Смерть всегда бродила вокруг него, но в последнее время он ощущал ее ледяное дыхание затылком.

Свора обложила его, обрекая на полное одиночество. Он несколько раз откладывал решение положить конец интригам американских спецслужб и самого молодого из престолов, Жана де ла Валетты, но терпение его наконец иссякло. Итак, предатель обнаружился даже в кругу вернейших его приближенных, тех избранных, что были отобраны самым тщательным образом и стояли выше подозрений. Гниль проникала в подземное убежище, которое он считал неприступным и непроницаемым для коррупции, в это надежное гнездо, откуда он посредством системы спутников и оптических волн управлял Европой, осаждаемой ордами исламистов. Связанный со вселенной и вместе с тем огражденный от вселенной с ее миазмами.

Козни престола Жана де ла Валетты показали, что в этом подземном мире больше никому нельзя доверять. Ему было очень легко контролировать спецслужбы других держав с их предсказуемыми и в силу этого смехотворными планами – но он сталкивался с возрастающими трудностями, обуздывая амбиции ближайшего окружения. Публичная казнь Жана де ла Валетты охладит на время пыл тех, кто втайне грезит стать его преемником, однако раньше или позже они своего добьются, ибо он не был бессмертен, а природа не терпит пустоты. Ведает лишь один Господь, сколь энергично и отважно боролся он с природой, этой великой растли-тельницей, библейской змеей, проклятой самкой, матерью хаоса, изменницей Эдема, пятном на изначальной непорочности, однако она отвоевывала свое, увлекая его в небытие. Старость вгрызалась в него с прожорливостью Крона, которого слишком долго не звали к столу: череда жалких болезней, неумолимое угасание способностей, ослабление бдительности, твердости, решимости и непреклонности. Он пытался компенсировать постепенную утрату зрения и слуха технологией, умножая число камер и микрофонов, этих свирепых и непогрешимых жучков, которые позволили ему раскрыть заговор Жана де ла Валетты и происки конспираторов более мелкого пошиба.

Он не спешил встретиться с Господом. Его Господь, Бог всех христиан, несомненно, походил на того, чье отражение он ежесекундно видел в зеркалах своих апартаментов. Суровые черты треугольного лица в ореоле белоснежных, как хлопок, волос и бороды, словно уже возлежащего на облаках. Орлиные взгляд и нос, тонкие, точнее говоря, отсутствующие губы, полностью искусственная челюсть, пергаментно сухая кожа, испещренная сетью морщин.

Он сражался и побеждал во имя Высшего существа, в чье существование не верил, он пытал, калечил, убивал собственными руками, он собрал многотысячные легионы, черпая людской материал поначалу в своей румынской вотчине, он бросил миллионы других на Восточный фронт, он отбросил исламистов, которые, впрочем, однажды предложили ему разойтись без боя. Но божественную судьбу и вечную славу нельзя создать без потоков крови и пепла. Он отмахнулся от предложения исламистов пренебрежительным пожатием плеч. Секретная встреча была организована на острове Кипр, где ему представили проект мирного договора между двумя великими нациями, которых другие – фанатичные проповедники с того берега Атлантики – пожелали столкнуть друг с другом. Бородатые имамы в черных тюрбанах принадлежали к шиитскому меньшинству, пришедшему к власти после падения старых тиранических режимов в Ираке, Сирии и Саудовской Аравии. Удивительная вещь, в исламистской делегации было несколько женщин: тонкие лица под черными полупрозрачными вуалями, бархатные глаза с поволокой, быстрые взгляды, походившие на вспархивающих птиц. Мы ничего не выиграем от столкновения, убеждали его имамы. Нас стремятся ослабить, а затем уничтожить, забудем все глупые речи и поступки, заключим тесный союз, спасем Организацию Объединенных Наций. Пусть Европа обещает уважать права своих мусульманских меньшинств, и мы обязуемся уважать права наших меньшинств.

