Он никогда не доверял этому доктору, скверному христианину, отвратному типу, как говорил кюре.

В любом случае, врач, засевший в медвежьем углу вместо того, чтобы поселиться с комфортом в городе, по определению был весьма странным прихожанином, приспешником дьявола или атеизма, что, в сущности, одно и то же. Европа так и не смогла освободиться от этих демонов, столкнувших ее в преддверие ада.

Мерзавец-доктор предложил ему откосить от армии. Ему, который испытывал лишь одно страстное желание – защищать своего Бога и свою Отчизну. Ему, который уже в тринадцать лет пришел в местное отделение легиона и в течение трех лет лез на стену от нетерпения, пока ему не выдали дорожное предписание. Ему, который поклялся убить несколько сотен усамов и в ожидании отправки на фронт тренировался в семейном саду с отцовским охотничьим ружьем. Ему, который на своих картонных мишенях изобразил силуэты исламистских солдат.

Почтальон бросил, наконец, в ящик конверт с двумя серебристыми П. Уже несколько месяцев он каждое утро бегал проверять, не пришла ли повестка. Поскольку других врачей в округе не было, ему пришлось пройти медицинский осмотр у скверного христианина. Осмотрев горло, прослушав легкие и сердце, негодяй стал ощупывать его половые органы, словно барышник, проверяющий состояние быка-производителя.

– Все в порядке, – произнес доктор, моя руки. – Но если ты не хочешь на фронт, я могу тебе помочь.

Ему потребовалось пять-шесть секунд, прежде чем до него дошел смысл этих слов.

– Вы же сказали, что все в порядке?

Скверный христианин обернулся и уставился на него с грязной двусмысленной улыбкой. А вдруг слухи о нем и мамаше Бриан верны? И он взаправду спит с этой старой колдуньей, которую давно следовало бы сжечь?

– Ты абсолютно здоров, не беспокойся, но в медицинской справке можно написать что угодно…

– Вы что, хотите выдать мне липу?

Мерзавец развел руками и поднял глаза к небу. Лучше бы он туда не смотрел, нельзя безнаказанно бросать вызов Богу.

– Уж так сразу липа, что за громкие слова! Я готов помочь тебе, если ты не желаешь ехать за три тысячи километров, чтобы тебя там подстрелили, как кролика.

– Но я хочу на Восточный фронт! Я этого три года ждал!

Доктор попятился, пораженный внезапной резкостью его тона, сел за письменный стол и, не поднимая головы, быстро заполнил бланк.

– Ну, в конце концов, это твоя жизнь, – пробормотал он.

– Я не трусливая шавка, я хочу защищать свою страну, я не допущу, чтобы усамы вторглись в Европу.

Он отдал доктору двадцать пять евро за визит и с ухмылкой спросил:

– То, что рассказывают о вас с мамашей Бриан, это правда?

– А что рассказывают?

– Будто вы и мамаша Бриан, ну, в общем, балуетесь вместе…

Доктор вытаращил глаза и разинул рот, потом тихо рассмеялся. Неприятным, дьявольским смешком.

– Я и мамаша Бриан? Кто же до такой пакости додумался?

Вместо ответа он пожал плечами: ему совсем не хотелось раскрывать свои источники – собственную мать, которую просветил кюре, получивший информацию от одной прихожанки на исповеди. Сложив драгоценную справку, он сунул ее во внутренний карман пиджака и чуть ли не бегом покинул адское логово. Утром следующего дня он отправился на призывной пункт в Бурже, проведя последний вечер в кругу семьи. Родители, два брата и три сестры выказывали печаль, но одновременно гордились им. Он был старшим из детей, и ему надлежало подать пример, не допустить нашествия исламистских демонов на западные земли, защитить христианские ценности, спасти от гибели мать и сестренок, принять участие в возрождении великой Европы, которую предали американские союзники и разрушили транснациональные корпорации. Их последняя ночь была заполнена сладостями, вином, смехом и слезами. Он покинул дом на рассвете, не желая будить родителей, изнемогавших от горя и перепоя, прошагал около десяти километров, выбрав самый короткий путь к вокзалу, с ранцем за спиной и уже проклюнувшейся ностальгией.

