Верзила оглядывал их недоверчиво. Похотливые искорки вспыхивали в его темных глазах, когда он смотрел на Стеф. Куртка под мышкой оттопыривалась – наверняка пушка. Он шел к навесу тяжелым шагом. Пиб хотел спрятаться, но Стеф ухватила его за руку и принудила стоять на месте.

Уже давно рассвело, но полтора десятка человек, укрывшихся в вилле на ночь, все еще не выходили наружу. В еще тусклом свете были видны краснокирпичные стены и крыша, темно-зеленые кусты, беловато-серые дорожки, веселые пятна диких цветов.

– Вы двое, что вы здесь делаете?

– У нас сперли тачку, – ответила Стеф. – Мы искали, где переночевать.

Сторожевой пес, этот тип, короткая стрижка, низкий лоб, раздувающиеся ноздри, подозрительные глаза, приподнятая верхняя губа, острые клыки. С громадными кулачищами, торчащими из рукавов куртки, лучше было дела не иметь.

– Проблема в том, что отпустить я вас не могу…

– Почему? Мы не сделали ничего плохого.

– Вы плохо выбрали место и время. Вам не повезло.

Пиб метнул яростный взгляд на Стеф. Почему они не смылись, когда еще было можно? От ночных передвижений по парку зажиточной и уединенной виллы просто разило неприятностями. Но она, дура несчастная, увидела в этом знак неба, заявила, что в этом, возможно, решение их проблемы. Пуля в башку или в брюхо – это она называет решением проблемы? И вообще, проблема-то в чем?

– Почему? – не унималась Стеф. – Что здесь творится?

Верзила ухмыльнулся и сунул руку за пазуху. Усмешка застыла, когда он увидел направленный в лицо кольт Стеф. Скорость, с какой она извлекла пистолет из-под платья, ошеломила Пиба. Он появился у нее в руке словно по волшебству.

– Я задала тебе вопрос…

Верзила примирительно поднял руки.

– Спокойно, красотка. Не балуйся с этой штучкой. Сама не заметишь, как выстрелишь.

– Ты из меня дуру не делай! Я умею с ним обращаться. Оставляю тебе выбор между мгновенной смертью и долгой агонией. Пуля в сердце или пуля в живот.

Губы у верзилы дрогнули, лицо посерело.

– Ты, сучка, нас выслеживала? Я не знал, что легион теперь вербует девчонок. Убери свою игрушку. Если ты выстрелишь, будешь иметь дело с остальными.

– Мы из «подонков», не из легиона.

Верзила с явным облегчением покачал головой.

– Сразу надо было сказать! Мы в одной лодке.

– Минуту назад ты собирался нас прикончить!

– Ну, не мог же я наследить, оставив двух свидетелей. Теперь я знаю, что вы на нас не настучите. Эта вилла – база для отправки беженцев морем. В бухту за ними приходят корабли.

– Куда их везут?

– Куда они хотят, ясное дело! Исламские страны, Америка, Азия, Австралия… Зависит от них. Особенно от их финансовых возможностей.

– Те, что отправляются сегодня ночью, куда едут?

– Можно мне опустить руки?

Стеф в знак согласия мотнула головой.

– Это усамы, – продолжал верзила, растирая плечо. – Они хотели попасть в Турцию, но денег у них не хватило, и их высадят в Албании. Там они попробуют найти другую базу для отправки в Турцию. Хотя можно было бы и не суетиться: они метеки, и среди других метеков сойдут за своих.

Он расхохотался, довольный своей шуткой.

– Сколько за Албанию? – спросила Стеф.

От изумления верзила вытаращил глаза и сморщил лоб.

– Что вы забыли в Албании? Там же давнее гнездо усамов. Настоящая навозная куча.

– Сколько?

– Ну, не знаю. Что-нибудь порядка трех тысяч евро. С человека, ясное дело.

Сумма ошеломила Пиба. Он не считал, сколько забрал из кассы магазина готового платья, но денег требовалось явно больше. И потом, их собеседник прав: на кой черт им соваться в это осиное гнездо, Албанию? Он смутно помнил, что Европа аннексировала эту исламскую страну как раз перед войной. В качестве оправдания выдвинули военную безопасность. Та же история с Боснией и другими мусульманскими регионами Европы. Жителей не стали обращать в христианскую веру: их попросту истребили, имущество и землю конфисковали. На уроках истории открыто говорили о пакте ХОЕТ, христианском освоении европейских территорий. Пиб и его приятели пускали девчонкам пыль в глаза, выдумывая шуточки типа маньяк – бошняк, аллахсранец – албанец.

– А если я дам пять тысяч за нас обоих?

Верзила сделал вид, будто напряженно размышляет, но вспыхнувшие глаза показали, что он почуял выгодную сделку.

– Ну… не знаю, хватит ли пищи и воды на всех на этом корабле. И потом, я тут не один решаю. Мне надо переговорить с ребятами. Идите за мной.

Он повернулся на каблуках и пошел к вилле, двигаясь с видимой непринужденностью. Но можно было догадаться, как перекатываются мускулы спины под его курткой. Пиб выждал, пока он не отошел на несколько метров, и обернулся к Стеф:

– Откуда ты пять тысяч евро возьмешь?

