Занимался рассвет, но на сей раз поезд не остановился. В предшествующие дни он уходил на стоянку в темные подземелья, освещенные рядами лампочек.

Один из офицеров, молодой человек чуть старше двадцати, который уже раз десять мотался между фронтом и Парижем, объяснил им, что лучше переждать, чем угодить под бомбардировку.

– Вы же не хотите, чтобы усамы убили вас еще до прибытия на фронт, верно?

Они согласились с этим, хотя обычно исламистские бомбардировщики вылетали ночью, чтобы бомбить европейские города. Наверное, существовали какие-то разумные причины для этих дневных стоянок, но, поскольку архангел Михаил не делился с ними своими секретами, они удовлетворились объяснением офицера. Им четверым удалось занять места в самой середине вагона.

Они познакомились на перроне Восточного вокзала. Между ними сразу возникла симпатия, которая сразу же обрела вкус и цвет дружбы, словно они безошибочно распознали друг друга в толпе, словно естественным образом возобновили совместную жизнь, прерванную рождением и детством. Один из них, Мишель – в нынешнее время такое имечко нелегко носить, – был с юго-запада, говоря точнее, из Перигора, а школу окончил в Бордо. Второй, Фабьен, был родом из Бретани, но детство большей частью провел на севере, в Лилле. Третий, Люк, прямо-таки источал Прованс и говором своим, и остроумием, и искрящимися глазами. Он был сирота и прибился к «подонкам» Марселя, пока его не сцапали фараоны и не определили в школу пророка, где ему пришлось несладко, хотя улыбаться он все равно не разучился.

Четвертым был он, уроженец Севра, который не умел связать двух слов. Косноязычием он страдал с детства, из-за чего никогда не имел друзей и ничему не научился в школе. Слова выходили у него не просто исковерканными, он менял местами слоги и изъяснялся с мучительным трудом. Школьные учителя, преподаватели в колледже, одноклассники насмехались над ним или, что было еще хуже, окружали его невыносимым христианским состраданием, которое было не искренним порывом души, а страхом перед воздаянием, гнусным расчетом. Даже старшая сестра и двое братьев постоянно попрекали его тем, что он роняет престиж семьи, уже изрядно подмоченный алкоголизмом и скверными делишками отца, впрочем, одно было неразрывно связано с другим. И если для всех его ровесников призыв в армию был трагедией, он получил повестку с нескрываемой радостью. Перед ним откроются наконец новые горизонты, отличные от этих болот с зеленой стоячей водой, он встретит других людей, которые не будут смотреть на него с насмешкой или жалостью, он избавится от вечных упреков, а родные – от тягостной необходимости разбирать его тарабарский язык. Степень их восторга он оценил по страстности излияний: если кого-то обнимают с таким почти демонстративным пылом, значит, не хотят его больше видеть – он уже похоронен и вычеркнут из списка живых. Разумеется, они продали его вещи на следующий день после отъезда – хотя много за них не выручишь, отдали его мансарду одному из братьев, сожгли немногие оставшиеся от него фотографии. Старшая сестра сможет наконец, ничего не стыдясь, выйти замуж за Адриана, своего двадцатипятилетнего жениха, которого не призвали в армию из-за плохого зрения. Родители очень любили будущего зятя, ведь тот был из хорошей семьи и его ожидало блестящее будущее.

Страх, что его признают негодным, испарился при первом же знакомстве с офицером-инструктором. Нам говоруны-краснобаи на фронте ни к чему, нам нужны храбрые и выносливые ребята, а ты мне кажешься именно таким парнем.

– Симпатичное местечко! – воскликнул Люк, указывая на открывшийся в дневном свете пейзаж.

Состав медленно полз по серой равнине, окутанной зловещим туманом. Они только что позавтракали тем, что принес один из буфетчиков: сэндвичи с отчетливым запашком плесени, печенье, о которое зубы можно было сломать, небольшая бутылка красного вина и черное кипящее пойло, выдаваемое за кофе. Чахлые деревья умоляюще тянули к небу свои голые ветви. Черная земля была испещрена широкими глубокими воронками. Мишель опустил стекло и, не обращая внимания на протесты полусонных нытиков, которых потревожил внезапный влажный холод, высунулся в окно, чтобы получше рассмотреть окрестности.

– Рельсы не на земле лежат…

Трое друзей встали и, в свою очередь, высунулись в окно. Поскольку он не выносил сигарет – свои пачки он раздал – и его тошнило от дыма, заполнявшего вагон, ему было вдвойне приятно подышать свежим воздухом. Он увидел, что рельсы и в самом деле лежат не на земле, а на деревянных опорах высотой примерно в полтора метра.

– Здесь была линия фронта, – раздался голос за их спиной. – Мы отбили у этих ублюдков около пятидесяти километров.