На призывной пункт Буржа он явился, совершив путешествие по железной дороге, отмеченное двумя продолжительными остановками посреди пути: акт саботажа в одном случае, самоубийство – в другом. Инструкторы встретили его с братской, бодрящей сердечностью и велели ему подписать несколько бумаг, в содержание которых он не стал вникать. Выполнив все скучные административные формальности, он получил обмундирование – парадную форму и черный берет с нашивкой в виде серебристой пики, сапоги, нижнее белье, шинель, полевую форму, темно-коричневую с вкраплениями желтого и зеленого, каску, высокие башмаки на шнуровке, многофункциональный нож, пистолет, обоймы с белыми пулями, новенькую штурмовую винтовку, прямо чудесную, с серебристым прикладом. Сержант отвел его в казарму, где уже находилось около тридцати новобранцев, и показал предназначенное ему место на двухъярусной койке. В помещении царила вонь зверинца, забивающая невнятный запах влажных стен. Прежде здесь был хоспис, но десять лет назад легион отобрал здание для своих служебных надобностей.

– Инструктаж начнется через час, – пролаял сержант, – форма полевая, и здесь вам не курорт, и задницей придется шевелить, и времени не терять, потому что усамы каждый день отправляют на Восточный фронт тысячи фанатиков.

Он уложил ранец, натянул полевую форму, познакомился с соседом по нижней койке, парнишкой в слишком больших майке и трусах, что подчеркивало его худобу, бледность, уязвимость. Глаза – словно распахнутые в бледно-голубое небо окна, длинные черные кудри, девически нежные черты лица, молочно-белая кожа.

– Максимилиан. Я из Мулена в Алье. Повестку получил три дня назад. Родители ухватились за эту возможность избавиться от меня.

– Ты хочешь сказать, что не хотел ехать на Восточный фронт?

Максимилиан сел на край койки, чтобы просунуть ноги в штанины брезентовых брюк.

– А кто хочет ехать на Восточный фронт?

– Я, например! И все наши ровесники! Мы преградим путь усамам. Это наш долг!

Последние слова он выкрикнул. Многие другие новобранцы поддержали его одобрительным гулом и энергичными кивками.

– Если не мы, то кто же? – продолжал он, ободренный их реакцией. – Неужто старики, девчонки, гоголы?

Он сразу приравнял соседа по койке к доктору из своей деревни: эти двое нашли бы общий язык, один предложил бы липовую справку, а второй охотно бы взял. Как прикажете побеждать архангелу Михаилу с такими приспешниками ада?

– Европе не нужны старики, девчонки и гоголы, потому что в ней полно глупых индюков…

Он не понял смысла сказанных Максимилианом слов, но подозревал, что в них вряд ли прославляется любовь к Родине и доблесть легионеров.

– Почему родители хотели избавиться от тебя?

Максимилиан встал и на секунду замешкался с неподатливой молнией.

– Они не о таком сыне мечтали. Им надо было либо отречься от меня, либо отправить на Восточный фронт. Второе решение выглядело предпочтительнее. Более надежный способ.

– О каком же сыне они мечтали?

– Хорошем, здоровом, нормальном. Так мне кажется.

– А ты ненормальный?

– Во всяком случае, меня сочли достаточно нормальным, чтобы послать на фронт.

Приход сержанта прервал их разговор. Свирепо обматерив всех, кто еще не готов, Максимилиана в том числе, он построил новобранцев на тренировочном плацу – громадной площадке, где были мешки с песком, мишени, бункеры, стенки, ряды колючей проволоки. Обучение включало в себя несколько основных элементов, в частности, стрельбу из штурмовой винтовки и преодоление траншей в три или четыре метра глубиной. Раз тридцать они карабкались по почти отвесной стене, раз тридцать обходили плац беглым шагом, поражая движущиеся мишени, раз тридцать проползали под проволокой с длинными острыми колючками. Закончили они этот первый день, вымотавшись до предела, падая от смертельной усталости: легкие у них пылали, ноги гудели, локти и колени в ссадинах. Некоторые выблевали обед, мерзкую жратву с гнусным вином. К изумлению товарищей, Максимилиан не выказывал признаков усталости, он даже не запыхался. Прежде чем пойти в столовую, а затем в казарму, они с сержантом во главе отправились на политинформацию, проходившую в центральном бункере. Им показали репортажи корреспондентов европейского телевидения, сделанные в исламистских странах за несколько месяцев до начала войны. На экране происходили страшные, тяжелые сцены: ворам отрубали руки, женщин закапывали по плечи в землю и закидывали камнями, виновных в прелюбодеянии раздевали донага и секли на больших площадях, политических противников казнили, стреляя в затылок или отрубая голову саблей, пытали, кастрировали, разрубали на части западных заложников, тела которых отправляли на родину по кусочкам, топтали ногами американские и европейские флаги, швыряли в огонь Ветхий и Новый Заветы – и все это под аккомпанемент гипнотической, угнетающей музыки. Когда вспыхнул свет, усталость и уныние сменились в душах и сердцах новобранцев священной яростью.

