— Позвольте, позвольте…

— Что позволить?

— Есть ли отличие законов природы от законов науки? Ась?

— При чем это твое «ась»? Все похохатываешь? Все ерничаешь?

— Разумеется! Время изменило все законы. Снег выпадает и в июне, нравственность лишается искренности, невинность — в пятнадцать лет. Талант стремится к симметрии. И губит себя, наука ползет к ненаучности… и тоже — мордочкой об асфальт.

— Отец честности! Герой добра! Рыцарь совести! О чем ты? Пожалей ты нас хоть капелюшечку!

— Дурак я, что ли? Кого жалеть?

— Гомо героикус! Пожалей маломощных!

— Беззастенчивую посредственность или — посредственность до непозволительности? Короче, если не произойдет бунта в науке, она взорвется сама, как мыльный пузырь, погибнет. И все мы с ней, племя бездарностей!

— Прекратите!..

— Это типичный чиновничий окрик? Ась?

— Я говорю: перестаньте петь лазаря. Критика — роскошь, а мы не так богаты.

— Критика — это первая леди раздражительности — вот кто она! Отнюдь не писаная красавица, а страшилище! Поэтому дешево она стоит на панелях.

— Откуда атака? Достойна ли она ответа? Откуда эти злые накопления? Критика, провокация и клевета — какого колена они родственники?

— Ась? Тысячу извинений, я в туалет… Мой ответ — за мной.

— Не искушай меня без нужды… Не помню слов, но романс восхитительный. Там есть пронзительные слова: «очарованье прежних дней…» Помните? Эдакое любовное, ностальгическое…

— Очарованье? Весьма трогательно! Любовное? Весьма душещипательно! Весьма! Рыдаю!

— Над чем, позвольте?

— Как только богатство и власть стали главной целью нынешней цивилизации, сильные мира сего подвергли человечество смертельному искушению. И тут ваш романс спет. Готовьте катафалк, а не строительство любовных беседок.

— Что-что-что? Оставьте гибель человечества для нервных аспиранток, хе-хе! Давайте спустимся на землю. Скажите: а самоубийство — тоже искушение? Вы слышали о веревке в «дипломате» Тарутина?

— Я говорю обо всем человечестве. Бог дал ему в одинаковой мере и разум, и вожделение, и жадность как искус и наказание. Сначала был искус полов. Так сказать, любовь. Или — желание, страсть, либидо. По Библии — Адам и Ева этому начало. А потом через тысячи лет… Искус властью, атомом и деньгами.

— Оставьте в покое Бога, если вы серьезно. А может, речь идет о самом сатане? О черных дырах в Галактике? А может, они правят бал, искушают противоестественным и запретным?

— Если в понедельник утром сам себя не похвалишь, то всю неделю дураком ходишь!

— Они наглеют, эти доморощенные борцы с отечественным гидростроением!

— Вокруг экологии какая-то эпидемия непристойностей и густопсовое обилие болтовни!

— Поворот северных и сибирских рек — дикая постановка вопроса. Непосильная трата денег. Десятки миллиардов. Вместе с тем жизнь — простая математическая задача.

— Поворот — провокация и вредительство! Поворот ведомственных морд в сторону полного развала сельского хозяйства!

— Нет мира между жадностью жизни и неотвратимостью смерти. Есть лишь короткое перемирие. И это и есть прогресс, трагедия народов. Все равно — конец один. Путь туда, где лежит уже семьдесят миллиардов. Какая разница, от чего погибнуть — от стрелы или от радиации, от отравления воздуха или от голода, который приближают наши мелиораторы!

— О, советчики! Вожди! Учителя жизни! Прагматики! Болтуны! Не даете дышать! Давайте заткнемся!

— Прекратите свои давайческие настроения!

— Семидесятые и восьмидесятые годы — мусор шестидесятых и пятидесятых.

— Вы кто — хрущевец? Сталинист? За что вы боретесь? Не палач ли вы духа, извините великодушно? Не гомо люденс ли вы, играющий в науку? Мы с вами по разные стороны баррикад.

— Палач и жертва связаны одной веревочкой.

