Сидя на террасе кафе, она наблюдала за легионерами, которые сновали туда и сюда по перронам Восточного вокзала. Большей частью они еще не вышли из подросткового возраста. Едва пробивающиеся усики и попытки выглядеть мужественными только подчеркивали их хрупкость, угреватые лица и детская наивность округлившихся глаз вызывали жалость. Поскольку Париж был одним из шести центров сосредоточения европейских войск – наряду с Миланом, Прагой, Веной, Берлином и Варшавой, они прибывали сюда из Франции, Испании, с Британских островов. Она еще раз отметила, что черный мундир больше идет брюнетам, чем блондинам и рыжим. Многие из них беспрерывно смолили гнусные сигареты, которые легион выдавал новобранцам. Сигареты обреченных. Она произвела небольшое расследование в ЕУТИ, Европейском управлении табачных изделий, и, благодаря одному из старых друзей, занимавшему важный пост на заводе в Роттердаме, выяснила, что в табак добавляют психотропные препараты. Похоже, они вызывали у солдат эйфорию или апатию, что помогало выносить боль и страх. А те, кто не курит? Тем хуже для них, ответил ее информатор, им будет тяжелее подыхать.

Состав, бывший высокоскоростной поезд, перекрашенный в черный и защитный цвета, чьи последние две буквы – обозначение высокой скорости – лишились теперь всякого смысла, еще не был подан на вокзал. Жалкое состояние путей и ущербность европейской технологии превратили бывшую гордость французских железных дорог в ковыляющую черепаху. Но ей все равно очень нравился изящный, хищный облик поезда, созданного для того, чтобы пожирать пространство. Теперь пять моторных вагонов с дизельным и электрическим двигателем тянули дюжину вагонов, забитых солдатами и боеприпасами. Состав передвигался только по ночам, с потушенными огнями, чтобы не привлекать внимания бомбардировщиков, утром же его загоняли в подземные вокзалы, где он стоял до наступления темноты. Ему требовалось от четырех до пяти дней для прибытия в один из гарнизонных городов Восточного фронта – Софию, Бухарест, Кошице, Люблин и Гданьск.

Новые легионеры сядут в вагоны не раньше семи вечера. Таким образом, у них был целый день, чтобы пошататься по вокзалу, она же располагала временем до четырех часов, чтобы обласкать прекрасного ангелочка, своего избранника. Составы отправлялись двенадцать раз в году, значит, сегодня она в шестьдесят третий раз «окажет личную поддержку» юному солдату, которого ждет фронт. Она вела дневник, куда записывала имена, даты, оценки: своего рода рукописная база данных, созданная на основе информатики. О своих железнодорожных приключениях она никогда не рассказывала никому – даже Шарлотте, лучшей подруге. Что же касается мужа, этот молчаливый человек, сносивший тяготы жизни с ледяным смирением, плевать хотел на маленькие игры, которым раз в месяц предавалась его жена на Восточном вокзале. По крайней мере, она так думала. Каждую из будущих жертв великой бойни она считала ребенком, которого у нее самой не было. Своего сына она защищала бы, как волчица, и не допустила бы, чтобы он попал в грязную траншею. Как могли матери быть такими покорными, такими глупыми? Неужели у них от постоянных родов отказали мозги?

Вот этот.

Крепкий, темные волосы, хищная повадка, жестокость в улыбке, в глазах, но при этом уязвимость, лихорадочная тревога, почти страдание. Один, сидит на своем ранце, с окурком на губе, затерянный в этом огромном улье, где вокруг на разных языках гудят черные пчелы.

Заплатив по счету, она встает и устремляется к добыче с резвостью вышедшей на охоту львицы.

– Не дадите прикурить?

Он вздрагивает, вопросительно смотрит на нее, уже готовый на все. Она знает, что все еще красива в своем летнем платье, стянутом на талии плетеным кожаным ремешком, со своими темными волнистыми волосами, черными глазами, бледным лицом, полными губами, длинными стройными ногами. Он протягивает ей зажигалку, которую вынул из брючного кармана, она склоняется к нему, подносит сигарету к тусклому желтому пламени – плохо очищенный бензин, дает ему время хорошенько рассмотреть свою декольтированную грудь.

– На Восточный фронт?

Она всегда начинает с этого удручающе банального вопроса, который помогает им разговориться, смягчить нервное напряжение, развеять страх, засевший в горле и животе.

– Нуда, как и все остальные, – отвечает он, махнув рукой в сторону группы юношей в черных мундирах.

– Вы откуда?

– Из деревни в центре страны. Недалеко от Буржа.

– Что вы чувствовали, когда уезжали из дома?