– Надеюсь, теперь ты понял, за что будешь сражаться, – шепнул он на ухо Максимилиану, который сидел рядом с ним на грубой скамье в третьем ряду.

– Когда индюк достигает нужных размеров, его фаршируют. Перед тем как сунуть в духовку.

Ответы Максимилиана сбивали с толку и раздражали, как все недоступные его пониманию слова.

– Быть может, но если мы не сдержим натиск усамов, вся Европа будет в огне. В аду, я хочу сказать.

– Ты считаешь, мы сейчас не в аду?

– В Европе никому не отрубают рук, не закидывают камнями женщин, не вырывают кусачками яйца у мужчин, не посылают на родину разрезанные на мелкие части тела…

Максимилиан открыл было рот, чтобы ответить, но тут же раздумал, хотя его голубые глаза выражали явное несогласие. Как скрыть свои чувства человеку с таким ясным взором? Его глаза были увеличенным зеркалом души. После многочасовой тренировки лоб и шея у него пошли красными пятнами. Указательный палец застыл в скрюченном состоянии, словно на спусковом крючке винтовки. Щеки запылились, пряди волос выбились из-под каски – хрупкий ребенок в отцовском военном обмундировании.

В немногих, но убедительных словах сержант напомнил о необходимости защищать европейскую землю от исламистских демонов, раздал пачки сигарет с европейской атрибутикой и крыльями архангела, посоветовал не тянуть с отдыхом, поскольку завтрашний подъем назначен на четыре, ну, разумеется, утра. До завтрака трехчасовая тренировка, пятичасовая после дневной политинформации и обеда, еще одна пятичасовая – после вечерней политинформации и ужина.

– Живчики могут порезвиться, если хотят, но чтобы завтра все были бодрыми, никаких полусонных рож!

На блестящую остроту сержанта взвод ответил громовым хохотом, восхищенным свистом и одобрительными выкриками.

В последующие дни о мастурбации никто и не помышлял. Тренировки, призванные дать новобранцам представление о тяжкой реальности войны, продолжались с прежней интенсивностью, и после ужина они валились на койку, не имея сил принять душ и даже раздеться. Будущие легионеры учились без колебаний выполнять приказы офицеров в любое время, при любых обстоятельствах. Инструкторы будили их среди ночи, в два или в три часа, устраивали им полный кросс: через первую траншею, затопленную водой, где плавали мины, разрывающиеся белой краской, под шквальным огнем пулеметов, изрыгающих цветную краску, через лабиринт колючей проволоки с закамуфлированными ямами, через вторую траншею, усеянную острыми кольями, и наконец через деревянную ограду высотой в пять метров. В первый раз они закончили дистанцию, не сохранив строя, все были мокрые, грязные, вымазанные краской, расцарапанные проволокой и кольями. Офицеры дали им время выкурить сигарету, затем приказали стартовать заново и держаться вместе, чтобы самые быстрые поджидали самых медленных, а самые медленные старались не задерживать самых быстрых. После второго кросса им велели раздеться донага, выстирать обмундирование и белье в громадных бетонных баках с ледяной водой, надеть мокрое на себя и бежать по периметру плаца, пока все не высохнет. К этому добавились ночные дожди, и многие из них подхватили простуду, которую лечили обжигающим спиртным с медом. И речи быть не может, чтобы валяться в постели: усамы не станут спрашивать, больны вы или нет, они просто всадят нож вам в горло или в живот. Легионер должен быть готов к отпору в любом состоянии – с высокой температурой, раненый, больной, голодный, изнемогающий от усталости, сонный. От быстроты его реакции зависит жизнь товарищей, пехотного полка, легиона, всего населения Европы. Кроме того, им было запрещено писать родным, а письма, приходившие из дома, сжигались у них на глазах. Только оказавшись на Восточном фронте, они получат право узнавать новости о близких людях. Количество и качество пищи оставляли желать лучшего: проглотить ее удавалось, запивая вином, которое становилось все более и более кислым.