— А точнее?

— Нихт раухер!

— Что?

— По-немецки это значит: для некурящих! То есть — я могу с вами вступить в серьезный конфликт, хотя я вас, к счастью или сожалению, не знаю. Вы, кажется, что-то пишете? Фельетоны? Виноват, не читал. Но-о… мне ясно: на сцене литературы и науки полно фельетонистов.

— Это вы в мой адрес?

— Что вы, что вы! Современная истина кокетлива, как шансонеточка. Она пальчиками приподымет край платья и приоткрывает только частичку своей прелестной ножки. Ах, вы о другой истине? Ах, вы о политике? Там тоже частица! А где она вся? В Сталине? В Хрущеве? В Брежневе? Или во мне, в вас?

— Это вы меня… с частицей? Ха-ха!

— Не заключается ли ваш смех в надежде, которая разрешается ничем? Я понял: вы — журналист. Добавлю: у нас с вами разные группы крови. Поэтому задаю вопрос: знаете ли вы, какого размера уши у валаамовой ослицы?

— Как все-таки груб Тарутин. Опять пьян. Впервые видит человека и просто смеется в глаза. Над всеми подряд издевается, ерничает, всех хочет перессорить, высмеять. Что за гонор! Георгию Евгеньевичу не стоило бы его на такой вечер все-таки… Сегодня он многим испортит настроение.

— Никто его не переупрямит!

— Академику ядовито-интересно, как ты взлетел и как ты упал, разбив лицо в кровь! Он болен мизантропией.

— Послушайте, при чем ослица? Что за ослица? Валаамова? Чушь! Надеюсь, вы не черносотенец, не охотнорядец с кистенем! Не оскорбляете ли вы великую легенду?

— И то, и другое, и пятое. Кстати пришла случайная мысль, как глоток воздуха перед смертью. Тупой собеседник — украденное время. Виноват. Пересохло в горле. Я хочу выпить.

— Нихт раухер? Вы то в туалет, то выпить. Нагрубите и убегаете от разговора!..

— От чего убегаю? Извините, у вас, кажется, пуговица не застегнута.

— Где? Что вы себе позволяете? Как-кая п-пугови-ца?

— Проверьте. Здесь дамы. Надо соблюдать приличие в костюме.

— Вы не очень вежливы. Я хотел спросить: как ваше здоровье?

— А вам какое дело?

— В общем-то он наглец, несомненно. Оскорбил человека — и как с гуся вода. Посмотрите на его спину. Ему бревна таскать, а не наукой заниматься. Впрочем, умственные его способности таковы, каких он заслуживает.

— Но-но, здесь вы злословите. Этот парень не так прост.

— Желание может быть конструктивным, может быть и разрушительным.

— А освободительным?

— Пе-едант! Все сегодняшние наши проблемы и боли покажутся нашим потомкам всего лишь идефикс.

— Ой ли?

— Американцы считали, что к тысяча девятьсот тридцатому году Америка будет самой богатой страной в мире.

— Удалось?

— Вполне. К концу сороковых.

— В мировой индустрии — технология. У нас — штурм Волги, штурм Днепра, штурм Ангары, штурм космоса и так далее. Не военные ли это термины, глупейшие в наши дни?

— Наука и техника Штатов — это их алиби, и тут ничего не попишешь.

— И так мы догоним Америку — штурмами?

— А кто его знает, как ее догнать!

— Науке надо изменять мир, а мир не поддается изменению.

— Позвольте вклиниться в вашу чудесную беседу?

— Вклинивайтесь, если вы…

— Это пляска на крышке гроба. Вот что ваша наука.

— Но-о… Антиконформизм, антитехницизм, антиурбанизм — это тоже пляска?

— Абсолютно!

— Вы опять, Тарутин, ломаете дрова. Пессимизм!

— Где еще, к хрену, дрова? И где, к хренам, пессимизм? Наша наука очень быстро состарилась и одряхлела. Из ее штанов сыплется песок.

— Эт-то поч-чему — песок?

— Она усвоила новую религию — ложь, то есть — вранье. В науке командуют бездарности.