Они потеснились, чтобы освободить место для подошедшего к ним офицера. При дневном свете его юное лицо выглядело серьезным и усталым. Два маленьких серебристых крылышка, указывающих на чин, были вышиты на лацканах черной рубашки. Начало, кажется? Они никак не могли разобраться в новых званиях ангельской иерархии. Из-под пилотки, сидящей слегка набекрень, выбивались светлые, необычно длинные волосы.

– Я воевал тут, – продолжал он. – В течение нескольких месяцев на нас дождем сыпались бомбы, снаряды и ракеты. Ад. Эти кретины-усамы думали, что сумеют завоевать Европу, вывалив все содержимое своих арсеналов. Можно купить хорошее вооружение за деньги, но знание стратегии не купишь. Мы зарылись в подземные траншеи и дождались окончания ливня. Когда им понадобились дополнительные боеприпасы, мы вылезли наружу и отогнали их в Молдавию.

– А где же эти траншеи, о которых вы рассказываете? Ничего не видно, – сказал Фабьен.

Офицер вынул сигарету из портсигара синей кожи с позолоченными звездочками, закурил, выдохнул два клуба дыма из углов губ.

– Их засыпали, чтобы могли ходить поезда и бронетехника. Понадобится время, пока этот сектор возродится к жизни. Несколько столетий. В земле столько пакости скопилось…

– Зачем вам нужно курсировать между фронтом и Парижем? – спросил Люк.

– Специальное задание. Я связующее звено между генеральным штабом в Пиатре и европейскими шишками, политиками, тыловыми крысами.

– По телефону договориться нельзя?

Офицер загадочно улыбнулся.

– Чтобы избежать любопытных ушей, лучше обсуждать дела с глазу на глаз.

– Когда мы прибудем на место?

– Примерно через час. Не терпится задать жару усамам, а, ребята?

– Скорее уж поезд в печенках сидит.

Офицер покачал головой, лихорадочно затягиваясь сигаретой.

– Да, я помню, как сам впервые попал на фронт. Вы угодили не в самую спокойную точку. Удачи вам.

Докурив сигарету, он выкинул окурок в окно, проводил глазами искрящийся, летящий в разные стороны пепел, вернулся на свое место и стал внимательно читать листочки с напечатанным текстом.

До вокзала Шизино в Молдавии они почти не разговаривали. Слова офицера напомнили им, что скоро они окажутся в кровавом огненном аду. Ускоренная, поверхностная подготовка означала, что их ждет кратковременная и незавидная участь пушечного мяса. На призывных пунктах и в тренировочных центрах ходили слухи, что только самые удачливые, кому повезет чудом уцелеть, могут рассчитывать на попадание в легион: одних обучат управлять танком или вертолетом, другим поручат специальные задания, третьих припишут к генеральному штабу. Инвалидов же отправят домой, где они будут обречены на позорное нищенское существование.

Ему было плевать на смерть. Он умирал тысячи раз в школах и на болотах Севра. Каждый раз, когда ему предстояло открыть рот и услышать хихиканье. Но ему не хотелось терять новую семью, которую только что подарила война. Уже в момент знакомства трое его друзей поняли, что он не такой, как они, что не может совладать со словами, что смертельно боится разговора – и приняли его, невзирая ни на что, в порыве братского великодушия, которое смыло все унижения и муки. Ему достаточно было слушать, выражать согласие кивком или улыбкой, смеяться над их шутками – особенно Люка с его провансальским говором, превращавшим в тонкую язвительную шутку любую банальность, – вставлять время от времени два-три слога, которые при удаче могли сложиться в слово. Рядом с ними было хорошо, он ощущал тепло, какого не испытывал с родителями, братьями, сестрами – этими чужаками, этими врагами. Собственная участь его мало беспокоила, но он волновался из-за троих своих друзей так, как не тревожился ни о ком и никогда.

Поезд все так же полз между холмами со скалистыми голыми склонами. В этом секторе происходили бои дантовского размаха, которые превратили окружающий пейзаж в груду пропитанных кровью руин, обломков, воронок.

– Похоже, мы упустили черных вдов на Восточном вокзале, – начал Фабьен.

– Черных вдов? – повторил Мишель.

Фабьен склонился вперед, остальные последовали его примеру, их лица почти соприкоснулись, и каждый ощутил ласковое тепло дыхания другого.

– Их так называют, хотя они не вдовы и не черные, – полушепотом продолжал Фабьен. – Это зрелые замужние милосердные женщины. Они приходят на вокзал в день отправки и выбирают солдат, уезжающих на фронт. Чтобы полакомиться свежей плотью! И они очень страстные, эти добрые женщины!

– Я не верю, – сказал Люк.

– Это случилось с лучшим другом моего старшего брата. Он написал ему об этом в своем последнем письме с фронта.

