не таскать и побольше отдыхать. Выслушала их Анна Матвеевна, поблагодарила – и, вернувшись домой, привычно загремела ухватами, вытаскивая из печи ведерные чугуны. Если не ей делать тяжелую работу, то кто же ее сделает? Гришка, что ли? Ему в пору со своими уроками да с отцовыми дежурствами управиться, да и мал еще казак, надорвется...

И сейчас фельдшер долго щупал живот Анны Матвеевны, она стонала и охала – так больно было, фельдшер уже не говорил «пройдет», сделал укол и сказал, что, если боли не прекратятся, надо будет везти Анну Матвеевну в Давлеканово. Это по такой-то грязи и распутице... Михаил Федорович увел фельдшера в переднюю комнату, плотно прикрыл дверь, поднес ему стаканчик, закуску, сам выпил и стал допытываться – что за болезнь с Анной Матвеевной приключилась? Фельдшер стал крутить, даже с важным видом что-то по-латыни загнул, но Михаил Федорович взял его за локоть и встряхнул:

– Ты мне, мил человек, эту ерунду не говори, не понимаю я. Ты по-русски объясни.

Фельдшер похлопал осоловелыми глазами и признался:

– А я и сам не знаю, что у нее такое. Может, язва, может, еще что. Вези в Давлеканово, там разберутся.

– Да мы ж ее еле до кровати донесли, и то она чуть не обмерла. Как же до Давлеканова по такой распутице? Глянь, грязища-то какая.

– И то правда, – согласился фельдшер. – Да я-то что могу сделать, сам посуди? Я же не врач. Пусть пока лежит, не встает, и чтобы никаких дел по хозяйству – ни-ни. Если уж совсем худо будет – зови меня. А как подсохнет малость – вези в Давлеканово. Я направление дам.

– А если в Никольское за докторшей съездить?

– Уехала она.

– Совсем, что ли?

– Не знаю, мне не докладывалась.

Ушел фельдшер. Михаил Федорович вернулся в горницу к Анне Матвеевне, глянул на ее побелевшее лицо – и у самого зашлось сердце. Подумал: «Не жилец она на этом свете. Что один-то делать буду?» Но пересилил себя, улыбнулся, показывая черные прокуренные зубы:

– Что, Анюта, легче тебе?

– Да вроде легче, – еле выговорила Анна Матвеевна, а у самой и лоб сразу взмок – таких сил стоило ей сказать эти слова. Михаил Федорович перепугался:

– Да ты молчи, молчи, доктор велел тебе лежать, не разговаривать. Мы уж тут сами все сделаем, не беспокойся.

Анна Матвеевна закрыла глаза, словно согласилась с мужем. Михаил Федорович на цыпочках вышел, посмотрел на притихших ребятишек, ничего не сказал им и вышел в сенцы, сел на любимый чурбачок, закурил.

Анна Матвеевна все пересиливала боль, стараясь не стонать – не испугать бы ребятишек. И боль сдалась, отошла, стала совсем маленькая, жить с такой болью было можно. И Анна Матвеевна стала думать, что же дальше делать. Она уже поняла, что встанет не скоро, – а кому же тогда хозяйство вести?

В передней избе за колготил кто-то, сначала громко, весело, потом тише – видно, христосоваться пришли. Сюда бы не зашли – не хотелось сейчас никого видеть Анне Матвеевне, не ко времени. Голоса стихли – видно, Михаил Федорович спровадил гостей. И слава богу.

Как ни думай, а надо было кого-то из дочерей звать. Четыре девки, а позвать-то вроде и некого. Верку и Надьку никак нельзя – учатся. Ирку жалко – у самой две девчонки, да муж, да Верка у них живет. Оставалась Варвара, но ее-то меньше всего хотелось просить Анне Матвеевне. Знала, что приехать-то Варвара приедет – не посмеет матери отказать да и должна помнить, сколько от матери возила, сколько денег перебрала, пока на ноги встала. Но уж больно занудливая и злая баба она – надоест хуже горькой редьки, всем даст понять, какое одолжение сделала, что приехала.

Из всех детей Анны Матвеевны Варвара – самая неудачная. И никто понять не мог – в кого такая уродилась? Даже видом вроде бы ни на отца, ни на мать не похожа. Росту чуть ли не два метра, толстая, некрасивая, силищи в ней – любой мужик позавидует, но характер – не приведи бог... Может, потому что до двадцати пяти лет просидела Варвара в девках? Да и замуж-то вышла – то ли муж ей Николай, то ли нет. Живут одной семьей, а не расписаны. Николай обличьем под стать Варваре – огромный, широкоплечий, рыжий. Была у него своя семья – жена да двое детишек. Говорят, жена такая стерва, что хоть беги. Вот он и сбежал. Но и с Варварой ему не мед. Мужик он смирный, тихий – вот Варвара и пилит его по всякому случаю. Не туда положил, не то взял, не так сказал. Выпивает он тоже не шибко – с получки да с аванса, но за каждый пропитый рубль Варвара его потом педелю поедом ест. А чего пилить? Работает Николай шофером, получает много – можно пятерку-другую за месяц и пропить, мужику совсем без выпивки нельзя, да и работа у Николая тяжелая, неделями по районам мотается. И девчонка у них какая-то неудачная, квелая, никакого сравнения с Иркиными девчонками – те прямо как картинки писаные, смотреть приятно. Очень любила их Анна Матвеевна, но и с Любкой – дочкой Варвары – старалась ласковой быть, никого не выделяла – тоже ведь внучка, а что Варвара ее испортила, закормила да избаловала – что ж тут поделаешь?

Так и решила Анна Матвеевна написать Варваре и позвала Гришку, велела ему принести чернил и бумаги. Начала так, как обычно начинала все письма: «Во первых строках своего письма сообщаем, что мы живы и здоровы, чего и вам желаем...» Да спохватилась – какое уж тут здоровье, если сама до нужника не доберется. Стала диктовать по-другому. Что, мол, я совсем свалилась, хвороба одолела, лежу, встать не могу, а хозяйство в разор пойдет без женского глаза, а потому просьба к тебе, Варвара, от матери великая: приезжай хоть на месяц, возьми отпуск да похозяйствуй в доме. Отец совсем плох стал и ложку ко рту ладом поднести не может, расплескивает. А более тебя ехать некому. Ирка отписала недавно, что болела и ребятишки хворали. (Тут уж присочинила Анна Матвеевна для убедительности, да, может, и вправду так было – Ирка хорошим здоровьем не отличалась, а жаловаться не любила, не то что Варвара. Та по любому случаю могла развести такое, что хоть из избы беги.) Так что уважь мать, приезжай, продолжала диктовать Анна Матвеевна. А если насчет денег беспокоишься, то мы деньги найдем. Если что, продадим бычка или займем до лета, а нынче, по всем приметам, мед должен быть хороший... Передала Анна Матвеевна поклоны от родни и соседей, велела запечатать конверт да написать адрес точно, буква в букву, чтобы все разборчиво было, и отправить заказным – так-то надежнее будет.

Письмо сильно утомило Анну Матвеевну, и она долго лежала, закрыв глаза, прислушиваясь к боли, а боль стала сильнее и постепенно все вытесняла, и Анна Матвеевна терпела и только ждала, когда же она затихнет. А когда притихла боль, Анна Матвеевна заснула.