— Н-да! Вот как?.. Что тогда изменит мир, если не наука? Фатализм? Мировая революция?

— Любовь — да пребудет вовеки. Аминь.

— Любовь?

— И вера.

— И надежда?

— Лишнее. Любовь и вера. Я сказал так. Произошла эрозия времени и надежды.

— Вы хотите исцелить и изменить мир любовью и верой? Но, судя по всему, сейчас искушение — убить человека.

— Я не доверяю категории любви. Но доверяют другие.

— Как вас понимать?

— Понимайте так: это неустойчивое равновесие. Нет ни злодеев, ни героев. Есть лишь праведные и неправедные пути людей, которые они выбирают. Общая надежда тихо скончалась после взрыва бомбы в Хиросиме. Сейчас мы ее тихо хороним по третьему разряду, отравляя Байкал, Волгу и все прочее. Чтобы жить, осталась вера в то, что проснешься утром.

— Подписываюсь под его словами четырьмя конечностями. Николай Михайлович прав.

— Не хвали. Я еще оставил в запасе склянку с ядом.

— В таком случае, Николай, за твой цинизм тебя хочется послать… Может быть, ты хочешь, чтобы по нашему невежеству в науке, в экологии, в музыке мы стали колонией Америки?

— Драгоценный мой оптимист, мы с тобой против человека и природы. Мы — я, ты, он… все здесь, кто пьет водку, на которую щедро растратился Чернышов. Мы все… все в заговоре против собственной матушки-родины и против сов-ветского человека.

— Ну уж позволь! Ты политику сюда не приплетай. И не иронизируй: «сов-ветского…»

— Не волнуйся, тебя в каталажку не упекут! Ты благонадежен. Повторяю: за исключением тебя, мы все в заговоре…

— Оставь меня в покое. Я не желаю подвергаться провокациям.

— Взаимно.

— Всякое государство во имя выживания стремится к стабильности, а не к ультрареволюционным переворотам. Самоубийцы. Четырнадцать миллионов гектаров самых лучших земель мы затопили водохранилищами ГЭС. Только на Волге и Каме подтопили, затопили, разрушили и перенесли девяносто шесть городов, не говоря о тысячах сел. Это ли не революция?

— Где вы берете свои лукавые цифры? Домыслы, перлы провокации! Из зон затопления перенесено пять городов: Корчев, Молога, Бердск…

— Стоп, коллега! Я еще не сказал о том, что к началу двухтысячного года запланировано построить еще девяносто три ГЭС с водохранилищами, а это вызовет полную деградацию крупных речных экосистем.

— Да, что-то он сегодня пригласил великое множество народу. Некоторые незнакомы. Вот тот с бородкой — журналист? Как его фамилия? Твердохлебов? Плотиноненавистник. Что-то читал его сердитое. По-моему, в «Известиях». А этот толстяк — кто? Историк?

— Пьет с выраженьем на лице и багровеет…

— Наука — это что? Мнение о жизни? Процессы природы смоделировать в лабораториях невозможно.

— Куда вас занесло? Наука — это попытка выделить истину из хаоса лжи. Во имя гуманизма.

— А разве цивилизация не состоит вся из условностей — деньги, кумиры, дешевые истины. Человек стал гуманнее? Именно. Именно. Об этом говорит вся история. Что ж, ве-еликие завоеватели чужих земель сажали на кол или сдирали с живого противника кожу и набивали ее перьями, чтобы жертва трое суток мучилась, смотрела на имитацию своего тела. Такое было даже в XVII веке. Слава Богу, теперь, разумеется, этого нет. Теперь другое: нервно-паралитический газ, напалм, нейтронная бомба… А уж если до этого дело не дошло — снайперская пуля, электрический ток к половым органам, бамбуковые иголки под ногти, электрический стул — в разных странах согласно традициям и вкусу. Не так ли? Волки гуманнее человека.

— Только не забивайте памороки своими волками! Все, знаете ли, зависит от самих людей! Сеять надо зерна добра, каждый день сеять неустанно!