Он сильно затягивается сигаретой, красный кончик которой почти обжигает ему скулы и брови.

– Я думал, что… в общем, я больше всего хотел защищать Европу, надеть этот мундир.

– Хотели?

– Я… я познакомился с одним парнем на сборах в Бурже. Он меня… как бы это сказать? Он смотрел на все иначе, чем я. И порой мне кажется, что он был прав.

– Вашего друга нет с вами?

Глаза легионера заполняются слезами, он пытается скрыть волнение, выдохнув клуб дыма.

– В последнюю ночь он покончил с собой. Прямо перед отправкой. Он дал очередь сюда – легионер указывает на пах – и сюда – тычет пальцем в сердце. Он сказал мне, что родители заставили его идти в армию, несмотря на болезнь. БПЗ, вы о ней знаете? Но я думаю, они сделали это потому, что он был педиком. Он оставил мне письмо. Я как раз сегодня нашел его в своих вещах.

Тронутая этим отчаянием и искренностью, она с трудом удерживается от того, чтобы прижать его к груди, приласкать. У него стать мужчины и вид потерянного ребенка. Сколько ему может быть лет? Шестнадцать, не больше. Она умирает от желания раздеть его, коснуться кожи, упругость и нежность которой угадывает под черной рубашкой и брюками.

– Почему бы нам не обсудить это в приятном тихом месте?

Он задерживает взгляд на группе испанских легионеров, чей смех гулко отдается под сводом из стекла и стали.

– Так ведь… я не знаю, можно ли нам покидать вокзал.

Она кладет ладонь на его запястье.

– У вас… у нас полно времени. Перекличка будет не раньше 18 часов. Я приглашаю вас на обед.

– В ресторан?

Она смотрит на него, выпуская колечки дыма из ноздрей и рта. Наверное, он никогда не был в ресторане. Быть может, вообще впервые выбрался из своей глуши.

– У меня. Там будет спокойнее.

– А у вас, это где?

– В двух шагах. Идете… идешь?

Она направляется к одному из выходов, не оборачиваясь, уверенная в том, что выиграла партию.

Улегшись голыми в постель, они с аппетитом съели блюда, которые она заказала в ресторане внизу. Она сняла комнату в отеле на день, как всегда во время своих вылазок на Восточный вокзал. Хозяину за стойкой она сунула бумажку в двадцать евро – в обмен на молчание. Поначалу, когда она появлялась с очередным молокососом, отправляющимся на фронт, он взирал на нее сурово. Потом привык – с помощью бумажек в двадцать евро, – и между ними установилось подобие союза. В конце концов, какое ему дело, если хорошенькая женщина забавляется с пушечным мясом в его самом большом и дорогом номере? Он зарабатывал деньги, дамочка наслаждалась, малыш-легионер получал свою порцию удовольствия перед тем, как угодить под пулеметный огонь исламистов, словом, все были довольны. Около половины первого он сам поднимался с подносом, принесенным официантом из ресторана, стучал в дверь, оставлял заказ на площадке и возвращался за стойку с некоторым удовлетворением от сознания исполненного долга.

Она поглаживала кончиками пальцев спину и плечи своего мимолетного любовника. Он с трогательной застенчивостью признался ей, что до нее у него не было женщин. Это были единственные слова, которыми они обменялись на улице и в коридоре. Войдя в номер, он снял ранец, винтовку, она положила сумочку, и они ринулись друг к другу, как бешеные животные. Он показал себя неумелым и неловким, как прежние шестьдесят два, но страстное желание и напор с лихвой компенсировали эти недостатки. Кончал он очередями, прямо штурмовая винтовка, сходная с тем серебристым оружием, что лежало в углу на вещмешке. Если бы хозяин не постучал в дверь, он, наверное, и не остановился бы. Его прямой гладкий член дивно коричневого цвета не расслаблялся с того момента, как она сняла с него трусы. Она уже не знала, сколько оргазмов он испытал. Впрочем, не знала этого и о себе. Едва она прикоснулась к его члену с легкостью вспорхнувшей на ветку птицы, как он задрожал всем телом, застонал и вошел в нее. Мощь и внезапность его семяизвержения ошеломила ее. Настоящий водопад. Острый запах пота и спермы заполнил комнату.

Она чувствует, как плывет, несется по волнам, утопает в энергии своего малыша-легионера. Наклоняется, чтобы поцеловать его в живот, прежде чем закурить сигарету.

– Ты говорил о письме?

С огромной порцией риса и телятины он расправился почти мгновенно, в три приема.

– В заднем кармане брюк.

