Облаченный в черный китель, похожий на мундир легионеров, контролер с трудом пробирался по проходу купе, набитого пассажирами. Поезд много раз останавливался на путях, а теперь, после нескольких часов томительного ожидания, наконец тронулся. Пассажиры, которым ничего не сообщали о том, по какой причине и как долго поезд будет стоять, терялись в догадках, некоторые предполагали, что дело в бомбежке или в ремонте дороги, другие – что в наводнении, третьи – что в поломке локомотива или неполадках на линии электропередач.

Глаза Стеф были устремлены за окно, на затопленную землю, на огромные неподвижные серые пятна воды, в которых отражались тощие деревья и кусты. С тех пор, как они с Пибом сели в поезд, она не проронила ни слова. Она не рассказала Пибу, каким образом раздобыла билеты, которых обычно нужно было дожидаться три или четыре месяца. Ни каким образом она за них заплатила. Ни почему решила отправиться на восток, в Румынию архангела Михаила, к самым дальним и рискованным границам западной Европы.

Пиб никак не мог понять, почему, несмотря на страх, он все же поехал вместе со Стеф. Чтобы дышать с ней одним воздухом? Потому что она была его ангелом-хранителем, единственным членом его семьи, как она сама говорила? Потому что он втайне надеялся, что она поможет ему стать взрослым, стать мужчиной?

Ехать на восток означало броситься прямо в пасть исламского льва или, по меньшей мере, почувствовать на себе его обжигающее дыхание. Множество жителей Польши, Словакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии хлынули в самом начале войны в наиболее гостеприимные страны – Германию, Австрию, Италию, Швейцарию, Францию, – но затем не принятых местным населением беженцев загнали в лагеря, охраняемые солдатами и быстро превратившиеся в лагеря смертников.

Стеф и Пибу удалось устроиться у окна. Они ни разу не вставали со своих мест, даже в туалет, понимая, что стоит им выйти в коридор, как кресла будут заняты. Они и так уже с трудом удерживали за собой минимальное жизненное пространство. Пиб изо всех сил упирался в пол ногами, чтобы необъятные телеса его соседки не вдавили его окончательно в стенку купе. Эта правившая семейством из пяти человек стриженая матрона с короткими руками, с головой, воткнутой прямо в туловище, все время что-то жевала, глотала, суетилась. Похотливый взгляд отца семейства, несколько меньших размеров, чем его жена, без конца останавливался на груди и ногах Стеф. Их дети, страдающие ожирением мальчишка и девчонка лет десяти, ссорились по любому пустяку, обзывались, ревели и жаловались друг на друга. Тетка, сестра матроны, худая, как жердь, и хмурая, словно побитая и голодная собака, с жадностью набрасывалась на все, что хотя бы отдаленно имело съедобный вид. Вся эта милая компания источала не поддающиеся описанию запахи.

Отец семейства попытался завести со Стеф и Пибом разговор: они вот едут на несколько недель в отпуск в Италию, там хоть можно погреться на солнышке, которое так нечасто на западе Франции. Матрона его перебила, заметив, что их личная жизнь никому не интересна, и отвесив пару оплеух мальчишке, вцепившемуся в волосы сестры. Она скорее предпочла бы выкинуть на помойку бутерброды, от которых отказались ее чада, нежели угостить ими попутчиков – даже ее оголодавшая сестра не осмелилась их съесть, когда матрона вышла из купе. От ароматов сыра, крутых яиц и колбасы у Пиба засосало под ложечкой, однако из-за многочисленных остановок перспектива насытить требовательную утробу постоянно отдалялась. Все это время Пиб, злясь все больше и больше, пытался заглушить чувство голода, тогда как Стеф, непостижимая, никак не реагирующая на старания отца семейства как-нибудь прижаться к ней, казалось, пребывала в каком-то другом мире.

– Билеты, господа.

При появлении контролера девчонка схлопотала пощечину, чтобы «знала, как себя вести, когда мама разговаривает с другими взрослыми».

– Почему поезд все время останавливается? – спросил отец семейства.