– Я прошлась по всем магазинам отравленного города с моими монгольскими друзьями. Настоящая охота за деньгами.

– Почему ты мне не сказала?

– Ты никогда меня не спрашивал.

– Зачем нам тащиться в Албанию?

Стеф задрала подол и сунула пистолет за резинку чулка. Даже беглого взгляда на ляжки и бедра хватило, чтобы Пиб ощутил острое желание, поднимавшееся из нижней части живота.

– Нам останется только пересечь Болгарию, чтобы добраться до Карпат. В качестве поощрительной премии – небольшой круиз по Средиземному морю.

– Я этому типу не доверяю.

– Я тоже. Но ни он, ни его дружки не устоят перед искушением прикарманить пять тысяч евро. Разве я не говорила тебе, что мы нашли решение проблемы?

Она рассмеялась и, в свою очередь, пошла по усыпанной белым гравием дорожке, которая вела к входным дверям виллы.

В группе усамов было девять мужчин и четыре женщины в возрасте от двадцати до сорока лет. Хотя они были родом из разных стран Европы, все отлично говорили по-французски. Некоторым пришлось проделать долгий путь из северных частей континента и неоднократно менять проводников, каждый раз выплачивая непомерные суммы. Они продали все и забрали все сбережения ради этого последнего шанса на спасение. К примеру, один из них, по имени Мурад, потратил более тридцати тысяч евро, прежде чем добрался из Копенгагена – откуда началось его путешествие – до средиземноморского побережья. Теперь он пылал ненавистью к сволочам, которые воспользовались ситуацией, чтобы удвоить и утроить тарифы. Они ограбили его, эти люди без чести и совести, эти собаки. Он намеревался вступить в армию Великой Нации, вернуться завоевателем на ту землю, где родился и откуда вынужден был бежать, словно преступник. Он расплатится за все перенесенные унижения, он будет безжалостно истреблять христиан, которые откажутся принять истинную веру, он заставит этих высокомерных европейцев смотреть на него со страхом и смирением. А если армиям Пророка не удастся прорвать Восточный фронт, он станет добровольцем-смертником, которые просачиваются на вражескую территорию и взрывают себя в людном месте. У него не было никаких известий о жене и детях, помещенных в лагерь, он лишился семьи, надежды, будущего, лишился всего – кроме свирепого стремления соединиться со своими братьями на Востоке и воевать под знаменами единственного Бога. Его темные глаза сверкали жестким алмазным блеском.

Другие усамы слушали его со смирением, смешанным с отчаянием. Время от времени они одобряли его речи кивком головы или невнятным бормотанием. Все пережили нечто подобное. По закону почвы они должны были пользоваться такими же правами, как их христианские соплеменники, но Европа отреклась от них, предала их, стала травить – следствие подрывной работы, предпринятой против мусульманского мира в десятилетие, последовавшее за терактами 11 сентября 2001 года. Последний крестовый поход христианства. Цель архангела Михаила – тут все сплюнули с гримасой презрения – открыть иудео-христианам дорогу на Иерусалим, к гробнице Христа, затем, с помощью израильского государства, своего давнего союзника, захватить Аравийский полуостров, разрушить Мекку и другие священные исламские города, стереть с лица земли религию Пророка. Но Аллах – да славится имя Его – такого никогда не допустит.

Сидя в стороне, на плиточном полу гостиной, четыре женщины молчали, не вступая в беседу. Они не носили платков и лица не закрывали. Одетые по-европейски, они ничем не показывали ни согласия, ни неодобрения, но Пиб видел по их глазам, по выражению их лиц, что они не разделяют мыслей своих единоверцев-мужчин, что они пустились в путь только ради спасения жизни, что они не ждут лучшей доли по другую сторону Восточного фронта. Они улыбались ему, когда встречались с ним глазами, и в нежных складках их губ таилось больше обещаний, чем в яростных речах мужчин. Он вновь увидел маму на кухне их дома, со склоненной головой, с полузакрытыми глазами, стой невыразимой грустью, которая ощущалась в каждом ее движении. И он понял, что несчастье исходит не от ислама или христианства – виной всему люди, превращающие религии в безжалостные военные машины, виной всему недуг, разъедающий человечество с зари времен. Истиной не обладали ни христиане, ни усамы, следует просто бросить в огонь все религии, сжечь завистливых богов, сорвать ореол святости с земли и сутану со священников, развязать тюрбаны имамов, крикнуть каждому мужчине и каждой женщине, что ничего не надо воспринимать трагически, нужно полностью отдаться этой великолепной игре, которая называется…

Черт, вот он уже и думает, как Стеф.

Она угадала, что они найдут решение в этом жалком уголке побережья. Через три-четыре дня судно высадит их в Албании, это относительно надежный способ передвижения и существенный выигрыш во времени. Проводники взяли пять тысяч евро, как она и предполагала. Пиб опасался, что они избавятся от них, едва прикарманив деньги, но им стали раздавать спасательные жилеты.

– Зачем это? – спросил Мурад.