Она встает и подходит к черной одежде, разбросанной на полу. Сперма стекает по ее бедрам. Она никогда не предохраняется. Наказав ее бесплодием, природа сама позаботилась о контрацепции, однако всегда есть риск подхватить СПИД или какую-нибудь венерическую болезнь. Ощущение опасности вкупе с отчаянным напором юных легионеров придает ее объятиям необыкновенную страстность. Подумать только, ведь муж считает ее фригидной, лишенной интереса к сексу. С ним любовный акт сводится к судорожному проталкиванию, за которым почти сразу следует крысиный оргазм. Ей часто хочется поразить Шарлотту, которая воображает, будто шокирует ее рассказами об изощренных любовных играх с мужем, постоянным любовником и любовником временным. Она подавляет это желание: нет ничего слаще тайных удовольствий, на краю пропасти.

Она поглаживает рукоять пистолета в кожаной кобуре, затем достает сложенное вдвое письмо из заднего кармана брюк.

– Можно прочесть?

Он кивает с набитым ртом. Она разворачивает бумагу. Почерк поставленный, можно сказать, изысканный.

Дружище фаршированный индюк,
Максимилиан, ощипанный индюк

когда ты прочтешь эти строки, я буду мертв. Умру я не от скотской БПЗ, болезни, разрывающей мне легкие, а от пули в зад и другой в сердце, символов того, что погубило мою жизнь. Я приношу их в жертву на алтарь легиона, еще одного символа нашей эпохи, куда более мерзопакостного. Меня никто не любит, я сам себя не люблю, мне нечего делать среди индюков. Но тебя, хоть ты упрямая тупая деревенщина, я очень люблю, ибо в тебе что-то есть такое, сам не знаю что, но это меня трогает… изящество, невинность, внутренняя красота, в общем, это светится в тебе сквозь все, чем тебя напичкали.

Я ухожу без радости. Кто может с легким сердцем покинуть этот чудесный Эдем, нашу землю? (Нет, я не шучу, я любил ее гораздо больше, чем другие.) Я не верю ни в Бога, ни в небо, надеюсь только, что по ту сторону обрету спокойствие. Забвение? Мои родители забудут меня, тем более что я не подарил им героического конца (ладно, признаю, что сделал это нарочно), сестры забудут, потому что в их возрасте память недолговечна. Я обожаю их, этих безмозглых овечек.

Как ты уже понял, я только что попросил тебя иногда думать обо мне. Ты, конечно, будешь единственным, но мне этого достаточно. Мне немного страшно, не скрою, сейчас, когда я пишу эти строки. Мне кажется, я полюбил тебя, старый дружище фаршированный индюк, полюбил больше, чем нужно, любовью полюбил. Ты спал как раз надо мной, милый. Настоящая пытка. Береги себя на Восточном фронте. Ты не обязан идти за мной по ту сторону, которая притягивает и пугает меня. Хватай оставшуюся жизнь полными горстями, ибо ты здоров – черт, знал бы ты, чего мне стоило угнаться за тобой на плацу, – красив и полон жизни.

Она складывает письмо. Малыш-легионер смотрит на нее. Смутно стыдясь своей наготы, бесстыдства, неверности, дрожи от наслаждения, полученного в этом жалком отеле десятого округа Парижа, она машинально смахивает слезы, которые текут по ее щекам. Ей нравилось думать, что она дарит немного тепла и нежности этим мальчишкам в слишком больших для них мундирах. На самом деле она использовала их, пила из их источника, черпала в их юной силе желание жить.

– Какая грязь, – шепчет она.

Он доел, поставил тарелки на столик у изголовья кровати, откинулся на подушку, щелкнул зажигалкой и стал курить с задумчивым видом.

– Ты часто это делаешь? – медленно спрашивает он.

– Что?

– Ну, снимаешь солдат на Восточном вокзале…

Она подходит к постели и садится на край, машинально, с благоговейной нежностью, поглаживает все еще напряженный член своего любовника на один день. Кончиками пальцев она ощущает, как приливает кровь в пещеристые части. Он потягивается, как кошка, чтобы ей было удобнее ласкать его.

– Да, довольно часто.

– Почему?

– Я женский демон-суккуб, питаюсь энергией молодых самцов.

Она сопровождает эти слова смешком, исполненным печали.

– Почему? – настаивает он.

– Я думала… мне казалось, я делаю доброе дело. По-своему поддерживаю солдат, уходящих на фронт.

– Ты не замужем?

Она берет в рот его член, несколько секунд держит между языком и запавшими щеками, затем ложится рядом с ним, страстно обнимает, наслаждаясь вкусом табака, пряностей и спермы.