Выросший в лигах христианской защиты, воспитанный в свирепой ненависти к исламу, он сухо отверг предложения эмиссаров Великой Нации. С поразительной ясностью ему вспомнилось их разочарование, внезапно побледневшие лица, поникшие плечи. Они понимали, что провал этой инициативы означает начало ужасной эпохи гнева и страданий. Оборотная сторона непримиримых слов – завывание бомб и слезы матерей. Имея поддержку американских друзей, тех «других», на которых намекали шиитские посланники, он надеялся, искренне надеялся, что его легионы одержат сокрушительную победу над армией, которую всегда отличали разболтанность и коррупция. Его уверенность покоилась на уроках истории XX века: перманентные войны Израиля против своих соседей, две войны американцев против Саддама Хуссейна ясно показывали, что арабские и, говоря расширительно, мусульманские войска разбегались или отступали при первом же пушечном выстреле. Однако эта война, ЕГО война разворачивалась совсем не так, как он предполагал. Буквально через несколько дней исламистские армии вторглись в Болгарию и Грецию через Босфор, показав совершенно неожиданную свирепую решимость, которая позволила им захватить все юго-восточные области Балканского полуострова. Поскольку оставить им этот плацдарм для броска в Европу было невозможно, он отбросил их в Турцию ценой кровопролитных контрнаступлений, не считаясь с громадными потерями.

Его первая эпопея, начало его легенды.

Он обрел статус спасителя, новое имя – архангела Михаила, поражающего дракона в обличье усамов, – и легитимность, перед которой не могли устоять прежние европейские правительства, погрязшие в обычных мелочных дрязгах. Оправившись от первого поражения, Великая Нация решила завладеть Европой с территории Грузии: мусульманские армии хлынули в Россию, Украину и Белоруссию. Считалось, что христиане не смогут держать фронт протяженностью в две тысячи километров. Это была ошибка. Предупрежденный американскими спутниками о продвижении противника, он успел развернуть свои легионы, танки, самолеты, вертолеты, противоракетные установки на линии между устьем Дуная и Гданьским заливом. Силы обеих сторон оказались примерно равны. По молчаливому соглашению началась окопная война в старом стиле, и, поскольку любой истребитель, залетевший в зону, становился жертвой самонаводящейся ракеты, бомбардировки стали уделом тыловых областей. В конечном счете было только справедливо, чтобы гражданское население также испытало лишения войны.

Он уже почти перестал спать. Час-два тяжелой дремы в ледяном безмолвии спальни, превращенной в бронированную крепость. Каждое утро он с трудом приводил в движение изношенное, изъеденное артритом тело. Биотехнологи, создавшие программу совершенствования легионеров, начали колоть ему препараты, призванные отсрочить одряхление. В первое время лечение давало результаты, он почувствовал себя лучше, но затем природа, собравшись с силами, перешла в контрнаступление. Подобно папе Иоанну-Павлу II, чье мужество в борьбе с недугами Церковь продолжала восхвалять и после смерти, он был обречен доживать в муках последние годы своей жизни. Впрочем, христиане все больше и больше воспринимали его не только лидером, но и духовным пастырем Европы – как простые верующие, так и епископы, и даже некоторые члены римской курии. Гениальный ход специалистов из Пентагона – этот титул архангела. Но одновременно и тяжкая ноша, обязанность соответствовать в глазах всех архангельскому идеалу, забыть о своем теле, замкнуться в искусственной чистоте, в подобии вечности. В личных своих покоях, будучи уверен, что его никто не видит, он иногда впадал в детство: ел руками, разбрасывал пищу по комнате, катался по собственным экскрементам. Обслуга, ходившая за ним, занимавшаяся уборкой помещения, вся состояла из румынских мальчиков, которым родители в приступе христианского безумия отрезали язык за нечаянно вырвавшееся у них кощунственное или бранное слово. Он любовно именовал их своей тайной гвардией и был по-своему к ним привязан. Они исполняли все его распоряжения и малейшие прихоти с неизменным рвением. Понимая, что им не выйти из бункера никогда, они стремились как можно дольше продлить эту жизнь, насладиться роскошью огромных апартаментов, где каждому из них была отведена отдельная комната с ванной. Иногда он приглашал их на ночь в свою спальню, приказывая лечь на полу у постели или на простынях рядом с собой. Ему нравилось прикосновение их юной упругой кожи к своей холодной и вялой. Он смотрел, как они моются, чешутся, ласкаются, сквозь запотевшее стекло душа, пытаясь взбодриться их юностью, силой, эрекциями. Он съел бы их без всякого сожаления, если бы мог помолодеть хотя бы на пятнадцать лет: он расспросил биотехнологов, и они объяснили, что мужчины и женщины в XX веке стремились сохранить вечную юность, питаясь клетками эмбрионов или яичками молодых самцов, животных и людей, но изобретение синтетических гормонов положило конец этой старомодной практике. Так что пришлось удовлетвориться капсулами, которые ему каждое утро подавали в серебряной коробочке на подносе с завтраком.