Контролер, седеющий мужчина с усталым выражением лица, ухватился за край багажной полки, чтобы не упасть под напором пассажиров, набившихся в коридоре. На лацкане его кителя, там, где у легионеров красовалось шитое серебром копье, виднелись буквы ЕЖК, Европейская железнодорожная компания. Как и все государственные служащие в Европе, он носил внушительных размеров пистолет, бивший его по бедру.

– Кажется, размыло полотно между Бордо и Тулузой.

У контролера был ярко выраженный юго-восточный акцент, способный скрасить даже самые мрачные новости. Матрона шумно вздохнула.

– Ну и когда же мы будем в Италии?…

– Надо полагать, послезавтра к вечеру, если, конечно, сегодня ночью не возникнет никаких проблем.

– Сколько же мы потеряем от отпуска! Представьте себе, каково бедным ребятишкам ехать две ночи…

Контролер машинально взглянул на «бедных ребятишек», но в его тусклом взоре не возникло ни сочувствия, ни интереса.

– Что поделаешь, мадам. Вот когда легионеры зададут трепку этим проклятым усамам, поезда снова станут ходить нормально. А пока что надо набраться терпения и показать мне ваши билеты.

Стеф сидела неподвижно, как будто не слышала ни слова. Пиба кольнуло нехорошее подозрение: а что если Стеф на самом деле не раздобыла волшебного пропуска? В Европе архангела Михаила с обманщиками не шутили. По слухам, их отправляли в зловещие лагеря на территории Чехии и Словакии. Пьер-Жан даже говорил, что там заставляют собирать и есть трупы тех, кто не вынес суровой карпатской зимы. Пьер-Жан любил напустить страху на школьных приятелей, а особенно – на девчонок, которые прозвали его Толстой Сволочью и Монстром. Все это было так давно, что Пибу казалось, будто произошло не с ним. Этот мальчишка, загнанный в угол далекими от его проблем родителями и несносной сестрой, заключенный в тесную клетку своего «я» и абсолютно безрадостного существования, этот мальчишка, измученный звуками, раздающимися по ночам, и тайной тела девчонок, этот мальчишка по имени Пиб в первые годы своей жизни играл в каком-то фильме, снятом по примитивному сценарию на пленке с нечетким изображением, булькающим звуком и полинявшими красками.

– Ваши билеты, мадмуазель…

Контролер нахмурился, снял руку с края багажной полки и, шатаясь в такт толчкам поезда, стал протискиваться сквозь колени матроны и ее домочадцев. Тогда Стеф, вроде бы неожиданно, осознала, что обращаются к ней. Она мельком взглянула на Пиба, и он поймал в ее взгляде вызов вперемежку с лукавством. Теперь он точно знал, что билетов у нее не было. Она, как обычно, ему наврала. Она не жалела ни времени, ни сил, чтобы посмеяться над ним.

– Ваши билеты, мадмуазель!

В певучем голосе контролера теперь не было и следа вежливости или расположения. Он застукал двух зайцев и мгновенно превратился в сурового стража порядка. Его рука мгновенно приподняла полу кителя и опустилась на рукоять пистолета. Сколько уже было случаев, когда эти церберы ЕЖК открывали лихорадочный огонь по подозрительным пассажирам, даже не проверив толком, основательны ли их подозрения. Стеф улыбнулась той загадочной улыбкой, которая приводила Пиба в бешенство. Она по-прежнему не двигалась, не выказывала ни малейшего признака беспокойства, словно была совершенно уверена, что с ней ничего не может случиться. Уж не собирается ли она воспользоваться своим кольтом в этом тесном купе? Ведь она рискует ранить или убить других пассажиров… Из этого переплета их могло вызволить только что-то непредвиденное, какое-нибудь чудо. Пиб бросал якобы убийственные, а на самом деле – испуганные взгляды.