– Ты же видел мое обручальное кольцо…

– А что думает об этом твой муж?

– Он не знает. Да если бы и знал, ему плевать.

– Детей у тебя нет?

Она качает головой.

– Профессии тоже?

– До появления легионов папаши Михаила я работала в сфере информатики, компьютеры, Интернет и все такое. Тогда еще верили, что наука и технология изменят мир, верили, что мужчины и женщины могут жить без ненависти, без войны, как истинно цивилизованные люди, верили во множество вещей, в музыку, искусство, любовь. Одно время я участвовала в движении неокочевников, пока его не запретили и лидеров не посадили в тюрьму, мы искренне верили в то, что все может измениться…

Приподнявшись на локте, он с подозрением вглядывается в ее лицо.

– Сколько же тебе лет?

Она улыбается и прикладывает палец к его губам.

– Таких вопросов женщинам не задают. Особенно женщинам моих лет. Я тебе противна?

Ореховые глаза малыша-легионера пробегают по ее телу. Его взгляд обжигает, она внезапно начинает нервничать и ощущает тот же страх, который испытала, когда впервые разделась – не для мужа, а друга юности, своей школьной любви. В тишину комнаты врывается внешний мир, шум города, урчание автобусов и автомобилей, свистки поездов. В этом безмолвном осмотре есть нечто от инцеста, как будто сын в волнении изучает свою мать. Он слишком молод и неопытен, чтобы сказать ей, как она прекрасна, чтобы ласкать ее словами, и тогда это говорят его руки, губы, язык.

Они расстались около 17 часов. У нее была смутная надежда, что ей удастся немного задержать его, и он опоздает на свой проклятый поезд, который отправляется в ад, на Восточный фронт. Она бы бросила мужа, плюнула на квартиру, села бы на пароход, идущий в Соединенные Штаты, в любую другую страну, где нет войны и легионов архангела Михаила, она обрела бы вкус к жизни, у нее появился бы любовник-сын.

После обеда они все время лежали обнявшись, прижавшись друг к другу, наслаждаясь теплой безмолвной дремой. Она не пошла провожать его на вокзал. Не хватило духу. Ей не составило труда уйти из жизни шестидесяти двух других, но с этим деревенским мальчиком ее за несколько часов соединили крепкие узы плоти и крови. Его уход резанул по живому, нанес рану, которая будет кровоточить до конца дней. Он ни разу не обернулся, когда уходил по бульвару пружинистым мужским шагом, закинув ранец за плечо.

Она вновь поднялась в номер, вымылась – ей случалось возвращаться домой, не приняв душ из-за перебоев с водой, и тогда ее ожидала ужасная ночь в семейной постели, поскольку она боялась выдать себя запахом беззаконной любви, но, к счастью, обоняние мужа было таким же недоразвитым, как сексуальность, – включила старый телевизор и тут же выключила, попав на очередной репортаж, восхваляющий архангела Михаила и его легионы, оделась. Уйти она смогла только через три часа. Ей пришлось унимать слезы, которые лились неиссякаемым потоком.

Ее муж, чиновник министерства финансов, никогда не возвращался раньше половины девятого, и она решила еще раз пройтись по Восточному вокзалу. Она лелеяла слегка безумную надежду, что ее прекрасный черный ангел остался на перроне, пренебрег законами легиона, чтобы снова встретиться с ней. Когда она вошла в пустое здание, завыли сирены. Воздушная тревога. Темнело, звездные гроздья мерцали в просветах между облаками. Ветра почти нет, хорошая видимость, идеальное время для вражеских бомбардировок. Испуганные люди устремлялись к метро, к туалетам в цокольном этаже, к любому подвальному помещению, где можно было укрыться. Она бегом пересекла большой зал. Стук ее каблуков по плиткам эхом отдавался в здании опустевшего вокзала.

Она подошла к стоявшим рядами турникетам. Пассажиры спешно покидали поезда, все движение было приостановлено до отбоя тревоги. Осмотрев пять или шесть перронов, она вынуждена была признать, что ее мечта испарилась, улетела на Восточный фронт. Содрогаясь от вновь подступивших рыданий, от ненависти к мужчинам, ко всем мужчинам без исключения, она шатаясь пошла к ближайшей станции метро, в то время как первые бомбардировщики с адским грохотом разорвали небо Парижа.

Днище траулера заскрежетало о каменистое дно. Потерявшее управление судно продвигалось вперед, опасно сотрясаясь и одновременно заваливаясь набок.

– Прыгайте! – крикнул Мустафа.