— Дорогой сеятель! Хотел бы я знать, как вы это ежедневно делаете. Научите, пойду в подмастерья.

— Знаете, Тарутин, вы не добрый, вы — демон!

— Согласен, так как знаю, что зерна могут не стать колосьями!

— Надо просить прощения у наших детей за то, что мы произвели их на свет и предали. В общем — они сироты.

— Самое главное — замедлить время в себе. Египетские пирамиды — на кой шут они?

— В каждом из нас три энергии: Иисус, дьявол и конформист. Ясно?

— Вся прожитая жизнь оказалась длительной пыткой перед смертной казнью. Я стал неудобен своим детям.

— Я не о том.

— А я о том. Я не понимаю детей, дети — меня.

— Семейная жизнь требует компромиссов, иначе все полетит вверх тормашками! Кто-то сейчас говорил об искушении… Чем? Брачной постелью? Это ведь ловушка.

— Вот вы все об искушении… А я думаю о Теллере, об этом отце водородной бомбы… И о другом атомщике — Оппенгеймере.

— И что?

— Оппенгеймер поддался искушению и дал согласие на бомбежку Хиросимы. А потом сожалел об этом. Во время маккартизма, «охоты за ведьмами», Теллер преследовал его. Ученый пал жертвой ученого. Вот она — интеллигенция, совесть нации, рыцари духа! Интеллигенция от науки вызывает у меня тошноту.

— Не вся, не вся, не так мрачно, не сгущай, знаешь ли! Не обостряй! Ты сам от науки!

— А я не сгущаю, я просто не забываю факты — и тошно… Вспомним «третий рейх». Тридцать восемь процентов интеллигенции было в правительстве.

— И никто не знал, кто прав и кто виноват?

— Хаос — это порядок наизнанку. Мы не так далеко ушли от рептилий.

— И все-таки: берегись коня сзади, барана спереди, а дурака со всех сторон.

— Хотите сказать, что трудно быть в России умным и талантливым? И легко быть дураком?

— Я устал, сдали нервы, и вся моя жизнь стала компромиссом.

— Приезжал этот Милан из Чехословакии и сказал: меня выбросили из партии в шестьдесят восьмом году за то, что ходил возле советских танкистов и убеждал их, чтобы они не стреляли. В Праге было убито восемьдесят человек.

— Не верь им, иностранцам, ни в чем не верь! Не верь лицемерам!

— Недавние жертвы становятся палачами. Палач палача видит издалека.

— Я помню в Амстердаме или Копенгагене рекламу порнофильма: мужчина заламывал назад голову кричащей женщине, а худенький мальчик в белых трусиках вожделенно вонзался зубами ей в грудь… Ошалели!

— Правду о состоянии наших рек надо впрыскивать вместе с клизмой от запора всем больным ложью.

— Вы врач?

— Я — гидролог. Но хорошо знаю запорщиков в министерствах.

— У нас, разумеется, работать никто не хочет. И никто не хочет ни за что отвечать.

— И все-таки кто-то работает, и мы существуем. Едим хлеб, ходим в штанах, ездим в метро.

— Один с сошкой, миллионы с ложкой.

— Да-а. Пятнадцать литров на человека в год одной водки, дикость! Кретинизм! Спаивают, что ли, народ?

— Истина превыше всего. Имен-но! Хотя нередко она своей неудобностью раздражает, как лошадь в трамвае.

— Что за лошадь? В каком трамвае? Когда?

— Вы безукоризненный в правдолюбстве человек! Гений! Будете спорить?

— Благодарю вас. Не буду.

— Может быть, церковь виновата, что боги умерли? Священнослужители виноваты, а?

— Ты слишком много значения придаешь недосказанным истинам, поэтому злишься.

— Я хочу сказать, что в нашей науке полно ослов. Живем в придуманном мире парадов, мумий и манекенов.

— Таланты? У нас в науке все талантливые! Наоборот — надо всех поставить в одинаково равное положение. Талант — это возвышение, высокомерие, индивидуализм! Это противоречит нашему образу жизни? Ась?

— Он очень пьян?

— Не очень.