– Спрашиваю в последний раз, мадмуазель, ваши…

Слова контролера потонули в оглушительном скрежете. Жуткой силы толчок сотряс весь состав, и Пиба швырнуло на Стеф. Голова отца семейства опрокинулась на подголовник сидения, как баскетбольный мяч. Куча сумок и чемоданов обрушилась на тетку и детей. Контролер и матрона повалились друг на друга и покатились по полу, покрывшемуся трещинами. Вырванные с мест сидения переворачивались и сталкивались, как льдины в водовороте. Сотрясаемый до основания поезд продолжал по инерции двигаться, корчась в предсмертных судорогах. Пиб почувствовал, как сидение резко качнулось назад, и изо всех сил ухватился за Стеф. Последовало несколько сильных рывков, раскачавших вагон, стенки его погнулись и в образовавшиеся зияния хлынул запах пороха и раскаленной стали. Скрежет прекратился, но раздался глухой грохот. Вагон задрожал еще сильнее. Пиба подбросило с пола, оторвало от Стеф и вышвырнуло на что-то твердое. Его наполовину оглушило, и ему показалось, что он много раз переносился из света во тьму, из ночи в день, потом сиденья, тела, чемоданы вихрем понеслись вокруг него, его много раз ударяло по затылку, спине, ногам, и он снова увидел перед собой безжизненную голову Мари-Анн между слоями пыли, так близко, что замечал поры на коже, и увидел ее глаза, вылезшие из орбит и остекленевшие, ее навсегда застывшие глаза.

«Атака камикадзе»…

Лежащий среди деревьев состав был похож на какое-то подстреленное животное. Вагоны врезались один в другой и превратились в темные груды сломанных костей. Столбы черного дыма поднимались от этого остова и от воронки диаметром около тридцати метров, образовавшейся в результате взрыва на железнодорожных путях.

Когда Пиб очнулся, у него страшно болела голова и стреляло в затылке. Он никак не мог пошевельнуться, решил, что его парализовало, и пришел в отчаянье. Чья-то рука погладила его по щеке и успокоила. Сидящая рядом с ним Стеф, судя по всему, не пострадала, когда поезд сошел с рельсов.

– Мне больно, – простонал Пиб.

Она склонилась над ним и коснулась губами его лица, а потом всей груди и живота. Сквозь одежду он почувствовал ее горячее дыхание. Несмотря на боль, он испытывал наслаждение, ощущая на себе убаюкивающее прикосновение Задницы. Когда она отошла в сторону, он готов был умолять ее все повторить. Но она встала на колени у какой-то ямы и заохала до того жалобно, что Пиб, позабыв о боли и параличе, встал и подошел ей помочь.

– Ты мне не поможешь, – пробормотала она. Вокруг ее глаз были круги, а подбородок испачкан вязкой черной жидкостью.

– Я и не думал, что ты тоже можешь так мучиться, – прошептал он. – Что ты сделала со мной своими губами? У меня уже почти ничего не болит.

– Только то, что должна была сделать.

Он подождал, пока она вытрет рот плащом, и без того перепачканным землей и кровью, поднимется и встанет поустойчивее на нетвердых ногах, и сказал:

– Чудная ты девчонка.

Она улыбнулась. К ней уже вернулся обычный цвет лица, и глаза блестели, как всегда.

– Любой, кто выжил после взрыва поезда, тебе покажется, наверно, таким же чудным, как я…

Он оглядел лежащий в лесу состав, разбросанные по траве тела, уцелевших пассажиров, пребывающих в прострации или обезумевших, помятые – словно они бумажные – вагоны.

– Это никакой не несчастный случай, а атака камикадзе, атака самоубийцы, – добавила она.

– Откуда ты знаешь?

– Из-за воронки. Совершенно ясно, что был взрыв.

– А может, это диверсия…

Она тряхнула головой, словно окончательно стряхивая с себя тошноту.

– Исламские террористы всегда действуют по одиночке. Они считают, что так шансы на успех увеличиваются во много раз, и я думаю, что эта стратегия в самом деле правильная. Думаю, что в нашем случае камикадзе прыгнул на пути и подорвался прямо перед локомотивом.

Пиб пошарил у себя на поясе, чтобы проверить, не потерял ли он в этой заварухе свой СИГ П230.