– Если корабль окружат военные патрульные катера, у вас не будет другого выхода, как прыгать за борт.

– И плыть до Албании?

Проводник пожал плечами.

– Корабль подберет вас, но вы прекрасно знали, что идете на риск.

– Каковы шансы напороться на патруль?

– Пятьдесят на пятьдесят. Есть также подводные лодки усамов. Они выходят из Черного моря через Босфор и топят все корабли без исключения.

– Если у нас только один шанс из двух уцелеть, вы должны вернуть нам половину денег!

Веселая улыбка осветила зловещее лицо вожака проводников, маленького брюнета, состоявшего из одних углов и страдающего тиком.

– Корабль подберет вас. Мы свою часть договора выполнили. Да и деньги ваши, потонете вы или перейдете фронт, вам уже не понадобятся.

– Где же он, ваш корабль?

– Возникли небольшие затруднения, скоро он подойдет.

После полудня сначала послышался рокот мотора, затем показался сам корабль. Небольшая, насквозь проржавевшая посудина – казалось невероятным, что она способна оставлять за собой такую ровную борозду. Проводник с бульдожьей мордой пришел за беженцами, которым незадолго до этого выдали пищу и воду. Пиб ничего не ел со вчерашнего дня и проглотил свои два сэндвича с такой жадностью, что едва не подавился. Он тут же пожалел о своей прожорливости: ощущения сытости не было, зато хлеб навалился на желудок, словно камень.

Беженцы спустились по тропинке в бухту, где они со Стеф купались. Судно стояло на якоре, и мотор работал вполсилы, с глухим урчанием. Маленький траулер, подлатанный на скорую руку, в очень скверном состоянии, на первый взгляд не способный вообще добраться до албанского побережья. Вожак проводников коротко переговорил с капитаном, мужчиной лет пятидесяти с обветренным лицом и взлохмаченными жирными волосами. Ветер относил звук голосов в сторону моря. Все надежды беженцев были заключены теперь в этой жалкой посудине. За четыре дня им, конечно, не миновать шторма. Капитан повернулся и уставился на Стеф похотливым взором. Проводник вручил ему пачку банкнот, он тщательно пересчитал их, затем сунул в карман матросской блузы и широким жестом подал сигнал всходить на борт.

Беженцы сгрудились на бывшей рыболовной палубе, на корме. Проводники стали подниматься по тропинке, не попрощавшись с ними и не пожелав им удачи.

– За тридцать евро они бы продали и мать с отцом, – бросил Мурад, указывая на три фигурки на скалах. – У них вместо сердца кошелек. Указы об изгнании европейских мусульман для них манна небесная.

Траулер со скрежетом снялся с якоря и двинулся в противоположную от заходящего солнца сторону. Силуэт капитана угадывался за грязными стеклами командирской рубки. Корабль насквозь провонял рыбой. Из двух труб вырывались клубы черного дыма с сильным душком мазута. Опершись о поручни, Пиб зачарованно смотрел на след, оставленный винтами.

– Ты в первый раз плывешь по морю, Пиб? – спросила Стеф.

Да, это было в первый раз.

Хотя почти тринадцать лет он жил всего в пятидесяти километрах от атлантического побережья, ему очень редко доводилось бывать на морских курортах. Господу не нравятся полуголые тела на песке, утверждали его родители. Доказательство: он карал их солнечными ударами и кожными болезнями. Однако они записали сына и дочь на плавательные курсы в местном муниципальном бассейне, потому что, хоть вода и не была естественной средой обитания человека, лучше все же уметь плавать. Он купался в Атлантическом океане, в его холодных сумрачных волнах, но в лодку не садился никогда. Как и в самолет. Превратности войны пригвоздили к земле европейское население, некогда столь жадное до путешествий, открывающих новые страны с улыбчивым климатом. Число коммерческих рейсов заметно сократилось после того, как несколько самолетов были сбиты исламистскими истребителями. Лучше дома места не найдешь, любил говорить папа. Пока однажды среди ночи чудо-бомба не обратила дом в пепел.

Берег скрылся из вида. Морской ветер относил в сторону рокот мотора, собирал облака над их головами, поднимал и раскручивал волны. Капитан вышел из рубки и крикнул, чтобы они надевали спасательные жилеты.

– Если качка усилится, советую спуститься в бывшую разделочную. Запах там нестерпимый, но это хоть какое-то укрытие. Иначе вас будет окатывать с ног до головы каждую секунду.

Продолжая говорить, он сверлил взглядом Стеф. Убедившись, что пассажиры правильно надели жилеты, он с особым вниманием осмотрел тесемки Стеф и вернулся в рубку, игриво взглянув на нее.

– Мне этот тип не нравится! – пробурчал Пиб.

– Неважно, нравится он тебе или нет, – сказала Стеф. – Главное то, что он доставит нас в Албанию.

– Мне на это плевать! Если он к тебе прикоснется, я его шлепну!

Она погладила его по щеке тыльной стороной ладони.

– Ты такой милый, когда ревнуешь, Пиб.

Едва стемнело, как разразился шторм, который словно ожидал наступления ночи.