Он принял ледяной душ, надел роскошный халат, поданный одним из румынских мальчиков, прошел в большой зал, служивший ему кабинетом, на стенах которого висели плазменные экраны, и уселся перед пультом управления, разжевывая одну из тех отвратных желатиновых таблеток, что заставляли его принимать врачи. В течение нескольких минут он играл с кнопками, рассеянно посматривая на картинки, передаваемые со спутников, солдаты в окопной грязи, пытающиеся заслониться от отчаяния и скуки дымом сигарет, лежащие в руинах кварталы городов, столбы черного зловещего дыма, поднимающиеся из труб больших печей, оживленные и шумные улицы, дремлющие под пеленой тумана деревни и другие картинки на экранах на противоположной стене, предназначенной для чужих стран, множество фигур в белых одеяниях, огибающих черный камень, паломники Мекки, толпа мятежников – судя по всему, в Индии, – которую полицейские разгоняют очередями из штурмовых винтовок, великолепно организованный человеческий муравейник, нескончаемый поток машин и велосипедов, какой-то из китайских мегаполисов… Этот безумный калейдоскоп был его планетой, крошечным голубым шариком, затерянным в безбрежном космическом пространстве.

В это самое мгновение десятки тысяч мужчин и женщин сгорали в больших печах. Усамы. Дурная исламистская трава. Самым заветным его желанием было вернуть Европе ее изначальную, христианскую чистоту. Это превратилось у него в навязчивую идею. Он хотел оставить след в истории, исполнить миссию, которую ему доверили учителя – наследники Кодряну, члены группы Вакарешти, основатели первого легиона архангела Михаила. Американские спецслужбы превосходно знали традицию румынского фашизма. Он посылал на смерть этих мужчин, женщин и детей не без сожаления, но выбора у него не было – всех их следовало безжалостно истребить. В его родной Трансильвании выросло древо со здоровыми крепкими корнями, чья спасительная тень покрывала теперь весь континент, от атлантического побережья до Северного мыса, от Испании до Урала. Европа, этот измученный гигант, которого пытались уничтожить, возродится из пепла и утвердится вновь на священной территории Христа. Это будет новый Эдем, земля обетованная. Подобно Христу, он изгонял торговцев из храма. Изгонял всех нечистых. Вместе с Христом он разделит безмолвные муки и ужас последних часов, предшествующих агонии. В отличие от Христа, он не произносил еще этих знаменитых слов: Отец, твоя воля, не моя.

Дыхание смерти коснулось его затылка. Он повернулся так быстро, как позволили ему больные суставы. В комнате никого не было, только эти изображения, чей звук он отключил – замкнутые в самих себе апокалиптические образы гибнущего мира.

Отец, моя воля – не умирать.

Он бросил взгляд на горизонтальный экран, вмонтированный в пульт управления, где высветилось его расписание на сегодня. Заседание с херувимами в 9 часов, встреча с папским нунцием в 10 часов, конференция по дуплексной связи с региональными европейскими парламентами в Брюсселе в 11 часов, легкий обед в 12.30, первое совещание с генеральным штабом в 13.30 – подумать о кандидатуре нового престола, определить дату казни Жана де ла Валетты, прием делегации от объединения французских военных предприятий в 14 часов в маленькой гостиной для частных аудиенций, рекомендованная врачами сиеста с 15 часов, собрание кружка приближенных в 16 часов, публичная аудиенция в 17.30 в большом амфитеатре, с 19 часов беседы с русским, китайским, индийским, американским послами – последнему сказать пару ласковых, легкий ужин после 20.30, второе совещание с генеральным штабом в 21.30, бесполезная дискуссия с советниками, силами и властями, массаж примерно в 11 часов.