Максимилиан по-прежнему был для него загадкой: он не жаловался, не протестовал, но потемневшие глаза его заключали в себе, казалось, всю скорбь мира. Он был всегда в числе первых на тренировках, обладал явными способностями к стрельбе и демонстрировал лучшую форму, чем куда более крепкие новобранцы.

Порой, когда еще оставались силы, а казарму заполнял мощный дружный храп, он старался разговорить таинственного соседа с нижней койки.

– Мне не терпится попасть на Восточный фронт. Там будет не так хреново, как здесь, верно?

– Конечно, смерть не самое хреновое из решений!

– Чего ты мрачный такой… зачем сам себя заводишь? Я знаю ребят, которые там выжили. Может, они даже вернутся домой.

– Чтобы вернуться, надо вырваться.

– Я думаю, мы все же справимся с этими исламистскими монстрами.

– Монстры с обеих сторон фронта. Убив тех, кто перед нами, мы не освободимся от тех, кто прячется среди нас. В нас.

Еще одна фраза, от которой голова кругом идет. Быть может, он просто тронутый. Быть может, родители предпочли отправить его на фронт, а не в сумасшедший дом.

– А твои старики, они чем занимаются?

– Отец руководит одним из крупнейших в Европе военных заводов. Мамаша ни черта не делает, только омолаживается всеми средствами и портит кровь детям. Ты знаешь, что такое сиж?

– Ну да, силиконовая женщина, баба, которой хирурги ничего своего не оставили, все у нее в коллагене и силиконе. У тебя есть братья и сестры?

– Две сестры. Я их обожаю. Скучаю по ним. Как подумаю, что больше их не увижу…

Ему чудилось, что он угадывает за храпом будущих легионеров безмолвные рыдания Максимилиана.

Их подготовка близилась к концу. Продолжалась она всего пару недель. Осаждаемая все более многочисленной армией исламистов Европа не могла терять времени на качественное обучение своих солдат. Тщетно взывая о помощи к Соединенным Штатам Америки и не дождавшись ответа, она обратилась к двум великим азиатским державам – Индии и Китаю, которые, будучи слишком поглощены локальными конфликтами, отделывались вежливыми посулами. Это означало, что европейцы могли рассчитывать только на самих себя, на свое оружие, своих солдат, свои финансовые средства. Однако Восточный фронт поглотил уже несколько поколений молодых людей, что замедлило темпы производства на военных заводах.

– Как ты думаешь, почему они запретили контрацептивы? – сказал Максимилиан. – Они хотят, чтобы женщины непрерывно рожали ребятишек, глупых индюшат, которых откормят и отправят в Большую восточную печь.

Это была их предпоследняя ночь в Бурже. Они курили, растянувшись на койке и провожая глазами дымовые колечки. Через два дня они поедут в Париж и сядут там на специальный поезд, отправляющийся в Румынию. Через три дня они окажутся на фронте и узнают, что такое война. Шутки и бахвальство не могли скрыть серьезного выражения лиц и глаз.

– Да не индюки мы, черт возьми! – взвился он, поскольку совсем недавно, четыре дня назад, догадался, кого имеет в виду Максимилиан под этими глупыми птицами. – Мы парни, желающие защищать свою страну!

– Если исключить перья и клюв, скажи мне, в чем разница между индюками и нами?

– Пошел ты, Макс! – Он специально называл его Максом, словно приглашая в свой мир, к своим привычкам, к своей героической библейской простоте. – Зачем ты едешь на фронт, если не веришь в эту войну? Ты запросто мог бы отвертеться. Я знаю одного доктора, который…

– Мои родители очень дорого заплатили другому доктору, чтобы тот признал меня годным.