– И раз уж он написал об этом в письме, ты…

– Парень, попавший на фронт, глупостей рассказывать не станет, – отрезал Фабьен. – Эти женщины, как пауки, вьют паутину, чтобы завлечь молодых новобранцев. Оттого их и прозвали черными вдовами. Друг моего брата написал, что он провел незабываемый день в гостиничном номере.

– Еще бы! – воскликнул Мишель. – Жаль, что мне такого счастья не выпало.

– Я искал на вокзале такую женщину, как мне посоветовал братишка, но не попал в расставленные сети.

– Нормально, – возразил Люк. – Они же не сумасшедшие, они ловят только красивых ребят. Если бы они увидели меня…

Все четверо расхохотались.

Впервые в жизни он смеялся от всего сердца.

– А твой брат не пошел на фронт? – спросил Мишель.

Голубые глаза Фабьена затуманились.

– Он бы и не смог. Вы слышали о зомби?

Они безмолвно кивнули. Даже он в глуши Севра слышал рассказы о чудовищных каннибалах, заполонивших улицы европейских городов.

– Однажды вечером они напали на моего брата и вырвали ему глаза. Фараоны прибежали в тот момент, когда они стали вгрызаться в его живот. Поэтому я и узнал историю с черными вдовами. Я всегда читал брату письма, которые он получал.

Свисток возвестил о прибытии на вокзал. Собственно, это был не вокзал, а громадный ангар из бетона и стали, выросший между двух черных облезлых холмов. Перед входом в здание одноколейка разделялась на несколько веток. На металлическом панно большими грязными буквами было написано «Шизино», чуть ниже и мельче – «Кишинев». Миллионы черных фигур сновали в этом гигантском улье. В глубине стояли укрытые толем танки, грузовики и другие военные машины.

Поезд с невыносимым скрежетом остановился у центрального перрона.

– Что мы должны делать теперь? – спросил Люк.

– Явиться в БОФ, Бюро отправки на фронт, – ответил Мишель. – Давайте держаться вместе, так у нас будет больше шансов попасть в одну часть. Договорились?

Держаться вместе в толпе черных мундиров, несущихся в разных направлениях, оказалось делом нелегким. Удивительный для этого времени года холод вынудил их надеть шинели и перчатки. Под сводами из бетона и стали яростно завывал ветер, приносивший ледяную влажность. Глухой и одновременно мощный рев время от времени заглушал крики людей, свистки поездов, рокот моторов. Вдали по извилистой земляной дороге уходили колонны крытых грузовиков с солдатами.

– Я думал, «Шизино» город, – обронил запыхавшийся Фабьен.

– Ты же слышал, что говорил офицер в поезде, – не оборачиваясь, громко отозвался Мишель. – Усамы захватили Молдавию. И конечно, разрушили Шизино.

– Где же этот сучий БОФ? – нетерпеливо спросил Люк.

– Ам… та… там…

Он показал на боковой выход в глубине огромной эспланады, освещенной висячими лампами. Черные толпы двигались к низкой двери, над которой красовалась светящаяся вывеска с черными буквами на блестящем фоне: «Бюро отправки».

После восьми часов ожидания в коридорах административных зданий они все четверо получили назначение во второй пехотный полк. Вместе с пятью сотнями других солдат им предстояло отправиться в траншею с официальным названием Сент-Андре, но офицер, который приехал за ними, называл ее Мясорубкой. Они набились в грузовики, такие грязные, что уже нельзя было разглядеть их черный цвет и серебристые эмблемы – пику легиона, крылья архангела и стилизованного медведя, символ второго пехотного полка. Сгрудившись на деревянных скамьях, дрожа от холода и страха, они мало что могли различить из окружающего пейзажа. Не важно, тут и смотреть было не на что: они проезжали по зловещей равнине, усеянной черными воронками и обломками. Судя по всему, на эти проклятые земли обрушилось невиданное число бомб. Резкий ветер ничего не мог поделать с туманом, облепившим вершины холмов, словно парша.

Порой кто-нибудь отпускал шутку, стараясь разрядить гнетущую атмосферу. Сделал попытку и Люк, но его вознаградили такими жалкими смешками, что отбили охоту продолжать. Орудийный грохот становился все явственнее, все слышнее, невыразимые запахи начали проникать под брезентовый верх грузовиков, забивая временами даже вонь от бензина.

Когда он уже начал сонно клевать носом, убаюканный тряской грузовика, резкий толчок швырнул его на соседа слева, настоящего верзилу. Тот схватил его за ворот шинели и оторвал от скамьи. На школьном дворе и болотных тропинках ему часто доставалось от более крепких ребят, но никогда он не видел таких широких плеч и таких увесистых кулаков.

– Что надо сказать, балда? – пролаял здоровяк.