– Странно, но мне кажется, ты будто знала, что так случится…

– Почему ты так говоришь?

Она смотрела на него пристально, как кошка, стерегущая мышь. Не выдержав ее взгляда, он проверил, в порядке ли его одежда. Выяснил, что в нескольких местах слегка порваны брюки и куртка. Кровь запеклась на волосах у виска и на ухе.

– Я видел, как ты задергалась, когда подошел контролер, – наконец проронил он не очень внятно. – У тебя ведь не было билетов, правда?

Она кивнула в сторону лежавших рядом тел.

– Когда едешь в последний раз, все равно, есть у тебя билет или нет.

– Да. Но только если бы поезд не сошел с рельсов, нам бы пришлось не сладко!

– Иначе что-либо может быть только в настоящем, но не в прошлом. А теперь пора уходить – скоро приедут спасатели.

– Уже? Сколько же времени я…

– Был без сознания? Целых два часа.

Стеф направилась к перевернувшимся вагонам и, не обращая внимания на трупы, стала рыться в продавленных чемоданах. Пиб понял, что она ищет еду, и, хотя это ему претило, присоединился к ней. Они вытряхнули содержимое из двух рюкзаков и набили их уцелевшими продуктами и бутылками воды. Ветер не мог разогнать запах крови и уже начавшегося разложения. Пиб старался не смотреть на изувеченные окровавленные трупы, покрытые мухами. Оставшиеся в живых люди бродили по развалинам, как зомби, на дрожащих ногах, руки у них висели, как плети, глаза смотрели в пустоту. Никто из них не выражал никакого протеста, видя, как Пиб и Стеф остервенело запасались едой. Впрочем, грабежом занимались не только они: среди осколков железа бродили и другие тени, они выбирали из одежды, обуви и косметичек ценные вещи и пачки денег. Карканье ворон раздавалось в тишине, как похоронный звон. Пиба охватил ужас, когда в одном из пакетов с едой он наткнулся на оторванную ручку младенца. Он поднял взгляд и увидел глаза женщины, которая сидела на чемодане и прижимала к себе что-то кровавое. Женщина расстегнула верхние пуговицы на запачканном кровью платье и вложила сосок набухшей от молока груди в безжизненный неподвижный ротик малыша. Она не плакала, пораженная, окаменевшая, окруженная действительностью, на которую у нее не было сил смотреть. Чуть подальше, у почти целого вагона, какой-то морщинистый, как кора дерева, старик изо всех сил вцепился в цепочку золотых карманных часов, которые у него попытался вырвать грабитель. Старик вопил, что у него умерла жена, что она подарила ему эти часы в день свадьбы, что ничего другого после нее у него не осталось.

– Прикончим его? – спросил Пиб, указывая на грабителя. Это был мужчина лет сорока, у которого от неудержимой жадности набухли вены на висках и шее.

– Не трать зря пулю, – ответила Стеф.

– Но…

Пиб замолчал от возмущения. Он в ужасе увидел, как грабитель грубо проволок старика, вцепившегося в цепочку часов, метров двадцать по земле. Пиб выхватил пистолет и взвел курок.

– Ты что, не понял? – Голос Стеф зазвучал резко. – Ему хочется одного: быть вместе с женой. Эти часы – как соединяющая их пуповина. Без них он не в состоянии жить, он целиком в своих воспоминаниях и стоит одной ногой в могиле.

Старик с такой силой ударился головой о выступивший из земли корень, что она, казалось, оторвалась от шеи. Он наконец выпустил из рук золотую цепочку. От неожиданности вор едва не упал и тут же исчез за горой скрюченных металлических форм. Старик принял смерть удивительно радостно, почти что сладострастно, без единого стона.

Стеф и Пиб надели на спину рюкзаки и зашагали по путям. На смену стоящим в воде деревьям пришли луга, тоже затопленные, с чахлыми перелесками, покрытые жухлой коричневой травой. Потоки грязи, сошедшие с соседних холмов, местами залили шпалы, но до блестящих прямых рельсов вода не поднялась. Пелена низких туч затмевала дневной свет, скрывала часть окружающего пейзажа, роняла редкие капли дождя, уносимые западным ветром.