— И устроил взбрык и свалку, как всегда. Надо знать Тарутина.

— Его мизантропия обращена к нам. Он ненавидит и презирает все и вся. Дайте ему власть в руки, и он нас всех…

— Вы плохо держите позу доктора наук.

— Увольте, неспособен.

— Все просьбы — архаизм. Следует требовать, стучать кулаком по столу!

— Чувствительный привет! Стучите себя в лобик, авось услышите эхо.

— Титулованные посредственности! Звание академика — пожизненно. Смешно!

— Небо такая же тайна, как тайна смерти? Понавыдумали черт-те что! Пытаются познать космос, в то время как не познали самих себя на земле. Ведь нельзя математически объяснить даже чувство лягушки! Ничего не получится. Нет тут математических ожиданий!

— И ты не веришь в людей?

— У меня нет точного ответа. Идиотизм человеческий не знает ни границ, ни нормы. Если бы Павлов жил в наши дни, то вряд ли бы он стал великим ученым. Его уничтожили бы завистники.

— Летчики говорят: тормози в конце полосы, не оставляй любовь на старость, водку на утро.

— Высшее начальство не любит печальных истин. Кто из нас решится сказать, что наш проект в Чилиме — преступление, гибель тысяч гектаров ценнейшего леса и плодородных земель?

— Вэвэ, вы не скажете это министру.

— Я скажу.

— Владимир Владимирович, вы не скажете.

— Я скажу, что самое страшное не сумасшествие, а когда сумасшедший бегает с бритвой. Это — мы.

— Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!

— Кандидат географических наук Иван Иваныч после экспедиции у каждого поезда из Перми стоит и каждого ребенка по голове гладит.

— Хо-хо, молодец, крепкий мужик! Весь Урал ножками исходил, все облазил, все общупал. Талант и донжуан.

— О, Русь, Русь! Грустно это…

— Вот так. Торопливая, грубая, неумелая хирургическая операция была сделана Петром Первым над Россией. Такой мужик сейчас, как Иван Иваныч, редкость. А население увеличивать надо.

— Спрашиваю у одного уголовника на Ангаре: как в тюрьме-то было? Отвечает: «А если б и плохо было, то все лучшие места русаки не заняли бы». Националист! Почему не смеетесь?

— Не смешно. Откуда эта непобедимая бессмыслица?

— Был у нас отец великий, светлоусый, светлоликий, тот отец в конце концов нас оставил без отцов. Слышали такие стихи?

— Вы что — сталинец? Вы не против ли двадцатого съезда? Не знал, не знал! Вы что — по прежнему чтите этого сатрапа и удава? Вы что — против демократизации?

— Зачем такой пыл? Я отношу свое поколение к «последним из могикан». Для нас Сталин многое значил. Что касается нашей демократизации, то боюсь, что она давно перешла в американизацию. Пепси, жевательная резинка, моды, поп-музыка, этот рок. Разрушенная, европеизированная, американизированная Москва — не русский город, а некий Чикаго или парижский район Сен-Дени на востоке Европы. Почти ничего русского в архитектуре. В языке, кроме родного мата в трамваях, мусор англицизмов и германизмов. Мы уже космополиты.

— Вмешаюсь в ваш разговор. Есть такой Айзек Азимов, американский писатель, настругал триста книг. Ай да молодец! Ай да энергия! Феномен! И что он в интервью заявляет: «Для меня творчество — это радость, не составляющая труда». Каково! Флобер! Представляете, что за стиль у этого графомана!

— Знаете? У двери глухого пел немой, а слепой на него смотрел с хитрецой.

— Что сие значит?

— Все мы произошли из одного корня — и человек, и обезьяна, и птица, и рыба, и крыса. Наша колыбель — природа. Но как все родилось, произошло, развивалось, менялось, совершенствовалось? Как американец стал американцем, а русский русским?

— Мы не знаем, почему человек чихает, а вы хотите это…

— Так что? Ха-ха! Что дала наша наука миру?

— Пожалуйста. Готовность ко всякому повороту судьбы. Так кто же будет теперь господствовать над нами — Чернышов или Дроздов?