Он открыл рот, чтобы извиниться – он толкнул соседа, это заслуживало извинений – но предательские слоги вихрем закружились у него в голове, и ему никак не удавалось составить из них нужное слово.

– Виз… ни… изни…

Внезапное и почти осязаемое напряжение пробудило всех пятьдесят пассажиров грузовика. Здоровяк, вытаращив глаза, еще больше навис над ним.

– Ты что, издеваешься надо мной?

Он откинулся назад, стремясь ослабить хватку противника, сжимающего пальцы на горле.

– По… ти… про…

– Отпусти его.

За спиной здоровяка выросли три фигуры. Ему показалось, что он видит сквозь зажмуренные веки Мишеля, Люка и Фабьена. Видит, как один из троих – Люк? – приставляет дуло пистолета к затылку гиганта.

– Эй, ребята, уберите-ка пушку. Если хотите поговорить, уладим дело по-мужски.

– Отпусти его, ублюдок.

Люк ткнул дулом в шею, и здоровяк послушно разжал пальцы. Он тут же рухнул на скамью, где смог наконец перевести дух.

– Вы-то чего влезли в эту историю, ребята?

– Мы друзей в обиду не даем, дело принципа.

– Во-первых, я не знал, что этот деревенский пентюх ваш друг, во-вторых, я всего лишь попросил его извиниться.

– У него небольшие проблемы с речью. И мы тебя предупреждаем, дурень: если тронешь хоть волосок на его голове, тебе придется убрать всех нас. Иначе мы тебе всадим пулю в башку. Два раза повторять не будем. Усек?

Здоровяк, поколебавшись, кивнул в знак согласия.

Они приехали на участок фронта, называвшийся Сент-Андре, это была узкая глубокая траншея между двумя холмами. Воздух содрогался от разрывов за несколько километров отсюда. При каждом ударе поднимались облака черных пылинок, проникавших в глаза, ноздри, рот. Вновь прибывших распределили по деревянным баракам, вздувшиеся и ржавые крыши которых потеряли водонепроницаемость с незапамятных времен. Ни малейшего следа растительности, только вездесущая черная и липкая грязь. И множество серых крыс возле строений, в подвалах: они нагло разглядывали вновь прибывших, словно предвкушая появление новых трупов, способных утолить их ненасытный аппетит. Один из начал объявил, что они будут делить казарму с теми, кто уже давно воюет на фронте, предложил выбрать свободные койки и добавил, что перед отправкой в траншею Сент-Андре им предоставляется суточный отдых.

Они сумели, посредством сложных переговоров с другими новобранцами, занять стоящие рядом двухъярусные койки недалеко от старой печки, которую топили углем. Она с трудом пыхтела, но все же давала какое-то тепло. Самые дерзкие из крыс рискнули забежать в помещение, откуда их прогнали ударами сапог и метлы. Новые легионеры сложили ранцы, где придется, чаще всего под нижней койкой, но штурмовую винтовку, пистолет, обоймы и каску сохранили при себе. Одни сразу вытянулись на соломенных матрасах, другие отправились осматривать окрестности или на поиски пищи. Царившая в бараке вонь ничем не отличалась от обычных казарменных запахов: дерьмо, жир, пот, порох. Но влажность пробирала до костей, заползала в матрасы, под одеяла.

Тщательно проверив экипировку – солдат, потерявший оружие или амуницию, не подвергался никакому наказанию, объяснили им офицеры-инструкторы, просто ему предстояло отправиться на фронт только с пенисом и ножом, – они расселись на матрасах нижних коек, друг против друга, как в поезде.

– Пора, – сказал Мишель.

– Что значит пора? – удивился Фабьен.

– Мама приготовила мне одну штучку для первого фронтового дня.

– Ах, матери, матери, – вздохнул Люк, и в его обычно веселых глазах появилось выражение глубокой грусти. – Я свою так и не видел, а как бы мне хотелось, чтобы она меня доводила своими наставлениями, доставала своими нежностями, портила мне жизнь.

Мишель вынул из своего ранца железную банку и несколько ломтей подового хлеба, который им выдавали в поезде.

– Наша домашняя гусиная печенка, – произнес он с детской улыбкой. – Надеюсь, ты это любишь?

Он восторженно кивнул, тщательно подобрал слова благодарности за их поддержку в грузовике и еще за дружеское отношение, но едва открыл рот, как заготовленная речь превратилась в нечленораздельное мычание. Люк хлопнул его по плечу.

– Не переживай, старик. Ты нам скажешь все, когда сможешь. Эта гусиная печенка очень кстати пришлась. Не знаю, когда нам сервируют обед, а я подыхаю с голоду. Он улыбнулся им в ответ и почувствовал, что напряжение исчезло. Он нашел наконец свою истинную семью, и впереди у него была целая ночь, чтобы насладиться этим счастьем.