Забравшись на капитанский мостик, он размахивал руками, словно семафор. От берега, частично скрытого туманом, их отделяло метров сто – дистанция смехотворная и одновременно жуткая для тех, кто не умел плавать. Даже в спасательных жилетах они боялись оказаться в волнах. Кое-где виднелись острые блестящие гребни рифов.

– Прыгайте! – повторил Мустафа.

Судно устрашающе затрещало. Стеф решила подать пример. Она перелезла через поручни и нырнула в воду, через несколько секунд вновь появилась на поверхности и поплыла к берегу. Пиб прыгнул следом за ней, неистово заколотил руками и ногами, чтобы как можно скорее всплыть, преодолеть сопротивление внезапно отяжелевшей кожаной куртки, не дать онеметь телу. Один за другим беженцы покинули гибнущий корабль. Некоторые довольно быстро добрались до берега, другие запаниковали, стали бессмысленно кружить по неспокойному морю, наталкиваясь на рифы, временами исчезая в волнах и выныривая, когда их уже считали погибшими. В конце концов течением всех выбросило на песок.

Девять мужчин и четыре женщины благополучно завершили второй этап своего путешествия. Замерзшие, измученные, они нашли убежище от ветра в расщелине между скалами и стали горячо благодарить Мустафу. Он выполнил свое обещание – сумел высадить их на албанском побережье. С трудом выговаривая слова посиневшими от холода губами, он сказал, что они оказались, скорее всего, в районе Сарандё, небольшого прибрежного города на юге Албании. Теперь им нужно искать другое судно, которое доставит их в Турцию.

Стеф спросила, почему они не отправились в Северную Африку, куда, как она считала, добраться было проще, чем до Ближнего Востока. Мурад объяснил, что легионеры архангела Михаила установили плотный минный заслон между Гибралтаром и побережьем Ливана с целью предотвратить любое нападение с моря, вынудив тем самым миллионы исламских бойцов обходными путями, по суше пробираться в армию Великой Нации в Египте, Аравии, Сирии и Турции. Мины располагались в нескольких сантиметрах от поверхности воды, соединялись между собой невидимыми нитями и взрывались при малейшем прикосновении. Настоящая стена смерти.

– А через Атлантику?

– Невозможно. Минная цепь доходит до Азорских островов и даже за их пределы. Поскольку американцы полностью контролируют Атлантический океан между Азорскими островами и собственным побережьем, в Европу можно проникнуть только через восточные границы.

– А как же украинцы, белорусы, русские?

– Настолько прогнили из-за коррупции и бандитизма, что свалились в исламистскую корзину, как перезревшие фрукты.

Они болтали, пока не высохла одежда и не вернулись силы. Пересчитали деньги, уцелевшие после кораблекрушения и выбросили безнадежно испорченные банкноты: всего набралось около десяти тысяч евро, которых, как сказал Мурад, с лихвой должно было хватить, чтобы добраться до Турции. Тарик предложил отправиться туда через Болгарию и Черное море или Босфор, но эту идею все дружно отвергли. Архангел Михаил держал на левом берегу пролива и на черноморском побережье вплоть до устья Дуная сотни тысяч легионеров. Предпочтительнее выглядела Греция, где было меньше черных ангелов и где можно без труда нанять небольшое рыболовное судно. Пока они беседовали, траулер с жутким треском развалился и скрылся в бурных водах Средиземного моря.

– А вы двое куда направляетесь? – спросил Мурад.

– В Карпаты, – ответила Стеф.

– Так ведь это же логово архангела Михаила?

Стеф утвердительно кивнула, и повязка ее съехала со лба на темя. Открывшаяся рана вновь начала кровоточить, и капли потекли по вискам.

– Он скрывается в бункере где-то в восточных Карпатах, в городе Пиатра, в нескольких километрах от молдавского фронта.

– Что вы там забыли?

Стеф лукаво улыбнулась.

– Мы с Пибом хотели бы познакомиться с этим господином, хотели бы увидеть человека, который вверг нас в этот хаос. Правда, Пиб?

Пиб поколебался несколько секунд, затем моргнул в знак согласия и с радостью убедился, что пистолету его морская вода не повредила.

Мурад застегнул куртку и поднял воротник.

– Не один архангел Михаил виноват в этом кошмаре, – пробормотал он. – Европейцы уже давно гадили на Ближнем Востоке. Они полагали, что достаточно расколоть исламский мир, чтобы повелевать им и завладеть его богатствами, но не учли, что в один прекрасный день мусульмане объединятся, выкинут их вон и расплатятся с ними той же монетой. Зачем он вам понадобился, архангел Михаил?

– Мы просто хотим убедиться, что он действительно существует, что это не идея, не призрак.