– Почему? Ты не был годен?

– Они не допускали и мысли, что их сын может пренебречь своим долгом. Репутация, понимаешь?

Он раздавил окурок об изголовье, повернулся на бок и, ухватившись за горизонтальный прут своей скрипящей койки, свесился вниз, чтобы увидеть лицо соседа.

– Так ты не был годен?

Глаза Максимилиана наполнились слезами. В темноте, заполненной храпом и посвистыванием, его лицо казалось подвешенным, словно сделанная школьником маска из папье-маше.

– Война или нет, я все равно был обречен. Они предпочли, чтобы я умер на фронте, а не в постели. Отец сможет подписать следующий контракт с высоко поднятой головой. Он выступит в роли мученика, и легион, конечно же, обеспечит ему самый большой государственный заказ.

– Почему ты был обречен?

Максимилиан поднял на него свои трагические глаза.

– БПЗ, знаешь такую болезнь?

Он знал. Болезнь дыхательных путей, вызванная облучением снарядов с обогащенным ураном. Нечто вроде проказы, разъедающей легкие и убивающей после нескольких месяцев мучительной агонии.

– Ты не выглядишь больным. Ты мучился не больше других во время кроссов. Даже меньше.

– У меня только первая стадия. Врачи сказали, что я могу прожить два года.

– Тебе больно?

Максимилиан отшвырнул недокуренную сигарету, которая снопом искр ударилась о стену.

– Мне хуже, чем собаке.

– По тебе не видно.

– Если бы я это показал, на меня бы накинулись все. Хищники всегда загрызают слабейшего в стае.

Он посмотрел на Максимилиана, на мгновение заколебался, потом произнес еле слышно, так что сам не смог бы поклясться, что слова эти слетели с его уст:

– Я тебя считал трусом, это была ошибка. Жизнь, знаешь, странно устроена: мой доктор предложил мне откосить, хотя я мечтал о фронте, твой доктор признал тебя годным, хотя ты на дух не переносишь эту войну. Эти два года ты мог бы потратить, ухлестывая за девчонками.

Не успев договорить последнюю фразу, он вдруг понял, что сморозил изрядную глупость.

– Я не ухлестываю за девчонками, – мягко ответил Максимилиан.

Да, конечно, один из тех, кто оскорбляет Господа своими извращенными сексуальными наклонностями. Но он почему-то не чувствовал к этому педику той острой ненависти, какую испытывал по отношению к другим скверным христианам.

– А у тебя уже было с девушкой? – спросил Максимилиан.

Нет, он никогда не обнимал, не целовал девушку. Он хранил чистоту для свадьбы, следуя предписаниям Его Святейшества папы Иоанна-Павла III. Он понимал теперь, что никакой свадьбы у него не будет, ему придется умереть, так и не познав тайну женщин. Он подозревал, что мастурбация, к которой прибегал только, чтобы ослабить порой невыносимое напряжение члена, была лишь слабым отражением экстаза, испытываемого с женщиной. Война украла у него юность, силу, любовь в настоящем и в будущем.

– Так было или нет?

– Тебе-то какое дело, педик несчастный?

Он вытянулся на койке и зарылся лицом в подушку. Глупый индюк, несомненный глупый индюк в этом жестоком фарсе, войне между Европой и Нацией Ислама.

Он спал вполглаза, нервным тревожным сном. Ему почудилось, что Максимилиан встал, покопался в своих вещах, быстро направился к выходу. Чей-то голос велел ему идти следом. Он не послушался, опасаясь, что Максимилиан неверно его поймет и пригласит к своим отвратным играм.

Он пожалел об этом на следующий день, когда обнаженное тело Максимилиана нашли в центре тренировочного плаца, перед бетонным цоколем с двумя знаменами, европейским и французским. Он разложил свое обмундирование на земле и пустил очередь себе между ног, затем, поскольку это его не прикончило, дал вторую в область сердца. Капитан устроил головомойку часовым, которые все проморгали, и объявил перед строем новобранцев, что об этом… небольшом недоразумении никогда не должны узнать за стенами казармы.