Смерть, он ощущал это нервами и костями, подстерегала его во время одной из этих встреч. Но какой?

На горизонтальном экране появилась красная откормленная физиономия силы Шарля Брукера, бельгийца, одного из его секретарей. Он нажал на кнопку, включая соединение и одновременно разрешая собеседнику обратиться к нему.

– Как самочувствие сегодня утром, Ваша Светлость?

Голос силы раздавался в одном из бесчисленных микрофонов, вмонтированных в потолок.

– Как у старика, страдающего ревматизмом.

Сверхчувствительные микрофоны, способные уловить малейший шепот, доносили его слова до собеседника столь же отчетливо, как если бы тот сидел рядом с ним.

– Ну что вы, Ваша Светлость, всем нам известно, здоровье у вас, как у…

– К черту вашу лесть! Что вам нужно?

Как и большинство членов средней иерархии, Шарль Брукер научился полностью скрывать свои чувства. В столь опасном окружении без такого умения было не обойтись…

– Я хотел напомнить вам, что в 9 часов вас ожидают херувимы, в…

– В 10 часов папский нунций и т. д. и т. п. Прошу вас, избавьте меня от этого нудного перечисления.

– Хорошо, Ваша Светлость. Но мне хотелось бы особо подчеркнуть важность встречи в 14 часов: наши армии остро нуждаются в новом вооружении. Я бы посоветовал вам прислушаться к предложениям военных предприятий. И позволю себе напомнить вам, что вы сами просили меня…

Он отключил связь яростным нажатием кнопки. Превосходный секретарь, сила Шарль Брукер, энергичный, пунктуальный, любезный. У него был только один недостаток: чрезмерное пристрастие к подросткам обоего пола. Время от времени он поднимался в город, чтобы прикупить новый материал на рынках, торгующих живых товаром, которых в последние годы расплодилось видимо-невидимо в Пиатре и в Будапеште. В главных европейских городах следовало бы провести такую же чистку, как и в его ближайшем окружении. Нельзя допускать, чтобы в истории сохранилась подобная память о нем: будто бы в его царствование возродилась продажа людей в рабство.

Усталым жестом он надавил на другую кнопку. Через несколько секунд в кабинет вошел слуга, неся на плечиках белоснежную хламиду с двумя скрещенными П и намотанное на руку нижнее белье из шелковистой теплой шерсти. Румынский мальчик снял с него халат и стал с удручающей медлительностью разворачивать белье, а он в это время стоял голый и дрожащий в самой середине комнаты. В зеркале, висящем в нише стены, он видел свое жалкое отражение – скелет с обвисшей дряблой кожей, покрытой пятнами, редкими жесткими волосками и гнойничками. Живой мертвец. Какой была бы реакция европейской нации, нации Христа, если бы она увидела своего дряхлого лидера во всей его неприглядной наготе? Почему он так отчаянно цеплялся за это призрачное существование? Не было ли это полное неприятие смерти знаком бесплодной, неудавшейся жизни? Почти все уже было у него отнято: он утерял сексуальность, гибкость, силу, здоровье. Оставался только ум, еще живой, несмотря на постоянные головные боли, и в любом случае еще способный контролировать все махинации его маленького мирка на пятом подземном уровне бункера.

В 10.13 он закрыл заседание с херувимами в сквернейшем расположении духа. Поскольку слишком многие европейцы полагали, что он умер, херувимы рекомендовали ему посетить все крупные города с целью пресечь неприятные слухи. Он напомнил им, в довольно крепких выражениях, что принял решение не покидать своего убежища до окончания войны. Они настаивали, и особенно усердствовал в этом Теодор Пушкаш, круглолицый венгр с певучим голосом и слащавыми манерами, человек столь же ловкий, сколь жестокий, херувим, которого считали самым вероятным его преемником. Он спросил себя, уж не является ли Теодор Пушкаш посланником смерти, и во время заседания не спускал с него глаз. Зал, примыкавший к его апартаментам, идеально подходил для тайной расправы, поскольку по вполне понятным соображениям безопасности не был подсоединен к системам наблюдения – советники, силы и власти, называли это помещение Маленькой Гробницей.