– Как вы намерены добраться до восточных Карпат? Путь-то неблизкий.

– Найдем какой-нибудь способ.

– Деньги у вас есть?

– У меня немного осталось.

Они решили, что к городу Сарандё пойдут вместе, а оттуда разойдутся в разные стороны – беженцы повернут на юг, Стеф с Пибом – на север. Они отправились в путь, когда ветер начал кромсать завесу тумана, пригнав ему на смену дождевые облака.

– Надеюсь, я не ошибся с морскими картами, – сказал Мустафа. – Лето еще не кончилось, в этих местах должна быть прекрасная теплая погода.

Они медленно продвигались по пересеченной местности, заросшей густой агрессивной растительностью. Несколько раз им попадались тропинки для мулов, которые никуда не вели. Яростный ливень скрыл от них берег, единственный их ориентир. Наконец они добрались до деревни, притулившейся к склону холма. Они надеялись найти харчевню или какое-нибудь другое место, чтобы согреться и поесть, но, подойдя ближе, увидели, что здесь не осталось ни одного целого дома – только груды камней и почерневшие балки валялись в проулках. А также тела, вернее, скелеты в лохмотьях, частично заросшие травой. И еще ржавый остов грузовика, из которого прорастали колючие кусты.

– Такое впечатление, что легионы уничтожили в этом краю все, – проворчал Мурад. – Думаю, никто из албанских мусульман не избег подобной участи.

– Не могли же они истребить всех, – возразил Тарик.

– Что такое три-четыре миллиона мусульман для архангела Михаила?

– Но страна не может существовать без населения.

– Албанские земли были розданы добрым христианам. В любом случае, нам придется рассчитывать только на себя, чтобы выбраться из этого дерьма.

До самого заката они шли не останавливаясь на восток, ориентируясь по солнцу, которое иногда, между двумя ливнями, показывалось среди облаков. Они обогнули небольшой городок, также лежавший в руинах и заросший растительностью. На пути им встречались только потревоженные их появлением животные – кабаны, олени, одичавшие коровы и бараны.

Пиба терзали голод и жажда. Он почти жалел, что согласился на этот предложенный Стеф средиземноморский «круиз». Хотя на траулере было совсем неплохо, несмотря на постоянный мерзкий запах рыбы, – там можно было отдохнуть, и какая-то еда перепадала. Сейчас он оказался в проклятом саду – в краю, где людям больше не было места. Полная противоположность Эдему. Он дрожал от холода в своей все еще влажной одежде. Он даже не смел достать пистолет, чтобы свалить какого-нибудь зверя, как посоветовал ему старший из беженцев. Он боялся потревожить те неприкаянные души, которые бродили среди пепелищ. Иногда ему чудилось, будто к нему прикасаются умоляющие руки. Он спрашивал себя, не падет ли заклятие и на него, не утянут ли его в царство духов. Можно было защищаться против негодяя-капитана, нельзя – против мира невидимого.

Стеф сорвала свою повязку и отбросила прочь. Рана на лбу и подбритые волосы не обезобразили ее, напротив, лишь подчеркнули почти ирреальную прелесть черт. Вымокшее от дождя платье, которое она кое-как заштопала с помощью ниток из рыболовных сетей, облепило тело. Сквозь прорехи виднелись трусики и живот. Ей надо было срочно переодеться, чтобы выдержать холод и промозглую, почти неестественную сырость, воцарившуюся на этом громадном кладбище, быть может, следовало поискать теплые вещи в каких-нибудь развалинах. От атлантического побережья до восточных окраин Европа являла собой удручающее зрелище руин и скорби. Ее историческая западная основа не так пострадала, как Албания и земли, где проходил Восточный фронт, но, если никто не остановит архангела Михаила с его разрушительным огнем, Франция, Германия, Италия, Испания, Великобритания, Северные страны, в свою очередь, будут обращены в пепел.

Если никто не остановит архангела Михаила…

Пиб метнул недоверчивый взгляд на Стеф, шагавшую рядом с ним. Застыл на месте, пораженный внезапной ошеломительной догадкой.

Господи Боже, да ведь эта девчонка задумала нелепый, сумасшедший план избавить мир от архангела Михаила, самого загадочного и самого недоступного человека Европы.

Первых живых людей они встретили в нескольких километрах от города Гжирокастёра, согласно указателю.

– Это к северу от Сарандё, – сказал Мустафа, – мы выбрали неверное направление.