Пиб шел молча. Он был мрачнее нависших над ними туч. Стеф позволила убить старика на их глазах, оправдывая свою безучастность пустыми фразами. Этот пожилой человек хотел, конечно, сохранить что-нибудь на память о своей жене, но, вопреки утверждениям Стеф, он вовсе не желал умирать.

Они сели перекусить у склона холма, усеянного осколками скал. Пибу больше не хотелось есть. Он был сыт по горло своими мыслями, ужасом и горем и отказался от первого куска хлеба, который Стеф ему протянула.

– Ты должен поесть, если хочешь дойти до ближайшего вокзала.

– И что я там буду делать? На кой я тебе сдался? На кой вообще тебе кто-нибудь?

Она уселась поудобнее на скалу, сняла плащ и джинсовую куртку. На ней был телесного цвета бюстгальтер с косточками – этот лифчик она наверняка стибрила у их «тети» из разбомбленного особняка. Ее грудь была практически не видна, но Пиба пронзило острое желание, может, при виде ее белой лоснящейся кожи, может, из-за запаха ее пота, а может, из-за того, что они сидели вместе под внезапно полившим дождем.

– Ты думаешь, надо было убить того типа, который отнимал часы у старичка?

Пиб энергично кивнул головой.

– Ты думаешь, надо убивать всех грабителей?

Он было кивнул опять, но вдруг вспомнил, что сам еще пару дней назад грабил вместе с остальными членами Южного Креста.

– Ты думаешь, легионеры правы, уничтожая всех «подонков»?

Она сравнивала собравшихся вместе сирот со взрослым, которого неожиданная катастрофа превратила в настоящего подонка.

– У нас не было выбора!

Сказав это, Пиб прикусил губу. Стеф хватило и трех вопросов, чтобы он нарушил данное себе слово не разговаривать с ней.

– Выбор есть всегда. Потому что мир каждое мгновение меняется.

– Но только бомба мне выбора не оставила. И моим родителям и сестре – тоже.

– Я ведь тебе уже сказала – прошлое не изменишь. Но никто не заставляет нас оставаться у прошлого в плену. Покажи мне твое прошлое! Видишь – его нет. Наша память – это ловушка, она нас связывает и постоянно возвращает назад.

На сей раз Пиб взял у нее хлеб и ломоть сыра. Первые куски он проглотил с трудом, но затем от вкусной еды у него проснулся аппетит, и он наелся только после того, как проглотил три бутерброда. Когда они уже заканчивали есть, полило как из ведра. Под проливным дождем они дошагали до первого населенного пункта, через который проходила железная дорога. Это был заброшенный поселок с полуразвалившимися домами. Они укрылись в более или менее уцелевшем сарае, хотя его шиферная крыша местами прохудилась, а стены поросли плющом. Судя по запаху, когда-то в нем держали коз или овец.

– Давай немного просохнем здесь.

Предложив это, Стеф сбросила рюкзак, затем сняла плащ и джинсовый костюм и развесила их на вязанках сена, сваленных в углу сарая. Она осталась в одном нижнем белье, но кольт по-прежнему висел у нее на боку – Стеф сняла предохранитель. Пиб поначалу не хотел раздеваться, боясь, что не сумеет скрыть острое желание, которое прожигало его от самой макушки и выпирало внизу живота. Он снял только куртку и тенниску, но решил не расставаться с брюками, носками и пистолетом. Задрожав от неожиданной прохлады и стараясь унять дрожь, он посмотрел на пистолет Стеф:

– Ты и впрямь боишься, что в этой дыре на нас могут напасть?

Она не ответила, насторожившись и устремив глаза на дверь сарая. Пиб не услышал ничего, кроме стука капель по шиферной крыше.

– Ох, Задница, ты…

Она выразительным жестом приказала ему замолчать. Тогда Пиб различил равномерный скрип гальки на дорожке.