В 11.27 ему удалось отделаться от папского нунция, кардинала Оттавио Веризи, худого плешивого прелата, постоянного представителя Ватикана в Пиатре. Прием состоялся, как обычно, в зале для официальных аудиенций, поскольку Церковь требовала, чтобы к ней относились с почтением, соответствующим ее мощи и статусу. Верховный понтифик Иоанн-Павел III приглашал светского – Оттавио Веризи особо подчеркнул это слово – пастыря Европы на ближайший собор, который через три месяца состоится в Праге. Чрезвычайно быстрая эволюция христианства за последние двадцать лет сделала необходимым введение новых правил. Нунций пытался вырвать у него положительный ответ, но удовлетворился неопределенным обещанием, исполнение которого зависело от состояния здоровья собеседника, и удалился, заверив его в горячей признательности Церкви, целиком и полностью сознающей, что возрождением своим она в значительной степени обязана человеку, который спас Европу от разъедающих ее «старых материалистических демонов и исламистских термитов».

В 13.05 он завершил конференцию по дуплексной связи с региональными парламентами Европы. Полтора десятка депутатов высказались по таким проблемам, как уважение к традициям различных территорий и принятие единого европейского языка, вечный предмет для дискуссий, затеваемых чаще всего англо-германо-голландской коалицией, раздраженной господством французского, налоговая реформа, еще один вечный предмет для дискуссий, распределение европейского бюджета, необходимость субсидий для сельского хозяйства, испытывающего трудности несмотря на полный запрет импорта, галопирующая инфляция и снижение покупательной способности евро, тревожный рост числа бездомных и преступных элементов в городах, подвергающихся бомбардировкам и химическим атакам, невозможность поддерживать в должном состоянии дороги и канализационные системы. Они попросту напоминали ему, что Европа, ЕГО Европа с каждым днем обращается в прах. Он ответил им с нарочитым равнодушием, что вслед за зимой всегда приходит весна, что Европа, ИХ Европа вскоре возродится еще более прекрасной и чистой, чем прежде, что им следует верить, терпеть и молиться Богу.

В 13.49, после краткого спора в коридоре с силой Шарлем Брукером, он покончил с обедом, состоявшим из вареных овощей и жареного цыпленка – эти продукты поставлял к его столу крестьянин из окрестностей Пиатры, еженедельно приезжавший в город на телеге, – пирожного с неописуемым вкусом, сходным, пожалуй, с той коричневой желатиновой капсулой, которую ему приходилось разжевывать каждое утро, и слабым кофе без сахара. Обычно он обедал в столовой апартаментов, окруженный роем безмолвных служителей. Иногда ему не удавалось контролировать свои движения, и он пачкал белоснежную хламиду – они тут же приносили ему другую и с нежной ловкостью переодевали его.

В 15.16 он завершил совещание с генеральным штабом, сократившимся до пяти престолов. На заседании присутствовали некоторые власти и силы – в частности, сила Шарль Брукер, – которые после смещения Жана де ла Валетты смогли ознакомиться с рапортами фронтовых инспекторов. Из этих яростных донесений следовало, что легионы находятся на грани бунта и что необходимы срочные поставки для улучшения условий их жизни. В конечном счете, было решено выявить зачинщиков беспорядков и усилить репрессии, пока не подоспеет новый человеческий материал.

– Фронт – это вам не отель с пятью звездами, – заявил престол Милош Акер.

– Скорее ад с пятью вилами, – отозвался один из властей.

Раскаты их хохота долго отдавались в спертом воздухе командного пункта.

В 15.20, после мучительного визита в уборную, он в сопровождении четырех генетически усовершенствованных легионеров покинул свои апартаменты и вошел в гостиную для частных аудиенций.