Встречу нельзя было назвать удачной, поскольку им пришлось убивать. Это был польский фермер, которому европейское правительство, как объяснил он по-немецки, пока до него не дошло, что перед ним усамы, выделило несколько сотен гектаров доброй албанской земли. От средиземноморского климата не отказываются, особенно если за плечами сорок польских зим, хотя летом здесь теперь не так сухо и жарко, как в прежние времена – Мустафа переводил остальным на французский.

Его старый грузовик с брезентовым верхом остановился посреди пустой дороги. Тарик советовал укрыться за кустами, но Мурад велел им не двигаться с места. Быть может, это шанс, которого они ждали, посланный Богом дар. Поляк осекся на середине фразы. В его налитых кровью глазах – водка – вдруг мелькнул проблеск понимания, догадки. Отпустив ручной тормоз, он налег всем телом на педаль акселератора, однако Мурад успел открыть дверцу, ухватить его за ворот синего рабочего комбинезона и вытащить из машины. Грузовик проехал около тридцати метров и встал, уткнувшись в бугорок. Мурад прижал поляка к земле и крикнул Тарику, чтобы тот пустил в ход ружье капитана. Тарик действовал удручающе неумело и только с десятого удара прикладом сумел проломить поляку голову. Старшая из женщин, не выдержав, протянула ему нож, чтобы он убил чисто и достойно, но тут польский череп наконец не выдержал. Они оттащили тело в ближайшие кусты, предварительно обыскав карманы и найдя две бумажки по двадцать евро, несколько монет, нож, фонарик, водительские права, фотографию женщины с тремя светловолосыми ребятишками.

– У него были дети, – прошептала одна из женщин.

– Мы на войне, – отрезал Мурад. – Ты полагаешь, что христиане пожалели албанских женщин и детей?

Мурад, Тарик и Мустафа сели в кабину, остальные залезли в кузов, где стояли ящики со сливами. Машина тронулась со скрипом и загромыхала по пустой дороге. Держась за борта, Пиб и другие обжирались сливами, выплевывая косточки в дыры брезентового покрытия. Вскоре дорога стала утрамбованной и частично мощеной камнями, проехали через фруктовый сад и оказались у ворот фермы. Рокот мотора распугал уток и гусей, топтавшихся возле навозной кучи и грязной лужи. Грузовик остановился, хлопнула дверца, и в просвете между брезентом и бортом показалась взъерошенная голова Мурада.

– Надо залить бак бензином и запастись провизией. Потом двинемся в Грецию.

В сумраке амбара Пиб разглядел две крошечные фигуры с золотистым ореолом волос. Старшая из беженок, которая также заметила двух девочек, показала на ведущий к дому телефонный провод, подвешенный на столбах и деревьях.

– Они могут поднять тревогу.

– Тем более нельзя терять времени. Займемся ими потом.

Беженцы пошли к дому. Стеф, схватив Пиба за руку, удержала его в кузове под брезентом.

– Не можем же мы позволить им убить детей, – негодующе сказал он.

– Порой люди оказываются в плохом месте в плохое время.

– Порой я тебя перестаю понимать, Задница!

– Я же не о детях говорю.

В светлых, с золотистыми искрами, глазах Стеф не было и тени насмешки. Он все-таки хотел спуститься, но она сжала его руку, как клещами, и внезапно прижалась губами к его рту так внезапно, так сильно, что он едва не задохнулся от радости и изумления. Вонь бензина и сладкий до противности запах слив помешали ему насладиться этим поцелуем, который он тысячи раз представлял в воображении. Кроме того, усамы намеревались зарезать женщину и трех невинных детей из-за нескольких литров топлива, из-за провизии. Уста Стеф были источником свежести, куда он с восторгом нырнул бы, но при других обстоятельствах.

Гогот гусей и кряканье уток не заглушили рокота мотора. Точнее говоря, нескольких моторов. Стеф оторвалась от губ Пиба со сверкающими глазами и замерла в позе настороженного зверька.

Пиб рискнул заглянуть в прореху на брезентовом верхе грузовика и увидел перед собой двор фермы. Туда въезжали три машины, черные микроавтобусы с зарешеченными окнами, с двумя серебристыми буквами П на дверцах. Легионеры.

– Черт, что будем делать? – выдохнул Пиб.

– Пока останемся здесь, – шепнула в ответ Стеф.

– Кто же их предупредил?

– Никто. Думаю, они всегда заезжают на эту ферму. Она для них нечто вроде постоялого двора или пункта снабжения.

Микроавтобусы остановились в нескольких метрах от дома, и из них посыпались люди в черном, числом не меньше двадцати. Эта сцена оживила в памяти Пиба кошмарные воспоминания о том, как подручные легиона ворвались к родителям Зары. То же чувство, будто само небо выплевывает когорты ангелов зла. Он вынул пушку из внутреннего кармана куртки, машинально проверил предохранитель.

– Надо предупредить тех, – еле слышно произнес он.

– Ты рта не успеешь раскрыть, как тебя изрешетят пулями. Легионеры не чета обычным солдатам.

– Проклятье, мы не сможем отсидеться здесь! Рано или поздно они обыщут грузовик.

Некоторые легионеры разбрелись по двору с целью отлить, другие неторопливо направились к дому. Именно в этот момент на пороге появилась одна из усамских женщин с корзинкой, доверху набитой съестными припасами. Сначала она оцепенела от страха, но инстинкты беженки быстро ожили в ней. Испуская пронзительные вопли, она ринулась обратно в дом. Легионеры сразу поняли, что ферма захвачена усамами, и без всякого приказа, с замечательной слаженностью выстроились для атаки. У беженцев не было ни единого шанса против этих сверхтренированных солдат, тем более что располагали они всего лишь одной двустволкой и несколькими ножами. Две группы легионеров ворвались в дом с разных сторон, третья полезла на крышу, цепляясь за неровности стены. Пиб был потрясен их ловкостью, быстротой, решимостью. Теперь он понимал, что имела в виду Стеф, говоря о необычных солдатах. Несколько человек встали у входной двери с пистолетом в руке. Они не сочли нужным вооружаться серебристыми штурмовыми винтовками, оставленными на сиденьях микроавтобусов. Сквозь поднятый гусями и утками гвалт донеслись крики. Пибу показалось, что он узнает голос Мурада.

– Убирайтесь немедленно или я убью жену и детей фермера.

На крыше черные тени легко проскользнули на чердак через слуховое окно, стекло которого они беззвучно разрезали. Один из легионеров ответил Мураду, что они не уйдут, пока не убедятся в том, что заложникам не угрожает опасность. Этот диалог глухих продолжался некоторое время, потом внезапно, словно по какому-то таинственному сигналу, собеседник Мурада вместе со своими товарищами ринулся в дом.

– Надо сваливать, – прошептал Пиб, когда черные мундиры исчезли за дверью.

– Именно это я и собиралась тебе предложить, – ответила Стеф.

Они осторожно выбрались из кузова, и Стеф жестом велела Пибу лезть в кабину. В доме началась перестрелка, за которой не было слышно, как заводится мотор. В кабине пахло бензином, землей и потом. Через треснувшее и перепачканное ветровое стекло мало что можно было разглядеть. В то время как Стеф вставляла ключ зажигания и поворачивала его, Пибу казалось, что время тянется невыносимо долго. Машина наконец тронулась с места, и он не сводил испуганного взгляда с дома, пока они не выехали со двора и не свернули на дорожку, залитую треснувшим битумом.

Для беженцев все закончилось на этой забытой Богом албанской ферме. Так близко от цели. Женщины спасли ему жизнь на корабле, он не сумел вернуть им долг. Подлая жизнь.

Дорога извилистой серой лентой петляла по долине, отчасти напоминая реку, по окружающим ее полям ходили волны. Они проехали в безмолвии около десяти километров, и лишь тогда Пиб решился заговорить в полный голос:

– Ты знала, что они появятся?

– Легионеры? Нет.

– А как же твои слова о плохом месте и плохом времени…

– Это верно для любого места и времени. Всегда есть двери на выход и на вход. Просто нельзя терять бдительности.

– Почему ты сказала, что эти легионеры не чета обычным солдатам?

– ГМС, генетически модифицированные солдаты. Подопытные кролики, которым имплантировали гены, обостряющие реакцию и чувства. Им достаточно одного-двух часов для сна. Они не ощущают боли. И еще масса достоинств такого рода. В общем, солдаты будущего.

– Что они делают в этих краях?

– Разумеется, возвращаются с задания.

– Откуда ты знаешь? У тебя есть тайные осведомители?

– Не обязательно быть шпионкой, чтобы получать информацию.

– Архангел Михаил… ты ведь убить его хочешь?

Грузовик подошел почти вплотную к старому мосту, под которым текла река. Дворники со скрежетом продирались сквозь грязь на ветровом стекле. Пиб удивлялся, как Стеф видит дорогу через этот желтоватый налет.

– Я ничего не хочу. Я позволяю течению нести себя. Лучшего плана не существует.

Пиб откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед его мысленным взором с ошеломляющей четкостью возникли одно за другим лица тринадцати беженцев. Почему люди с таким остервенением уродуют свой сад? Горькие слезы пролились за несколько секунд до того, как он заснул.